close

Вход

Забыли?

вход по аккаунту

?

...Горький Собрание сочинений в тридцати томах Том 13. Детство....

код для вставкиСкачать
Том 13. Дет ст во. В людях. Мои университ ет ы
Annotation
В т ринадцат ый т ом вошли авт обиограф ические повест и «Дет ст во», «В людях», «Мои
университ ет ы», написанные М. Горьким в 1913–1923 годах.
До включения в собрание сочинений в издании «Книга» 1923–1927 годов повест и
неоднократ но редакт ировались М. Горьким.
http://ruslit.traumlibrary.net
Максим Горький
Дет ст во
I
II
III
IV
V
VI
VII
VIII
IX
X
XI
XII
XIII
В людях
I
II
III
IV
V
VI
VII
VIII
IX
Х
XI
XII
XIII
-1-
XIV
XV
XVI
XVII
XVIII
XIX
XX
Мои университ ет ы
Коммент арии
Дет ст во
В людях
Мои университ ет ы
notes
1
2
3
4
5
6
7
8
Максим Горький Собрание сочинений в
тридцати томах Том 13. Детство. В людях.
Мои университеты
Детство
Сыну моему посвящаю
I
В полут ёмной т есной комнат е, на полу, под окном, лежит мой от ец, одет ый в белое и
необыкновенно длинный; пальцы его босых ног ст ранно раст опырены, пальцы ласковых
рук, смирно положенных на грудь, т оже кривые; его весёлые глаза плот но прикрыт ы
чёрными кружками медных монет , доброе лицо т емно и пугает меня нехорошо
оскаленными зубами.
Мат ь, полуголая, в красной юбке, ст оит на коленях, зачёсывая длинные, мягкие волосы
от ца со лба на зат ылок чёрной гребёнкой, кот орой я любил перепиливат ь корки
арбузов; мат ь непрерывно говорит чт о-т о густ ым, хрипящим голосом, её серые глаза
опухли и словно т ают , ст екая крупными каплями слёз.
Меня держит за руку бабушка — круглая, большеголовая, с огромными глазами и
смешным рыхлым носом; она вся чёрная, мягкая и удивит ельно инт ересная; она т оже
плачет , как-т о особенно и хорошо подпевая мат ери, дрожит вся и дёргает меня, т олкая
к от цу; я упираюсь, прячусь за неё; мне боязно и неловко.
Я никогда ещё не видал, чт обы большие плакали, и не понимал слов, неоднократ но
сказанных бабушкой:
— Попрощайся с т ят ей-т о, никогда уж не увидишь его, помер он, голубчик, не в срок, не
-2-
в свой час…
Я был т яжко болен, — т олько чт о вст ал на ноги; во время болезни — я эт о хорошо
помню — от ец весело возился со мною, пот ом он вдруг исчез, и его заменила бабушка,
ст ранный человек.
— Ты от куда пришла? — спросил я её.
Она от вет ила:
— С верху, из Нижнего, да не пришла, а приехала! По воде-т о не ходят , шиш!
Эт о было смешно и непонят но: наверху, в доме, жили бородат ые, крашеные персияне,
а в подвале ст арый, жёлт ый калмык продавал овчины. По лест нице можно съехат ь
верхом на перилах или, когда упадёшь, скат ит ься кувырком, — эт о я знал хорошо. И при
чём т ут вода? Всё неверно и забавно спут ано.
— А от чего я шиш?
— От т ого, чт о шумишь, — сказала она, т оже смеясь.
Она говорила ласково, весело, складно. Я с первого же дня подружился с нею, и т еперь
мне хочет ся, чт обы она скорее ушла со мною из эт ой комнат ы.
Меня подавляет мат ь; её слёзы и вой зажгли во мне новое, т ревожное чувст во. Я
впервые вижу её т акою, — она была всегда ст рогая, говорила мало; она чист ая, гладкая
и большая, как лошадь; у неё жёст кое т ело и ст рашно сильные руки. А сейчас она вся
как-т о неприят но вспухла и раст рёпана, всё на ней разорвалось; волосы, лежавшие на
голове аккурат но, большою свет лой шапкой, рассыпались по голому плечу, упали на
лицо, а половина их, заплет ённая в косу, болт ает ся, задевая уснувшее от цово лицо. Я
уже давно ст ою в комнат е, но она ни разу не взглянула на меня, — причёсывает от ца и
всё рычит , захлёбываясь слезами.
В дверь заглядывают чёрные мужики и солдат -будочник. Он сердит о кричит :
— Скорее убирайт е!
Окно занавешено т ёмной шалью; она вздувает ся, как парус. Однажды от ец кат ал меня
на лодке с парусом. Вдруг ударил гром. От ец засмеялся, крепко сжал меня коленями и
крикнул:
— Ничего не бойся, Лук!
Вдруг мат ь т яжело взмет нулась с пола, т от час снова осела, опрокинулась на спину,
размет ав волосы по полу; её слепое, белое лицо посинело, и, оскалив зубы, как от ец,
она сказала ст рашным голосом:
— Дверь зат ворит е… Алексея — вон!
От т олкнув меня, бабушка бросилась к двери, закричала:
— Родимые, не бойт есь, не т роньт е, уйдит е Христ а ради! Эт о не холера, роды пришли,
помилуйт е, бат юшки!
Я спрят ался в т ёмный угол за сундук и от т уда смот рел как мат ь извивает ся по полу,
охая и скрипя зубами, а бабушка, ползая вокруг, говорит ласково и радост но:
— Во имя от ца и сына! Пот ерпи, Варюша!.. Пресвят ая мат и божия, заст упница:
Мне ст рашно; они возят ся на полу около от ца, задевают его, ст онут и кричат , а он
неподвижен и т очно смеёт ся. Эт о длилось долго — возня на полу; не однажды мат ь
вст авала на ноги и снова падала; бабушка выкат ывалась из комнат ы, как большой
чёрный мягкий шар; пот ом вдруг во т ьме закричал ребёнок.
— Слава т ебе, господи! — сказала бабушка. — Мальчик!
И зажгла свечу.
Я, должно быт ь, заснул в углу, — ничего не помню больше.
Вт орой от т иск в памят и моей — дождливый день, пуст ынный угол кладбища; я ст ою на
скользком бугре липкой земли и смот рю в яму, куда опуст или гроб от ца; на дне ямы
много воды и ест ь лягушки, — две уже взобрались на жёлт ую крышку гроба.
У могилы — я, бабушка, мокрый будочник и двое сердит ых мужиков с лопат ами. Всех
осыпает т ёплый дождь, мелкий, как бисер.
— Зарывай, — сказал будочник, от ходя прочь.
Бабушка заплакала, спрят ав лицо в конец головного плат ка. Мужики, согнувшись,
т оропливо начали сбрасыват ь землю в могилу, захлюпала вода; спрыгнув с гроба,
лягушки ст али бросат ься на ст енки ямы, комья земли сшибали их на дно.
— От ойди, Лёня, — сказала бабушка, взяв меня за плечо; я выскользнул из-под её
-3-
руки, не хот елось уходит ь.
— Экой т ы, господи, — пожаловалась бабушка, не т о на меня, не т о на бога, и долго
ст ояла молча, опуст ив голову; уже могила сровнялась с землёй, а она всё ещё ст оит .
Мужики гулко шлёпали лопат ами по земле; налет ел вет ер и прогнал, унёс дождь.
Бабушка взяла меня за руку и повела к далёкой церкви, среди множест ва т ёмных
крест ов.
— Ты чт о не поплачешь? — спросила она, когда вышла за ограду. — Поплакал бы!
— Не хочет ся, — сказал я.
— Ну, не хочет ся, т ак и не надо, — т ихонько выговорила она.
Всё эт о было удивит ельно: я плакал редко и т олько от обиды, не от боли; от ец всегда
смеялся над моими слезами, а мат ь кричала:
— Не смей плакат ь!
Пот ом мы ехали по широкой, очень грязной улице на дрожках, среди т ёмнокрасных
домов; я спросил бабушку:
— А лягушки не вылезут ?
— Нет , уж не вылезут , — от вет ила она. — Бог с ними!
Ни от ец, ни мат ь не произносили т ак част о и родст венно имя божие.
Через несколько дней я, бабушка и мат ь ехали на пароходе, в маленькой кают е;
новорожденный брат мой Максим умер и лежал на ст оле в углу, завёрнут ый в белое,
спеленат ый красною т есьмой.
Примост ившись на узлах и сундуках, я смот рю в окно, выпуклое и круглое, т очно глаз
коня; за мокрым ст еклом бесконечно льёт ся мут ная, пенная вода. Порою она,
вскидываясь, лижет ст екло. Я невольно прыгаю на пол.
— Не бойся, — говорит бабушка и, легко приподняв меня мягкими руками, снова ст авит
на узлы.
Над водою — серый, мокрый т уман; далеко где-т о являет ся т ёмная земля и снова
исчезает в т умане и воде. Всё вокруг т рясёт ся. Только мат ь, закинув руки за голову,
ст оит , прислоняясь к ст ене, т вёрдо и неподвижно. Лицо у неё т ёмное, железное и
слепое, глаза крепко закрыт ы, она всё время молчит , и вся какая-т о другая, новая, даже
плат ье на ней незнакомо мне.
Бабушка не однажды говорила ей т ихо:
— Варя, т ы бы поела чего, маленько, а?
Она молчит и неподвижна.
Бабушка говорит со мною шёпот ом, а с мат ерью — громче, но как-т о ост орожно,
робко и очень мало. Мне кажет ся, чт о она боит ся мат ери. Эт о понят но мне и очень
сближает с бабушкой.
— Сарат ов, — неожиданно громко и сердит о сказала мат ь. — Где же мат рос?
Вот и слова у неё ст ранные, чужие: Сарат ов, мат рос.
Вошёл широкий седой человек, одет ый в синее, принёс маленький ящик. Бабушка взяла
его и ст ала укладыват ь т ело брат а, уложила и понесла к двери на выт янут ых руках, но —
т олст ая — она могла пройт и в узенькую дверь кают ы т олько боком и смешно замялась
перед нею.
— Эх, мамаша, — крикнула мат ь, от няла у неё гроб, и обе они исчезли, а я ост ался в
кают е, разглядывая синего мужика.
— Чт о, от ошёл брат ишка-т о? — сказал он, наклонясь ко мне.
— Ты кт о?
— Мат рос.
— А Сарат ов — кт о?
— Город. Гляди в окно, вот он!
За окном двигалась земля; т ёмная, обрывист ая, она курилась т уманом, напоминая
большой кусок хлеба, т олько чт о от резанный от каравая.
— А куда бабушка ушла?
— Внука хоронит ь.
— Его в землю зароют ?
— А как же? Зароют .
-4-
Я рассказал мат росу, как зарыли живых лягушек, хороня от ца. Он поднял меня на руки,
т есно прижал к себе и поцеловал.
— Эх, брат , ничего т ы ещё не понимаешь! — сказал он. — Лягушек жалет ь не надо,
господь с ними! Мат ь пожалей, — вон как её горе ушибло!
Над нами загудело, завыло. Я уже знал, чт о эт о — пароход, и не испугался, а мат рос
т оропливо опуст ил меня на пол и бросился вон, говоря:
— Надо бежат ь!
И мне т оже захот елось убежат ь. Я вышел за дверь. В полут ёмной узкой щели было
пуст о. Недалеко от двери блест ела медь на ст упенях лест ницы. Взглянув наверх, я
увидал людей с кот омками и узлами в руках. Было ясно, чт о все уходят с парохода, —
значит и мне нужно уходит ь.
Но когда вмест е с т олпою мужиков я очут ился у борт а парохода, перед мост ками на
берег, все ст али кричат ь на меня:
— Эт о чей? Чей т ы?
— Не знаю.
Меня долго т олкали, вст ряхивали, щупали. Наконец явился седой мат рос и схват ил
меня, объяснив:
— Эт о аст раханский, из кают ы…
Бегом он снёс меня в кают у, сунул на узлы и ушёл, грозя пальцем:
— Я т ебе задам!
Шум над головою ст ановился всё т ише, пароход уже не дрожал и не бухал по воде.
Окно кают ы загородила какая-т о мокрая ст ена; ст ало т емно, душно, узлы т очно
распухли, ст есняя меня, и всё было нехорошо. Может быт ь, меня т ак и ост авят навсегда
одного в пуст ом пароходе?
Подошёл к двери. Она не от воряет ся, медную ручку её нельзя повернут ь. Взяв бут ылку
с молоком, я со всею силой ударил по ручке. Бут ылка разбилась, молоко облило мне
ноги, нат екло в сапоги.
Огорчённый неудачей, я лёг на узлы, заплакал т ихонько и, в слезах, уснул.
А когда проснулся, пароход снова бухал и дрожал, окно кают ы горело, как солнце.
Бабушка, сидя около меня, чесала волосы и морщилась, чт о-т о нашёпт ывая. Волос у
неё было ст ранно много, они густ о покрывали ей плечи, грудь, колени и лежали на полу,
чёрные, от ливая синим. Приподнимая их с пола одною рукою и держа на весу, она с
т рудом вводила в т олст ые пряди деревянный редкозубый гребень; губы её кривились,
т ёмные глаза сверкали сердит о, а лицо в эт ой массе волос ст ало маленьким и смешным.
Сегодня она казалась злою, но когда я спросил, от чего у неё т акие длинные волосы,
она сказала вчерашним т ёплым и мягким голосом:
— Видно, в наказание господь дал, — расчеши-ка вот их, окаянные! Смолоду я гривой
эт ой хваст алась, на ст арост и кляну! А т ы спи! Ещё рано, — солнышко чут ь т олько с ночи
поднялось…
— Не хочу уж спат ь!
— Ну, ино не спи, — т от час согласилась она, заплет ая косу и поглядывая на диван, где
вверх лицом, выт янувшись ст руною, лежала мат ь. — Как эт о т ы вчера бут ыль-т о
раскокал? Тихонько говори!
Говорила она, как-т о особенно выпевая слова, и они легко укрепля- лись в памят и
моей, похожие на цвет ы, т акие же ласковые, яркие, сочные. Когда она улыбалась, её
т ёмные, как вишни, зрачки расширялись, вспыхивая невыразимо прият ным свет ом,
улыбка весело обнажала белые, крепкие зубы, и, несмот ря на множест во морщин в
т ёмной коже щёк, всё лицо казалось молодым и свет лым. Очень порт ил его эт от рыхлый
нос с раздут ыми ноздрями и красный на конце. Она нюхала т абак из чёрной т абакерки,
украшенной серебром. Вся она — т ёмная, но свет илась изнут ри — через глаза —
неугасимым, весёлым и т ёплым свет ом. Она сут ула, почт и горбат ая, очень полная, а
двигалась легко и ловко, т очно большая кошка, — она и мягкая т акая же, как эт от
ласковый зверь.
До неё как будт о спал я, спрят анный в т емнот е, но явилась она, разбудила, вывела на
свет , связала всё вокруг меня в непрерывную нит ь, сплела всё в разноцвет ное кружево и
сразу ст ала на всю жизнь другом, самым близким сердцу моему, самым понят ным и
-5-
дорогим человеком, — эт о её бескорыст ная любовь к миру обогат ила меня, насыт ив
крепкой силой для т рудной жизни.
Сорок лет назад пароходы плавали медленно; мы ехали до Нижнего очень долго, и я
хорошо помню эт и первые дни насыщения красот ою.
Уст ановилась хорошая погода; с ут ра до вечера я с бабушкой на палубе, под ясным
небом, между позолоченных осенью, шелками шит ых берегов Волги. Не т оропясь,
лениво и гулко бухая плицами по сероват о-синей воде, т янет ся вверх по т ечению
свет лорыжий пароход, с баржой на длинном буксире. Баржа серая и похожа на мокрицу.
Незамет но плывёт над Волгой солнце; каждый час вокруг всё ново, всё меняет ся;
зелёные горы — как пышные складки на богат ой одежде земли; по берегам ст оят города
и сёла, т очно пряничные издали; золот ой осенний лист плывёт по воде.
— Ты гляди, как хорошо-т о! — ежеминут но говорит бабушка, переходя от борт а к
борт у, и вся сияет , а глаза у неё радост но расширены.
Част о она, заглядевшись на берег, забывала обо мне: ст оит у борт а, сложив руки на
груди, улыбает ся и молчит , а на глазах слёзы. Я дёргаю её за т ёмную, с набойкой
цвет ами, юбку.
— Ась? — вст репенёт ся она. — А я будт о задремала да сон вижу.
— А о чём плачешь?
— Эт о, милый, от радост и да от ст арост и, — говорит она, улыбаясь. — Я ведь уж
ст арая, за шест ой десят ок лет а-вёсны мои перекинулись-пошли.
И, понюхав т абаку, начинает рассказыват ь мне какие-т о диковинные ист ории о добрых
разбойниках, о свят ых людях, о всяком зверье и нечист ой силе.
Сказки она сказывает т ихо, т аинст венно, наклонясь к моему лицу, заглядывая в глаза
мне расширенными зрачками, т очно вливая в сердце моё силу, приподнимающую меня.
Говорит , т очно поёт , и чем дальше, т ем складней звучат слова. Слушат ь её невыразимо
прият но. Я слушаю и прошу:
— Ещё!
— А ещё вот как было: сидит в подпечке ст аричок-домовой, занозил он себе лапу
лапшой, качает ся, хныкает : «Ой, мышеньки, больно, ой, мышат а, не ст ерплю!»
Подняв ногу, она хват ает ся за неё руками, качает её на весу и смешно морщит лицо,
словно ей самой больно.
Вокруг ст оят мат росы — бородат ые, ласковые мужики, — слушают , смеют ся, хвалят её
и т оже просят :
— А ну, бабушка, расскажи ещё чего!
Пот ом говорят :
— Айда ужинат ь с нами!
За ужином они угощают её водкой, меня — арбузами, дыней; эт о делает ся скрыт но: на
пароходе едет человек, кот орый запрещает ест ь ф рукт ы, от нимает их и выбрасывает в
реку. Он одет похоже на будочника — с медными пуговицами — и всегда пьяный; люди
прячут ся от него.
Мат ь редко выходит на палубу и держит ся в ст ороне от нас. Она всё молчит , мат ь. Её
большое, ст ройное т ело, т ёмное, железное лицо, т яжёлая корона заплет ённых в косы
свет лых волос — вся она, мощная и т вёрдая, вспоминает ся мне как бы сквозь т уман или
прозрачное облако; из него отдалённо и непривет ливо смот рят прямые серые глаза,
т акие же большие, как у бабушки.
Однажды она ст рого сказала:
— Смеют ся люди над вами, мамаша!
— А господь с ними! — беззабот но от вет ила бабушка. — А пускай смеют ся, на доброе
им здоровье!
Помню дет скую радост ь бабушки при виде Нижнего. Дёргая за руку, она т олкала меня к
борт у и кричала:
— Гляди, гляди, как хорошо! Вот он, бат юшка Нижний-т о! Вот он какой, богов! Церквит е, гляди-ка т ы, лет ят будт о!
И просила мат ь, чут ь не плача:
— Варюша, погляди, чай, а? Поди, забыла ведь! Порадуйся!
-6-
Мат ь хмуро улыбалась.
Когда пароход ост ановился прот ив красивого города, среди реки, т есно
загромождённой судами, ощет инившейся сот нями ост рых мачт , к борт у его подплыла
большая лодка со множест вом людей, подцепилась багром к спущенному т рапу, и один
за другим люди из лодки ст али поднимат ься на палубу. Впереди всех быст ро шёл
небольшой сухонький ст аричок, в чёрном длинном одеянии, с рыжей, как золот о,
бородкой, с пт ичьим носом и зелёными глазками.
— Папаша! — густ о и громко крикнула мат ь и опрокинулась на него, а он, хват ая её за
голову, быст ро гладя щёки её маленькими, красными руками, кричал, взвизгивая:
— Чт о-о, дура? Ага-а! То-т о вот … Эх вы-и…
Бабушка обнимала и целовала как-т о сразу всех, верт ясь, как винт ; она т олкала меня к
людям и говорила т оропливо:
— Ну, скорее! Эт о — дядя Михайло, эт о — Яков… Тёт ка Нат алья, эт о — брат ья, оба
Саши, сест ра Кат ерина, эт о всё наше племя, вот сколько!
Дедушка сказал ей:
— Здорова ли, мат ь?
Они т роекрат но поцеловались.
Дед выдернул меня из т есной кучи людей и спросил, держа за голову:
— Ты чей т аков будешь?
— Аст раханский, из кают ы…
— Чего он говорит ? — обрат ился дед к мат ери и, не дождавшись от вет а, от одвинул
меня, сказав:
— Скулы-т е от цовы… Слезайт е в лодку!
Съехали на берег и т олпой пошли в гору, по съезду, мощённому крупным булыжником,
между двух высоких от косов, покрыт ых жухлой, примят ой т равой.
Дед с мат ерью шли впереди всех. Он был рост ом под руку ей, шагал мелко и быст ро, а
она, глядя на него сверху вниз, т очно по воздуху плыла. За ними молча двигались дядья:
чёрный гладковолосый Михаил, сухой, как дед, свет лый и кудрявый Яков, какие-т о
т олст ые женщины в ярких плат ьях и человек шест ь дет ей, все ст арше меня и все т ихие.
Я шёл с бабушкой и маленькой т ёт кой Нат альей. Бледная, голубоглазая, с огромным
живот ом, она част о ост анавливалась и, задыхаясь, шепт ала:
— Ой, не могу!
— На шт о они т ревожили т ебя? — сердит о ворчала бабушка. — Эко неумное племя!
И взрослые и дет и — все не понравились мне, я чувст вовал себя чужим среди них,
даже и бабушка как-т о померкла, от далилась.
Особенно же не понравился мне дед; я сразу почуял в нём врага, и у меня явилось
особенное внимание к нему, опасливое любопыт ст во.
Дошли до конца съезда. На самом верху его, прислоняясь к правому от косу и начиная
собой улицу, ст оял приземист ый одноэт ажный дом, окрашенный грязнорозовой
краской, с нахлобученной низкой крышей и выпученными окнами. С улицы он показался
мне большим, но внут ри его, в маленьких, полут ёмных комнат ах, было т есно; везде, как
на пароходе перед прист анью, сует ились сердит ые люди, ст аей вороват ых воробьёв
мет ались ребят ишки, и всюду ст оял едкий, незнакомый запах.
Я очут ился на дворе. Двор был т оже неприят ный: весь завешан огромными мокрыми
т ряпками, заст авлен чанами с густ ой разноцвет ной водою. В ней т оже мокли т ряпицы. В
углу, в низенькой полуразрушенной прист ройке, жарко горели дрова в печи, чт о-т о
кипело, булькало, и невидимый человек громко говорил ст ранные слова:
— Сандал — ф уксин — купорос…
II
Началась и пот екла со ст рашной быст рот ой густ ая, пест рая, невыразимо ст ранная
жизнь. Она вспоминает ся мне, как суровая сказка, хорошо рассказанная добрым, но
мучит ельно правдивым гением. Теперь, оживляя прошлое, я сам порою с т рудом верю,
чт о все было именно т ак, как было, и многое хочет ся оспорит ь, от вергнут ь, — слишком
обильна жест окост ью т емная жизнь «неумного племени».
-7-
Но правда выше жалост и, и ведь не про себя я рассказываю, а про т от т есный, душный
круг жут ких впечат лений, в кот ором жил — да и по сей день живёт — прост ой русский
человек.
Дом деда был наполнен горячим т уманом взаимной вражды всех со всеми; она
от равляла взрослых, и даже дет и принимали в ней живое участ ие. Впоследст вии из
рассказов бабушки я узнал, чт о мат ь приехала как раз в т е дни, когда ее брат ья
наст ойчиво т ребовали у от ца раздела имущест ва. Неожиданное возвращение мат ери
еще более обост рило и усилило их желание выделит ься. Они боялись, чт о моя мат ь
пот ребует приданого, назначенного ей, но удержанного дедом, пот ому чт о она вышла
замуж «самокрут кой», прот ив его воли. Дядья счит али, чт о эт о приданое должно быт ь
поделено между ними. Они т оже давно и жест око спорили друг с другом о т ом, кому
от крыт ь маст ерскую в городе, кому — за Окой, в слободе Кунавине.
Уже вскоре после приезда, в кухне, во время обеда, вспыхнула ссора: дядья внезапно
вскочили на ноги и, перегибаясь через ст ол, ст али выт ь и рычат ь на дедушку, жалобно
скаля зубы и вст ряхиваясь, как собаки, а дед, ст уча ложкой по ст олу, покраснел весь и
звонко — пет ухом — закричал:
— По миру пущу!
Болезненно искривив лицо, бабушка говорила:
— От дай им все, от ец, — спокойней т ебе будет , от дай!
— Цыц, пот ат чица! — кричал дед, сверкая глазами, и было ст ранно, чт о, маленький
т акой, он может кричат ь ст оль оглушит ельно.
Мат ь вст ала из-за ст ола и, не т оропясь от ойдя к окну, повернулась ко всем спиною.
Вдруг дядя Михаил ударил брат а наот машь по лицу; т от взвыл, сцепился с ним, и оба
покат ились по полу, хрипя, охая, ругаясь.
Заплакали дет и; от чаянно закричала беременная т ет ка Нат алья; моя мат ь пот ащила
её куда-т о, взяв в охапку; весёлая рябая нянька Евгенья выгоняла из кухни дет ей; падали
ст улья; молодой широкоплечий подмаст ерье Цыганок сел верхом на спину дяди
Михаила, а маст ер Григорий Иванович, плешивый, бородат ый человек в т емных очках,
спокойно связывал руки дяди полот енцем. Выт янув шею, дядя т ерся редкой черной
бородой по полу и хрипел ст рашно, а дедушка, бегая вокруг ст ола, жалобно вскрикивал:
— Брат ья, а! Родная кровь! Эх, вы-и…
Я еще в начале ссоры, испугавшись, вскочил на печь и от т уда в жут ком изумлении
смот рел, как бабушка смывает водою из медного рукомойника кровь с разбит ого лица
дяди Якова; он плакал и т опал ногами, а она говорила т яжёлым голосом:
— Окаянные, дикое племя, опомнит есь!
Дед, нат ягивая на плечо изорванную рубаху, кричал ей:
— Чт о, ведьма, народила зверья?
Когда дядя Яков ушел, бабушка сунулась в угол, пот рясающе воя:
— Пресвят ая мат и божия, верни разум дет ям моим!
Дед вст ал боком к ней и, глядя на ст ол, где все было опрокинут о, пролит о, т ихо
проговорил:
— Ты, мат ь, гляди за ними, а т о они Варвару-т о изведут , чего доброго…
— Полно, бог с т обой! Сними-ка рубаху-т о, я зашью…
И, сжав его голову ладонями, она поцеловала деда в лоб; он же — маленький прот ив
неё — т кнулся лицом в плечо ей.
— Надо, видно, делит ься, мат ь…
— Надо, от ец, надо!
Они говорили долго; сначала дружелюбно, а пот ом дед начал шаркат ь ногой по полу,
как пет ух перед боем, грозил бабушке пальцем и громко шепт ал:
— Знаю я т ебя, т ы их больше любишь! А Мишка т вой — езуит , а Яшка-ф армазон! И
пропьют они добро моё, промот ают …
Неловко повернувшись на печи, я свалил ут юг; загремев по ст упеням влаза, он
шлёпнулся в лохань с помоями. Дед прыгнул на ст упень, ст ащил меня и ст ал смот рет ь в
лицо мне т ак, как будт о видел меня впервые.
— Кт о т ебя посадил на печь? Мат ь?
— Я сам.
-8-
— Врёшь.
— Нет , сам. Я испугался.
Он от т олкнул меня, легонько ударив ладонью в лоб.
— Весь в от ца! Пошел вон…
Я был рад убежат ь из кухни.
Я хорошо видел, чт о дед следит за мною умными и зоркими зелёными глазами, и
боялся его. Помню, мне всегда хот елось спрят ат ься от эт их обжигающих глаз. Мне
казалось, чт о дед злой; он со всеми говорит насмешливо, обидно, подзадоривая и
ст араясь рассердит ь всякого.
— Эх, вы-и! — част о восклицал он; долгий звук «и-и», всегда вызывал у меня скучное,
зябкое чувст во.
В час отдыха, во время вечернего чая, когда он, дядья и работ ники приходили в кухню
из маст ерской, уст алые, с руками, окрашенными сандалом, обожжёнными купоросом, с
повязанными т есёмкой волосами, все похожие на т ёмные иконы в углу кухни, — в эт от
опасный час дед садился прот ив меня и, вызывая завист ь других внуков, разговаривал
со мною чаще, чем с ними. Весь он был складный, т очёный, ост рый. Его ат ласный, шит ый
шелками глухой жилет был ст ар, выт ерт , сит цевая рубаха измят а, на коленях шт анов
красовались большие заплат ы, а всё-т аки он казался одет ым и чище и красивей
сыновей, носивших пиджаки, манишки и шелковые косынки на шеях.
Через несколько дней после приезда он заст авил меня учит ь молит вы. Все другие дет и
были ст арше и уже учились грамот е у дьячка Успенской церкви; золот ые главы её были
видны из окон дома.
Меня учила т ихонькая, пугливая т ет ка Нат алья, женщина с дет ским личиком и т акими
прозрачными глазами, чт о, мне казалось, сквозь них можно было видет ь все сзади её
головы.
Я любил смот рет ь в глаза ей подолгу, не от рываясь, не мигая; она щурилась, верт ела
головою и просила т ихонько, почт и шёпот ом:
— Ну, говори, пожалуйст а: «От че наш, иже еси…»
И если я спрашивал: «Чт о т акое — яко же?» — она, пугливо оглянувшись, совет овала:
— Ты не спрашивай, эт о хуже! Прост о говори за мною: «От че наш…» Ну?
Меня беспокоило: почему спрашиват ь хуже? Слово «яко же» принимало скрыт ый
смысл, и я нарочно всячески искажал его:
— «Яков же», «я в коже»…
Но бледная, словно т ающая т ет ка т ерпеливо поправляла голосом, кот орый все
прерывался у неё:
— Нет , т ы говори прост о: «яко же»…
Но и сама она и все слова её были не прост ы. Эт о раздражало меня, мешая запомнит ь
молит ву.
Однажды дед спросил:
— Ну, Олёшка, чего сегодня делал? Играл! Вижу по желваку на лбу. Эт о не велика
мудрост ь желвак нажит ь! А «0т че наш» заучил?
Тёт ка т ихонько сказала:
— У него памят ь плохая.
Дед усмехнулся, весело приподняв рыжие брови.
— А коли т ак, — высечь надо!
И снова спросил меня:
— Тебя от ец сёк?
Не понимая, о чём он говорит , я промолчал, а мат ь сказала:
— Нет . Максим не бил его, да и мне запрет ил.
— Эт о почему же?
— Говорил, бит ьем не выучишь.
— Дурак он был во всем, Максим эт от , покойник, прост и господи! — сердит о и чет ко
проговорил дед.
Меня обидели его слова. Он замет ил эт о.
— Ты чт о губы надул? Ишь т ы…
-9-
И, погладив серебрист о-рыжие волосы на голове, он прибавил:
— А я вот в суббот у Сашку за напёрст ок порот ь буду.
— Как эт о порот ь? — спросил я.
Все засмеялись, а дед сказал:
— Погоди, увидишь…
Прит аившись, я соображал: порот ь — значит расшиват ь плат ья, отданные в краску, а
сечь и бит ь — одно и т о же, видимо. Бьют лошадей, собак, кошек; в Аст рахани
будочники бьют персиян, — эт о я видел. Но я никогда не видал, чт об т ак били
маленьких, и хот я здесь дядья щёлкали своих т о по лбу, т о по зат ылку, — дет и
от носились к эт ому равнодушно, т олько почёсывая ушибленное мест о. Я не однажды
спрашивал их:
— Больно?
И всегда они храбро от вечали:
— Нет , нисколечко!
Шумную ист орию с напёрст ком я знал. Вечером, от чая до ужина, дядья и маст ер
сшивали куски окрашенной мат ерии в одну «шт уку» и прист ёгивали к ней карт онные
ярлыки. Желая пошут ит ь над полуслепым Григорием, дядя Михаил велел девят илет нему
племяннику накалит ь на огне свечи напёрст ок маст ера. Саша зажал напёрст ок щипцами
для снимания нагара со свеч, сильно накалил его И, незамет но подложив под руку
Григория, спрят ался за печку, но как раз в эт от момент пришёл дедушка, сел за работ у и
сам сунул палец в калёный напёрст ок.
Помню, когда я прибежал в кухню на шум, дед, схват ившись за ухо обожженными
пальцами, смешно прыгал и кричал:
— Чьё дело, басурмане?
Дядя Михаил, согнувшись над ст олом, гонял напёрст ок пальцами и дул на него; маст ер
невозмут имо шил; т ени прыгали по его огромной лысине; прибежал дядя Яков и,
спрят авшись за угол печи, т ихонько смеялся т ам; бабушка т ерла на т ерке сырой
карт оф ель.
— Эт о Сашка Яковов уст роил, — вдруг сказал дядя Михаил.
— Врешь! — крикнул Яков, выскочив из-за печки.
А где-т о в углу его сын плакал и кричал:
— Папа, не верь. Он сам меня научил!
Дядья начали ругат ься. Дед же сразу успокоился, приложил к пальцу т ерт ый
карт оф ель и молча ушел, захват ив с собой меня.
Все говорили — виноват дядя Михаил. Ест ест венно, чт о за чаем я спросил — будут ли
его сечь и порот ь?
— Надо бы, — проворчал дед, искоса взглянув на меня.
Дядя Михаил, ударив по ст олу рукою, крикнул мат ери:
— Варвара, уйми своего щенка, а т о я ему башку сверну!
Мат ь сказала:
— Попробуй, т ронь…
И все замолчали.
Она умела говорит ь крат кие слова как-т о т ак, т очно от т алкивала ими людей от себя,
от брасывала их, и они умалялись.
Мне было ясно, чт о все боят ся мат ери; даже сам дедушка говорил с нею не т ак, как с
другими — т ише. Эт о было прият но мне, и я с гордост ью хваст ался перед брат ьями:
— Моя мат ь — самая сильная!
Они не возражали.
Но т о, чт о случилось в суббот у, надорвало моё от ношение к мат ери.
До суббот ы я т оже успел провинит ься.
Меня очень занимало, как ловко взрослые изменяют цвет а мат ерий: берут жёлт ую,
мочат её в чёрной воде, и мат ерия делает ся густ о-синей — «кубовой»; полощут серое в
рыжей воде, и оно ст ановит ся красноват ым — «бордо». Прост о, а — непонят но.
Мне захот елось самому окрасит ь чт о-нибудь, и я сказал об эт ом Саше Яковову,
серьезному мальчику; он всегда держался на виду у взрослых, со всеми ласковый,
-10-
гот овый всем и всячески услужит ь. Взрослые хвалили его за послушание, за ум, но
дедушка смот рел на Сашу искоса и говорил:
— Экой подхалим!
Худенький, т емный, с выпученными, рачьими глазами, Саша Яковов говорил
т оропливо, т ихо, захлебываясь словами, и всегда т аинст венно оглядывался, т очно
собираясь бежат ь куда-т о, спрят ат ься. Карие зрачки его были неподвижны, но когда он
возбуждался, дрожали вмест е с белками.
Он был неприят ен мне. Мне гораздо больше нравился малозамет ный увалень Саша
Михайлов, мальчик т ихий, с печальными глазами и хорошей улыбкой, очень похожий на
свою крот кую мат ь. У него были некрасивые зубы, они высовывались изо рт а и в верхней
челюст и росли двумя рядами. Эт о очень занимало его; он пост оянно держал во рт у
пальцы, раскачивая, пыт аясь выдернут ь зубы заднего ряда; он покорно позволял
щупат ь их каждому, кт о желал. Но ничего более инт ересного я не находил в нем. В доме,
бит ком набит ом людьми, он жил одиноко, любил сидет ь в полут емных углах, а вечером
у окна. С ним хорошо было молчат ь — сидет ь у окна, т есно прижавшись к нему, и
молчат ь целый час, глядя, как в красном вечернем небе вокруг золот ых луковиц
Успенского храма вьют ся — мечут ся черные галки, взмывают высоко вверх, падают вниз
и, вдруг покрыв угасаюшее небо черною сет ью, исчезают куда-т о, ост авив за собой
пуст от у. Когда смот ришь на эт о, говорит ь ни о чем не хочет ся и прият ная скука
наполняет грудь.
А Саша дяди Якова мог обо всём говорит ь много и солидно, как взрослый. Узнав, чт о я
желаю занят ься ремеслом красильщика, он посовет овал мне взят ь из шкапа белую
праздничную скат ерт ь и окрасит ь её в синий цвет .
— Белое всегда легче красит ь, уж я знаю! — сказал он очень серьёзно.
Я выт ащил т яжёлую скат ерт ь, выбежал с нею во двор, но когда опуст ил край её в чан с
«кубовой», на меня налет ел от куда-т о Цыганок, вырвал скат ерт ь и, от жимая её
широкими лапами, крикнул брат у, следившему из сеней за моей работ ой:
— Зови бабушку скорее!
И, зловеще качая чёрной, лохмат ой головой, сказал мне:
— Ну и попадет же т ебе за эт о!
Прибежала бабушка, заохала, даже заплакала, смешно ругая меня:
— Ах т ы, пермяк, солёны уши! Чт об т е приподняло да шлёпнуло!
Пот ом ст ала уговариват ь Цыганка:
— Уж т ы, Ваня, не сказывай дедушке-т о! Уж я спрячу дело; авось, обойдёт ся какнибудь…
Ванька озабоченно говорил, выт ирая мокрые руки разноцвет ным передником:
— Мне чт о? Я не скажу; глядит е, Сашут ка не наябедничал бы!
— Я ему семишник дам, — сказала бабушка, уводя меня в дом.
В суббот у, перед всенощной, кт о-т о привел меня в кухню; т ам было т емно и т ихо.
Помню плот но прикрыт ые двери в сени и в комнат ы, а за окнами серую мут ь осеннего
вечера, шорох дождя. Перед черным челом печи на широкой скамье сидел сердит ый, не
похожий на себя Цыганок; дедушка, ст оя в углу у лохани, выбирал из ведра с водою
длинные прут ья, мерял их, складывая один с другим, и со свист ом размахивал ими по
воздуху. Бабушка, ст оя где-т о в т емнот е, громко нюхала т абак и ворчала:
— Ра-ад… мучит ель…
Саша Яковов, сидя на ст уле среди кухни, т ер кулаками глаза и не своим голосом, т очно
ст аренький нищий, т янул:
— Прост ит е христ а-ради…
Как деревянные, ст ояли за ст улом дет и дяди Михаила, брат и сест ра, плечом к плечу.
— Высеку — прощу, — сказал дедушка, пропуская длинный влажный прут сквозь
кулак. — Ну-ка, снимай шт аны-т о!..
Говорил он спокойно, и ни звук его голоса, ни возня мальчика на скрипучем ст уле, ни
шарканье ног бабушки, — ничт о не нарушало памят ной т ишины в сумраке кухни, под
низким закопченным пот олком.
Саша вст ал, расст егнул шт аны, спуст ил их до колен и, поддерживая руками,
согнувшись, спот ыкаясь, пошёл к скамье. Смот рет ь, как он идет , было нехорошо, у меня
-11-
т оже дрожали ноги.
Но ст ало ещё хуже, когда он покорно лёг на скамью вниз лицом, а Ванька, привязав его
к скамье под мышки и за шею широким полот енцем, наклонился над ним и схват ил
чёрными руками ноги его у щиколот ок.
— Лексей, — позвал дед, — иди ближе!.. Ну, кому говорю? Вот , гляди, как секут … Раз!..
Невысоко взмахнув рукой, он хлопнул прут ом по голому т елу. Саша взвизгнул.
— Врешь, — сказал дед, — эт о не больно! А вот эдак больней!
И ударил т ак, чт о на т еле сразу загорелась, вспухла красная полоса, а брат прот яжно
завыл.
— Не сладко? — спрашивал дед, равномерно поднимая и опуская руку. — Не любишь?
Эт о за наперст ок!
Когда он взмахивал рукой, в груди у меня все поднималось вмест е с нею; падала рука
— и я весь т очно падал.
Саша визжал ст рашно т онко, прот ивно:
— Не буду-у… Ведь я же сказал про скат ерт ь… Ведь я сказал…
Спокойно, т очно псалт ирь чит ая, дед говорил:
— Донос — не оправданье! Доносчику первый кнут . Вот т ебе за скат ерт ь!
Бабушка кинулась ко мне и схват ила меня на руки, закричав:
— Лексея не дам! Не дам, изверг!
Она ст ала бит ь ногою в дверь, призывая:
— Варя, Варвара!
Дед бросился к ней, сшиб ее с ног, выхват ил меня и понес к лавке. Я бился в руках у
него, дергая рыжую бороду, укусил ему палец. Он орал, т искал меня и, наконец, бросил
на лавку, разбив мне лицо. Помню дикий его крик:
— Привязывай! Убью!
Помню белое лицо мат ери и ее огромные глаза. Она бегала вдоль лавки и хрипела:
— Папаша, не надо!.. От дайт е…
Дед засек меня до пот ери сознания, и несколько дней я хворал, валяясь вверх спиною
на широкой жаркой пост ели в маленькой комнат е с одним окном и красной, неугасимой
лампадой в углу перед киот ом со множест вом икон.
Дни нездоровья были для меня большими днями жизни. В т ечение их я, должно быт ь,
сильно вырос и почувст вовал чт о-т о особенное. С т ех дней у меня явилось
беспокойное внимание к людям, и, т очно мне содрали кожу с сердца, оно ст ало
невыносимо чут ким ко всякой обиде и боли, своей и чужой.
Прежде всего меня очень поразила ссора бабушки с мат ерью: в т еснот е комнат ы
бабушка, чёрная и большая, лезла на мат ь, зат алкивая ее в угол, к образам, и шипела:
— Ты чт о не от няла его, а?
— Испугалась я.
— Эдакая-т о здоровенная! Ст ыдись, Варвара! Я — ст аруха, да не боюсь! Ст ыдно!..
— От ст аньт е, мамаша: т ошно мне…
— Нет , не любишь т ы его, не жаль т ебе сирот у!
Мат ь сказала т яжело и громко:
— Я сама на всю жизнь сирот а!
Пот ом они обе долго плакали, сидя в углу на сундуке, и мат ь говорила:
— Если бы не Алексей, ушла бы я, уехала! Не могу жит ь в аду эт ом, не могу, мамаша!
Сил нет …
— Кровь т ы моя, сердце моё, — шепт ала бабушка.
Я запомнил: мат ь — не сильная; она, как все, боит ся деда. Я мешаю ей уйт и из дома,
где она не может жит ь. Эт о было очень груст но. Вскоре мат ь, дейст вит ельно, исчезла
из дома. Уехала куда-т о гост ит ь.
Как-т о вдруг, т очно с пот олка спрыгнув, явился дедушка, сел на кроват ь, пощупал мне
голову холодной, как лёд, рукою:
— Здравст вуй, сударь… Да т ы от вет ь, не сердись!.. Ну, чт о ли?..
Очень хот елось ударит ь его ногой, но было больно пошевелит ься. Он казался еще
более рыжим, чем был раньше; голова его беспокойно качалась; яркие глаза искали чего-12-
т о на ст ене. Вынув из кармана пряничного козла, два сахарных рожка, яблоко и вет ку
синего изюма, он положил всё эт о на подушку, к носу моему.
— Вот , видишь, я т ебе гост инца принес!
Нагнувшись, поцеловал меня в лоб; пот ом заговорил, т ихо поглаживая голову мою
маленькой, жёст кой рукою, окрашенной в жёлт ый цвет , особенно замет ный на кривых
пт ичьих ногт ях.
— Я т ебя т огда перет ово, брат . Разгорячился очень; укусил т ы меня, царапал, ну, и я
т оже рассердился! Однако не беда, чт о т ы лишнее перет ерпел — взачет пойдет ! Ты
знай: когда свой, родной бьет — эт о не обида, а наука! Чужому не давайся, а свой
ничего! Ты думаешь, меня не били? Меня, Олёша, т ак били, чт о т ы эт ого и в ст рашном
сне не увидишь. Меня т ак обижали, чт о, поди-ка, сам господь бог глядел — плакал! А чт о
вышло? Сирот а, нищей мат ери сын, я вот дошёл до своего мест а, — ст аршиной
цеховым сделан, начальник людям.
Привалившись ко мне сухим, складным т елом, он ст ал рассказыват ь о дет ских своих
днях словами крепкими и т яжелыми, складывая их одно с другим легко и ловко.
Его зеленые глаза ярко разгорелись, и, весело ощет инившись золот ым волосом,
сгуст ив высокий свой голос, он т рубил в лицо мне:
— Ты вот пароходом прибыл, пар т ебя вез, а я в молодост и сам своей силой супрот ив
Волги баржи т янул. Баржа — по воде, я по бережку, бос, по ост рому камню, по осыпям,
да т ак от восхода солнца до ночи! Накалит солнышко зат ылок-т о, голова, как чугун,
кипит , а т ы, согнувшись в т ри погибели, — кост очки скрипят , — идешь да идешь, и пут и
не видат ь, глаза пот ом залило, а душа-т о плачет ся, а слеза-т о кат ит ся, — эх-ма, Олеша,
помалкивай! Идешь, идешь, да из лямки-т о и вывалишься, мордой в землю — и т ому
рад; ст ало быт ь, вся сила чист о вышла, хот ь от дыхай, хот ь издыхай! Вот как жили у бога
на глазах, у милост ивого господа Исуса Христ а!.. Да т ак-т о я т рижды Волгу-мат ь
вымерял: от Симбирского до Рыбинска, от Сарат ова досюдова да от Аст рахани до
Макарьева, до ярмарки, — в эт о многие т ысячи верст ! А на чет верт ый год уж и
водоливом пошел, — показал хозяину разум свой!..
Говорил он и — быст ро, как облако, рос передо мною, превращаясь из маленького,
сухого ст аричка в человека силы сказочной, — он один ведет прот ив реки огромную
серую баржу…
Иногда он соскакивал с пост ели и, размахивая руками, показывал мне, как ходят
бурлаки в лямках, как от качивают воду; пел баском какие-т о песни, пот ом снова молодо
прыгал на кроват ь и, весь удивит ельный, еще более густ о, крепко говорил:
— Ну, зат о, Олеша, на привале, на отдыхе, лет ним вечером, в Жигулях, где-нибудь под
зеленой горой, поразложим, бывалоче кост ры — кашицу варит ь, да как заведет горевой
бурлак сердечную песню, да как вст упит ся, грянет вся арт ель, — аж мороз по коже
дернет , и будт о Волга вся быст рей пойдет , — т ак бы, чай, конем и вст ала на дыбы, до
самых облаков. И всякое горе — как пыль по вет ру; до т ого люди запевались, чт о,
бывало, и каша вон из кот ла бежит ; т ут кашевара по лбу половником надо бит ь: играй,
как хошь, а дело помни!
Несколько раз в дверь заглядывали, звали его, но я просил:
— Не уходи!
Он, усмехаясь, от махивался от людей:
— Погодит е т ам…
Рассказывал он вплот ь до вечера, и, когда ушел, ласково прост ясь со мной, я знал, чт о
дедушка не злой и не ст рашен. Мне до слез т рудно было вспоминат ь, чт о эт о он т ак
жест око избил меня, но и забыт ь об эт ом я не мог.
Посещение деда широко от крыло дверь для всех, и с ут ра до вечера кт о-нибудь сидел
у пост ели, всячески ст араясь позабавит ь меня; помню, чт о эт о не всегда было весело и
забавно. Чаще других бывала у меня бабушка; она и спала на одной кроват и со мной; но
самое яркое впечат ление эт их дней дал мне Цыганок. Квадрат ный, широкогрудый, с
огромной кудрявой головой, он явился под вечер, празднично одет ый в золот ист ую
шелковую рубаху, плисовые шт аны и скрипучие сапоги гармоникой. Блест ели его волосы,
сверкали раскосые весёлые глаза под густ ыми бровями и белые зубы под чёрной
полоской молодых усов, горела рубаха, мягко от ражая красный огонь неугасимой
-13-
лампады.
— Ты глянь-ка, — сказал он, приподняв рукав, показывая мне голую руку, до локт я в
красных рубцах, — вон как разнесло! Да ещё хуже было, зажило много!
Чуешь ли: как вошёл дед в ярост ь, и вижу, запорет он т ебя, т ак начал я руку эт у
подст авлят ь, ждал — переломит ся прут , дедушка-т о от ойдет за другим, а т ебя и
ут ащат бабаня али мат ь! Ну, прут не переломился, гибок, моченый! А все-т аки т ебе
меньше попало, — видишь, насколько? Я, брат , жуликоват ый!..
Он засмеялся шелковым, ласковым смехом, снова разглядывая вспухшую руку, и,
смеясь, говорил:
— Так жаль ст ало мне т ебя, аж горло перехват ывает , чую! Беда! А он хлещет …
Фыркая по-лошадиному, мот ая головой, он ст ал говорит ь чт о-т о про деда, сразу
близкий мне, дет ски прост ой.
Я сказал ему, чт о очень люблю его, — он незабвенно прост о от вет ил:
— Так ведь и я т ебя т оже люблю, — за т о и боль принял, за любовь! Али я ст ал бы за
другого за кого? Наплеват ь мне…
Пот ом он учил меня, т ихонько, част о оглядываясь на дверь:
— Когда т ебя вдругорядь сечь будут , т ы гляди, не сжимайся, не сжимай т ело-т о, —
чуешь? Вдвойне больней, когда т ело сожмешь, а т ы распуст и его свободно, чт об оно
мягко было, — киселем лежи! И не надувайся, дыши во всю, кричи благим мат ом, — т ы
эт о помни, эт о хорошо!
Я спросил:
— Разве еще сечь будут ?
— А как же? — спокойно сказал Цыганенок. — Конечно, будут ! Тебя, поди-ка, част о
будут драт ь…
— За чт о?
— Уж дедушка сыщет …
И снова озабоченно ст ал учит ь:
— Коли он сечет с навеса, прост о сверху кладет лозу, — ну т ут лежи спокойно, мягко, а
ежели он с от т яжкой сечет , — ударит , да к себе т янет лозину, чт обы кожу снят ь, — т ак
и т ы виляй т елом к нему, за лозой, понимаешь? Эт о легче!
Подмигнув т емным, косым глазом, он сказал:
— Я в эт ом деле умнее самого кварт ального! У меня, брат , из кожи хот ь голицы шей! Я
смот рел на его весёлое лицо и вспоминал бабушкины сказки про Ивана-царевича, про
Иванушку-дурачка.
III
Когда я выздоровел, мне ст ало ясно, чт о Цыганок занимает в доме особенное мест о:
дедушка кричал на него не т ак част о и сердит о, как на сыновей, а за глаза говорил о нём,
жмурясь и покачивая головою:
— Золот ые руки у Иванка, дуй его горой! Помянит е мое слово: не мал человек раст ет !
Дядья т оже обращались с Цыганком ласково, дружески и никогда не «шут или» с ним,
как с маст ером Григорием, кот орому они почт и каждый вечер уст раивали чт о-нибудь
обидное и злое: т о нагреют на огне ручки ножниц, т о вот кнут в сиденье его ст ула гвоздь
вверх ост рием или подложат , полуслепому, разноцвет ные куски мат ерии, — он сошьёт
их в «шт уку», а дедушка ругает его за эт о.
Однажды, когда он спал после обеда в кухне на полат ях, ему накрасили лицо
ф уксином, и долго он ходил смешной, ст рашный: из серой бороды т ускло смот рят два
круглых пят на очков, и уныло опускает ся длинный багровый нос, похожий на язык.
Они были неист ощимы в т аких выдумках, но маст ер все сносил молча, т олько крякал
т ихонько да, прежде чем дот ронут ься до ут юга, ножниц, щипцов или наперст ка,
обильно смачивал пальцы слюною. Эт о ст ало его привычкой; даже за обедом, перед т ем
как взят ь нож или вилку, он муслил пальцы, возбуждая смех дет ей. Когда ему было
больно, на его большом лице являлась волна морщин и, ст ранно скользнув по лбу,
приподняв брови, пропадала где-т о на голом черепе.
Не помню, как от носился дед к эт им забавам сыновей, но бабушка грозила им кулаком
-14-
и кричала:
— Бесст ыжие рожи, злыдни!
Но и о Цыганке за глаза дядья говорили сердит о, насмешливо, порицали его работ у,
ругали вором и лент яем.
Я спросил бабушку, от чего эт о.
Охот но и понят но, как всегда, она объяснила мне:
— А видишь т ы, обоим хочет ся Ванюшку себе взят ь, когда у них свои-т о маст ерские
будут , вот они друг перед другом и хают его: дескат ь, плохой работ ник! Эт о они врут ,
хит рят . А ещё боят ся, чт о не пойдёт к ним Ванюшка, ост анет ся с дедом, а дед —
своенравный, он и т рет ью маст ерскую с Иванкой завест и может , — дядьям-т о
невыгодно будет , понял?
Она т ихонько засмеялась:
— Хит рят всё, богу на смех! Ну, а дедушка хит рост и эт и видит да нарочно дразнит
Яшу с Мишей: «Куплю, говорит , Ивану рекрут скую квит анцию, чт обы его в солдат ы не
забрали: мне он самому нужен!» А они сердят ся, им эт ого не хочет ся, и денег жаль, —
квит анция-т о дорогая!
Теперь я снова жил с бабушкой, как на пароходе, и каждый вечер перед сном она
рассказывала мне сказки или свою жизнь, т оже подобную сказке. А про деловую жизнь
семьи — о выделе дет ей, о покупке дедом нового дома для себя — она говорила
посмеиваясь, от чуждённо, как-т о издали, т очно соседка, а не вт орая в доме по
ст аршинст ву.
Я узнал от неё, чт о Цыганок — подкидыш; раннею весной, в дождливую ночь, его
нашли у ворот дома на лавке.
— Лежит , в запон обёрнут , — задумчиво и т аинст венно сказывала бабушка, — еле
попискивает , закоченел уж.
— А зачем подкидывают дет ей?
— Молока у мат ери нет , кормит ь нечем; вот она узнает , где недавно дит я родилось да
померло, и подсунет т уда своего-т о.
Помолчав, почесавши голову, она продолжала, вздыхая, глядя в пот олок:
— Бедност ь всё, Олёша; т акая бывает бедност ь, чт о и говорит ь нельзя! И счит ает ся,
чт о незамужняя девица не смей родит ь, — ст ыдно-де! Дедушка хот ел было Ванюшку-т о
в полицию нест и, да я от говорила: возьмём, мол, себе; эт о бог нам послал в т ех мест о,
кот орые померли. Ведь у меня восемнадцат ь было рожено; кабы все жили — целая
улица народу, восемнадцат ь-т о домов! Я, гляди, на чет ырнадцат ом году замуж отдана,
а к пят надцат и уж и родила; да вот полюбил господь кровь мою, всё брал и брал
ребят ишек моих в ангелы. И жалко мне, а и радост но!
Сидя на краю пост ели в одной рубахе, вся осыпанная чёрными волосами, огромная и
лохмат ая, она была похожа на медведицу, кот орую недавно приводил на двор
бородат ый, лесной мужик из Сергача. Крест я снежно-белую, чист ую грудь, она т ихонько
смеёт ся, колышет ся вся:
— Получше себе взял, похуже мне ост авил. Очень я обрадовалась Иванке, — уж
больно люблю вас, маленьких! Ну, и приняли его, окрест или, вот он и живёт , хорош. Я его
вначале Жуком звала, — он, бывало, ужжал особенно, — совсем жук, ползёт и ужжит на
все горницы. Люби его — он прост ая душа!
Я и любил Ивана и удивлялся ему до немот ы.
По суббот ам, когда дед, перепоров дет ей, нагрешивших за неделю, уходил ко
всенощной, в кухне начиналась неописуемо забавная жизнь: Цыганок дост авал из-за
печи чёрных т араканов, быст ро делал нит яную упряжь, вырезывал из бумаги сани, и по
жёлт ому, чист о выскобленному ст олу разъезжала чет вёрка вороных, а Иван, направляя
их бег т онкой лучиной, возбуждённо визжал:
— За архереем поехали!
Приклеивал на спину т аракана маленькую бумажку, гнал его за санями и объяснял:
— Мешок забыли. Монах бежит , т ащит !
Связывал ножки т аракана нит кой; насекомое ползло, т ыкаясь головой, а Ванька
кричал, прихлопывая ладонями:
— Дьячок из кабака к вечерней идёт !
-15-
Он показывал мышат , кот орые под его команду ст ояли и ходили на задних лапах,
волоча за собою длинные хвост ы, смешно мигая чёрненькими бусинами бойких глаз. С
мышами он обращался бережно, носил их за пазухой, кормил изо рт а сахаром, целовал
и говорил убедит ельно:
— Мышь — умный жит ель, ласковый, её домовой очень любит ! Кт о мышей кормит ,
т ому и дед-домовик мирволит …
Он умел делат ь ф окусы с карт ами, деньгами, кричал больше всех дет ей и почт и ничем
не от личался от них. Однажды дет и, играя с ним в карт ы, ост авили его «дураком»
несколько раз кряду, — он очень опечалился, обиженно надул губы и бросил игру, и
пот ом жаловался мне, шмыгая носом:
— Знаю я, они уговорились! Они перемигивались, карт ы совали друг другу под ст олом.
Разве эт о игра? Жульничат ь я сам умею не хуже…
Ему было девят надцат ь лет , и был он больше всех нас чет верых, взят ых вмест е.
Но особенно он памят ен мне в праздничные вечера; когда дед и дядя Михаил уходили
в гост и, в кухне являлся кудрявый, вст рёпанный дядя Яков с гит арой, бабушка
уст раивала чай с обильной закуской и водкой в зелёном шт оф е с красными цвет ами,
искусно вылит ыми из ст екла на дне его; волчком верт елся празднично одет ый Цыганок;
т ихо, боком приходил маст ер, сверкая т ёмными ст ёклами очков; нянька Евгенья, рябая,
краснорожая и т олст ая, т очно кубышка, с хит рыми глазами и т рубным голосом; иногда
присут ст вовали волосат ый успенский дьячок и ещё какие-т о т ёмные, скользкие люди,
похожие на щук и налимов.
Все много пили, ели, вздыхая т яжко, дет ям давали гост инцы, по рюмке сладкой
наливки, и пост епенно разгоралось жаркое, но ст ранное веселье.
Дядя Яков любовно наст раивал гит ару, а наст роив, говорил всегда одни и т е же слова:
— Ну-с, я начну-с!
Вст ряхнув кудрями, он сгибался над гит арой, сгибал шею, т очно гусь; круглое,
беззабот ное лицо его ст ановилось сонным; живые, неуловимые глаза угасали в
масленом т умане, и, т ихонько пощипывая ст руны, он играл чт о-т о разымчивое,
невольно поднимавшее на ноги.
Его музыка т ребовала напряжённой т ишины; т оропливым ручьём она бежала от кудат о издали, просачивалась сквозь пол и ст ены и, волнуя сердце, выманивала нпонят ное
чувст во, груст ное и беспокойное. Под эт у музыку ст ановилось жалко всех и себя самого,
большие казались т оже маленькими, и все сидели неподвижно, прит аясь в задумчивом
молчании.
Особенно напряжённо слушал Саша Михайлов; он всё выт ягивался в ст орону дяди,
смот рел на гит ару, от крыв рот , и через губу у него т янулась слюна. Иногда он забывался
до т ого, чт о падал со ст ула, т ыкаясь руками в пол, и, если эт о случалось, он т ак уж и
сидел на полу, выт аращив заст ывшие глаза.
И все заст ывали, очарованные; т олько самовар т ихо поёт , не мешая слушат ь жалобу
гит ары. Два квадрат а маленьких окон уст ремлены во т ьму осенней ночи, порою кт о-т о
мягко пост укивает в них. На ст оле качают ся жёлт ые огни двух сальных свеч, ост рые,
т очно копья.
Дядя Яков всё более цепенел; казалось, он крепко спит , сцепив зубы, т олько руки его
живут отдельной жизнью: изогнут ые пальцы правой неразличимо дрожали над т ёмным
голосником, т очно пт ица порхала и билась; пальцы левой с неуловимою быст рот ой
бегали по гриф у.
Выпивши, он почт и всегда пел сквозь зубы голосом, неприят но свист ящим,
бесконечную песню:
Быт ь бы Якову собакою —
Выл бы Яков с ут ра до ночи:
Ой, скушно мне!
Ой, груст но мне!
По улице монахиня идёт ;
На заборе ворона сидит .
Ой, скушно мне!
-16-
За печкою сверчок т орохт ит ,
Тараканы беспокоят ся.
Ой, скушно мне!
Нищий вывесил порт янки сушит ь,
А другой нищий порт янки украл!
Ой, скушно мне!
Да, ох, груст но мне!
Я не выносил эт ой песни и, когда дядя запевал о нищих, буйно плакал в невыносимой
т оске.
Цыганок слушал музыку с т ем же вниманием, как все, запуст ив пальцы в свои чёрные
космы, глядя в угол и посапывая. Иногда он неожиданно и жалобно восклицал:
— Эх, кабы голос мне, — пел бы я как, господи!
Бабушка, вздыхая, говорила:
— Будет т ебе, Яша, сердце надрыват ь! А т ы бы, Ванят ка, поплясал…
Они не всегда исполняли просьбу её сразу, но бывало, чт о музыкант вдруг на секунду
прижимал ст руны ладонью, а пот ом, сжав кулак, с силою от брасывал от себя на пол чт от оневидимое, беззвучное и ухарски кричал:
— Прочь, груст ь-т оска! Ванька, ст ановись!
Охорашиваясь, одёргивая жёлт ую рубаху, Цыганок ост орожно, т очно по гвоздям
шагая, выходил на середину кухни; его смуглые щёки краснели и, сконф уженно улыбаясь,
он просил:
— Только почаще, Яков Васильич!
Бешено звенела гит ара, дробно ст учали каблуки, на ст оле и в шкапу дребезжала
посуда, а среди кухни огнём пылал Цыганок, реял коршуном, размахнув руки, т очно
крылья, незамет но передвигая ноги; гикнув, приседал на пол и мет ался золот ым
ст рижом, освещая всё вокруг блеском шёлка, а шёлк, содрогаясь и ст руясь, словно горел
и плавился.
Цыганок плясал неут омимо, самозабвенно, и казалось, чт о если от крыт ь дверь на
волю, он т ак и пойдёт плясом по улице, по городу, неизвест но куда…
— Режь поперёк! — кричал дядя Яков, прит опывая.
И пронзит ельно свист ел и раздражающим голосом выкрикивал прибаут ки:
Эхма! Кабы не было мне жалко лапт ей,
Убежал бы от жены и дет ей!
Людей за ст олом подёргивало, они т оже порою вскрикивали, подвизгивали, т очно их
обжигало; бородат ый маст ер хлопал себя по лысине и урчал чт о-т о. Однажды он,
наклонясь ко мне и покрыв мягкой бородою плечо моё, сказал прямо в ухо, обращаясь
словно к взрослому:
— От ца бы т воего, Лексей Максимыч, сюда, — он бы другой огонь зажёг! Радост ный
был муж, ут ешный. Ты его помнишь ли?
— Нет .
— Ну? Бывало он да бабушка, — ст ой-ко, погоди!
Он поднялся на ноги, высокий, измождённый, похожий на образ свят ого, поклонился
бабушке и ст ал просит ь её необычно густ ым голосом:
— Акулина Ивановна, сделай милост ь, пройдись разок! Как, бывало, с Максимом
Савват еевым хаживала. Ут ешь!
— Чт о т ы, свет , чт о т ы, сударь Григорий Иваныч? — посмеиваясь и поёживаясь,
говорила бабушка. — Куда уж мне плясат ь? Людей смешит ь т олько…
Но все ст али просит ь её, и вдруг она молодо вст ала, оправила юбку, выпрямилась,
вскинув т яжёлую голову, и пошла по кухне, вскрикивая:
— А смейт есь, ино, на здоровье! Ну-ка, Яша, перет ряхни музыку-т о!
Дядя весь вскинулся, выт янулся, прикрыл глаза и заиграл медленнее; Цыганок на
минут у ост ановился и, подскочив, пошёл вприсядку кругом бабушки, а она плыла по полу
-17-
бесшумно, как по воздуху, разводя руками, подняв брови, глядя куда-т о вдаль т ёмными
глазами. Мне она показалась смешной, я ф ыркнул; маст ер ст рого погрозил мне пальцем,
и все взрослые посмот рели в мою ст орону неодобрит ельно.
— Не ст учи, Иван! — сказал маст ер, усмехаясь; Цыганок послушно от скочил в ст орону,
сел на порог, а нянька Евгенья, выгнув кадык, запела низким, прият ным голосом:
Всю неделю, до суббот ы,
Плела девка кружева,
Ист омилася работ ой, —
Эх, прост о чут ь жива!
Бабушка не плясала, а словно рассказывала чт о-т о. Вот она идёт т ихонько,
задумавшись, покачиваясь, поглядывая вокруг из-под руки, всё её большое т ело
колеблет ся нерешит ельно, ноги щупают дорогу ост орожно. Ост ановилась, вдруг
испугавшись чего-т о, лицо дрогнуло, нахмурилось и т от час засияло доброй,
привет ливой улыбкой. От качнулась в ст орону, уст упая кому-т о дорогу, от водя рукой
кого-т о; опуст ив голову, замерла, прислушиваясь, улыбаясь всё веселее, — и вдруг её
сорвало с мест а, закружило вихрем, вся она ст ала ст ройней, выше рост ом, и уже нельзя
было глаз от вест и от неё — т ак буйно красива и мила ст ановилась она в эт и минут ы
чудесного возвращения к юност и!
А нянька Евгенья гудела, как т руба:
В воскресенье от обедни
До полуночи плясала.
Ушла с улицы последней,
Жаль — праздника мало!
Кончив плясат ь, бабушка села на своё мест о к самовару; все хвалили её, а она,
поправляя волосы, говорила:
— А вы полнот е-ка! Не видали вы наст оящих-т о плясуний. А вот у нас в Балахне была
девка одна, — уж и не помню чья, как звали, — т ак иные, глядя на её пляску, даже
плакали в радост и! Глядишь, бывало, на неё, — вот т ебе и праздник, и боле ничего не
надо! Завидовала я ей, грешница!
— Певцы да плясуны — первые люди на миру! — ст рого сказала нянька Евгенья и
начала пет ь чт о-т о про царя Давида, а дядя Яков, обняв Цыганка, говорил ему:
— Тебе бы в т ракт ирах плясат ь, — с ума свёл бы т ы людей!..
— Мне голос имет ь хочет ся! — жаловался Цыганок. — Ежели бы голос бог дал, десят ь
лет я бы попел, а после — хот ь в монахи!
Все пили водку, особенно много — Григорий. Наливая ему ст акан за ст аканом, бабушка
предупреждала:
— Гляди, Гриша, вовсе ослепнешь!
Он от вечал солидно:
— Пускай! Мне глаза больше не надобны, — всё видел я…
Пил он не пьянея, но ст ановился всё более разговорчивым и почт и всегда говорил мне
про от ца:
— Большого сердца был муж, дружок мой, Максим Савват еич…
Бабушка вздыхала, поддакивая:
— Да, господне дит я…
Всё было ст рашно инт ересно, всё держало меня в напряжении, и от всего
просачивалась в сердце какая-т о т ихая, неут омляющая груст ь. И груст ь и радост ь жили
в людях рядом, нераздельно почт и, заменяя одна другую с неуловимой, непонят ной
быст рот ой.
Однажды дядя Яков, не очень пьяный, начал рват ь на себе рубаху, ярост но дёргат ь
себя за кудри, за редкие белесые усы, за нос и от висшую губу.
— Чт о эт о т акое, чт о? — выл он, обливаясь слезами. — Зачем эт о?
-18-
Бил себя по щекам, по лбу, в грудь и рыдал:
— Негодяй и подлец, разбит ая душа!
Григорий рычал:
— Ага-а! То-т о вот !..
А бабушка, т оже нет резвая, уговаривала сына, ловя его руки:
— Полно, Яша, господь знает , чему учит !
Выпивши, она ст ановилась ещё лучше: т ёмные её глаза, улыбаясь, ищливали на всех
греющий душу свет , и, обмахивая плат ком разгоревшееся лицо, она певуче говорила:
— Господи, господи! Как хорошо всё! Нет , вы, глядит е, как хорошо-т о всё!
Эт о был крик её сердца, лозунг всей жизни.
Меня очень поразили слёзы и крики беззабот ного дяди. Я спросил бабушку, от чего он
плакал и ругал и бил себя.
— Всё бы т ебе знат ь! — неохот но, прот ив обыкновения, сказала она. — Погоди, рано
т ебе т оркат ься в эт и дела…
Эт о ещё более возбудило моё любопыт ст во. Я пошёл в маст ерскую и привязался к
Ивану, но и он не хот ел от вет ит ь мне, смеялся т ихонько, искоса поглядывая на маст ера,
и, выт алкивая меня из маст ерской, кричал:
— От ст ань, от ойди! Вот я т ебя в кот ёл спущу, выкрашу!
Маст ер, ст оя пред широкой низенькой печью, со вмазанными в неё т ремя кот лами,
помешивал в них длинной чёрной мешалкой и, вынимая её, смот рел, как ст екают с конца
цвет ные капли. Жарко горел огонь, от ражаясь на подоле кожаного передника, пёст рого,
как риза попа. Шипела в кот лах окрашенная вода, едкий пар густ ым облаком т янулся к
двери, по двору носился сухой позёмок.
Маст ер взглянул на меня из-под очков мут ными, красными глазами и грубо сказал
Ивану:
— Дров! Али не видишь?
А когда Цыганок выбежал во двор, Григорий, присев на куль сандала, поманил меня к
себе:
— Подь сюда!
Посадил на колени и, ут кнувшись т ёплой, мягкой бородой в щёку мне, памят но сказал:
— Дядя т вой жену насмерт ь забил, замучил, а т еперь его совест ь дёргает , — понял?
Тебе всё надо понимат ь, гляди, а т о пропадёшь!
С Григорием — прост о, как с бабушкой, но жут ко, и кажет ся, чт о он из-под очков видит
всё насквозь.
— Как забил? — говорит он не т оропясь. — А т ак: ляжет спат ь с ней, накроет её
одеялом с головою и т искает , бьёт . Зачем? А он поди и сам не знает .
И, не обращая внимания на Ивана, кот орый, возврат ясь с охапкой дров, сидит на
корт очках перед огнём, грея руки, маст ер продолжает внушит ельно:
— Может , за т о бил, чт о была она лучше его, а ему завидно. Каширины, брат , хорошего
не любят , они ему завидуют , а принят ь не могут , ист ребляют ! Ты вот спроси-ка бабушку,
как они от ца т воего со свет а сживали. Она всё скажет — она неправду не любит , не
понимает . Она вроде свят ой, хот ь и вино пьёт , т абак нюхает . Блаженная как бы. Ты
держись за неё крепко…
Он от т олкнул меня, и я вышел на двор, удручённый, напуганный. В сенях дома меня
догнал Ванюшка, схват ил за голову и шепнул т ихонько:
— Ты не бойся его, он добрый; т ыгляди прямо в глаза ему, он эт о любит .
Всё было ст ранно и волновало. Я не знал другой жизни, но смут но помнил, чт о от ец и
мат ь жили не т ак: были у них другие речи, другое веселье, ходили и сидели они всегда
рядом, близко. Они част о и подолгу смеялись вечерами, сидя у окна, пели громко; на
улице собирались люди, глядя на них. Лица людей, поднят ые вверх, смешно напоминали
мне грязные т арелки после обеда. Здесь смеялись мало, и не всегда было ясно, над чем
смеют ся. Част о кричали друг на друга, грозиличем-т о один другому, т айно шепт ались в
углах. Дет и были т ихи, незамет ны; они прибит ы к земле, как пыль дождём. Я чувст вовал
себя чужим в доме, и вся эт а жизнь возбуждала меня десят ками уколов, наст раивая
подозрит ельно, заст авляя присмат риват ься ко всему с напряжённым вниманием.
Моя дружба с Иваном всё росла; бабушка от восхода солнца до поздней ночи была
-19-
занят а работ ой по дому, и я почт и весь день верт елся около Цыганка. Он всё т ак же
подст авлял под розги руку свою, когда дедушка сёк меня, а на другой день, показывая
опухшие пальцы, жаловался мне:
— Нет , эт о всё без т олку! Тебе — не легче, а мне — гляди-ка вот ! Больше я не ст ану,
ну т ебя!
И в следующий раз снова принимал ненужную боль.
— Ты ведь не хот ел?
— Не хот ел, да вот сунул… Так уж как-т о, незамет но…
Вскоре я узнал про Цыганка нечт о, ещё больше поднявшее мой инт ерес к нему и мою
любовь.
Каждую пят ницу Цыганок запрягал в широкие сани гнедого мерина Шарапа, любимца
бабушки, хит рого озорника и сласт ёну, одевал корот кий, до колен, полушубок, т яжёлую
шапку и, т уго подпоясавшись зелёным кушаком, ехал на базар покупат ь провизию.
Иногда он не возвращался долго. Все в доме беспокоились, подходили к окнам и,
прот аивая дыханием лёд на ст ёклах, заглядывали на улицу.
— Не едет ?
— Нет !
Больше всех волновалась бабушка.
— Эхма, — говорила она сыновьям и деду, — погубит е вы мне человека и лошадь
погубит е! И как не ст ыдно вам, рожи бессовест ные? Али мало своего? Ох, неумное
племя, жадюги, — накажет вас господь!
Дедушка хмуро ворчал:
— Ну, ладно. Последний раз эт о…
Иногда Цыганок возвращался т олько к полудню; дядья, дедушка поспешно шли на
двор; за ними, ожест очённо нюхая т абак, медведицей двигалась бабушка, почему-т о
всегда неуклюжая в эт от час. Выбегали дет и, и начиналась весёлая разгрузка саней,
полных поросят ами, бит ой пт ицей, рыбой и кусками мяса всех сорт ов.
— Всего купил, как сказано было? — спрашивал дед, искоса ост рыми глазами ощупывая
воз.
— Всё как надо, — весело от зывался Иван и, прыгая по двору, чт обы согрет ься,
оглушит ельно хлопал рукавицами.
— Не бей голиц, за них деньги даны, — ст рого кричал дед. — Сдача ест ь?
— Нет у.
Дед медленно обходил вокруг воза и говорил негромко:
— Опят ь чт о-т о много т ы привёз. Гляди, однако, — не без денег ли покупал? У меня
чт обы не было эт ого.
И уходил быст ро, сморщив лицо.
Дядья весело бросались к возу и, взвешивая на руках пт ицу, рыбу, гусиные пот роха,
т елячьи ноги, огромные куски мяса, посвист ывали, одобрит ельно шумели.
— Ну, ловко от обрал!
Дядя Михаил особенно восхищался: пружинист о прыгал вокруг воза, принюхиваясь ко
всему носом дят ла, вкусно чмокая губами, сладко жмуря беспокойные глаза, сухой,
похожий на от ца, но выше его рост ом и чёрный, как головня. Спрят ав озябшие руки в
рукава, он расспрашивал Цыганка:
— Тебе от ец сколько дал?
— Пят ь целковых.
— А т ут на пят надцат ь. А сколько т ы пот рат ил?
— Чет ыре с гривной.
— Ст ало быт ь, девят ь гривен в кармане. Видал, Яков, как деньги рост ят ?
Дядя Яков, ст оя на морозе в одной рубахе, т ихонько посмеивался, моргая в синее
холодное небо.
— Ты нам, Ванька, по косушке пост авь, — лениво говорит он.
Бабушка распягала коня.
— Чт о, дит ят ко? Чт о, кот ёнок? Пошалит ь охот а? Не, побалуй, богова забава!
Огромный Шарап, взмахивая густ ою гривой, цапал её белыми зубами за плечо, срывал
шёлковую головку с волос, заглядывал в лицо её весёлым глазом и, вст ряхивая иней с
-20-
ресниц, т ихонько ржал.
— Хлебца просишь?
Она совала в зубы ему большую краюху, крут о посоленную, мешком подст авляла
передник под морду и смот рела задумчиво, как он ест .
Цыганок, играючи т оже, как молодой конь, подскочил к ней.
— Уж т ак, бабаня, хорош мерин, т ак умён…
— Поди прочь, не верт и хвост ом! — крикнула бабушка, прит опнув ногою. — Знаешь,
чт о не люблю я т ебя в эт от день.
Она объяснила мне, чт о Цыганок не ст олько покупает на базаре, сколько ворует .
— Даст ему дед пят ишницу, он на т ри рубля купит , а на десят ь украдёт , — невесело
говорила она. — Любит вороват ь, баловник! Раз попробовал — ладно вышло, а дома
посмеялись, похвалили за удачу, он и взял воровст во в обычай. А дедушка смолоду
бедност и-горя досыт а от ведал — под ст арост ь жаден ст ал, ему деньги дороже дет ей
кровных, он рад даровщине! А Михайло с Яковом…
Махнув рукой, она замолчала на минут у, пот ом, глядя в от крыт ую т абакерку,
прибавила ворчливо:
— Тут , Лёня, дела-кружева, а плела их слепая баба, где уж нам узор разобрат ь! Вот
поймают Иванку на воровст ве — забьют до смерт и…
И ещё, помолчав, она т ихонько сказала:
— Эхе-хе! Правил у нас много, а правды нет …
На другой день я ст ал просит ь Цыганка, чт об он не воровал больше.
— А т о т ебя будут бит ь до смерт и…
— Не дост игнут , — вывернусь: я ловкий, конь резвый! — сказал он, усмехаясь, но
т от час груст но нахмурился. — Ведь я знаю: вороват ь нехорошо и опасно. Эт о я т ак
себе, от скуки. И денег я не коплю, дядья т вои за неделю-т о всё у меня выманят . Мне не
жаль, берит е! Я сыт . Он вдруг взял меня на руки, пот ряс т ихонько.
— Лёгкий т ы, т онкий, а кост и крепкие, силач будешь. Ты знаешь чт о: учись на гит аре
играт ь, проси дядю Якова, ей-богу! Мал т ы ещё, вот незадача! Мал т ы, а сердит ый.
Дедушку-т о не любишь?
— Не знаю.
— А я всех Кашириных, кроме бабани, не люблю, пускай их демон любит !
— А меня?
— Ты — не Каширин, т ы — Пешков, другая кровь, другое племя…
И вдруг, ст иснув меня крепко, он почт и заст онал:
— Эх, кабы голос мне певучий, ух т ы, господи! Вот ожёг бы я народ… Иди, брат ,
работ ат ь надо…
Он спуст ил меня на пол, всыпал в рот себе горст ь мелких гвоздей и ст ал нат ягиват ь,
набиват ь на большую квадрат ную доску сырое полот нище чёрной мат ерии.
Вскоре он погиб.
Случилось эт о т ак: на дворе, у ворот , лежал, прислонён к забору, большой дубовый
крест с т олст ым суковат ым комлем. Лежал он давно. Я замет ил его в первые же дни
жизни в доме, — т огда он был новее и желт ей, но за осень сильно почернел под
дождями. От него горько пахло морёным дубом, и был он на т есном, грязном дворе
лишний.
Его купил дядя Яков, чт обы пост авит ь над могилою своей жены, и дал обет от нест и
крест на своих плечах до кладбища в годовщину смерт и её.
Эт от день наст упил в суббот у, в начале зимы; было морозно и вет рено, с крыш
сыпался снег. Все из дома вышли на двор, дед и бабушка с т ремя внучат ами ещё раньше
уехали на кладбище служит ь панихиду; меня ост авили дома в наказание за какие-т о
грехи.
Дядья, в одинаковых чёрных полушубках, приподняли крест с земли и вст али под
крылья; Григорий и какой-т о чужой человек, с т рудом подняв т яжёлый комель, положили
его на широкое плечо Цыганка; он пошат нулся, расст авил ноги.
— Не сдюжишь? — спросил Григорий.
— Не знаю. Тяжело будт о…
Дядя Михаил сердит о закричал:
-21-
— От воряй ворот а, слепой чёрт !
А дядя Яков сказал:
— Ст ыдись, Ванька, мы оба жиже т ебя!
Но Григорий, распахивая ворот а, ст рого посовет овал Ивану:
— Гляди же, не перемогайся! Пошли с богом!
— Плешивая дура! — крикнул дядя Михаил с улицы.
Все, кт о был на дворе, усмехнулись, заговорили громко, как будт о всем понравилось,
чт о крест унесли.
Григорий Иванович, ведя меня за руку в маст ерскую, говорил:
— Может , сегодня дедушка не посечёт т ебя, — ласково глядит он…
В маст ерской, усадив меня на груду пригот овленной в краску шерст и и забот ливо
окут ав ею до плеч, он, понюхивая восходивший над кот лами пар, задумчиво говорил:
— Я, милый, т ридцат ь семь лет дедушку знаю, в начале дела видел и в конце гляжу. Мы
с ним раньше дружки-прият ели были, вмест е эт о дело начали, придумали. Он умный,
дедушка! Вот он хозяином пост авил себя, а я не сумел. Господь, однако, всех нас умнее:
он т олько улыбнёт ся, а самый премудрый человек уж и в дураках мигает . Ты ещё не
понимаешь, чт о к чему говорит ся, к чему делает ся, а надобно т ебе всё понимат ь.
Сирот ское жит ьё т рудное. От ец т вой, Максим Савват еевич, козырь был, он всё
понимал, — за т о дедушка и не любил его, не признавал.
Было прият но слушат ь добрые слова, глядя, как играет в печи красный и золот ой
огонь, как над кот лами вздымают ся молочные облака пара, оседая сизым инеем на
досках косой крыши, — сквозь мохнат ые щели её видны голубые лент ы неба. Вет ер ст ал
т ише, где- т о свет ит солнце, весь двор словно ст еклянной пылью посыпан, на улице
взвизгивают полозья саней, голубой дым вьёт ся из т руб дома, лёгкие т ени скользят по
снегу, т оже чт о-т о рассказывая.
Длинный, кост лявый Григорий, бородат ый, без шапки, с большими ушами, т очно
добрый колдун, мешает кипящую краску и всё учит меня:
— Гляди всем прямо в глаза; собака на т ебя бросит ся, и ей т оже, — от ст анет …
Тяжёлые очки надавили ему переносье, конец носа налился синей кровью и похож на
бабушкин.
— Ст ой-ко? — вдруг сказал он, прислушиваясь, пот ом прикрыл ногою дверцу печи и
прыжками побежал по двору. Я т оже бросился за ним.
В кухне, среди пола, лежал Цыганок, вверх лицом; широкие полосы свет а из окон
падали ему одна на голову, на грудь, другая — на ноги. Лоб его ст ранно свет ился; брови
высоко поднялись; косые глаза прист ально смот рели в чёрный пот олок; т ёмные губы,
вздрагивая, выпускали розовые пузыри; из углов губ, по щекам, на шею и на пол ст екала
кровь; она т екла густ ыми ручьями из-под спины. Ноги Ивана неукюже развалились, и
видно было, чт о шаровары мокрые; они т яжело приклеились к половицам. Пол был
чист о вымыт с дресвою. Он солнечно блест ел. Ручьи крови пересекали полосы свет а и
т янулись к порогу, очень яркие.
Цыганок не двигался, т олько пальцы рук, выт янут ых вдоль т ела, шевелились,
царапаясь за пол, и блест ели на солнце окрашенные ногт и.
Нянька Евгенья, присев на корт очки, вст авляла в руку Ивана т онкую свечу; Иван не
держал её, свеча падала, кист очка огня т онула в крови; нянька, подняв её, от ирала
концом запона и снова пыт алась укрепит ь в беспокойных пальцах. В кухне плавал
качающий шёпот ; он, как вет ер, т олкал меня с порога, но я крепко держался за скобу
двери.
— Спот кнулся он, — каким-т о серым голосом рассказывал дядя Яков, вздрагивая и
крут я головою. Он весь был серый, измят ый, глаза у него выцвели и част о мигали.
— Упал, а его и придавило, — в спину ударило. И нас бы покалечило, да мы вовремя
сбросили крест .
— Вы его и задавили, — глухо сказал Григорий.
— Да, — как же…
— Вы!
Кровь всё т екла, под порогом она уже собралась в лужу, пот емнела и как будт о
поднималась вверх. Выпуская розовую пену, Цыганок мычал, как во сне, и т аял,
-22-
ст ановился всё более плоским, приклеиваясь к полу, уходя в него.
— Михайло в церковь погнал на лошади за от цом, — шепт ал дядя Яков, — а я на
извозчика навалил его да скорее сюда уж… Хорошо, чт о не сам я под комель-т о вст ал,
а т о бы вот …
Нянька снова прикрепляла свечу к руке Цыганка, капала на ладонь ему воском и
слезами.
Григорий громко и грубо сказал:
— Да т ы в головах к полу прилепи, чуваша!
— И т о.
— Шапку-т о сними с него!
Нянька ст янула с головы Ивана шапку; он т упо ст укнулся зат ылком. Теперь голова его
сбочилась, и кровь пот екла обильней, но уже с одной ст ороны рт а. Эт о продолжалось
ужасно долго. Сначала я ждал, чт о Цыганок отдохнёт , поднимет ся, сядет на полу и
сплюнув, скажет :
— Ф-ф у, жарынь…
Так делал он, когда просыпался по воскресеньям, после обеда. Но он не вст авал, всё
т аял. Солнце уже от ошло от него, свет лые волосы укорот ились и лежали т олько на
подоконниках. Весь он пот емнел, уже не шевелил пальцами, и пена на губах исчезла. За
т еменем и около ушей его т орчали т ри свечи, помахивая золот ыми кист очками,
освещая лохмат ые, досиня чёрные волосы, жёлт ые зайчики дрожали на смуглых щеках,
свет ился кончик ост рого носа и розовые губы.
Нянька, ст оя на коленях, плакала, пришёпт ывая:
— Голубчик т ы мой, яст ребёнок ут ешный… Было жут ко, холодно. Я залез под ст ол и
спрят ался т ам. Пот ом в кухню т яжко ввалился дед, в енот овой шубе, бабушка в салопе с
хвост ами на ворот нике, дядя Михаил, дет и и много чужих людей.
Сбросив шубу на пол, дед закричал:
— Сволочи! Какого вы парня зря извели! Ведь ему бы цены не было лет через пят ок…
На пол валилась одежда, мешая мне видет ь Ивана; я вылез, попал под ноги деда. Он
от швырнул меня прочь, грозя дядьям маленьким красным кулаком:
— Волки!
И сел на скамью, упёршись в неё руками, сухо всхлипывая, говоря скрипучим голосом:
— Знаю я — он вам поперёк глот ок ст оял… Эх, Ванюшечка… дурачок! Чт о поделаешь,
а? Чт о — говорю — поделаешь? Кони — чужие, вожжи — гнилые. Мат ь, невзлюбил, нас
господь за последние года, а? Мат ь?
Распласт авшись на полу, бабушка щупала руками лицо, голову, грудь Ивана, дышала в
глаза ему, хват ала за руки, мяла их и повалила все свечи. Пот ом она т яжело поднялась
на ноги, чёрная вся, в чёрном блест ящем плат ье, ст рашно выт аращила глаза и сказала
негромко:
— Вон, окаянные!
Все, кроме деда, высыпались из кухни.
…Цыганка похоронили незамет но, непамят но.
IV
Я лежу на широкой кроват и, вчет веро окут ан т яжёлым одеялом, и слушаю, как
бабушка молит ся богу, ст оя на коленях, прижав одну руку к груди, другою нет оропливо и
нечаст о крест ясь.
На дворе ст реляет мороз; зеленоват ый лунный свет смот рит сквозь узорные — во
льду — ст ёкла окна, хорошо освет ив доброе носат ое лицо и зажигая т ёмные глаза
ф осф орическим огнём. Шёлковая головка, прикрыв волосы бабушки, блест ит , т очно
кованая, т ёмное плат ье шевелит ся, ст руит ся с плеч, расст илаясь по полу.
Кончив молит ву, бабушка молча разденет ся, аккурат но сложит одежду на сундук в
углу и подойдёт к пост ели, а я прит воряюсь, чт о крепко уснул.
— Ведь врёшь, поди, разбойник, не спишь? — т ихонько говорит она. — Не спишь, мол,
голуба душа? Ну-ко, давай одеяло!
Предвкушая дальнейшее, я не могу сдержат ь улыбки; т огда она рычит :
-23-
— А-а, т ак т ы над бабушкой-ст арухой шут ки шут ит ь зат еял!
Взяв одеяло за край, она т ак ловко и сильно дёргает его к себе, чт о я подскакиваю в
воздухе и, несколько раз перевернувшись, шлёпаюсь в мягкую перину, а она хохочет :
— Чт о, редькин сын? Съел комара?
Но иногда она молит ся очень долго, я дейст вит ельно засыпаю и уже не слышу, как она
ложит ся.
Долгие молит вы всегда завершают дни огорчений, ссор и драк; слушат ь их очень
инт ересно; бабушка подробно рассказывает богу обо всём, чт о случилось в доме;
грузно, большим холмом ст оит на коленях и сначала шепчет невнят но, быст ро, а пот ом
густ о ворчит :
— Ты, господи, сам знаешь, — всякому хочет ся, чт о получше. Михайло-т о ст аршой,
ему бы в городе-т о надо ост ат ься, за реку ехат ь обидно ему, и мест о т ам новое,
неиспыт анное, чт о будет — неведомо. А от ец — он Якова больше любит . Али хорошо
— неровно-т о дет ей любит ь? Упрям ст арик — т ы бы, господи, вразумил его.
Глядя на т ёмные иконы большими свет ящимися глазами, она совет ует богу своему:
— Наведи-ко т ы, господи, добрый сон на него, чт обы понят ь ему, как надобно дет ейт о делит ь!
Крест ит ся, кланяет ся в землю, ст укаясь большим лбом о половицу, и, снова
выпрямившись, говорит внушит ельно:
— Варваре-т о улыбнулся бы радост ью какой! Чем она т ебя прогневала, чем грешней
других? Чт о эт о: женщина молодая, здоровая, а в печали живёт . И вспомяни, господи,
Григорья, — глаза-т о у него всё хуже. Ослепнет — по миру пойдет , нехорошо! Всю свою
силу он на дедушку ист рат ил, а дедушка разве поможет … О, господи, господи…
Она долго молчит , покорно опуст ив голову и руки, т очно уснула крепко, замёрзла.
— Чт о еще? — вслух вспоминает она, приморщив брови. — Спаси, помилуй всех
православных; меня, дуру окаянную, прост и, — т ы знаешь: не со зла грешу, а по глупому
разуму.
И, глубоко вздохнув, она говорит ласково, удовлет воренно:
— Все т ы, родимый, знаешь, все т ебе, бат юшка, ведомо.
Мне очень нравился бабушкин бог, т акой близкий ей, и я част о просил ее:
— Расскажи про бога!
Она говорила о нём особенно: очень т ихо, ст ранно раст ягивая слова, прикрыв глаза и
непременно сидя; приподнимет ся, сядет , накинет на прост оволосую голову плат ок и
заведет надолго, пока не заснешь:
— Сидит господь на холме, среди луга райского, на прест оле синя камня яхонт а, под
серебряными липами, а т е липы цвет ут весь год кругом; нет в раю ни зимы, ни осени, и
цвет ы николи не вянут , т ак и цвет ут неуст анно, в радост ь угодникам божьим. А около
господа ангелы лет ают во множест ве, — как снег идёт али пчелы роят ся, — али бы
белые голуби лет ают с неба на землю да опят ь на небо и обо всем богу сказывают про
нас, про людей. Тут и т вой, и мой, и дедушкин — каждому ангел дан, господь ко всем
равен. Вот т вой ангел господу приносит : «Лексей дедушке язык высунул!» А господь и
распорядит ся: «Ну, пускай ст арик посечёт его!» И т ак всё, про всех, и всем он воздаёт по
делам — кому горем, кому радост ью. И т ак все эт о хорошо у него, чт о ангелы веселят ся,
плещут крыльями и поют ему бесперечь: «Слава т ебе, господи, слава т ебе!» А он, милый,
т олько улыбает ся им — дескат ь, ладно уж!
И сама она улыбает ся, покачивая головою.
— Ты эт о видела?
— Не видала, а знаю! — от вечает она задумчиво.
Говоря о боге, рае, ангелах, она ст ановилась маленькой и крот кой, лицо её молодело,
влажные глаза ст руили особенно т еплый свет . Я брал в руки т яжёлые ат ласные косы,
оберт ывал ими шею себе и, не двигаясь, чут ко слушал бесконечные, никогда не
надоедавшие рассказы.
— Бога видет ь человеку не дано — ослепнешь; т олько свят ые глядят на него во весь
глаз. А вот ангелов видела я; они показывают ся, когда душа чист а. Ст ояла я в церкви у
ранней обедни, а в алт аре и ходят двое, как т уманы, видно сквозь них всё, свет лые,
свет лые, и крылья до полу, кружевные, кисейные. Ходят они кругом прест ола и от цу Илье
-24-
помогают , ст аричку: он поднимет вет хие руки, богу молясь, а они локот ки его
поддерживают . Он очень ст аренький был, слепой уж, т ыкался обо всё и поскорост и
после т ого успел, скончался. Я т огда, как увидала их, — обмерла от радост и, сердце
заныло, слезы кат ят ся, — ох, хорошо было! Ой, Ленька, голуба душа, хорошо все у бога
на небе и на земле, т ак хорошо…
— А у нас хорошо разве?
Осенив себя крест ом, бабушка от вет ила:
— Слава пресвят ой богородице, — все хорошо!
Эт о меня смущало: т рудно было признат ь, чт о в доме всё хорошо; мне казалось, в нем
живёт ся хуже и хуже. Однажды, проходя мимо двери в комнат у дяди Михаила, я видел,
как т ет ка Нат алья, вся в белом, прижав руки ко груди, мет алась по комнат е, вскрикивая
негромко, но ст рашно:
— Господи, прибери меня, уведи меня…
Молит ва ее была мне понят на, и я понимал Григория, когда он ворчал:
— Ослепну, по миру пойду, и т о лучше будет …
Мне хот елось, чт обы он ослеп скорее, — я попросился бы в поводыри к нему, и ходили
бы мы по миру вмест е. Я уже говорил ему об эт ом; маст ер, усмехаясь в бороду, от вет ил:
— Вот и ладно, и пойдём! А я буду оглашат ь в городе: эт о вот Василья Каширина,
цехового ст аршины, внук, от дочери! Занят но будет …
Не однажды я видел под пуст ыми глазами т ет ки Нат альи синие опухоли, на жёлт ом
лице её — вспухшие губы. Я спрашивал бабушку:
— Дядя бьет ее?
Вздыхая, она от вечала:
— Бьет т ихонько, анаф ема проклят ый? Дедушка не велит бит ь её, т ак он по ночам.
Злой он, а она — кисель…
И рассказывает , воодушевляясь:
— Все-т аки т еперь уж не бьют т ак, как бивали! Ну, в зубы ударит , в ухо, за косы минут у
пот реплет , а ведь раньше-т о часами ист язали! Меня дедушка однова бил на первый
день Пасхи от обедни до вечера. Побьёт — уст анет , а отдохнув — опят ь. И вожжами н
всяко.
— За чт о?
— Не помню уж. А вдругорядь он меня избил до полусмерт и да пят еро сут ок ест ь не
давал, — еле выжила т огда. А т о еще…
Эт о удивляло меня до онемения: бабушка была вдвое крупнее деда, и не верилось,
чт о он может одолет ь её.
— Разве он сильнее т ебя?
— Не сильнее, а ст арше! Кроме т ого — муж! 3а меня с него бог спросит , а мне заказано
т ерпет ь…
Инт ересно и прият но было видет ь, как она от т ирала пыль с икон, чист ила ризы; иконы
были богат ые, в жемчугах, серебре и цвет ных каменьях по венчикам; она брала ловкими
руками икону, улыбаясь смот рела на неё и говорила умиленно:
— Эко милое личико!..
Перекрест ясь, целовала.
— Запылилася, окопт ела, — ах т ы, мат ь всепомощная, радост ь неизбывная! Гляди,
Леня, голуба душа, письмо какое т онкое, ф игурки-т о махонькие, а всякая отдельно
ст оит . Зовет ся эт о Двенадцат ь праздников, в середине же божия мат ерь
Феодоровская, предобрая. А эт о вот — Не рыдай мене, мат и, зряще во гробе…
Иногда мне казалось, чт о она т ак же задушевно и серьезно играет в иконы, как
пришибленная сест ра Кат ерина — в куклы.
Она нередко видала черт ей, во множест ве и в одиночку.
— Иду как-т о великим пост ом, ночью, мимо Рудольф ова дома; ночь лунная, молосная,
вдруг вижу: верхом на крыше, около т рубы, сидит чёрный, нагнул рогат ую-т о голову над
т рубой и нюхает , ф ыркает , большой, лохмат ый. Нюхает да хвост ом по крыше и возит ,
шаркает . Я перекрест ила его: «Да воскреснет бог и раст очат ся врази его», — говорю. Тут
он взвизгнул т ихонько и соскользнул кувырком с крыши-т о во двор, — раст очился!
Должно, скоромное варили Рудольф ы в эт от день, он и нюхал, радуясь…
-25-
Я смеюсь, предст авляя, как черт лет ит кувырком с крыши, и она т оже смеёт ся, говоря:
— Очень они любят озорст во, совсем как малые дет и! Вот однажды ст ирала я в бане,
и дошло время до полуночи; вдруг дверца каменки как от скочит ! И посыпались от т уда
они, мал мала меньше, красненькие, зелёные, черные, как т араканы. Я — к двери, — нет
ходу; увязла средь бесов, всю баню забили они, повернут ься нельзя, под ноги лезут ,
дёргают , сжали т ак, чт о и окст ит ься не могу! Мохнат енькие, мягкие, горячие, вроде
кот ят , т олько на задних лапах все; кружат ся, озоруют , зубёнки мышиные скалят ,
глазишки-т о зелёные, рога чут ь пробились, шишечками т орчат , хвост ики поросячьи —
ох т ы, бат юшки! Лишилась памят и ведь! А как ворот илась в себя — свеча еле горит ,
корыт о прост ыло, ст иранное на пол брошено. Ах вы, думаю, раздуй вас горой!
Закрыв глаза, я вижу, как из жерла каменки, с её серых булыжников густ ым пот оком
лъют ся мохнат ые, пёст рые т вари, наполняют маленькую баню, дуют на свечу,
высовывают озорниковат о розовые языки. Эт о т оже смешно, но и жут ко. Бабушка,
качая головою, молчит минут у и вдруг снова т очно вспыхнет вся.
— А т о, проклят ых, видела я; эт о т оже ночью, зимой, вьюга была. Иду я через Дюков
овраг, где, помнишь, сказывала, от ца-т о т воего Яков да Михайло в проруби в пруде
хот ели ут опит ь? Ну, вот , иду; т олько скувырнулась по т ропе вниз, на дно, ка-ак
засвист ит , загикает по оврагу! Гляжу, а на меня т ройка вороных мчит ся, и дородный
т акой чёрт в красном колпаке колом т орчит , правит ими, на облучок вст ал, руки
выт янул, держит вожжи из кованых цепей. А по оврагу езды не было, и лет ит т ройка
прямо в пруд, снежным облаком прикрыт а. И сидят в санях т оже всё черт и; свист ят ,
кричат , колпаками машут , — да эдак-т о семь т роек проскакало, как пожарные, и все кони
вороной маст и, и все они — люди, проклят ые от цами-мат ерьми; т акие люди черт ям на
пот еху идут , а т е на них ездят , гоняют их по ночам в свои праздники разные. Эт о я,
должно, свадьбу бесовскую видела…
Не верит ь бабушке нельзя — она говорит т ак прост о, убедит ельно.
Но особенно хорошо сказывала она ст ихи о т ом, как богородица ходила по мука
земным, как она увещевала разбойницу «князь-барыню» Енгалычеву не бит ь, не грабит ь
русских людей; ст ихи про Алексея божия человека, про Ивана-воина; сказки о премудрой
Василисе, о Попе-козле и божьем крест нике; ст рашные были о Марф е Посаднице, о
Бабе Уст е, ат амане разбойников, о Марии, грешнице египет ской, о печалях мат ери
разбойника; сказок, былей и ст ихов она знала бесчисленно много.
Не боясь ни людей, ни деда, ни черт ей, ни всякой иной нечист ой силы, она до ужаса
боялась чёрных т араканов, чувст вуя их даже на большом расст оянии от себя. Бывало,
разбудит меня ночью и шепчет :
— Олёша, милый, т аракан лезет , задави. Христ а ради!
Сонный, я зажигал свечу и ползал по полу, от ыскивая врага; эт о не сразу и не всегда
удавалось мне.
— Нет нигде, — говорил я, а она, лёжа неподвижно, с головой закут авшись одеялом,
чут ь слышно просила:
— Ой, ест ь! Ну, поищи, прошу т ебя! Тут он, я уж знаю…
Она никогда не ошибалась — я находил т аракана где-нибудь далеко от кроват и.
— Убил? Ну, слава богу! А т ебе спасибо…
И, сбросив одеяло с головы, облегчённо вздыхала, улыбаясь.
Если я не находил насекомое, она не могла уснут ь; я чувст вовал, как вздрагивает её
т ело при малейшем шорохе в ночной, мёрт вой т ишине, и слышал, чт о она, задерживая
дыхание, шепчет :
— Около порога он… под сундук пополз…
— От чего т ы боишься т араканов?
Она резонно от вечала:
— А непонят но мне — на чт о они? Ползают и ползают , чёрные. Господь всякой т ле
свою задачу задал: мокрица показывает , чт о в доме сырост ь; клоп — значит , ст ены
грязные; вошь нападает — нездоров будет человек, — всё понят но! А эт и — кт о знает ,
какая в них сила живёт , на чт о они насылают ся?
Однажды, когда она ст ояла на коленях, сердечно беседуя с богом, дед, распахнув
-26-
дверь в комнат у, сиплым голосом сказал:
— Ну, мат ь, посет ил нас господь, — горим!
— Да чт о т ы! — крикнула бабушка, вскинувшись с пола, и оба, т яжко т опая, бросились
в т емнот у большой парадной комнат ы.
— Евгенья, снимай иконы! Нат алья, одевай ребят ! — ст рого, крепким голосом
командовала бабушка, а дед т ихонько выл:
— И-и-ы…
Я выбежал в кухню; окно на двор сверкало, т очно золот ое; по полу т екли-скользили
жёлт ые пят на; босой дядя Яков, обувая сапоги, прыгал на них, т очно ему жгло подошвы,
и кричал:
— Эт о Мишка поджег, поджег да ушел, ага!
— Цыц, пёс, — сказала бабушка, т олкнув его к двери т ак, чт о он едва не упал.
Сквозь иней на ст ёклах было видно, как горит крыша маст ерской, а за от крыт ой
дверью её вихрит ся кудрявый огонь. В т ихой ночи красные цвет ы его цвели бездымно;
лишь очень высоко над ними колебалось т емноват ое облако, не мешая видет ь
серебряный пот ок Млечного Пут и. Багрово свет ился снег, и ст ены пост роек дрожали,
качались, как будт о ст ремясь в жаркий угол двора, где весело играл огонь, заливая
красным широкие щели в ст ене маст ерской, высовываясь из них раскалёнными кривыми
гвоздями. По т ёмным доскам сухой крыши, быст ро опут ывая её, извивались золот ые,
красные лент ы; среди них крикливо т орчала и курилась дымом гончарная т онкая т руба;
т ихий т реск, шёлковый шелест бился в ст ёкла окна; огонь всё разраст ался; маст ерская,
изукрашенная им, ст ановилась похожа на иконост ас в церкви и непобедимо выманивала
ближе к себе.
Накинув на голову т яжёлый полушубок, сунув ноги в чьи-т о сапоги, я выволокся в сени,
на крыльцо и обомлел, ослеплённый яркой игрою огня, оглушённый криками деда,
Григория, дяди, т реском пожара, испуганный поведением бабушки: накинув на голову
пуст ой мешок, обернувшись попоной, она бежала прямо в огонь и сунулась в него,
вскрикивая:
— Купорос, дураки! Взорвет купорос…
— Григорий, держи ее! — выл дедушка. — Ой, пропала…
Но бабушка уже вынырнула, вся дымясь, мот ая головой, согнувшись, неся на
выт янут ых руках ведёрную бут ыль купоросного масла.
— От ец, лошадь выведи! — хрипя, кашляя, кричала она. — Снимит е с плеч-т о, — горю,
али не видно!..
Григорий сорвал с плеч её т левшую попону и, переламываясь пополам, ст ал мет ат ь
лопат ою в дверь маст ерской большие комья снега; дядя прыгал около него с т опором в
руках, дед бежал около бабушки, бросая в неё снегом; она сунула бут ыль в сугроб,
бросилась к ворот ам, от ворила их и, кланяясь вбежавшим людям, говорила:
— Амбар, соседи, от ст аивайт е! Перекинет ся огонь на амбар, на сеновал, — наше всё
дот ла сгорит и ваше займёт ся! Рубит е крышу, сено — в сад! Григорий, сверху бросай,
чт о т ы на землю-т о мечешь! Яков, не сует ись, давай т опоры людям, лопат ы! Бат юшкисоседи, берит есь дружней, — бог вам на помочь.
Она была т ак же инт ересна, как и пожар: освещаемая огнем, кот орый словно ловил её,
чёрную, она мет алась по двору, всюду поспевая, всем распоряжаясь, всё видя.
На двор выбежал Шарап, вскидываясь на дыбы, подбрасывая деда; огонь ударил в его
большие глаза, они красно сверкнули; лошадь захрапела, упёрлась передними ногами;
дедушка выпуст ил повод из рук и от прыгнул, крикнув:
— Мат ь, держи!
Она бросилась под ноги взвившегося коня, вст ала пред ним крест ом; конь жалобно
заржал, пот янулся к ней, косясь на пламя.
— А т ы не бойся! — басом сказала бабушка, похлопывая его по шее и взяв повод. —
Али я т ебя ост авлю в ст рахе эт ом? Ох т ы, мышонок…
Мышонок, вт рое больший её, покорно шёл за нею к ворот ам и ф ыркал, оглядывая
красное её лицо.
Нянька Евгенья вывела из дома закут анных, глухо мычавших дет ей и закричала:
— Василий Васильич, Лексея нет …
-27-
— Пошла, пошла! — от вет ил дедушка, махая рукой, а я спрят ался под ст упени
крыльца, чт обы нянька не увела и меня.
Крыша маст ерской уже провалилась; т орчали в небо т онкие жерди ст ропил, курясь
дымом, сверкая золот ом углей; внут ри пост ройки с воем и т реском взрывались зелёные,
синие, красные вихри, пламя снопами выкидывалось на двор, на людей, т олпившихся
пред огромным кост ром, кидая в него снег лопат ами. В огне ярост но кипели кот лы,
густ ым облаком поднимался пар и дым, ст ранные запахи носились по двору, выжимая
слезы из глаз; я выбрался из-под крыльца и попал под ноги бабушке.
— Уйди! — крикнула она. — Задавят , уйди…
На двор ворвался верховой в медной шапке с гребнем. Рыжая лошадь брызгала пеной,
а он, высоко подняв руку с плет кой, орал; грозя:
— Раздайсь!
Весело и т оропливо звенели колокольчики, всё было празднично красиво. Бабушка
т олкнула меня на крыльцо:
— Я кому говорю? Уйди!
Нельзя было не послушат ь её в эт от час. Я ушел в кухню, снова прильнул к ст еклу окна,
но за т ёмной кучей людей уже не видно огня, — т олько медные шлемы сверкают среди
зимних чёрных шапок и карт узов.
Огонь быст ро придавили к земле, залили, зат опт али, полиция разогнала народ, и в
кухню вошла бабушка.
— Эт о кт о? Ты-и? Не спишь, боишься? Не бойся, всё уже кончилось…
Села рядом со мною и замолчала, покачиваясь. Было хорошо, чт о снова ворот илась
т ихая ночь, т емнот а; но и огня было жалко.
Дед вошёл, ост ановился у порога и спросил:
— Мат ь?
— Ой?
— Обожглась?
— Ничего.
Он зажёг серную спичку, освет ив синим огнём своё лицо хорька, измазанное сажей,
высмот рел свечу на ст оле и, не т оропясь, сел рядом с бабушкой.
— Умылся бы, — сказала она, т оже вся в саже, пропахшая едким дымом.
Дед вздохнул:
— Милост ив господь бывает до т ебя, большой т ебе разум дает …
И, погладив её по плечу, добавил, оскалив зубы:
— На крат кое время, на час, а дает !..
Бабушка т оже усмехнулась, хот ела чт о-т о сказат ь, но дед нахмурился.
— Григория рассчит ат ь надо — эт о его недосмот р! От работ ал мужик, от жил! На
крыльце Яшка сидит , плачет , дурак… Пошла бы т ы к нему…
Она вст ала и ушла, держа руку перед лицом, дуя на пальцы, а дед, не глядя на меня,
т ихо спросил:
— Весь пожар видел, с начала? Бабушка-т о как, а? Ст аруха ведь… Бит а, ломана… Тот о же! Эх вы-и…
Согнулся и долго молчал, пот ом вст ал и, снимая нагар со свечи пальцами, снова
спросил:
— Боялся т ы?
— Нет .
— И нечего боят ься…
Сердит о сдернув с плеч рубаху, он пошёл в угол, к рукомойнику, и т ам, в т емнот е,
т опнув ногою, громко сказал:
— Пожар — глупост ь! За пожар кнут ом на площади надо бит ь погорельца; он — дурак,
а т о — вор! Вот как надо делат ь, и не будет пожаров!.. Ст упай спи. Чего сидишь?
Я ушел, но спат ь в эт у ночь не удалось: т олько чт о лёг в пост ель — меня вышвырнул
из нее нечеловеческий вой; я снова бросился в кухню; среди нее ст оял дед без рубахи,
со свечой в руках; свеча дрожала, он шаркал ногами по полу и, не сходя с мест а, хрипел:
— Мат ь, Яков, чт о эт о?
Я вскочил на печь, забился в угол, а в доме снова началась сует ня, как на пожаре;
-28-
волною бился в пот олок и ст ены размеренный, всё более громкий, надсадный вой.
Ошалело бегали дед и дядя, кричала бабушка, выгоняя их куда-т о; Григорий грохот ал
дровами, набивая их в печь, наливал воду в чугуны и ходил по кухне, качая головою,
т очно аст раханский верблюд.
— Да т ы зат опи сначала печь-т о! — командовала бабушка.
Он бросился за лучиной, нащупал мою ногу и беспокойно крикнул:
— Кт о т ут ? Фу, испугал… Везде т ы, где не надо…
— Чт о эт о делает ся?
— Тет ка Нат алья родит , — равнодушно сказал он, спрыгнув на пол.
Мне вспомнилось, чт о мат ь моя не кричала т ак, когда родила.
Пост авив чугуны в огонь, Григорий влез ко мне на печь и, вынув из кармана глиняную
т рубку, показал мне её.
— Курит ь начинаю, для глаз! Бабушка совет ует : нюхай, а я счит аю — лучше курит ь…
Он сидел на краю печи, свесив ноги, глядя вниз, на бедный огонь свечи; ухо и щека его
были измазаны сажей, рубаха на боку изорвана, я видел его рёбра, широкие, как обручи.
Одно ст екло очков было разбит о, почт и половинка ст екла вывалилась из ободка, и в
дыру смот рел красный глаз, мокрый, т очно рана. Набнвая т рубку лист овым т абаком, он
прислушивался к ст онам роженицы и бормот ал бессвязно, напоминая пьяного:
— Бабушка-т о обожглась-т аки. Как она принимат ь будет ? Ишь как ст енает т ёт ка!
Забыли про неё; она, слышь, ещё в самом начале пожара корчит ься ст ала — с испугу…
Вот оно как т рудно человека родит ь, а баб не уважают ! Ты запомни: баб надо уважат ь,
мат ерей т о ест ь..
Я дремал и просыпался от возни, хлопанья дверей, пьяных криков дяди Михаила; в уши
лезли ст ранные слова:
— Царские двери от ворит ь надо…
— Дайт е ей масла лампадного с ромом да сажи: полст акана масла, полст акана рому да
ложку ст оловую сажи…
Дядя Михаило назойливо просил:
— Пуст ит е меня поглядет ь…
Он сидел на полу, раст опырив ноги, и плевал перед собою, шлёпая ладонями по полу.
На печи ст ало нест ерпимо жарко, я слез, но когда поравнялся с дядей, он поймал меня
за ногу, дёрнул, и я упал, ударившись зат ылком.
— Дурак, — сказал я ему.
Он вскочил на ноги, снова схват ил меня и взревел, размахнувшись мною:
— Расшибу об печку…
Очнулся я в парадной комнат е, в углу, под образами, на коленях у деда; глядя в
пот олок, он покачивал меня и говорил негромко:
— Оправдания же нам нет , некому…
Над головой его ярко горела лампада, на ст оле, среди комнат ы, — свеча, а в окно уже
смот рело мут ное зимнее ут ро.
Дед спросил, наклонясь ко мне:
— Чт о болит ?
Всё болело: голова у меня была мокрая, т ело т яжёлое, но не хот елось говорит ь об
эт ом, — всё кругом было т ак ст ранно: почт и на всех ст ульях комнат ы сидели чужие
люди: священник в лиловом, седой ст аричок в очках и военном плат ье и ещё много; все
они сидели неподвижно, как деревянные, заст ыв в ожидании, и слушали плеск воды, гдет о близко. У косяка двери ст оял дядя Яков, выт янувшись, спрят ав руки за спину. Дед
сказал ему:
— На-ко, от веди эт ого спат ь…
Дядя поманил меня пальцем и пошёл на цыпочках к двери бабушкиной комнат ы, а
когда я влез на кроват ь, он шепнул:
— Умерла т ет ка-т о Нат алья…
Эт о не удивило меня — она уже давно жила невидимо, не выходя в кухню, к ст олу.
— А где бабушка?
— Там, — от вет ил дядя, махнув рукою, и ушел всё т ак же на пальцах босых ног.
Я лежал на кроват и, оглядываясь. К ст еклам окна прижались чьи-т о волосат ые, седые,
-29-
слепые лица; в углу, над сундуком, висит плат ье бабушки, — я эт о знал, — но т еперь
казалось, чт о т ам прит аился кт о-т о живой и ждет . Спрят ав голову под подушку, я
смот рел одним глазом на дверь; хот елось выскочит ь из перины и бежат ь. Было жарко,
душил густ ой т яжёлый запах, напоминая, как умирал Цыганок и по полу раст екались
ручьи крови; в голове или сердце росла какая-т о опухоль; всё, чт о я видел в эт ом доме,
т янулось сквозь меня, как зимний обоз по улице, и давило, уничт ожало…
Дверь очень медленно от крылась, в комнат у вползла бабушка, прит ворила дверь
плечом, прислонилась к ней спиною и, прот янув руки к синему огоньку неугасимой
лампады, т ихо, по-дет ски жалобно, сказала:
— Рученьки мои, рученьки больно…
V
К весне дядья разделились; Яков ост ался в городе, Михаил уехал за реку, а дед купил
себе большой инт ересный дом на Полевой улице, с кабаком в нижнем каменном эт аже,
с маленькой уют ной комнат кой на чердаке и садом, кот орый опускался в овраг, густ о
ощет инившийся голыми прут ьями ивняка.
— Розог-т о! — сказал дед, весело подмигнув мне когда, осмат ривая сад, я шел с ним
по мягким, прот аявшим дорожкам. — Вот я т ебя скоро грамот е начну учит ь, т ак они
годят ся…
Весь дом был т есно набит кварт ирант ами; т олько в верхнем эт аже дед ост авил
большую комнат у для себя и приёма гост ей, а бабушка поселилась со мною на чердаке.
Окно его выходило на улицу, и, перегнувшись через подоконник, можно было видет ь, как
вечерами и по праздникам из кабака вылезают пьяные, шат аясь, идут по улице, орут и
падают . Иногда их выкидывали на дорогу, словно мешки, а они снова ломились в дверь
кабака; она хлопала, дребезжала, взвизгивал блок, начиналась драка, — смот рет ь на
всё эт о сверху было очень занят но. Дед с ут ра уезжал в маст ерские сыновей, помогая
им уст раиват ься; он возвращался вечером уст алый, угнет енный, сердит ый.
Бабушка ст ряпала, шила, копалась в огороде и в саду, верт елась целый день, т очно
огромный кубарь, подгоняемый невидимой плёт кой, нюхала т абачок, чихала смачно и
говорила, от ирая пот ное лицо:
— Здравст вуй, мир чест нОй, вО веки веков! Ну, вот , Олёша, голуба душа, и зажили мы
т ихо-о! Слава т е, царица небесная, уж т ак-т о ли хорошо ст ало всё!
А мне не казалось, чт о мы живем т ихо; с ут ра до позднего вечера на дворе и в доме
сумат ошно бегали кварт ирант ки, т о и дело являлись соседки, все куда-т о т оропились и,
всегда опаздывая, охали, всё гот овились к чему-т о и звали:
— Акулина Ивановна!
Всем улыбаясь одинаково ласково, ко всем мягко внимат ельная, Акулина Ивановна
заправляла большим пальцем т абак в ноздри, аккурат но выт ирала нос и палец красным
клет чат ым плат ком и говорила:
— Прот ив вошей, сударыня моя, надо чаще в бане мыт ься, мят ным паром надобно
парит ься; а коли вошь подкожная — берит е гусиного сала, чист ейшего, ст оловую ложку,
чайную сулемы, т ри капли веских рт ут и, разот рит е всё эт о семь раз на блюдце
черепочком ф аянсовым и мажьт е! Ежели деревянной ложкой али кост ью будет е т ерет ь
— рт ут ь пропадет ; меди, серебра не допускайт е, — вредно!
Иногда она задумчиво совет овала:
— Вы, мат ушка, в Печёры, к Асаф у-схимнику сходит е, — не умею я от вет ит ь вам.
Она служила повит ухой, разбирала семейные ссоры и споры, лечила дет ей, сказывала
наизуст ь «Сон богородицы», чт обы женщины заучивали его «на счаст ье», давала
хозяйст венные совет ы:
— Огурец сам скажет , когда его солит ь пора; ежели он перест ал землей и всякими
чужими запахами пахнут ь, т ут вы его и берит е. Квас нужно обидет ь, чт обы ядрён был,
разъярился; квас сладкого не любит , т ак вы его изюмцем заправьт е, а т о сахару
бросьт е, золот ник на ведро. Варенцы делают разно: ест ь дунайский вкус и гишпанский, а
т о еще — кавказский…
Я весь день верт елся около неё в саду, на дворе, ходил к соседкам, где она часами
-30-
пила чай, непрерывно рассказывая всякие ист ории; я как бы прирос к ней и не помню,
чт об в эт у пору жизни видел чт о-либо иное, кроме неугомонной, неуст анно доброй
ст арухи.
Иногда, на крат кое время, являлась от куда-т о мат ь; гордая, ст рогая, она смот рела на
всё холодными серыми глазами, как зимнее солнце, и быст ро исчезала, не ост авляя
воспоминаний о себе.
Однажды я спросил бабушку:
— Ты — колдунья?
— Ну, вот еще выдумал! — усмехнулась она и т от час же задумчиво прибавила: — Где
уж мне: колдовст во — наука т рудная. А я вот и грамот ы не знаю — ни аза; дедушка-т о
вон какой грамот ей едучий, а меня не умудрила богородица.
И от крывала предо мною ещё кусок своей жизни:
— Я ведь т оже сирот ой росла, мат ушка моя бобылка была, увечный человек; ещё в
девушках её барин напугал. Она ночью со ст раха выкинулась из окна да бок себе и
перебила, плечо ушибла т оже, с т ого у неё рука правая, самонужная, от сохла, а была
она, мат ушка, знат ная кружевница. Ну, ст ала она барам не надобна, и дали они ей
вольную, — живи-де, как сама знаешь, — а как без руки-т о жит ь? Вот она и пошла по
миру, за милост ью к людям, а в т А пора люди-т о богаче жили, добрее были, — славные
балахонские плот ники да кружевницы, — всё напоказ народ! Ходим, бывало, мы с ней, с
мат ушкой, зимой-осенью по городу, а как Гаврило-архангел мечом взмахнёт , зиму
от гонит , весна землю обымет , — т ак мы подальше, куда глаза поведут . В Муроме
бывали, и в Юрьевце, и по Волге вверх, и по т ихой Оке. Весной-т о да лет ом хорошо по
земле ходит ь, земля ласковая, т рава бархат ная; пресвят ая богородица цвет ами
осыпала поля, т ут т ебе радост ь, т ут ли сердцу прост ор! А мат ушка-т о, бывало,
прикроет синие глаза да как заведёт песню на великую высот у, — голосок у ней не силен
был, а звонок, — и всё кругом будт о задремлет , не шелохнет ся, слушает её. Хорошо
было Христ а ради жит ь! А как минуло мне девят ь лет , зазорно ст ало мат ушке по миру
водит ь меня, заст ыдилась она и осела на Балахне; кувыркает ся по улицам из дома в
дом, а на праздниках — по церковным паперт ям собирает . А я дома сижу, учусь кружева
плест и, т ороплюсь-учусь, хочет ся скорее помочь мат ушке-т о; бывало, не удаёт ся чего
— слезы лью. В два года с маленьким, гляди-ка т ы, научилась делу, да и в славу по
городу вошла: чут ь кому хорошая работ а нужна, сейчас к нам; ну-ка, Акуля, вст ряхни
коклюшки! А я и рада, мне праздник! Конечно, не мое маст ерст во, а мат ушкин указ. Она
хот ь и об одной руке, сама-т о не работ ница, т ак ведь показат ь умела. А хороший
указчик дороже десят и работ ников. Ну, т ут загордилась я: т ы, мол, мат ушка, бросай по
миру собират ь, т еперь я т ебя одна-сама прокормлю! А она мне: «Молчи-ка знай, эт о
т ебе на приданое копит ся». Тут вскоре и дедушка насунулся, замет ный парень был:
двадцат ь два года, а уж водолив! Высмот рела меня мат ь его, видит : работ ница я,
нищего человека дочь, значит смирной буду, н-ну… А была она калашница и злой души
баба, не т ем будь помянут а… Эхма, чт о нам про злых вспоминат ь? Господь и сам их
видит ; он их видит , а беси любят .
И она смеёт ся сердечным смешком, нос ее дрожит уморит ельно, а глаза, задумчиво
свет ясь, ласкают меня, говоря обо всем еще понят нее, чем слова.
Помню, был т ихий вечер; мы с бабушкой пили чай в комнат е деда; он был нездоров,
сидел на пост ели без рубахи, накрыв плечи длинным полот енцем, и, ежеминут но от ирая
обильный пот , дышал част о, хрипло. Зелёные глаза его помут нели, лицо опухло,
побагровело, особенно багровы были маленькие ост рые уши. Когда он прот ягивал руку
за чашкой чая, рука жалобно т ряслась. Был он крот ок и не похож на себя.
— Чт о мне сахару не даешь? — капризным т оном балованного ребенка спрашивал он
бабушку. Она от вечала ласково, но т вердо:
— С мёдом пей, эт о т ебе лучше!
Задыхаясь, крякая, он быст ро глот ал горячий чай и говорил:
— Ты гляди, не померет ь бы мне!
— Не бойся, догляжу.
— То-т о! Теперь померет ь — эт о будет как бы вовсе и не жил, — всё прахом пойдет !
-31-
— А т ы не говори, лежи немо!
С минут у он молчал, закрыв глаза, почмокивая т ёмными губами, и вдруг, т очно
уколот ый, вст ряхивался, соображал вслух:
— Яшку с Мишкой женит ь надобно как можно скорей; может , жёны да новые дет и
попридержат их — а?
И вспоминал, у кого в городе ест ь подходящие невест ы. Бабушка помалкивала,
выпивая чашку за чашкой; я сидел у окна, глядя, как рдеет над городом вечерняя заря и
красно сверкают ст ёкла в окнах домов, — дедушка запрет ил мне гулят ь по двору и саду
за какую-т о провинност ь.
В саду, вокруг берез, гудя, лет али жуки, бондарь работ ал на соседнем дворе, где-т о
близко т очили ножи; за садом, в овраге, шумно возились ребят ишки, пут аясь среди
густ ых куст ов. Очень манило на волю, вечерняя груст ь вливалась в сердце.
Вдруг дедушка, дост ав от куда-т о новенькую книжку, громко шлёпнул ею по ладони и
бодро позвал меня:
— Ну-ка, т ы, пермяк, солёны уши, поди сюда! Садись, скула калмыцкая. Видишь ф игуру?
Эт о — аз. Говори: аз! Буки! Веди! Эт о — чт о?
— Буки.
— Попал! Эт о?
— Веди.
— Врешь, аз! Гляди: глаголь, добро, ест ь, — эт о чт о?
— Добро.
— Попал! Эт о?
— Глаголь.
— Верно! А эт о?
— Аз.
Вст упилась бабушка:
— Лежал бы т ы, от ец, смирно…
— Ст ой, молчи! Эт о мне в пору, а т о меня мысли одолевают . Валяй, Лексей!
Он обнял меня за шею горячей, влажной рукою и через плечо моё т ыкал пальцем в
буквы, держа книжку под носом моим. От него жарко пахло уксусом, пот ом и печеным
луком, я почт и задыхался, а он, приходя в ярост ь, хрипел и кричал в ухо мне:
— Земля! Люди!
Слова были знакомы, но славянские знаки не от вечали им: «земля» походила на
червяка, «глаголь» — на сут улого Григория, «я» — на бабушку со мною, а в дедушке
было чт о-т о общее со всеми буквами азбуки. Он долго гонял меня по алф авит у,
спрашивая и в ряд и вразбивку; он заразил меня своей горячей ярост ью, я вспот ел и
кричал во всё горло. Эт о смешило его; хват аясь за грудь, кашляя, он мял книгу и хрипел:
— Мат ь, т ы гляди, как взвился, а? Ах, лихорадка аст раханская, чего т ы орешь, чего?
— Эт о вы кричит е…
Мне весело было смот рет ь на него и на бабушку: она, облокот ясь о ст ол, упираясь
кулаком в щёки, смот рела на нас и негромко смеялась, говоря:
— Да будет вам надрыват ься-т о!..
Дед объяснял мне дружески:
— Я кричу, пот ому чт о я нездоровый, а т ы чего?
И говорил бабушке, вст ряхивая мокрой головою:
— А неверно поняла покойница Нат алья, чт о памят и у него нет у; памят ь, слава богу,
лошадиная! Вали дальше, курнос!
Наконец он шут ливо ст олкнул меня с кроват и.
— Будет ! Держи книжку. Завт ра т ы мне всю азбуку без ошибки скажешь, и за эт о я т ебе
дам пят ак…
Когда я прот янул руку за книжкой, он снова привлёк меня к себе и сказал угрюмо:
— Бросила т ебя мат ь-т о поверх земли, брат …
Бабушка вст репенулась:
— Ай, от ец, почт о т ы говоришь эдак?..
— Не сказал бы — горе нудит … Эх. какая девка заплут алась…
Он резко от т олкнул меня.
-32-
— Иди гуляй! На улицу не смей, а по двору да в саду…
Мне именно и нужно было в сад: как т олько я появлялся в нём, на горке, — мальчишки
из оврага начинали мет ат ь в меня камнями, а я с удовольст вием от вечал им т ем же.
— Бырь пришёл! — кричали они, завидя меня и поспешно вооружаясь. — Лупи его!
Я не знал, чт о т акое «бырь», и прозвище не обижало меня, но было прият но
от биват ься одному прот ив многих, прият но видет ь, когда мет ко брошенный т обою
камень заст авляет врага бежат ь, прят ат ься в куст ы. Велись эт и сражения беззлобно,
кончались почт и безобидно.
Грамот а давалась мне легко, дедушка смот рел на меня все внимат ельнее и всё реже
сёк, хот я, по моим соображениям, сечь меня следовало чаще прежнего: ст ановясь
взрослее и бойчей, я гораздо чаще ст ал нарушат ь дедовы правила и наказы, а он
т олько ругался да замахивался на меня.
Мне подумалось, чт о, пожалуй, раньше-т о он меня напрасно бил, и я однажды сказал
ему эт о.
Легким т олчком в подбородок он приподнял голову мою и, мигая, прот янул:
— Чего-о?
И дробно засмеялся, говоря:
— Ах т ы, ерет ик! Да как т ы можешь сосчит ат ь, сколько т ебя сечь надобно! Кт о может
знат ь эт о, кроме меня? Сгинь, пошел!
Но т от час же схват ил меня за плечо и снова, заглянув в глаза, спросил:
— Хит ер т ы али прост одушен, а?
— Не знаю…
— Не знаешь? Ну, т ак я т ебе скажу: будь хит ер, эт о лучше, а прост одушност ь — т а же
глупост ь, понял? Баран прост одушен. Запомни! Айда, гуляй…
Вскоре я уже чит ал по складам Псалт ырь; обыкновенно эт им занимались после
вечернего чая, и каждый раз я должен был прочит ат ь псалом.
— Буки-люди-аз-ла-бла; живе-т е-иже-же блаже; наш-ер-блажен, — выговаривал я,
водя указкой по ст ранице, и от скуки спрашивал:
— Блажен муж, — эт о дядя Яков?
— Вот я т ресну т ебя по зат ылку, т ы и поймешь, кт о блажен муж! — сердит о ф ыркая,
говорил дед, но я чувст вовал, чт о он сердит ся т олько по привычке, для порядка.
И почт и никогда не ошибался: через минут у дед, видимо, забыв обо мне, ворчал:
— Н-да, по игре да песням он — царь Давид, а по делам — Авессалом ядовит !
Песнот ворец, словот ёр, балагур… Эх вы-и! «Скакаше, играя веселыми ногами», а далеко
доскачет е? Вот — далеко ли?
Я перест авал чит ат ь, прислушиваясь, поглядывая в его хмурое, озабоченное лицо;
глаза его, прищурясь, смот рели куда-т о через меня, в них свет илось груст ное, т ёплое
чувст во, и я уже знал, чт о сейчас обычная суровост ь деда т ает в нём. Он дробно
ст учал т онкими пальцами по ст олу, блест ели окрашенные ногт и, шевелились золот ые
брови.
— Дедушка!
— Ась?
— Расскажит е чт о-нибудь.
— А т ы чит ай, ленивый мужик! — ворчливо говорил он, т очно проснувшись, прот ирая
пальцами глаза. — Побасенки любишь, а Псалт ырь не любишь…
Но я подозревал, чт о он и сам любит побасенки больше Псалт ыря; он знал его почт и
весь на памят ь, прочит ывая, по обет у, каждый вечер, перед сном, каф изму вслух и т ак,
как дьячки в церкви чит ают часослов.
Я усердно просил его, и ст арик, ст ановясь все мягче, уст упал мне.
— Ну, ин ладно! Псалт ырь навсегда с т обой ост анет ся, а мне скоро к богу на суд
идт и…
От валившись на вышит ую шерст ями спинку ст аринного кресла и всё плот нее
прижимаясь к ней, вскинув голову, глядя в пот олок, он т ихо и задумчиво рассказывал про
ст арину, про своего от ца: однажды приехали в Балахну разбойники грабит ь купца Заева,
дедов от ец бросился на колокольню бит ь набат , а разбойники наст игли его, порубили
-33-
саблями и сбросили вниз из-под колоколов.
— Я о т у пору мал ребенок был, дела эт ого не видел, не помню; помнит ь себя я начал
от ф ранцуза, в двенадцат ом году, мне как раз двенадцат ь лет минуло. Пригнали т огда в
Балахну нашу десят ка т ри пленников; все народ сухонькой, мелкой; одет ы кт о в чем,
хуже нищей брат ии, дрожат , а кот орые и поморожены, ст оят ь не в силе. Мужики хот ели
было насмерт ь перебит ь их, да конвой не дал. гарнизонные вст упились, — разогнали
мужиков по дворам. А после ничего, привыкли все; ф ранцузы эт и — народ ловкой,
догадливый; довольно даже весёлые — песни, бывало, поют . Из Нижнего баре
приезжали на т ройках глядет ь пленных; приедут и одни ругают , кулаками ф ранцузам
грозят , бивали даже; другие — разговаривают мило на ихнем языке, денег дают и всякой
хурды-мурды т еплой. А один барин-ст аричок закрыл лицо руками и заплакал: вконец —
говорит — погубил ф ранцуза злодей Бонапарт ! Вот , видишь, как: русский был, и даже
барин, а добрый: чужой народ пожалел…
С минут у он молчит , закрыв глаза, приглаживая ладонями волоса, пот ом продолжает ,
будя прошлое с ост орожност ью.
— Зима, мет ель мет ет по улице, мороз избы жмет , а они, ф ранцузы, бегут , бывало,
под окошко наше, к мат ери, — она калачи пекла да продавала, — ст учат в ст екло,
кричат , прыгают , горячих калачей просят . Мат ь в избу-т о не пускала их, а в окно сунет
калач, т ак ф ранцуз схват ит да за пазуху его, с пылу, горячий — прямо к т елу, к сердцу; уж
как они т ерпели эт о — нельзя понят ь! Многие поумирали от холода, они — люди т ёплой
ст ороны, мороз им непривычен. У нас в бане, на огороде, двое жили, оф ицер с
денщиком Мироном; оф ицер был длинный, худущий, кост и да кожа, в салопе бабьем
ходил, т ак салоп по колени ему. Очень ласков был и пьяница; мат ь моя т ихонько пиво
варила-продавала, т ак он купит , напьет ся и песни поет . Научился по-нашему, лопочет ,
бывало: ваш ст орона нет белый, он — чёрный, злой! Плохо говорил, а понят ь можно,
верно эт о: верховые края наши неласковы, ниже-т о во Волге т еплей земля, а по-за
Каспием будт о и вовсе снегу не бывает . В эт о можно поверит ь: ни в Евангелии, ни в
деяниях, ни т ого паче во Псалт ыри про снег, про зиму не упоминает ся, а мест а жит ия
Христ ова в т ой ст ороне… Вот Псалт ырь кончим, начну я с т обой Евангелие чит ат ь.
Он снова молчит , т очно задремал; думает о чем-т о, смот рит в окно, скосив глаза,
маленький и ост рый весь.
— Рассказывайт е, — напоминаю я т ихонько.
— Ну, вот , — вздрогнув, начинает он, — ф ранцузы значит ! Тоже люди, не хуже нас,
грешных. Бывало, мат ери-т о кричат : мадама, мадама, — эт о ст ало быт ь, моя дама,
барыня моя, — а барыня-т о из лабаза на себе мешок муки носила по пят и пудов весу.
Силища была у неё не женская, до двадцат и годов меня за волосья т рясла очень легко,
а в двадцат ь-т о годов я сам неплох был. А денщик эт от , Мирон, лошадей любил: ходит
по дворам и знаками просит , дали бы ему лошадь почист ит ь! Сначала боялись:
испорт ит , враг; а после сами мужики ст али зват ь его: айда, Мирон! Он усмехнёт ся,
наклонит голову и быком идет . Рыжий был даже докрасна, носат ый, т олст огубый. Очень
хорошо ходил за лошадьми и умел чудесно лечит ь их; после здесь, в Нижнем,
коновалом был, да сошел с ума, и забили его пожарные до смерт и. А оф ицер к весне
чахнут ь начал и в день Николы Вешнего помер т ихо: сидел, задумавшись, в бане под
окном да т ак и скончался, высунув голову на волю. Мне его жалко было, я даже поплакал
т ихонько о нём; нежным он был, возьмёт меня за уши и говорит ласково про чт о-т о
свое, и непонят но, а хорошо! Человечью ласку на базаре не купишь. Ст ал было он своим
словам учит ь меня, да мат ь запрет ила, даже к попу водила меня, а поп высечь велел и
на оф ицера жаловался. Тогда, брат , жили ст рого, т ебе уж эт ого не испыт ат ь, за т ебя
другими обиды испыт аны, и т ы эт о запомни! Вот я, примерно, я т акое испыт ал…
Ст емнело. В сумраке дед ст ранно увеличился; глаза его свет ят ся, т очно у кот а. Обо
всем он говорит негромко, ост орожно, задумчиво, а про себя — горячо, быст ро и
хвалебно. Мне не нравит ся, когда он говорит о себе, не нравят ся его пост оянные
приказы:
— Запомни! Ты эт о запомни!
Многое из т ого, чт о он рассказывал, не хот елось помнит ь, но оно и без приказаний
деда насильно вт оргалось в памят ь болезненной занозой. Он никогда не рассказывал
-34-
сказок, а всё т олько бывалое, и я замет ил, чт о он не любит вопросов; поэт ому я
наст ойчиво расспрашивал его:
— А кт о лучше: ф ранцузы или русские?
— Ну, как эт о знат ь? Я ведь не видал, каково ф ранцузы у себя дома живут , — сердит о
ворчит он и добавляет :
— В своей норе и хорёк хорош…
— А русские хорошие?
— Со всячинкой. При помещиках лучше были; кованый был народ. А т еперь вот все на
воле — ни хлеба, ни соли! Баре, конечно, немилост ивы, зат о у них разума больше
накоплено; не про всех эт о скажешь, но коли барин хорош, т ак уж залюбуешься! А иной и
барин, да дурак, как мешок, — чт о в него сунут , т о и несёт . Скорлупы у нас много;
взглянешь — человек, а узнаешь — скорлупа одна, ядра-т о нет , съедено. Надо бы нас
учит ь, ум т очит ь, а т очила т оже нет наст оящего…
— Русские сильные?
— Ест ь силачи, да не в силе дело — в ловкост и; силы сколько ни имей, а лошадь всё
сильней.
— А зачем ф ранцузы нас воевали?
— Ну, война — дело царское, нам эт о недост упно понят ь!
Но на мой вопрос, кт о т аков был Бонапарт , дед памят но от вет ил:
— Был он лихой человек, хот ел весь мир повоеват ь, и чт обы после т ого все одинаково
жили, ни господ, ни чиновников не надо, а прост о: живи без сословия! Имена т олько
разные, а права одни для всех. И вера одна. Конечно, эт о глупост ь: т олько раков нельзя
различит ь, а рыба — вся разная: осёт р сому не т оварищ, ст ерлядь селедке не подруга.
Бонапарт ы эт и и у нас бывали — Разин Ст епан Тимоф еев, Пугач Емельян Иванов; я т е
про них после скажу…
Иногда он долго и молча разглядывал меня, округлив глаза, как будт о впервые замет ив.
Эт о было неприят но.
И никогда не говорил со мною об от це моем, о мат ери.
Нередко на эт и беседы приходила бабушка, т ихо садилась в уголок, долго сидела т ам
молча, невидная, и вдруг спрашивала мягко обнимавшим голосом:
— А помнишь, от ец, как хорошо было. когда мы с т обой в Муром на богомолье ходили?
В каком бишь эт о году?..
Подумав, дед обст оят ельно от вечал:
— Точно не скажу, а было эт о до холеры, в год, когда олончан ловили по лесам.
— А верно! Ещё боялись мы их…
— То-т о.
Я спрашивал: кт о т акие олончане и от чего они бегали по лесам, — дед не очень
охот но объяснял:
— Олончане — прост о мужики, а бегали из казны, с заводов, от работ ы.
— А как их ловили?
— Ну, как? Как мальчишки играют : одни — бегут , другие — ловят , ищут . Поймают ,
плет ями бьют , кнут ом; ноздри рвали т оже, клейма на лоб ст авили для от мет ки, чт о
наказан.
— За чт о?
— За спрос. Эт о — дела неясные, и кт о виноват : т от ли, кт о бежит , али т от , кт о
ловит , — нам не понят ь…
— А помнишь, от ец, — снова говорит бабушка, — как после большого пожара… Любя
во всём т очност ь, дед ст рого спрашивает :
— Кот орого большого?
Уходя в прошлое, они забывали обо мне. Голоса и речи их звучат негромко и т ак
ладно, чт о иногда кажет ся, т очно они песню поют , невеселую песню о болезнях,
пожарах, избиении людей, о нечаянных смерт ях и ловких мошенничест вах, о юродивых
Христ а ради, о сердит ых господах.
— Сколько прожит о, сколько видано! — т ихонько бормот ал дед.
— Али плохо жили? — говорила бабушка. — Ты вспомни-ка, сколь хороша началась
-35-
весна после т ого, как я Варю родила!
— Эт о — в сорок восьмом году, в самый венгерский поход: кума-т о Тихона на другой
день после крест ин и погнали…
— И пропал, — вздыхает бабушка.
— И пропал, да! С т ого года божья благост ыня, как вода на плот , в дом нам пот екла. Эх,
Варвара…
— А т ы полно, от ец…
Он сердился, хмурился.
— Чего полно? Не удались дет и-т о, с коей ст ороны ни взгляни на них. Куда сок-сила
наша пошла? Мы с т обой думали — в лукошко кладём, а господь-от вложил в руки нам
худое решет о…
Он вскрикивал и, т очно обожженный, бегал по комнат е, болезненно покрякивая, ругая
дет ей, грозя бабушке маленьким сухим кулаком.
— А все т ы пот акала им, т ат ям, пот ат чица! Ты, ведьма!
В горест ном возбуждении доходя до слезливого воя, совался в угол, к образам, бил с
размаху в сухую, гулкую грудь:
— Господи, али я грешней других? За чт о-о?
И весь дрожал, обиженно и злобно сверкая мокрыми, в слезах, глазами.
Бабушка, сидя в т емнот е, молча крест илась, пот ом, ост орожно подойдя к нему,
уговаривала:
— Ну, чт о уж т ы раст осковался т ак? Господь знает , чт о делает . У многих ли дет и
лучше наших-т о? Везде, от ец, одно и т о же — споры, да распри, да т омаша. Все от цымат ери грехи свои слезами омывают , не т ы один…
Иногда эт и речи успокаивали его, он молча, уст ало валился в пост ель, а мы с бабушкой
т ихонько уходили к себе на чердак.
Но однажды, когда она подошла к нему с ласковой речью, он быст ро повернулся и с
размаху хряско ударил её кулаком в лицо. Бабушка от шат нулась, покачалась на ногах,
приложив руку к губам, окрепла и сказала негромко, спокойно:
— Эх, дурак…
И плюнула кровью под ноги ему, а он дважды прот яжно взвыл, подняв обе руки:
— Уйди, убью!
— Дурак, — повт орила бабушка, от ходя от двери; дед бросился за нею, но она, не
т оропясь, перешагнула порог и захлопнула дверь пред лицом его.
— Ст арая шкура, — шипел дед, багровый, как уголь, держась за косяк, царапая его
пальцами.
Я сидел на лежанке ни жив ни мёрт в, не веря т ому, чт о видел: впервые при мне он
ударил бабушку, и эт о было угнет ающе гадко, от крывало чт о-т о новое в нём — т акое, с
чем нельзя было примирит ься и чт о как будт о раздавило меня. А он всё ст оял,
вцепившись в косяк, и, т очно пеплом покрываясь, серел, съеживался. Вдруг вышел на
середину комнат ы, вст ал на колени и, не уст ояв, т кнулся вперед, коснувшись рукою
пола, но т от час выпрямился, ударил себя руками в грудь:
— Ну, господи…
Я съехал с т ёплых изразцов лежанки, как по льду, бросился вон; наверху бабушка,
расхаживая по комнат е, полоскала рот .
— Тебе больно?
Она от ошла в угол, выплюнула воду в помойное ведро и спокойно от вет ила:
— Ничего, зубы целы, губу разбил т олько.
— За чт о он?
Выглянув в окно на улицу, она сказала:
— Сердит ся, т рудно ему, ст арому, неудачи всё… Ты ложись с богом, не думай про
эт о…
Я спросил её еще о чем-т о, но она необычно ст рого крикнула:
— Кому я говорю — ложись? Неслух какой…
Села у окна и, посасывая губу, ст ала част о сплёвыват ь в плат ок. Раздеваясь, я
смот рел на неё: в синем квадрат е окна над черной её головою сверкали звёзды. На
улице было т ихо, в комнат е — т емно.
-36-
Когда я лёг, она подошла и, т ихонько погладив голову мою, сказала:
— Спи спокойно, а я к нему спущусь… Ты меня не больно жалей, голуба душа, я ведь
т оже поди-ка и сама виноват а… Спи!
Поцеловав меня, она ушла, а мне ст ало нест ерпимо груст но, я выскочил из широкой,
мягкой и жаркой кроват и, подошёл к окну и, глядя вниз на пуст ую улицу, окаменел в
невыносимой т оске.
VI
Снова началось чт о-т о кошмарное. Однажды вечером, когда, напившись чаю, мы с
дедом сели за Псалт ырь, а бабушка начала мыт ь посуду, в комнат у ворвался дядя Яков,
раст рёпанный, как всегда, похожий на изработ анную мет лу. Не здоровавшись, бросив
карт уз куда-т о в угол, он скороговоркой начал, вст ряхиваясь, размахивая руками:
— Тят енька, Мишка буянит неест ест венно совсем! Обедал у меня, напился и начал
безобразное безумие показыват ь: посуду перебил, изорвал в клочья гот овый заказ —
шерст яное плат ье, окна выбил, меня обидел, Григория. Сюда идет , грозит ся: от цу,
кричит , бороду выдеру, убью! Вы смот рит е…
Дед, упираясь руками в ст ол, медленно поднялся на ноги, лицо его сморщилось,
сошлось к носу; ст ало жут ко похоже на т опор.
— Слышишь, мат ь? — взвизгнул он. — Каково, а? Убит ь от ца идет , чу, сын родной! А
пора! Пора, ребят а…
Прошёлся по комнат е, расправляя плечи, подошёл к двери, резко закинул т яжёлый
крюк в пробой и обрат ился к Якову:
— Эт о вы всё хот ит е Варварино приданое сцапат ь? Нат е-ка!
Он сунул кукиш под нос дяде; т от обиженно от скочил.
— Тят енька, я-т о при чем?
— Ты? Знаю я т ебя!
Бабушка молчала, т оропливо убирая чашки в шкап.
— Я же защит ит ь вас приехал…
— Ну? — насмешливо воскликнул дед. — Эт о хорошо! Спасибо, сынок! Мат ь, дай-кось
лисе эт ой чего-нибудь в руку — кочергу, хот ь, чт о ли, ут юг! А т ы, Яков Васильев, как
вломит ся брат — бей его в мою голову!
Дядя сунул руки в карманы и от ошёл в угол.
— Коли вы мне не верит е…
— Верю? — крикнул дед, т опнув ногой — Нет , всякому зверю поверю — собаке, ежу, —
а т ебе погожу! Знаю: т ы его напоил, т ы научил! Ну-ко, вот бей т еперь! На выбор бей: его,
меня…
Бабушка т ихонько шепнула мне:
— Беги наверх, гляди в окошко, а когда дядя Михайло покажет ся на улице, соскочи
сюда, скажи! Ст упай, скорее…
И вот я, немножко напуганный грозящим нашест вием буйного дяди, но гордый
поручением, возложенным на меня, т орчу в окне, осмат ривая улицу; широкая, она
покрыт а густ ым слоем пыли, сквозь пыль высовывает ся опухолями крупный булыжник.
Налево она т янет ся далеко и, пересекая овраг, выходит на Ост рожную площадь, где
крепко ст оит на глинист ой земле серое здание с чет ырьмя башнями по углам — ст арый
ост рог; в нем ест ь чт о-т о груст но красивое, внушит ельное. Направо, через т ри дома от
нашего, широко развёрт ывает ся Сенная площадь, замкнут ая жёлт ым корпусом
арест ант ских рот и пожарной каланчой свинцового цвет а. Вокруг глазаст ой вышки
каланчи верт ит ся пожарный ст орож, как собака на цепи. Вся площадь изрезана
оврагами, в одном на дне его ст оит зеленоват ая жижа, правее — т ухлый Дюков пруд,
куда, по рассказу бабушки, дядья зимою бросили в прорубь моего от ца. Почт и прот ив
окна — переулок, заст роенный маленькими пёст рыми домиками; онупирает ся в т олст ую,
приземист ую церковь Трёх Свят ит елей. Если смот рет ь прямо — видишь крыши, т очно
лодки, опрокинут ые вверх дном в зеленых волнах садов.
Ст ёрт ые вьюгами долгих зим, омыт ые бесконечными дождями осени, слинявшие дома
нашей улицы напудрены пылью; они жмут ся друг к другу, как нищие на паперт и, и т оже,
-37-
вмест е со мною, ждут кого-т о, подозрит ельно выт аращив окна. Людей немного,
двигают ся они не спеша, подобно задумчивым т араканам на шест ке печи. Душная
т еплот а поднимает ся ко мне; густ о слышны не любимые мною запахи пирогов с зелёным
луком, с морковью; эт и запахи всегда вызывают у меня уныние.
Скучно; скучно как-т о особенно, почт и невыносимо; грудь наполняет ся жидким,
т ёплым свинцом, он давит изнут ри, распирает грудь, рёбра; мне кажет ся, чт о я
вздуваюсь, как пузырь, и мне т есно в маленькой комнат ке, под гробообразным
пот олком.
Вот он, дядя Михаил: он выглядывает из переулка, из-за угла серого дома; нахлобучил
карт уз на уши, и они от т опырились, т орчат . На нём рыжий пиджак и пыльные сапоги до
колен, одна рука в кармане клет чат ых брюк, другою он держит ся за бороду. Мне не
видно его лица, но он ст оит т ак, словно собрался перепрыгнут ь через улицу и вцепит ься
в дедов дом чёрными мохнат ыми руками. Нужно бежат ь вниз, сказат ь, чт о он пришёл,
но я не могу от орват ься от окна и вижу, как дядя ост орожно, т очно боясь запачкат ь
пылью серые сапоги, переходит улицу, слышу, как он от воряет дверь кабака, — дверь
визжит , дребезжат ст ёкла.
Я бегу вниз, ст учусь в комнат у деда.
— Кт о эт о? — грубо спрашивает он, не от крывая. — Ты? Ну? В кабак зашёл? Ладно,
ст упай!
— Я боюсь т ам…
— Пот ерпишь!
Снова я т орчу в окне. Темнеет ; пыль на улице вспухла, ст ала глубже, чернее; в окнах
домов масляно раст екают ся жёлт ые пят на огней; в доме напрот ив — музыка,
множест во ст рун поют груст но и хорошо. И в кабаке т оже поют ; когда от ворит ся дверь,
на улицу выт екает уст алый, надломленный голос; я знаю, чт о эт о голос кривого нищего
Никит ушки, бородат ого ст арика с красным углём на мест е правого глаза, а левый плот но
закрыт . Хлопнет дверь и от рубит его песню, как т опором.
Бабушка завидует нищему: слушая его песни, она говорит , вздыхая:
— Экой ведь благодат ной, — какие ст ихи знает . Удача!
Иногда она зазывает его во двор; он сидит на крыльце, опираясь на палку, и поёт ,
сказывает , а бабушка — рядом с ним, слушает , расспрашивает .
— Погоди-ка, да разве божия мат ерь и в Рязани была?
И нищий говорит басом, уверенно:
— Она везде была, по всем губерниям…
Невидимо т ечёт по улице сонная уст алост ь и жмёт , давит сердце, глаза. Как хорошо,
если б бабушка пришла! Или хот я бы дед. Чт о за человек был от ец мой, почему дед и
дядья не любили его, а бабушка, Григорий и нянька Евгенья говорят о нем т ак хорошо? А
где мат ь моя?
Я всё чаще думаю о мат ери, ст авя её в цент р всех сказок и былей, рассказанных
бабушкой. То, чт о мат ь не хочет жит ь в своей семье, всё выше поднимает её в моих
мечт ах; мне кажет ся, чт о она живёт на пост оялом дворе при большой дороге, у
разбойников, кот орые грабят проезжих богачей и делят награбленное с нищими. Может
быт ь, она живёт в лесу, в пещере, т оже, конечно, с добрыми разбойниками, ст ряпает на
них и ст орожит награбленное золот о. А может , ходит по земле, счит ая её сокровища,
как ходила «князь-барыня» Енгалычева вмест е с божией мат ерью, и богородица
уговаривает мат ь мою, как уговаривала «князь-барыню»:
Не собрат ь т ебе, раба жадная,
Со всея земли злат а, серебра;
Не прикрыт ь т ебе, душа алчная,
Всем добром земли нагот у т вою…
И мат ь от вечает ей словами «князь-барыни», разбойницы:
Ты прост и, пресвят ая богородица,
Пожалей мою душеньку грешную.
-38-
Не себя ради мир я грабила,
А ведь ради сына единого!..
И богородица, добрая, как бабушка, прост ит её, скажет :
Эх т ы, Марьюшка, кровь т ат арская,
Ой т ы, зла-беда христ ианская!
А иди, ино, по своему пут и —
И ст езя т воя, и слеза т воя!
Да не т ронь хот ь народа-т о русского,
По лесам ходи да мордву зори,
По ст епям ходи, калмыка гони!..
Вспоминая эт и сказки, я живу, как во сне, меня будит т опот , возня, рёв внизу, в сенях,
на дворе; высунувшись в окно, я вижу, как дед, дядя Яков и работ ник кабат чика,
смешной черемисин Мельян, выт алкивают из калит ки на улицу дядю Михаила; он
упирает ся, его бьют по рукам, в спину, шею, пинают ногами, и наконец он ст ремглав
лет ит в пыль улицы. Калит ка захлопнулась, гремит щеколда и запор; через ворот а
перекинули измят ый карт уз; ст ало т ихо.
Полежав немного, дядя приподнимает ся, весь оборванный, лохмат ый, берёт 6улыжник
и мечет его в ворот а; раздаёт ся гулкий удар, т очно по дну бочки. Из кабака лезут
т ёмные люди, орут , храпят , размахивают руками; из окон домов высовывают ся
человечьи головы — улица оживает , смеёт ся, кричит . Все эт о т оже как сказка,
любопыт ная, но неприят ная, пугающая.
И вдруг всё сот рёт ся, все замолчат , исчезнут .
…У порога, на сундуке, сидит бабушка, согнувшись, не двигаясь, не дыша; я ст ою пред
ней и глажу её т еплые, мягкие, мокрые щеки, но она, видимо, не чувст вует эт ого и
бормочет угрюмо:
— Господи, али не хват ило у т ебя разума доброго на меня, на дет ей моих? Господи,
помилуй…
Мне кажет ся, чт о в доме на Полевой улице дед жил не более года — от весны до
весны, но и за эт о время дом приобрел шумную славу; почт и каждое воскресенье к
нашим ворот ам сбегались мальчишки, радост но оповещая улицу:
— У Кашириных опят ь дерут ся!
Обыкновенно дядя Михайло являлся вечером и всю ночь держал дом в осаде,
жит елей его в т репет е; иногда с ним приходило двое-т рое помощников, от бойных
кунавинских мещан, они забирались из оврага в сад и хлопот али т ам во всю ширь
пьяной ф ант азии, выдёргивая куст ы малины и смородины; однажды они разнесли баню,
переломав в ней всё, чт о можно было сломат ь: полок, скамьи, кот лы для воды, а печь
размет али, выломали несколько половиц, сорвали дверь, раму.
Дед, т ёмный и немой, ст оял у окна, вслушиваясь в работ у людей, разорявших его
добро; бабушка бегала где-т о по двору, невидимая в т емнот е, и умоляюще взывала:
— Миша, чт о т ы делаешь, Миша!
Из сада в от вет ей лет ела идиот ски гнусная русская ругань, смысл кот орой, должно
быт ь, недост упен разуму и чувст ву скот ов, изрыгающих ее.
За бабушкой не угнат ься в эт и часы, а без неё ст рашно; я спускаюсь в комнат у деда, но
он хрипит вст речу мне:
— Вон, ан-наф ема!
Я бегу на чердак и от т уда через слуховое окно смот рю во т ьму сада и двора, ст араясь
не упускат ь из глаз бабушку, боюсь, чт о её убьют , и кричу, зову. Она не идёт , а пьяный
дядя, услыхав мой голос, дико и грязно ругает мат ь мою.
Однажды в т акой вечер дед был нездоров, лежал в пост ели и, перекат ывая по подушке
обвязанную полот енцем голову, крикливо жалобился:
— Вот оно, чего ради жили, грешили, добро копили! Кабы не ст ыд, не срам, позват ь бы
-39-
полицию, а завт ра к губернат ору… Срамно! Какие же эт о родит ели полицией дет ей
своих т равят ? Ну, значит , лежи, ст арик.
Он вдруг спуст ил ноги с кроват и, шат аясь пошёл к окну, бабушка подхват ила его под
руки:
— Куда т ы, куда?
— Зажги огонь! — задыхаясь, шумно всасывая воздух, приказал он.
А когда бабушка зажгла свечу, он в взял подсвечник в руки и, держа его пред собою, как
солдат ружьё, закричал в окно насмешливо и громко:
— Эй, Мишка, вор ночной, бешеный пёс шелудивый!
Тот час же вдребезги разлет елось верхнее ст екло окна и на ст ол около бабушки упала
половинка кирпича.
— Не попал! — завыл дед и засмеялся или заплакал.
Бабушка схват ила его на руки, т очно меня, и понесла на пост ель, приговаривая
испуганно:
— Чт о т ы, чт о т ы, Христ ос с т обою! Ведь эдак-т о — Сибирь ему; ведь разве он
поймёт , в ярост и, чт О Сибирь!..
Дед дрыгал ногами и рыдал сухо, хрипуче:
— Пускай убьёт …
За окном рычало, т опало, царапало ст ену. Я взял кирпич со ст ола, побежал к окну;
бабушка успела схват ит ь меня и, швырнув в угол, зашипела:
— Ах т ы, окаянный…
В другой раз дядя, вооружённый т олст ым колом, ломился со двора в сени дома, ст оя
на ст упенях чёрного крыльца и разбивая дверь, а за дверью его ждали дедушка, с палкой
в руках, двое пост ояльцев, с каким-т о дрекольем, и жена кабат чика, высокая женщина,
со скалкой; сзади их т опт алась бабушка, умоляя:
— Пуст ит е вы меня к нему! Дайт е слово сказат ь…
Дед ст оял, выст авив ногу вперёд, как мужик с рогат иной на карт ине «Медвежья охот а»;
когда бабушка подбегала к нему, он молча т олкал её локт ем и ногою. Все чет веро
ст ояли, ст рашно пригот овившись; над ними на ст ене горел ф онарь, нехорошо,
судорожно освещая их головы; я смот рел на всё эт о с лест ницы чердака, и мне
хот елось увест и бабушку вверх.
Дядя ломал дверь усердно и успешно, она ходуном ходила, гот овая соскочит ь с
верхней пет ли, — нижняя была уже от бит а и прот ивно звякала. Дед говорил сорат никам
своим т оже каким-т о звякающим голосом:
— По рукам бейт е, по ногам, пожалуйст а, а по башке не надо…
Рядом с дверью в ст ене было маленькое окошко — т олько голову просунут ь, дядя уже
вышиб ст екло из него, и оно, ут ыканное осколками, чернело, т очно выбит ый глаз.
Бабушка бросилась к нему, высунула руку на двор и, махая ею, закричала:
— Миша, Христ а ради уйди! Изувечат т ебя, уйди!
Он ударил её колом по руке; было видно, как, скользнув мимо окна, на руку ей упало
чт о-т о широкое, а вслед за эт им и сама бабушка осела, опрокинулась на спину, успев
еще крикнут ь:
— Миш-ша, беги…
— А, мат ь? — ст рашно взвыл дед.
Дверь распахнулась, в чёрную дыру её вскочил дядя и т от час, как грязь лопат ой, был
сброшен с крыльца.
Кабат чица от вела бабушку в комнат у деда; скоро и он явился т уда, угрюмо подошёл к
бабушке.
— Кост ь цела?
— Ох, переломилась, видно, — сказала бабушка, не от крывая глаз. — А с ним чт о
сделали, с ним?
— Уймись! — ст рого крикнул дед. — Зверь, чт о ли, я? Связали, в сарае лежит . Водой
окат ил я его… Ну, зол! В кого бы эт о?
Бабушка заст онала.
— За кост оправкой я послал, — т ы пот ерпи! — сказал дед, присаживаясь к ней на
пост ель. — Изведут нас с т обою, мат ь; раньше сроку изведут !
-40-
— От дай т ы им все…
— А Варвара?
Они говорили долго; бабушка — т ихо и жалобно, он — крикливо, сердит о.
Пот ом пришла маленькая ст арушка, горбат ая, с огромным рт ом до ушей; нижняя
челюст ь у неё т ряслась, рот был от крыт , как у рыбы, и в него через верхнюю губу
заглядывал ост рый нос. Глаз её было не видно; она едва двигала ногами, шаркая по полу
клюкою, неся в руке какой-т о гремящий узелок.
Мне показалось, чт о эт о пришла бабушкина смерт ь; я подскочил к ней и заорал во всю
силу:
— Пошла вон!
Дед неост орожно схват ил меня и весьма нелюбезно от нёс на чердак…
VII
Я очень рано понял, чт о у деда — один бог, а у бабушки — другой.
Бывало — проснёт ся бабушка, долго, сидя на кроват и, чешет гребнем свои
удивит ельные волосы, дёргает головою, вырывает , сцепив зубы, целые пряди длинных
чёрных шелковинок и ругает ся шёпот ом, чт об не разбудит ь меня:
— А, пост рели вас! Колт ун вам, окаянные…
Кое-как распут ав их, она быст ро заплет ает т олст ые косы, умывает ся наскоро, сердит о
ф ыркая, и, не смыв раздражения с большого, измят ого сном лица, вст аёт перед
иконами, — вот т огда и начиналось наст оящее ут реннее омовение, сразу освежавшее
всю её.
Выпрямив сут улую спину, вскинув голову, ласково глядя на круглое лицо Казанской
божией мат ери, она широко, ист ово крест илась и шумно, горячо шепт ала:
— Богородица преславная, подай милост и т воея на грядущий день, мат ушка!
Кланялась до земли, разгибала спину медленно и снова шепт ала всё горячей и
умилённее:
— Радост и ист очник, красавица пречист ая, яблоня во цвет у!..
Она почт и каждое ут ро находила новые слова хвалы, и эт о всегда заст авляло меня
вслушиват ься в молит ву её с напряженным вниманием.
— Сердечушко моё чист ое, небесное! Защит а моя и покров, солнышко золот ое, мат и
господня, охрани от наваждения злого, не дай обидет ь никого, и меня бы не обижали
зря!
С улыбкой в т ёмных глазах и как будт о помолодевшая, она снова крест илась
медленными движениями т яжёлой руки.
— Исусе Христ е, сыне божий, буди милост ив ко мне, грешнице, мат ери т воея ради…
Всегда её молит ва была акаф ист ом, хвалою искренней и прост одушной.
Ут ром она молилась недолго; нужно было ст авит ь самовар, — прислугу дед уже не
держал; если бабушка опаздывала пригот овит ь чай к сроку, уст ановленному им, он
долго и сердит о ругался.
Иногда он, проснувшись раньше бабушки, всходил на чердак и, заст авая её за
молит вой, слушал некот орое время её шёпот , презрит ельно кривя т онкие, т ёмные губы,
а за чаем ворчал:
— Сколько я т ебя, дубовая голова, учил, как надобно молит ься, а т ы всё своё
бормочешь, ерет ица! Как т олько т ерпит т ебя господь!
— Он поймёт , — уверенно от вечала бабушка. — Ему чт о ни говори — он разберёт …
— Чуваша проклят ая! Эх вы-и…
Её бог был весь день с нею, она даже живот ным говорила о нём. Мне было ясно, чт и
эт ому богу легко и покорно подчиняет ся всё: люди, собаки, пт ицы, пчёлы и т равы; он ко
всему на земле был одинаково добр, одинаково близок.
Однажды балованный кот кабат чицы, хит рый сласт ёна и подхалим, дымчат ый,
золот оглазый, любимец всего двора, прит ащил из сада скворца; бабушка от няла
измученную пт ицу и ст ала упрекат ь кот а:
— Бога т ы не боишься, злодей подлый!
Кабат чица и дворник посмеялись над эт ими словами, но бабушка гневно закричала на
-41-
них:
Думает е — скот ы бога не понимают ? Всякая т варь понимает эт о не хуже вас,
безжалост ные…
Запрягая ожиревшего, унылого Шарапа, она беседовала с ним:
— Чт о т ы скучен, богов работ ник, а? Ст аренький т ы…
Конь вздыхал, мот ая головою.
И всё-т аки имя божие она произносила не т ак част о, как дед. Бабушкин бог был
понят ен мне и не ст рашен, но пред ним нельзя было лгат ь, ст ыдно. Он вызывал у меня
т олько непобедимый ст ыд, и я никогда не лгал бабушке. Было прост о невозможно
скрыт ь чт о-либо от эт ого доброго бога. и, кажет ся, даже не возникало желания
скрыват ь.
Однажды кабат чица, поссорившись с дедом, изругала заодно с ним и бабушку, не
принимавшую участ ия в ссоре, изругала злобно и даже бросила в неё морковью.
— Ну, и дура вы, сударыня моя, — спокойно сказала ей бабушка, а я жест око обиделся
и решил от омст ит ь злодейке.
Я долго измышлял, чем бы уязвит ь больнее эт у рыжую т олст ую женщину с двойным
подбородком и без глаз.
По наблюдениям моим над междоусобицами жит елей я знал, чт о они, мст я друг другу
за обиды, рубят хвост ы кошкам, т равят собак, убивают пет ухов и кур или, забравшись
ночью в погреб врага, наливают керосин в кадки с капуст ой и огурцами, выпускают квас
из бочек, но — всё эт о мне не нравилось, нужно было придумат ь чт о-нибудь более
внушит ельное и ст рашное.
Я придумал: подст ерег, когда кабат чица спуст илась в погреб, закрыл над ней т ворило,
запер его, сплясал на нём т анец мест и и, забросив ключ на крышу, ст ремглав прибежал в
кухню, где ст ряпала бабушка. Она не сразу поняла мой вост орг, а поняв, нашлёпала
меня, где подобает , выт ащила на двор и послала на крышу за ключом. Удивлённый её
от ношением, я молча дост ал ключ и, убежав в угол двора, смот рел от т уда, как она
освобождала пленную кабат чицу и как обе они, дружелюбно посмеиваясь, идут по
двору.
— Я-а т ебя, — погрозила мне кабат чица пухлым кулаком, но её безглазое лицо
добродушно улыбалось. А бабушка взяла меня за шиворот , привела в кухню и спросила:
— Эт о т ы зачем сделал?
— Она в т ебя морковью кинула…
— Значит , эт о т ы из-за меня? Так! Вот я т ебя, брандахлыст , мышам в подпечек суну,
т ы и очнёшься! Какой защит ник — взгляньт е на пузырь, а т о сейчас лопнет ! Вот скажу
дедушке — он т е кожу-т о спуст ит ! Ст упай на чердак, учи книгу…
Целый день она не разговаривала со мною, а вечером, прежде чем вст ат ь на молит ву,
присела на пост ель и внушит ельно сказала памят ные слова:
— Вот чт о, Лёнька, голуба душа, т ы закажи себе эт о: в дела взрослых не пут айся!
Взрослые — люди порченые; они богом испыт аны, а т ы ещё нет , и — живи дет ским
разумом. Жди, когда господь т воего сердца коснёт ся, дело т воё т ебе укажет , на т ропу
т вою приведёт , — понял? А кт о в чём виноват — эт о дело не т воё. Господу судит ь и
наказыват ь. Ему, а — не нам!
Она помолчала, понюхала т абаку и, прищурив правый глаз, добавила:
— Да поди-ка и сам-от господь не всегда в силе понят ь, где чья вина…
— Разве бог не всё знает ? — спросил я, удивлённый, я она т ихонько и печально
от вет ила:
— Кабы всё-т о знал, т ак бы многого поди люди-т о не делали бы. Он, чай, бат юшка,
глядит -глядит с небеси-т о на землю, на всех нас, да в иную минут у как восплачет , да как
возрыдает : «Люди вы мои, люди, милые мои люди! Ох, как мне вас жалко!»
Она сама заплакала и, не от ирая мокрых щёк, от ошла в угол молит ься.
С т ой поры её бог ст ал ещё ближе и понят ней мне.
Дед, поучая меня, т оже говорил, чт о бог — сущест во вездесущее, всеведущее,
всевидящее, добрая помощь людям во всех делах, но молился он не т ак, как бабушка.
Ут ром, перед т ем как вст ат ь в угол к образам, он долго умывался, пот ом, аккурат но
одет ый, т щат ельно причёсывал рыжие волосы, оправлял бородку и, осмот рев себя в
-42-
зеркало, одёрнув рубаху, заправив черную косынку за жилет , ост орожно, т очно
крадучись, шёл к образам. Ст ановился он всегда на один и т от же сучок половицы,
подобный лошадиному глазу, с минут у ст оял молча, опуст ив голову, выт янув руки вдоль
т ела, как солдат . Пот ом, прямой и т онкий, внушит ельно говорил:
— «Во имя от ца и сына и свят аго духа!»
Мне казалось, чт о после эт их слов в комнат е наст упала особенная т ишина, — даже
мухи жужжат ост орожнее.
Он ст оит , вздернув голову; брови у него приподнят ы, ощет инились, золот ист ая
борода т орчит горизонт ально; он чит ает молит вы т вёрдо, т очно от вечая урок: голос
его звучит внят но и т ребоват ельно.
— «Напрасно судия приидет , и коегождо деяния обнажат ся…»
Не шибко бьёт себя по груди кулаком и наст ойчиво просит :
— «Тебе единому согреших, — от врат и лице т воё от грех моих…»
Чит ает «Верую», от чеканивая слова; правая нога его вздрагивает , словно бесшумно
прит опывая в т акт молит ве; весь он напряжённо т янет ся к образам, раст ёт и как бы
ст ановит ся всё т оньше, суше, чист енький т акой, аккурат ный и т ребующий:
— «Врача родшая, уврачуй души моея многолет ние ст раст и! Ст енания от сердца
приношу т и непрест анно, усердст вуй, владычице!»
И громко взывает , со слезами на зелёных глазах:
— «Вера же вмест о дел да вменит ся мне, боже мой, да не взыщеши дел, от нюдь
оправдывающих мя!»
Теперь он крест ит ся част о, судорожно, кивает головою, т очно бодаясь, голос его
взвизгивает и всхлипывает . Позднее, бывая в синагогах, я понял, чт о дед молился, как
еврей.
Уже самовар давно ф ыркает на ст оле, по комнат е плавает горячий запах ржаных
лепёшек с т ворогом, — ест ь хочет ся! Бабушка хмуро прислонилась к прит олоке и
вздыхает , опуст ив глаза в пол; в окно из сада смот рит весёлое солнце, на деревьях
жемчугами сверкает роса, ут ренний воздух вкусно пахнет укропом, смородиной,
зреющими яблоками, а дед всё ещё молит ся, качает ся, взвизгивает :
— «Погаси пламень ст раст ей моих, яко нищ есмь и окаянен!»
Я знаю на памят ь все молит вы ут ренние и все на сон грядущий, — знаю и напряжённо
слежу: не ошибёт ся ли дед, не пропуст ит ли хот ь слово?
Эт о случалось крайне редко и всегда возбуждало у меня злорадное чувст во.
Кончив молит ься, дед говорил мне и бабушке:
— Здравст вуйт е!
Мы кланялись и наконец садились за ст ол. Тут я говорил деду:
— А т ы сегодня «довлеет » пропуст ил!
— Врёшь? — беспокойно и недоверчиво спрашивает он.
— Уж пропуст ил! Надо: «Но т а вера моя да довлеет вмест о всех», а т ы и не сказал
«довлеет ».
— На ко вот ! — восклицает он, виноват о мигая глазами.
Пот ом он чем-нибудь горько от плат ит мне за эт о указание, не пока, видя его
смущённым, я т оржест вую.
Однажды бабушка шут ливо сказала:
— А скушно поди-ка богу-т о слушат ь моленье т воё, от ец, — всегда т ы т вердишь одно
да всё т о же.
— Чего-о эт о? — зловеще прот янул он — Чего т ы мычишь?
— Говорю, от своей-т о души ни словечка господу не подаришь т ы никогда, сколько я
ни слышу!
Он побагровел, зат рясся и, подпрыгнув на ст уле, бросил блюдечко в голову ей, бросил
и завизжал, как пила на сучке:
— Вон, ст арая ведьма!
Рассказывая мне о необоримой силе божией, он всегда и прежде всего подчёркивал её
жест окост ь: вот , согрешили люди и — пот оплены, ещё согрешили и — сожжены,
разрушены города их; вот бог наказал людей голодом и мором, и всегда он — меч над
землёю, бич грешникам.
-43-
— Всяк, нарушающий непослушанием законы божии, наказан будет горем и
погибелью! — пост укивая кост ями т онких пальцев по ст олу, внушал он.
Мне было т рудно поверит ь в жест окост ь бога. Я подозревал, чт о дед нарочно
придумывает всё эт о, чт обы внушит ь мне ст рах не пред богом, а пред ним. И я
от кровенно спрашивал его:
— Эт о т ы говоришь, чт обы я слушался т ебя?
А он т ак же от кровенно от вечал:
— Ну, конешно! Ещё бы не слушался т ы?!
— А как же бабушка?
— Ты ей, ст арой дуре, не верь! — ст рого учил он. — Она смолоду глупа, она
безграмот на и безумна. Я вот прикажу ей, чт обы не смела она говорит ь с т обой про эт и
великие дела! От вечай мне: сколько ест ь чинов ангельских?
Я от вечал и спрашивал:
— А кт о т акие чиновники?
— Эк т ебя мот ает ! — усмехался он, пряча глаза, и, пожевав губами, объяснял
неохот но:
— Эт о бога не касаемо, чиновники, эт о — человеческое! Чиновник сут ь законоед, он
законы жрёт .
— Какие законы?
— Законы? Эт о значит — обычаи, — веселее и охот нее говорил ст арик, поблескивая
умными, колючими глазами. — Живут люди, живут и согласят ся: вот эдак — лучше всего,
эт о мы и возьмём себе за обычай, пост авим правилом, законом! Примерно: ребят ишки,
собираясь играт ь, уговаривают ся, как игру вест и, в каком порядке. Ну, вот уговор эт от и
ест ь закон!
— А чиновники?
— А чиновник озорнику подобен, придёт и все законы порушит .
— Зачем?
— Ну, эт ого т ебе не понят ь! — ст рого нахмурясь, говорит он и снова внушает :
— Надо всеми делами людей — господь! Люди хот ят одного, а он — другого. Всё
человечье — непрочно, дунет господь, — и всё во прах, в пыль!
У меня было много причин инт ересоват ься чиновниками, и я допыт ывался:
— А вон дядя Яков поёт :
Свет лы ангелы — божии чины,
А чиновники — холопи сат аны!
Дед приподнял ладонью бородку, сунул её в рот и закрыл глаза. Щёки у него дрожали. Я
понял, чт о он внут ренне смеёт ся.
— Связат ь бы вас с Яшкой по ноге да пуст ит ь по воде! — сказал он. — Песен эт их ни
ему пет ь, ни т ебе слушат ь не надобно. Эт о — кулугурские шут ки, раскольниками
придумано, ерет иками. И, задумавшись, уст ремив глаза куда-т о через меня, он т ихонько
т янул:
— Эх вы-и…
Но, ст авя бога грозно и высоко над людьми, он, как и бабушка, т оже вовлекал его во
все свои дела, — и его и бесчисленное множест во свят ых угодников. Бабушка же как
будт о совсем не знала угодников, кроме Николы, Юрия, Фрола и Лавра, хот я они т оже
были очень добрые и близкие людям: ходили по деревням и городам, вмешиваясь в
жизнь людей, обладая всеми свойст вами их. Дедовы же свят ые были почт и все
мученики, они свергали идолов, спорили с римскими царями, и за эт о их пыт али, жгли,
сдирали с них кожу.
Иногда дед мечт ал:
— Помог бы господь продат ь домишко эт от , хот ь с пят ьюст ами пользы — от служил бы
я молебен Николе Угоднику!
Бабушка, посмеиваясь, говорила мне:
— Так ему, ст арому дураку, Никола и ст анет дома продават ь, — нет у него, Николыбат юшки, никакого дела лучше-т о!
-44-
У меня долго хранились дедовы свят цы, с разными надписями его рукою, в них, между
прочим, прот ив дня Иоакима и Анны было написано рыжими чернилами и прямыми
буквами: «Избавили от беды, милост ивци».
Я помню эт у «беду»: забот ясь о поддержке неудавшихся дет ей, дедушка ст ал
занимат ься рост овщичест вом, начал т айно принимат ь вещи в заклад. Кт о-т о донёс на
него, и однажды ночью нагрянула полиция с обыском. Была великая сует а, но всё
кончилось благополучно; дед молился до восхода солнца и ут ром при мне написал в
свят цах эт и слова.
Перед ужином он чит ал со мною Псалт ырь, часослов или т яжёлую книгу Еф рема
Сирина, а поужинав, снова ст ановился на молит ву, и в т ишине вечерней долго звучали
унылые, покаянные слова:
— «Чт о т и принесу или чт о т и воздам, великодаровит ый бессмерт ный царю… И
соблюди нас от всякого мечт ания… Господи, покрый мя от человек некот орых… Даждь
ми слёзы и памят ь смерт ную…» А бабушка нередко говаривала:
— Ой, как сёдни уст ала я! Уж, видно, не помолясь лягу…
Дед водил меня в церковь: по суббот ам — ко всенощной, по праздникам — к поздней
обедне. Я и во храме разделял, когда какому богу молят ся: всё, чт о чит ают священник и
дьячок, — эт о дедову богу, а певчие поют всегда бабушкину.
Я, конечно, грубо выражаю т о дет ское различие между богами, кот орое, помню,
т ревожно раздвояло мою душу, но дедов бог вызывал у меня ст рах и неприязнь: он не
любил никого, следил за всем ст рогим оком, он, прежде всего, искал и видел в человеке
дурное, злое, грешное. Было ясно, чт о он не верит человеку, всегда ждёт покаяния и
любит наказыват ь.
В т е дни мысли и чувст ва о боге были главной пищей моей души, самым красивым в
жизни, — все же иные впечат ления т олько обижали меня своей жест окост ью и грязью,
возбуждая от вращение и груст ь. Бог был самым лучшим и свет лым из всего, чт о
окружало меня, — бог бабушки, т акой милый друг всему живому. И, конечно, меня не мог
не т ревожит ь вопрос: как же эт о дед не видит доброго бога? Меня не пускали гулят ь на
улицу, пот ому чт о она слишком возбуждала меня, я т очно хмелел от её впечат лений и
почт и всегда ст ановился виновником скандалов и буйст в. Товарищей у меня не
заводилось, соседские ребят ишки от носились ко мне враждебно; мне не нравилось, чт о
они зовут меня Кашириным, а они, замечая эт о, т ем упорнее кричали друг другу:
— Кощея Каширина внучонок вышел, глядит е!
— Валяй его!
И начиналась драка.
Был я не по годам силён и в бою ловок, — эт о признавали сами же враги, всегда
нападавшие на меня кучей. Но всё-т аки улица всегда била меня, и домой я приходил
обыкновенно с расквашенным носом, рассечёнными губами и синяками на лице,
оборванный, в пыли.
Бабушка вст речала меня испуганно, соболезнуя:
— Чт о, редькин сын, опят ь дрался? Да чт о же эт о т акое, а? Как я т ебя начну, с руки на
руку…
Мыла мне лицо, прикладывала к синякам бодягу, медные монет ы или свинцовую
примочку и уговаривала:
— Ну, чт о т ы всё дерёшься? Дома смирный, а на улице ни на чт о не похож! Бесст ыдник.
Вот скажу дедушке, чт об он не выпускал т ебя…
Дедушка видел мои синяки, но никогда не ругался, т олько крякал и мычал:
— Опят ь с медалями? Ты у меня, Аника-воин, не смей на улицу бегат ь, слышишь!
Меня и не т янула улица, если на ней было т ихо, но когда я слышал весёлый ребячий
гам, т о убегал со двора, не глядя на дедов запрет . Синяки и ссадины не обижали, но
неизменно возмущала жест окост ь уличных забав, — жест окост ь, слишком знакомая
мне, доводившая до бешенст ва. Я не мог т ерпет ь, когда ребят а ст равливали собак или
пет ухов, ист язали кошек, гоняли еврейских коз, издевались над пьяными нищими и
блаженным Игошей Смерт ь в Кармане.
Эт о был высокий, сухой и копчёный человек, в т яжёлом т улупе из овчины, с жёст кими
волосами на кост лявом, заржавевшем лице. Он ходил по улице согнувшись, ст ранно
-45-
качаясь, и молча, упорно смот рел в землю под ноги себе. Его чугунное лицо, с
маленькими груст ными глазами, внушало мне боязливое почт ение — думалось, чт о эт от
человек занят серьёзным делом, он чего-т о ищет , и мешат ь ему не надобно. Мальчишки
бежали за ним, лукая камнями в сут улую спину. Он долго как бы не замечал их и не
чувст вовал боли ударов, но вот ост ановился, вскинул голову в мохнат ой шапке,
поправил шапку судорожным движением руки и оглядывает ся, словно т олько чт о
проснулся.
— Игоша Смерт ь в Кармане! Игош, куда идешь? Гляди — смерт ь в кармане! — кричат
мальчишки.
Он хват ался рукою за карман, пот ом, быст ро наклонясь, поднимал с земли камень,
чурку, ком сухой грязи и, неуклюже размахивая длинной рукою, бормот ал ругат ельст во.
Ругался он всегда одними и т еми же т ремя погаными словами, — в эт ом от ношении
мальчишки были неизмеримо богаче его. Иногда он гнался за ними, прихрамывая;
длинный т улуп мешал ему бежат ь, он падал на колени, упираясь в землю чёрными
руками, похожими на сухие сучки. Ребят ишки садили ему в бока и спину камни, наиболее
смелые подбегали вплот ь и от скакивали, высыпав на голову его пригоршни пыли.
Другим и, может быт ь, ещё более т яжким впечат лением улицы был маст ер Григорий
Иванович. Он совсем ослеп и ходил по миру, высокий, благообразный, немой. Его водила
под руку маленькая серая ст арушка; ост анавливаясь под окнами, она писклявым
голосом т янула, всегда глядя куда-т о вбок:
— Подайт е, Христ а ради, слепому, убогому…
А Григорий Иванович молчал. Чёрные очки его смот рели прямо в ст ену дома, в окно, в
лицо вст речного; насквозь прокрашенная рука т ихонько поглаживала широкую бороду,
губы его были плот но сжат ы. Я част о видел его, но никогда не слыхал ни звука из эт их
сомкнут ых уст , и молчание ст арика мучит ельно давило меня. Я не мог подойт и к нему,
никогда не подходил, а напрот ив, завидя его, бежал домой и говорил бабушке:
— Григорий ходит по улице!
— Ну? — беспокойно и жалост но восклицала она. — На-ко, беги, подай ему!
Я от казывался грубо и сердит о. Тогда она сама шла за ворот а и долго разговаривала с
ним, ст оя на т рот уаре. Он усмехался, т ряс бородой, но сам говорил мало, односложно.
Иногда бабушка, зазвав его в кухню, поила чаем, кормила. Как-т о раз он спросил: где я?
Бабушка позвала меня, но я убежал и спрят ался в дровах. Не мог я подойт и к нему —
было нест ерпимо ст ыдно пред ним, и я знал, чт о бабушке — т оже ст ыдно. Только
однажды говорили мы с нею о Григории: проводив его за ворот а, она шла т ихонько по
двору и плакала, опуст ив голову. Я подошел к ней, взял её руку. — Ты чт о же бегаешь от
него? — т ихо спросила она. — Он т ебя любит , он хороший ведь…
— От чего дедушка не кормит его? — спросил я.
— Дедушка-т о?
Она ост ановилась, прижала меня к себе и почт и шёпот ом, пророчески сказала:
— Помяни моё слово: горест но накажет нас господь за эт ого человека! Накажет …
Она не ошиблась: лет через десят ь, когда бабушка уже успокоилась навсегда, дед сам
ходил по улицам города нищий и безумный, жалост но выпрашивая под окнами:
— Повара мои добрые, подайт е пирожка кусок, пирожка-т о мне бы! Эх вы-и…
Прежнего от него т олько и ост алось, чт о эт о горькое, т ягучее, волнующее душу:
— Эх вы-и…
Кроме Игоши и Григория Ивановича, меня давила, изгоняя с улицы, распут ная баба
Ворониха. Она появлялась в праздники, огромная, раст рёпанная, пьяная. Шла она какойт о особенной походкой, т очно не двигая ногами, не касаясь земли, двигалась, как т уча, и
орала похабные песни. Все вст речные прят ались от неё, заходя в ворот а домов, за углы,
в лавки, — она т очно мела улицу. Лицо у неё было почт и синее, надут о, как пузырь,
большие, серые глаза ст рашно и насмешливо выт аращены. А иногда она выла, плакала:
— Дет очки мои, где вы?
Я спрашивал бабушку: чт о эт о?
— Нельзя т ебе знат ь! — от вет ила она угрюмо, но всё-т аки рассказала крат ко: был у
эт ой женщины муж, чиновник Воронов, захот елось ему получит ь другой, высокий чин, он
и продал жену начальнику своему, а т от её увёз куда-т о, и два года она дома не жила. А
-46-
когда ворот илась, дет и её — мальчик и девочка — померли уже, муж проиграл казённые
деньги и сидел в т юрьме. И вот с горя женщина начала пит ь, гулят ь, буянит ь. Каждый
праздник к вечеру её забирает полиция…
Нет , дома было лучше, чем на улице. Особенно хороши были часы после обеда, когда
дед уезжал в маст ерскую дяди Якова, а бабушка, сидя у окна, рассказывала мне
инт ересные сказки, ист ории, говорила про от ца моего.
Скворцу, от нят ому ею у кот а, она обрезала сломанное крыло, а на мест о от кушенной
ноги ловко прист роила деревяшку и, вылечив пт ицу, учила её говорит ь. Ст оит , бывало,
целый час перед клет кой на косяке окна — большой т акой, добрый зверь — и густ ым
голосом т вердит переимчивой, чёрной, как уголь, пт ице:
— Ну, проси: скворушке — кашки!
Скворец, скосив на неё круглый, живой глаз юморист а, ст учит деревяшкой о т онкое
дно клет ки, выт ягивает шею и свист ит иволгой, передразнивает сойку, кукушку,
ст арает ся мяукнут ь кошкой, подражает вою собаки, а человечья речь — не даёт ся ему.
— Да т ы не балуй! — серьёзно говорит ему бабушка. — Ты говори: скворушке — кашки!
Чёрная обезьяна в перьях оглушит ельно орёт чт о-т о похожее на слова бабушки, —
ст аруха смеёт ся радост но, даёт пт ице просяной каши с пальца и говорит :
— Я т ебя, шельму, знаю; прит воряшка т ы — всё можешь, всё умеешь!
И ведь выучила скворца: через некот орое время он довольно ясно просил каши, а
завидя бабушку, т янул чт о-т о похожее на — «Дра-аст уй…»
Сначала он висел в комнат е деда, но скоро дед изгнал его к нам, на чердак, пот ому чт о
скворец выучился дразнит ь дедушку; дед внят но произносит слова молит в, а пт ица,
просунув восковой жёлт ый нос между палочек клет ки, высвист ывает :
— Тью, т ью, т ью-иррь, т у-иррь, т и-и-ррь, т ью-уу!
Деду показалось обидным эт о; однажды он, прервав молит ву, т опнул ногой и закричал
свирепо:
— Убери его, дьявола, — убью!
Много было инт ересного в доме, много забавного, но порою меня душила
неот разимая т оска, весь я т очно наливался чем-т о т яжким и подолгу жил, как в глубокой
т ёмной яме, пот еряв зрение, слух и все чувст ва, слепой и полумерт вый…
VIII
Дед неожиданно продал дом кабат чику, купив другой, по Канат ной улице; немощёная,
заросшая т равою, чист ая и т ихая, она выходила прямо в поле и была снизана из
маленьких, пёст ро окрашенных домиков.
Новый дом был нарядней, милей прежнего; его ф асад покрашен т ёплой и спокойной
т ёмно-малиновой краской; на нём ярко свет ились голубые ст авни т рёх окон и
одинарная решёт чат ая ст авня чердачного окна; крышу с левой ст ороны красиво
прикрывала густ ая зелень вяза и липы. На дворе и в саду было множест во уют ных
закоулков, как будт о нарочно для игры в прят ки. Особенно хорош сад, небольшой, но
густ ой, и прият но запут анный; в одном углу его ст ояла маленькая, т очно игрушка, баня; в
другом была большая довольно глубокая яма; она заросла бурьяном, а из него т орчали
т олст ые головни, ост ат ки прежней, сгоревшей бани. Слева сад ограждала ст ена
конюшен полковника Овсянникова, справа — пост ройки Бет ленга; в глубине он
соприкасался. с усадьбой молочницы Пет ровны, бабы т олст ой, красной, шумной,
похожей на колокол; её домик, осевший в землю, т ёмный и вет хий, хорошо покрыт ый
мхом, добродушно смот рел двумя окнами в поле, исковырянное глубокими оврагами, с
т яжёлой синей т учей леса вдали; по полю целый день двигались, бегали солдат ы; в
косых лучах осеннего солнца сверкали белые молнии шт ыков.
Весь дом был т есно набит невиданными мною людями: в передней половине жил
военный из т ат ар, с маленькой, круглой женою; она с ут ра до вечера кричала, смеялась,
играла на богат о украшенной гит аре и высоким, звонким голосом пела чаще других
задорную песню:
Одна любишь — не рада,
-47-
Искат ь другую надо!
Умей её найт и.
И ждёт т ебя награда,
На верном сём пут и!
О-о, са-ладкая нагр-рада-а!
Военный, круглый, как шар, сидя у окна, надувал синее лицо и, весело выкат ывая какиет о рыжие глаза, непрерывно курил т рубку, кашлял ст ранным, собачьим звуком:
— Вух, вух-вух-хх…
В т ёплой прист ройке над погребом и конюшней помещались двое ломовых извозчиков:
маленький, сивый дядя Пет р, немой племянник его Ст ёпа, гладкий, лит ой парень, с
лицом, похожим на поднос красной меди, — и невесёлый, длинный т ат арин Валей,
денщик. Всё эт о были люди новые, богат ые незнакомым для меня.
Но особенно крепко захват ил и пот янул меня к себе нахлебник Хорошее Дело. Он
снимал в задней половине дома комнат у рядом с кухней, длинную, в два окна — в сад и
на двор.
Эт о был худощавый, сут улый человек, с белым лицом в чёрной раздвоенной бородке,
с добрыми глазами, в очках. Был он молчалив, незамет ен и, когда его приглашали
обедат ь, чай пит ь, неизменно от вечал:
— Хорошее дело.
Бабушка т ак и ст ала зват ь его в глаза и за глаза.
— Лёнька, кричи Хорошее Дело чай пит ь! Вы, Хорошее Дело, чт о мало кушает е?
Вся комнат а его была заст авлена и завалена какими-т о ящиками, т олст ыми книгами
незнакомой мне гражданской печат и; всюду ст ояли бут ылки с разноцвет ными
жидкост ями, куски меди и железа, прут ья свинца. С ут ра до вечера он, в рыжей кожаной
курт ке, в серых клет чат ых шт анах, весь измазанный какими-т о красками, неприят но
пахучий, вст рёпанный и неловкий, плавил свинец. паял какие-т о медные шт учки, чт о-т о
взвешивал на маленьких весах, мычал, обжигал пальцы и т оропливо дул на них,
подходил, спот ыкаясь, к черт ежам на ст ене и, прот ерев очки, нюхал черт ежи, почт и
касаясь бумаги т онким и прямым, ст ранно белым носом. А иногда вдруг ост анавливался
среди комнат ы или у окна и долго ст оял, закрыв глаза, подняв лицо, ост олбеневший,
безмолвный.
Я влезал на крышу сарая и через двор наблюдал за ним в от крыт ое окно, видел синий
огонь спирт овой лампы на ст оле, т ёмную ф игуру; видел, как он пишет чт о-т о в
раст рёпанной т ет ради, очки его блест ят холодно и синеват о, как льдины; колдовская
работ а эт ого человека часами держала меня на крыше, мучит ельно разжигая
любопыт ст во.
Иногда он, ст оя в окне, как в раме, спрят ав руки за спину, смот рел прямо на крышу, но
меня как будт о не видел, и эт о очень обижало. Вдруг от скакивал к ст олу и, согнувшись
вдвое, рылся на нём.
Я думаю, чт о я боялся бы его, будь он богаче, лучше одет , но он был беден: над
ворот ником его курт ки т орчал измят ый, грязный ворот рубахи, шт аны — в пят нах и
заплат ах, на босых ногах — ст опт анные т уф ли. Бедные — не ст рашны, не опасны, в эт ом
меня незамет но убедило жалост ное от ношение к ним бабушки и презрит ельное — со
ст ороны деда.
Никт о в доме не любил Хорошее Дело; все говорили о нём посмеиваясь; весёлая жена
военного звала его «меловой нос», дядя Пёт р — апт екарем и колдуном, дед —
чернокнижником, ф армазоном.
— Чего он делает ? — спросил я бабушку. Она ст рого от кликнулась:
— Не т воё дело; молчи знай…
Однажды, собравшись, с духом, я подошёл к его окну и спросил, едва скрывая
волнение:
— Ты чего делаешь?
Он вздрогнул, долго смот рел на меня поверх очков и, прот янув мне руку в язвах и
шрамах ожогов, сказал:
-48-
— Влезай…
То, чт о он предложил войт и к нему не через дверь, а через окно, ещё более подняло
его в моих глазах. Он сел на ящик, пост авил меня перед собой, от одвинул, придвинул
снова и наконец спросил негромко:
— Ты от куда?
Эт о было ст ранно: я чет ыре раза в день сидел в кухне за ст олом около него! Я
от вет ил:
— Здешний внук…
— Ага, да, — сказал он, осмат ривая свой палец, и замолчал.
Тогда я счёл возможным пояснит ь ему:
— Я не Каширин, а — ПешкОв…
— ПЕшков? — неверно повт орил он. — Хорошее дело.
От одвинул меня в ст орону, поднялся и, уходя к ст олу сказал:
— Ну, сиди смирно…
Я сидел долго-долго, наблюдая, как он скоблит рашпилем кусок меди, зажат ый в т иски;
на карт он под т исками падают золот ые крупинки опилок. Вот он собрал их в горст ь,
высыпал в т олст ую чашку, прибавил к ним из баночки пыли, белой, как соль, облил чемт о из т ёмной бут ылки, — в чашке зашипело, задымилось, едкий запах бросился в нос
мне, я закашлялся, замот ал головою, а он, колдун, хваст ливо спросил:
— Скверно пахнет ?
— Да!
— То-т о же! Эт о, брат , весьма хорошо!
«Чем хваст ает ся!» — подумалось мне, и я ст рого сказал:
— Если скверно, т ак уж не хорошо…
— Ну? — воскликнул он, подмигивая. — Эт о, брат , не всегда, однако! А т ы в бабки
играешь?
— В козны?
— В козны, да?
— Играю.
— Хочешь — налит ок сделаю? Хорошая бит ка будет !
— Хочу. — Неси давай бабку.
Он снова подошел ко мне, держа дымящуюся чашку в руке, заглядывая в неё одним
глазом, подошел и сказал:
— Я т ебе налит ок сделаю; а т ы за эт о не ходи ко мне, — хорошо?
Эт о меня прежест око обидело.
— Я и т ак не приду никогда…
Обиженный, я ушел в сад; т ам возился дедушка, обкладывая навозом корни яблонь;
осень была, уже давно начался лист опад.
— Ну-ко, подст ригай малину, — сказал дед, подавая мне ножницы.
Я спросил его:
— Хорошее Дело чего ст роит ?
— Горницу порт ит , — сердит о от вет ил он. — Пол прожёг, обои попачкал, ободрал. Вот
скажу ему — съезжал бы!
— Так и надо, — согласился я, принимаясь ост ригат ь сухие лозы малинника.
Но я — поспешил.
Дождливыми вечерами, если дед уходил из дома, бабушка уст раивала в кухне
инт ереснейшие собрания, приглашая пит ь чай всех жит елей: извозчиков, денщика; част о
являлась бойкая Пет ровна, иногда приходила даже весёлая пост оялка, и всегда в углу,
около печи, неподвижно и немот но т орчал Хорошее Дело. Немой Ст ёпа играл с
т ат арином в карт ы; Валей хлопал ими по широкому носу немого и приговаривал:
— Аш-шайт ан!
Дядя Пёт р приносил огромную краюху белого хлеба и варенье «семечки» в большой
глиняной банке, резал хлеб ломт ями, щедро смазывал их вареньем и раздавал всем эт и
вкусные малиновые ломт и, держа их на ладони, низко кланяясь.
— Пожалуйт е-ко милост ью, покушайт е! — ласково просил он, а когда у него брали
ломот ь, он внимат ельно осмат ривал свою т ёмную ладонь и, замет я на ней капельку
-49-
варенья, слизывал его языком.
Пет ровна приносила вишнёвую наливку в бут ылке, весёлая барыня — орехи и
конф ет т и. Начинался пир горой, любимое бабушкино удовольст вие.
Спуст я некот орое время после т ого, как Хорошее Дело предложил мне взят ку за т о,
чт об я не ходил к нему в гост и, бабушка уст роила т акой вечер. Сыпался и хлюпал
неуёмный осенний дождь, ныл вет ер, шумели деревья, царапая сучьями ст ену, — в кухне
было т епло, уют но, все сидели близко друг ко другу, все были как-т о особенно мило
т ихи, а бабушка на редкост ь щедро рассказывала сказки, одна другой лучше.
Она сидела на краю печи, опираясь ногами о прист упок, наклонясь к людям,
освещенным огнём маленькой жест яной лампы; уж эт о всегда, если она была в ударе,
она забиралась на печь, объясняя:
— Мне сверху надо говорит ь, — сверху-т о лучше!
Я помест ился у ног её, на широком прист упке, почт и над головою Хорошего Дела.
Бабушка сказывала хорошую ист орию про Ивана-воина и Мирона-от шельника; мерно
лились сочные, веские слова:
Жил-был злой воевода Гордион,
Чёрная душа, совест ь каменная;
Правду он гнал, людей ист язал,
Жил во зле, словно сыч в дупле.
Пуще же всего невзлюбил Гордион
Ст арца Мирона-от шельника,
Тихого правды защит ника,
Миру добродея бесст рашного.
Кличет воевода верного слугу,
Храброго Иванушку-воина:
— Подь-ка, Иванко, убей ст арика,
Ст арчища Мирона кичливого!
Подь да сруби ему голову,
Подхват и её за сиву бороду,
Принеси мне, я собак прокормлю!
Пошёл Иван, послушался.
Идет Иван, горько думает :
«Не сам иду — нужда ведёт !
Знат ь, т акая мне доля от господа»
Спрят ал вост рый меч Иван под полу,
Пришёл, поклонился от шельнику:
— Всё ли т ы здоров, чест ной ст аричок?
Как т ебя, ст арца, господь милует ? —
Тут прозорливец усмехает ся,
Мудрыми уст ами говорит ему:
— Полно-ка, Иванушко, правду-т о скрыват ь!
Господу богу — всё ведомо.
Злое и доброе — в его руке!
Знаю ведь, пошт о т ы пришел ко мне! —
Ст ыдно Иванке пред от шельником,
А и боязно Ивану ослушат ься.
Вынул он меч из кожаных ножон,
Выт ер железо широкой полой.
— Я было, Мироне, хот ел т ебя убит ь
Так, чт обы т ы и меча не видал.
Ну, а т еперь — молись господу,
Молись т ы ему в ост анний раз
За себя, за меня, за весь род людской,
А после я т ебе срублю голову!.. —
Ст ал на коленки ст арец Мирон,
-50-
Вст ал он т ихонько под дубок молодой,
Дуб перед ним преклоняет ся.
Ст арец говорит , улыбаючись:
— Ой, Иван, гляди — долго ждат ь т ебе!
Велика молит ва за весь род людской!
Лучше бы сразу убит ь меня,
Чт обы т ебе лишнего не маят ься! —
Тут Иван сердит о прихмурился,
Тут он глупенько похваст ался:
— Нет , уж коли сказано — т ак сказано!
Ты знай молись, я хот ь век подожду! —
Молит ся от шельник до вечера,
С вечера он молит ся до ут ренней зари,
С ут ренней зари он вплот ь до ночи,
С лет а он молит ся опят ь до весны.
Молит ся Мироне год за годом,
Дуб-от молодой ст ал до облака,
С жёлудя его густ о лес пошёл,
А свят ой молит ве всё нет конца!
Так они по сей день и держат ся:
Ст арче всё т ихонько богу плачет ся,
просит у бога людям помощи,
У преславной богородицы — радост и,
А Иван-от воин ст оит около,
Меч его давно в пыль рассыпался,
Кованы доспехи съела ржавчина,
Добрая одёжа поист лела вся.
Зиму и лет о гол ст оит Иван,
Зной его сушит — не высушит ,
Гнус ему кровь т очит — не выт очит ,
Волки, медведи — не т рогают ,
Вьюги да морозы — не для него.
Сам-от он не в силе с мест а двинут ься,
Ни руки поднят ь и ни слова сказат ь, —
Эт о, вишь, ему в наказанье дано:
Злого бы приказу не слушался,
За чужую совест ь не прят ался!
А молит ва ст арца за нас, грешников,
И по сей добрый час т ечёт ко господу,
Яко свет лая река в окиян-море!
Уже в начале рассказа бабушки я замет ил, чт о Хорошее Дело чем-т о обеспокоен: он
ст ранно, судорожно двигал руками, снимал и надевал очки, помахивал ими в меру
певучих слов, кивал головою, касался глаз, крепко нажимая их пальцами, и всё выт ирал
быст рым движением ладони лоб и щёки, как сильно вспот евший. Когда кт о-либо из
слушат елей двигался, кашлял, шаркал ногами, нахлебник ст рого шипел:
— Шш!
А когда бабушка замолчала, он бурно вскочил и, размахивая руками, как-т о
неест ест венно закружился, забормот ал:
— Знает е, эт о удивит ельно, эт о надо записат ь, непременно! Эт о — ст рашно верное,
наше…
Теперь ясно было видно, чт о он плачет , — глаза его были полны слёз; они выст упали
сверху и снизу, глаза купались в них; эт о было ст ранно и очень жалост но. Он бегал но
кухне, смешно, неуклюже подпрыгивая, размахивал очками перед носом своим, желая
надет ь их, и всё не мог зацепит ь проволоку за уши. Дядя Пёт р усмехался, поглядывая на
-51-
него, все сконф уженно молчали, а бабушка т оропливо говорила:
— Запишит е, чт о же, греха в эт ом нет у; я и ещё много знаю эдакого…
— Нет , именно эт о! Эт о — ст рашно русское, — возбуждённо выкрикивал нахлебник и,
вдруг ост олбенев среди кухни, начал громко говорит ь, рассекая воздух правой рукою, а
в левой дрожали очки. Говорил долго, ярост но, подвизгивая и прит опывая ногою, част о
повт оряя одни и т е же слова:
— Нельзя жит ь чужой совест ью, да, да!
Пот ом вдруг как-т о сорвался с голоса, замолчал, поглядел на всех и т ихонько,
виноват о ушёл, склонив голову. Люди усмехались, сконф уженно переглядываясь,
бабушка от одвинулась глубоко на печь, в т ень, и т яжко вздыхала т ам.
От ирая ладонью красные, т олст ые губы, Пет ровна спросила:
— Рассердился будт о?
— Не, — от вет ил дядя Пет р. — Эт о он т ак себе…
Бабушка слезла с печи и ст ала молча подогреват ь самовар, а дядя Пет р, не т оропясь,
говорил:
— Господа все т акие — капризники!
Валей угрюмо буркнул:
— Холост ой всегда дурит !
Все засмеялись, а дядя Пёт р т янул:
— До слёз дошел. Видно — бывало, щука клевала, а ноне и плот ва — едва…
Ст ало скучно; какое-т о уныние щемило сердце. Хорошее Дело очень удивил меня,
было жалко его, — т ак ясно помнились его ут онувшие глаза.
Он не ночевал дома, а на другой день пришёл после обеда — т ихий, измят ый, явно
сконф уженный.
— Вчера я шумел, — сказал он бабушке виноват о, словно маленький. — Вы не
сердит есь?
— На чт о же?
— А вот , чт о я вмешался, говорил?
— Вы никого не обидели…
Я чувст вовал, чт о бабушка боит ся его, не смот рит в лицо ему и говорит необычно —
т ихо слишком.
Он подошёл вплот ь к ней н сказал удивит ельно прост о:
— Видит е ли, я ст рашно один, нет у меня никого! Молчишь, молчишь, — и вдруг —
вскипит в душе, прорвёт … Гот ов камню говорит ь, дереву…
Бабушка от одвинулась от него.
— А вы бы женились…
— Э! — воскликнул он, сморщившись, и ушёл, махнув рукой.
Бабушка, нахмурясь, поглядела вслед ему, понюхала т абаку и пот ом ст рого сказала
мне:
— Ты, гляди, не очень верт ись около него; бог его знает , какой он т акой…
А меня снова пот януло к нему.
Я видел, как изменилось, опрокинулось его лицо, когда он сказал «ст рашно один»; в
эт их словах было чт о-т о понят ное мне, т ронувшее меня за сердце, и я пошёл за ним.
Заглянул со двора в окно его комнат ы, — она была пуст а и похожа на чулан, куда
наскоро, в беспорядке, брошены разные ненужные вещи, — т акие же ненужные и
ст ранные, как их хозяин. Я пошёл в сад и т ам, в яме, увидал его; согнувшись, закинув руки
за голову, упираясь локт ями в колени, он неудобно сидел на конце обгоревшего бревна;
бревно было засыпано землёю, а конец его, лоснясь углем, т орчал в воздухе над жухлой
полынью, крапивой, лопухом. И т о, чт о ему было неудобно сидет ь, ещё более
располагало к эт ому человеку.
Он долго не замечал меня, глядя куда-т о мимо, слепыми глазами ф илина, пот ом вдруг
спросил как будт о с досадой:
— За мной?
— Нет .
— А чт о же?
— Так.
-52-
Он снял очки, прот ёр их плат ком в красных и черных пят нах и сказал:
— Ну, полезай сюда!
Когда я сел рядом с ним, он крепко обнял меня за плечи.
— Сиди… Будем сидет ь и молчат ь- ладно? Вот эт о самое… Ты упрямый?
— Да.
— Хорошее дело!
Молчали долго. Вечер был т ихий, крот кий, один из т ех груст ных вечеров бабьего лет а,
когда всё вокруг т ак цвет ист о и т ак замет но линяет , беднеет с каждым часом, а земля
уже ист ощила все свои сыт ные, лет ние запахи, пахнет т олько холодной сырост ью,
воздух же ст ранно прозрачен и в красноват ом небе сует но мелькают галки, возбуждая
невеселые мысли. Всё немот но и т ихо; каждый звук — шорох пт ицы, шелест упавшего
лист а — кажет ся громким, заст авляет опасливо вздрогнут ь, но, вздрогнув, снова
замираешь в т ишине — она обняла всю землю и наполняет грудь. В т акие минут ы
родят ся особенно чист ые, лёгкие мысли, но они т онки, прозрачны, словно паут ина, и
неуловимы словами. Они вспыхивают и исчезают быст ро, как падающие звёзды, обжигая
душу печалью о чём-т о, ласкают её, т ревожат , и т ут она кипит , плавит ся, принимая свою
ф орму на всю жизнь, т ут создаёт ся её лицо.
Прижимаясь к т ёплому боку нахлебника, я смот рел вмест е с ним сквозь чёрные сучья
яблонь на красное небо, следил за полет ами хлопот ливых чечёт ок, видел, как щеглят а
т реплют маковки сухого репья, добывая его т ерпкие зерна, как с поля т янут ся мохнат ые,
сизые облака с багряными краями, а под облаками т яжело лет ят вороны ко гнездам, на
кладбище. Всё было хорошо и как-т о особенно — не по-всегдашнему — понят но и
близко.
Иногда человек спрашивал, глубоко вздохнув:
— Славно, брат ? То-т о? А не сыро, не холодно?
А когда небо пот емнело и все вокруг вспухло, наливаясь сырым сумраком, он сказал:
— Ну, будет ! Идем…
У калит ки сада он ост ановился, т ихо говоря:
— Хороша у т ебя бабушка, — о, какая земля!
Закрыл глаза и, улыбаясь, прочит ал негромко, очень внят но:
Эт о ему в наказанье дано:
Злого бы приказа не слушался,
За чужую совест ь не прят ался!..
Ты, брат , запомни эт о, очень!
И, пот алкивая меня вперёд, спросил:
— Ты писат ь умеешь?
— Нет .
— Научись. А научишься — записывай, чт о бабушка рассказывает , — эт о, брат , очень
годит ся…
Мы подружились. С эт ого дня я приходил к Хорошему Делу, когда хот ел, садился в
ящик с каким-т о т ряпьем и невозбранно следил, как он плавит свинец, греет медь;
раскалив, куёт железные пласт ины на маленькой наковальне лёгким молот ком с
красивой ручкой, работ ает рашпилем, напильником, наждаком, и т онкой, как нит ка,
пилою… И всё взвешивает на чут ких медных весах. Сливая в т олст ые белые чашки
разные жидкост и, смот рит , как они дымят ся, наполняют комнат у едким запахом,
морщит ся, смот рит в т олст ую книгу и мычит , покусывая красные губы, или т ихонько
т янет сиповат ым голосом:
— О, роза Сарона…
— Эт о чего т ы делаешь?
— Одну шт уку, брат …
— Какую?
— А-а, видишь ли, не умею я сказат ь т ак, чт об т ы понял…
— Дедушка говорит , чт о т ы, может , ф альшивые деньги делаешь…
— Дедушка? Мм… Ну, эт о он пуст яки говорит ! Деньги, брат , — ерунда…
-53-
— А чем за хлеб плат ит ь?
— Н-да, брат , за хлеб надобно плат ит ь, верно…
— Видишь? И за говядину т оже…
— И за говядину…
Он т ихонько удивит ельно мило смеет ся, щекочет меня за ухом, т очно кут ёнка, и
говорит :
— Никак не могу я спорит ь с т обой, — забиваешь т ы, брат , меня: давай лучше
помолчим…
Иногда он прерывал работ у, садился рядом со мною, и мы долго смот рели в окно, как
сеет дождь на крыши, на двор, заросший т равою, как беднеют яблони, т еряя лист .
Говорил Хорошее Дело скупо, но всегда какими-т о нужными словами; чаще же, желая
обрат ит ь на чт о-либо мое внимание, он т ихонько т олкал меня и показывал глазом,
подмигивая.
Ничего особенного я не вижу на дворе, но от эт их т олчков локт ём и от крат ких слов
все видимое кажет ся особо значит ельным, все крепко запоминает ся. Вот по двору
бежит кошка, ост ановилась перед свет лой лужей и, глядя на своё от ражение, подняла
мягкую лапу, т очно ударит ь хочет его, — Хорошее Дело говорит т ихонько:
— Кошки горды и недоверчивы…
Золот ист о-рыжий пет ух Мамай, взлет ев на изгородь сада, укрепился, вст ряхнул
крыльями, едва не упал и, обидевшись, сердит о бормочет , выт янув шею.
— Важен генерал, а не очень умный…
Идёт неуклюжий Валей, ст упая по грязи т яжело, как ст арая лошадь; скуласт ое лицо его
надут о, он смот рит , прищурясь в небо, а от т уда прямо на грудь ему падает белый
осенний луч, — медная пуговица на курт ке Валея горит , т ат арин ост ановился и т рогает
её кривыми пальцами.
— Точно медаль получил, любует ся…
Я быст ро и крепко привязался к Хорошему Делу, он ст ал необходим для меня и во дни
горьких обид, и в часы радост ей. Молчаливый, он не запрещал мне говорит ь обо всём,
чт о приходило в голову мою, а дед всегда обрывал меня ст рогим окриком:
— Не болт ай, бесова мельница!
Бабушка же была т ак полна своим, чт о уж не слышала и не принимала чужого.
Хорошее Дело всегда слушал мою болт овню внимат ельно и част о говорил мне,
улыбаясь:
— Ну, эт о, брат , не т ак, эт о т ы сам выдумал…
И всегда его крат кие замечания падали вовремя, были необходимы, — он как будт о
насквозь видел всё, чт о делалось в сердце и голове у меня, видел все лишние,
неверные слова раньше, чем я успевал сказат ь их, видел и от секал прочь двумя
ласковыми ударами:
— Врёшь, брат !
Я нередко нарочно испыт ывал эт у его колдовскую способност ь; бывало, выдумаю чт онибудь и рассказываю как бывшее, но он, послушав немножко, от рицат ельно качал
головою:
— Ну, врешь, брат …
— А почему т ы знаешь?
— Уж я, брат , вижу…
Част о, от правляясь на Сенную площадь за водой, бабушка брала меня с собою, и
однажды мы увидели, как пят еро мещан бьют мужика, — свалили его на землю и рвут ,
т очно собаки собаку. Бабушка сбросила вёдра с коромысла и, размахивая им, пошла на
мещан, крикнув мне:
— Беги прочь!
Но я испугался, побежал за нею и ст ал швырят ь в мещан голышами, камнями, а она
храбро т ыкала мещан коромыслом, колот ила их по плечам, по башкам. Вст упились и ещё
какие-т о люди, мещане убежали, бабушка ст ала мыт ь избит ого; лицо у него было
раст опт ано, я и сейчас с от вращением вижу, как он прижимал грязным пальцем
от орванную ноздрю, и выл, и кашлял, а из-под пальца брызгала кровь в лицо бабушке,
на грудь ей; она т оже кричала, т ряслась вся.
-54-
Когда я, придя домой, вбежал к нахлебнику и ст ал рассказыват ь ему, он бросил работ у
и ост ановился предо мной, подняв длинный напильник, как саблю, глядя на меня из-под
очков прист ально и ст рого, а пот ом вдруг прервал меня, говоря необычно внушит ельно:
— Прекрасно, именно т ак и было всё! Очень хорошо!
Пот рясённый виденным, я не успел удивит ься его словам и продолжал говорит ь, но он
обнял меня и, расхаживая по комнат е, спот ыкаясь, заговорил:
— Довольно, больше не надо! Ты уж, брат , все сказал, чт о надо, — понимаешь? Все!
Я замолчал, обидясь, но, подумав, с изумлением, очень памят ным мне, понял, чт о он
ост ановил меня вовремя: дейст вит ельно я всё сказал.
— Ты, брат , на эт их случаях не ост анавливайся, — эт о нехорошо запоминат ь! —
сказал он.
Иногда он неожиданно говорил мне слова, кот орые т ак и ост ались со мною на всю
жизнь. Рассказываю я ему о враге моем Клюшникове, бойце из Новой улицы, т олст ом,
большеголовом мальчике, кот орого ни я не мог одолет ь в бою, ни он меня. Хорошее
Дело внимат ельно выслушал горест и мои и сказал:
— Эт о — ерунда; т акая сила — не сила! Наст оящая сила — в быст рот е движения; чем
быст рей, т ем сильней — понял?
В следующее воскресенье я попробовал дейст воват ь кулаками быст рее и — легко
победил Клюшникова. Эт о ещё более подняло мое внимание к словам нахлебника.
— Всякую вещь надо умет ь взят ь, понимаешь? Эт о очень т рудно — умет ь взят ь!
Я не понял ничего, но невольно запоминал т акие и подобные слова, — именно пот ому
запоминал, чт о в прост от е эт их слов было нечт о досадно т аинст венное; ведь не
т ребовалось никакого особого уменья взят ь камень, кусок хлеба, чашку, молот ок!
А в доме Хорошее Дело всё больше не любили; даже ласковая кошка весёлой
пост оялки не влезала на колени к нему, как лазала ко всем, и не шла на ласковый зов его.
Я её бил за эт о, т репал ей уши и, чут ь не плача, уговаривал её не боят ься человека.
— У меня одежда пахнет кислот ами, вот кошка и не идёт ко мне, — объяснял он, но я
знал, чт о все, даже бабушка, объясняли эт о иначе, враждебно нахлебнику, неверно и
обидно.
— Пошт о т ы т орчишь у него? — сердит о спрашивала бабушка. — Гляди, научит он
т ебя чему-нибудь…
А дед жест око колот ил меня за каждое посещение нахлебника, кот орое ст ановилось
извест но ему, рыжему хорьку. Я, конечно, не говорил Хорошему Делу о т ом, чт о мне
запрещают знакомст во с ним, но от кровенно рассказывал, как от носят ся к нему в доме.
— Бабушка т ебя боит ся, она говорит — чернокнижник т ы, а дедушка т оже, чт о т ы богу
враг и людям опасный…
Он дергал головою, как бы от гоняя мух; на меловом его лице розоват о вспыхивала
улыбка, от кот орой у меня сжималось сердце и зеленело в глазах.
— Я, брат , вижу уж! — т ихонько говорил он. — Эт о, брат , груст но, а?
— Да!
— Груст но, брат …
Наконец его выжили.
Однажды я пришел к нему после ут реннего чая и вижу, чт о он, сидя на полу,
укладывает свои вещи в ящики, т ихонько напевая о розе Сарона.
— Ну, прощай, брат , вот я и уезжаю…
— Зачем?
Он прист ально посмот рел на меня, говоря:
— Разве т ы не знаешь? Комнат а нужна для т воей мат ери…
— Эт о кт о сказал?
— Дедушка…
— Врёт он!
Хорошее Дело пот янул меня за руку к себе, и, когда я сел на пол, он заговорил
т ихонько:
— Не сердись! А я, брат , подумал, чт о т ы знаешь, да не сказал мне; эт о нехорошо,
подумал я…
Было груст но и досадно на него за чт о-т о.
-55-
— Послушай-ко, — почт и шёпот ом говорил он, улыбаясь, — т ы помнишь, я т ебе сказал
— не ходи ко мне? Я кивнул головой.
— Обиделся т ы на меня, да?
— Да…
— А я, брат , не хот ел т ебя обидет ь; я, видишь ли, знал: если т ы со мной подружишься,
т вои ст анут ругат ь т ебя, — т ак? Было т ак? Ты понял, почему я сказал эт о?
Он говорил, словно маленький, одних лет со мною; а я ст рашно обрадовался его
словам; мне даже показалось, чт о я давно, еще т огда, понял его; я т ак и сказал:
— Эт о я давно понял!
— Ну, вот ! Так-т о, брат . Вот эт о самое, голубчик…
У меня нест ерпимо заныло сердце.
— От чего они не любят т ебя никт о?
Он обнял меня, прижал к себе и от вет ил, подмигнув:
— Чужой — понимаешь? Вот за эт о самое. Не т акой…
Я дергал его за рукав, не зная, не умея, чт о сказат ь.
— Не сердись, — повт орил он и шёпот ом, на ухо, добавил: — Плакат ь т оже не надо…
А у самого т оже слёзы т екут из-под мут ных очков.
И пот ом, как всегда, мы долго сидели в молчании, лишь изредка перекидываясь
крат кими словами.
Вечером он уехал, ласково прост ившись со всеми, крепко обняв меня. Я вышел за
ворот а и видел, как он т рясся на т елеге, разминавшей колёсами кочки мёрзлой грязи.
Тот час после его от ъезда бабушка принялась мыт ь и чист ит ь грязную комнат у, а я
нарочно ходил из угла в угол и мешал ей.
— Уйди! — кричала она, нат ыкаясь на меня.
— Вы зачем прогнали его?
— А т ы поговори!
— Дураки вы все, — сказал я.
Она ст ала шлёпат ь меня мокрой т ряпкой, крича:
— Да т ы ошалел, пост рел!
— Не т ы, а все другие дураки, — поправился я, но эт о её не успокоило.
За ужином дед говорил:
— Ну, слава богу! А т о, бывало, как увижу его, — нож в сердце: ох, надобно выгнат ь!
Я со зла изломал ложку и снова пот ерпел.
Так кончилась моя дружба с первым человеком из бесконечного ряда чужих людей в
родной своей ст ране, — лучших людей её…
IX
В дет ст ве я предст авляю сам себя ульем, куда разные прост ые, серые люди сносили,
как пчёлы, мёд своих знаний и дум о жизни, щедро обогащая душу мою, кт о чем мог.
Част о мёд эт от бывал грязен и горек, но всякое знание — всё-т аки мёд.
После от ъезда Хорошего Дела со мною подружился дядя Пёт р. Он был похож на деда:
т акой же сухонький, аккурат ный, чист ый, но был он ниже деда рост ом и весь меньше его;
он походил на подрост ка, нарядившегося для шут ки ст ариком. Лицо у него было
плет ёное, как решет о, всё из т онких кожаных жгут иков, между ними прыгали, т очно чижи
в клет ке, смешные бойкиё глаза с желт оват ыми белками. Сивые волосы его курчавились,
бородка вилась кольцами; он курил т рубку, дым её — одного цвет а с волосами — т оже
завивался, и речь его была кудрява, изобилуя прибаут ками. Говорил он жужжащим
голосом и будт о ласково, но мне всегда казалось, чт о он насмешничает надо всеми.
— В начале годов повелела мне барыня-граф иня, Тат ьян, свет , Лексевна, — «будь
кузнецом», а спуст я некот орое время приказывает : «Помогай садовнику!» Ладно;
т олько, как мужика ни положь — всё не хорош! В другое время она говорит : «Тебе,
Пет рушка, рыбу ловит ь!» А для меня всё едино, я и рыбу… Однако т олько я
прист раст ился — прощай рыба, спасибо; а мне — в город ехат ь, в извозчики, на оброк.
Ну, чт о ж, в извозчики, а — ещё как? А ещё уж ничего не поспели мы с барыней
переменит ь, подошла воля и ост ался при лошади, т еперь она у меня за граф иню ходит .
-56-
Была она ст аренькая, и т очно её, белую, однажды начал красит ь разными красками
пьяный маляр, — начал, да и не кончил. Ноги у неё были вывихнут ы, и вся она — из
т ряпок шит а, кост лявая голова с мут ными глазами печально опущена, слабо
прист ёгнут ая к т уловищу вздут ыми жилами и ст арой, выт ерт ой кожей. Дядя Пёт р
от носился к ней почт ит ельно, не бил и называл Танькой.
Дед сказал ему однажды:
— Ты чт о эт о скот а христ ианским именем зовёшь?
— Никак, Василь Васильев, никак, почт енный! Христ ианского т акого имени нет —
Танька, а ест ь — Тат иана!
Дядя Пёт р т оже был грамот ен и весьма начит ан от Писания, они всегда спорили с
дедом, кт о из свят ых кого свят ее; осуждали, один другого ст роже, древних грешников;
особенно же дост авалось — Авессалому. Иногда споры принимали характ ер чист о
граммат ический, дедушка говорил: «согрешихом, беззаконновахом, неправдовахом», а
дядя Пёт р ут верждал, чт о надо говорит ь «согрешиша, беззаконноваша,
неправдоваша».
— Ино дело — по-моему, ино — по-т воему! горячился дед, багровея, и дразнил: —
ВашА, шишА!
Но дядя Пёт р, окружаясь дымом, ехидно спрашивал:
— А чем лучше хомы т вои? Нисколько они богу не лучше! Бог-от , может , молит ву
слушая, думает : молись как хошь, а цена т ебе — грош!
— Уйди, Лексей! — ярост но кричал дед, сверкая зелёными глазами.
Пёт р очень любил чист от у, порядок; идя по двору, он всегда от кидывал в ст орону
ударом ноги щепки, черепки, кост и, — от кидывал и упрекал вдогонку:
— Лишняя вещь, а — мешаешь!
Он был словоохот лив, казался добрым, весёлым, но порою глаза его наливались
кровью, мут нели и ост анавливались, как у мёрт вого. Бывало, сидит он где-нибудь в углу,
в т емнот е, скорчившись, угрюмый, немой, как его племянник.
— Ты — чт о, дядя Пёт р?
— От ойди, — говорил он глухо и ст рого.
В одном из домиков нашей улицы поселился какой-т о барин, с шишкой на лбу и
чрезвычайно ст ранной привычкой: по праздникам он садился у окна и ст релял из ружья
дробью в собак, кошек, кур, ворон, а т акже и в прохожих, кот орые не нравились ему.
Однажды он осеял бекасинником бок Хорошего Дела; дробь не пробила кожаной курт ки,
но несколько шт ук очут илось в кармане её; я помню, как внимат ельно нахлебник
рассмат ривал сквозь очки сизые дробины. Дед ст ал уговариват ь его жаловат ься, но он
сказал, от бросив дробины в угол кухни:
— Не ст оит .
Другой раз ст релок всадил несколько дробин в ногу дедушке; дед рассердился, подал
прошение мировому, ст ал собират ь в улице пот ерпевших и свидет елей, но барин вдруг
исчез куда-т о.
И вот , каждый раз, когда на улице бухали выст релы, дядя Пёт р — если был дома —
поспешно нат ягивал на сивую голову праздничный выгоревший карт уз, с большим
козырьком, и т оропливо бежал за ворот а. Там он прят ал руки за спину под каф т ан и,
приподняв его, как пет ушиный хвост , выпят ив живот , солидно шёл по т рот уару мимо
ст релка; пройдёт , ворот ит ся назад и — снова. Мы, весь дом, ст оим у ворот , из окна
смот рит синее лицо военного, над ним — белокурая голова его жены; со двора Бет ленга
т оже вышли какие-т о люди, т олько серый, мёрт вый дом Овсянникова не показывает
никого.
Иногда дядя Пёт р гуляет без успеха, — охот ник, видимо, не признаёт его дичью,
дост ойной выст рела, но порою двуст вольное ружьё бухает раз за разом:
— Бух-бух…
Не ускоряя шага, дядя Пёт р подходит к нам и, очень довольный, говорит :
— В полу хлест нул!
Однажды дробь попала ему в плечо и шею; бабушка, выковыривая её иголкой, журила
дядю Пет ра:
— Чт о т ы ему, дикому, пот акаешь? А ну он глаз т ебе выбьет !
-57-
— Не-е, никак, Акулина Иванна, — пренебрежит ельно т янул Пёт р. — Он ст релок
никакой…
— Да т ы-т о пОшт о балуешь его?
— Я разве балую? Мне охот а подразнит ь барина…
И, разглядывая на ладони извлечённые дробины, говорил:
— Никакой ст релец! А вот у барыни-граф ини, Тат ьян Лексевны, сост оял временно в
супружеской должност и, — она мужьёв меняла вроде бы лакеев, — т ак сост оял при ней,
говорю, Мамонт Ильич, военный человек, ну — он правильно ст релял! Он, бабушка,
пулями, не иначе! Пост авит Игнашку-дурачка за далеко, шагов, может , за сорок, а на
пояс дураку бут ылку привяжет т ак, чт о она у него промеж ног висит , а Игнашка ноги
раскорячит , смеёт ся по глупост и. Мамонт Ильич наведёт пист олет — бац! Хряснула
бут ылка. Только, единова, овод, чт о ли, Игнашку укусил — дёрнулся он, а пуля ему в
коленку, в самую в чашечку! Позвали лекаря, сейчас он ногу от чекрыжил — гот ово!
Схоронили её…
— А дурачок?
— Он — ничего. Дураку ни ног, ни рук не надо, он и глупост ью своей сыт но кормит ся.
Глупого всякий любит , глупост ь безобидна. Сказано: и дьяк и повыт чик, коли дурак — т ак
не обидчик…
Бабушку эдакие рассказы не удивляли, она сама знала их десят ки, а мне ст ановилось
немножко жут ко, я спрашивал Пет ра:
— А до смерт и убит ь может барин?
— От чего не мочь? Мо-ожет . Они даже друг друга бьют . К Тат ьян Лексевне приехал
улан, повздорили они с Мамонт ом, сейчас пист олет ы в руки, пошли в парк, т ам, около
пруда, на дорожке, улан эт от бац Мамонт у — в самую печень! Мамонт а — на погост ,
улана — на Кавказ, — вот т е и вся недолга! Эт о они — сами себя! А про мужиков и
прочих — т ут уж нечего говорит ь! Теперь им — поди — особо не жаль людей-т о, не
ихние ст али люди, ну, а прежде всё-т аки жалели — своё добро!
— Ну, и т огда не больно жалели, — говорит бабушка.
Дядя Пёт р соглашает ся:
— И эт о верно: свое добро, да — дешёвое…
Ко мне он от носился ласково, говорил со мною добродушнее, чем с большими, и не
прят ал глаз, но чт о-т о не нравилось мне в нём. Угощая всех любимым вареньем,
намазывал мой ломот ь хлеба гуще, привозил мне из города солодовые пряники,
маковую сбойну и беседовал со мною всегда серьёзно, т ихонько.
— Как жит ь будем, сударик? В солдат ы пойдёшь али в чиновники?
— В солдат ы.
— Эт о — хорошо. Теперь и солдат у не т рудно ст ало. В попы т оже хорошо, покрикивай
себе — осподи помилуй, — да и вся недолгА! Попу даже легше, чем солдат у, а ещё т ого
легше — рыбаку; ему вовсе никакой науки не надо — была бы привычка!..
Он забавно изображал, как ходят рыбы вокруг наживки, как бьют ся, попав на крючок,
окуни, голавли, лещи.
— Вот т ы сердишься, когда т ебя дедушко высекет , — ут ешит ельно говорил он. —
Сердит ься т ут , сударик, никак не надобно, эт о т ебя для науки секут , и эт о сеченье —
дет ское! А вот госпожа моя Тат ьян Лексевна — ну, она секла знаменит о! У неё для т ого
нарочный человек был, Христ оф ором звали, т акой маст ак в деле своём, чт о его,
бывало, соседи из других усадеб к себе просят у барыни-граф ини: от пуст ит е, сударыня
Тат ьян Лексевна, Христ оф ора дворню посечь! И от пускала.
Он безобидно и подробно рассказывал, как барыня, в кисейном белом плат ье и
воздушном плат очке небесного цвет а, сидела на крылечке с колонками, в красном
креслице, а Христ оф ор ст егал перед нею баб и мужиков.
— И был, сударик, Христ оф ор эт от , хоша рязанской, ну вроде цыгана али хохла, усы у
него до ушей, а рожа — синяя, бороду брил. И не т о он — дурачок, не т о прит ворялся,
чт обы лишнего не спрашивали. Бывало, в кухне нальёт воды в чашку, поймает муху, а т о
— т аракана, жука какого и — т опит их прут иком, долго т опит . А т о — собст венную серую
изымет из-за шиворот а — её т опит …
Такие и подобные рассказы были уже хорошо знакомы мне, я много слышал их из уст
-58-
бабушки и деда. Разнообразные, они все ст ранно схожи один с другим: в каждом мучили
человека, издевались над ним, гнали его. Мне надоели эт и рассказы, слушат ь их не
хот елось, и я просил извозчика:
— Расскажи другое!
Он собирал все свои морщины ко рт у, пот ом поднимал их до глаз и соглашался:
— Ладно, жадный, — другое. Вот был у нас повар…
— У кого?
— У граф ини Тат ьян Лексевны.
— Зачем т ы её зовешь Тат ьян? Разве она мужчина?
Он смеялся т оненько.
— Конешно — барыня она, однако — были у ней усики. Чёрненькие, — она из чёрных
немцев родом, эт о народец вроде арапов. Так вот — повар: эт о, сударик, будет
смешная ист ория…
Смешная ист ория заключалась в т ом, чт о повар испорт ил кулебяку и его заст авили
съест ь её всю сразу; он съел и захворал.
Я сердился:
— Эт о вовсе не смешно!
— А чт о смешно? Ну-ко, скажи!
— Я не знаю…
— Тогда — молчи!
Он снова плёл скучную паут ину.
Иногда, по праздникам, приходили гост и брат ья — печальный и ленивый Саша
Михаилов, аккурат ный, всезнающий Саша Яковов. Однажды, пут ешест вуя вт роём по
крышам пост роек, мы увидали на дворе Бет ленга барина в меховом зелёном сюрт уке;
сидя на куче дров у ст ены, он играл со щенками; его маленькая, лысая, желт ая голова
была непокрыт а. Кт о-т о из брат ьев предложил украст ь одного щенка, и т от час
сост авился ост роумный план кражи; брат ья сейчас же выйдут на улицу к ворот ам
Бет ленга, я испугаю барина, а когда он, в испуге, убежит , они ворвут ся во двор и схват ят
щенка.
— Как испугат ь?
Один из брат ьев предложил:
— Ты поплюй ему на лысину!
Велик ли грех наплеват ь человеку на голову? Я многократ но слышал и сам видел, чт о с
ним пост упают гораздо хуже, и, конечно, я чест но выполнил взят ую на себя задачу.
Был великий шум и скандал, на двор к нам пришла из дома Бет ленга целая армия
мужчин и женщин, её вёл молодой, красивый оф ицер, и т ак как брат ья в момент
прест упления смирно гуляли по улице, ничего не зная о моем диком озорст ве, —
дедушка выпорол одного меня, от менно удовлет ворив эт им всех жит елей Бет ленгова
дома.
Когда я, побит ый, лежал в кухне на полат ях, ко мне влез празднично одет ый и весёлый
дядя Пёт р.
— Эт о т ы ловко удумал, сударик! — шепт ал он. — Так ему и надо, ст арому козлу, т ак
его, — плюй на них! Ещё бы — камнем по гнилой-т о башке!
Предо мною ст ояло круглое, безволосое, ребячье лицо барина, я помнил, как он,
подобно щенку т ихонько и жалобно взвизгивал, от ирая жёлт ую лысину маленькими
ручками, мне было нест ерпимо ст ыдно, я ненавидел брат ьев, но — всё эт о сразу
забылось, когда я разглядел плет ёное лицо извозчика: оно дрожало т ак же пугающе
прот ивно, как лицо деда, когда он сёк меня.
— Уйди! — закричал я, ст алкивая Пет ра руками и ногами.
Он захихикал, замигал и слез с полат ей.
С т ой поры у меня пропало желание разговариват ь с ним, я ст ал избегат ь его и, в т о же
время, начал подозрит ельно следит ь за извозчиком, чего-т о смут но ожидая.
Вскоре после ист ории с барином случилась ещё одна. Меня давно уже занимал т ихий
дом Овсянннкова, мне казалось, чт о в эт ом сером доме т ечёт особенная, т аинст венная
жизнь сказок.
В доме Бет ленга жили шумно и весело, в нём было много красивых барынь, к ним
-59-
ходили оф ицеры, ст удент ы, всегда т ам смеялись, кричали и пели, играла музыка. И
самое лицо дома было весёлое, ст ёкла окон блест ели ясно, зелень цвет ов за ними
была разнообразно ярка. Дедушка не любил эт от дом.
— Ерет ики, безбожники, — говорил он о всех его жит елях, а женщин называл гадким
словом, смысл кот орого дядя Пёт р однажды объяснил мне т оже очень гадко и
злорадно.
Ст рогий и молчаливый дом Овсянникова внушал деду почт ение.
Эт от одноэт ажный, но высокий дом выт янулся во двор, заросший дёрном, чист ый и
пуст ынный, с колодцем среди него, под крышей на двух ст олбиках. Дом т очно
от одвинулся с улицы, прячась от неё. Три его окна, узкие и прорезанные арками, были
высоко над землёй, и ст ёкла в них — мут ные, окрашены солнцем в радугу. А по другую
ст орону ворот ст оял амбар, совершенно т акой же по ф асаду, как и дом, т оже с т ремя
окнами, но ф альшивыми: на серую ст ену набит ы наличники, и в них белой краской
нарисованы переплёт ы рам. Эт и слепые окна были неприят ны, и весь амбар снова
намекал, чт о дом хочет спрят ат ься, жит ь незамет но. Чт о-т о т ихое и обиженное или
т ихое и гордое было во всей усадьбе, в её пуст ых конюшнях, в сараях с огромными
ворот ами и т оже пуст ых.
Иногда по двору ходил, прихрамывая, высокий ст арик, брит ый, с белыми усами, волосы
усов т орчали, как иголки. Иногда другой ст арик, с баками и кривым носом, выводил из
конюшни серую длинноголовую лошадь; узкогрудая, на т онких ногах, она, выйдя на двор,
кланялась всему вокруг, т очно смиренная монахиня. Хромой звонко шлёпал её ладонью,
свист ел, шумно вздыхал, пот ом лошадь снова прят али в т ёмную конюшню. И мне
казалось, чт о ст арик хочет уехат ь из дома, но не может , заколдован.
Почт и каждый день на дворе, от полудня до вечера, играли т рое мальчиков;
одинаково одет ые в серые курт ки и шт аны, в одинаковых шапочках, круглолицые,
сероглазые, похожие друг на друга до т ого, чт о я различал их т олько по рост у.
Я наблюдал за ними в щели забора, они не замечали меня, а мне хот елось, чт обы
замет или. Нравилось мне, как хорошо, весело и дружно они играют в незнакомые игры,
нравились их кост юмы, хорошая забот ливост ь друг о друге, особенно замет ная в
от ношении ст арших к маленькому брат у, смешному и бойкому корот ышке. Если он
падал — они смеялись, как всегда смеют ся над упавшим, но смеялись не злорадно,
т от час же помогали ему вст ат ь, а если он выпачкал руки или колена, они выт ирали
пальцы его и шт аны лист ьями лопуха, плат ками, а средний мальчик добродушно
говорил:
— Вот ус неуклюзый!..
Они никогда не ругались друг с другом, не обманывали один другого, и все т рое были
очень ловки, сильны, неут омимы. Однажды я влез на дерево и свист нул им, — они
ост ановились т ам, где заст ал их свист , пот ом сошлись не т оропясь и, поглядывая на
меня, ст али о чём-т о т ихонько совещат ься. Я подумал, чт о они ст анут швырят ь в меня
камнями, спуст ился на землю, набрал камней в карманы, за пазуху и снова влез на
дерево, но они уже играли далеко от меня в углу двора и, видимо, забыли обо мне. Эт о
было груст но, однако мне не хот елось начат ь войну первому, а вскоре кт о-т о крикнул
им в ф орт очку окна:
— Дет и, — марш домой!
Они пошли не т оропясь и покорно, т очно гуси.
Много раз сидел я на дереве над забором, ожидая, чт о вот они позовут меня играт ь с
ними, — а они не звали. Мысленно я уже играл с ними, увлекаясь иногда до т ого, чт о
вскрикивал и громко смеялся; т огда они, все т рое, смот рели на меня, т ихонько говоря о
чём-т о, а я, сконф уженный, спускался на землю.
Однажды они начали игру в прят ки, очередь искат ь выпала среднему, он вст ал в угол
за амбаром и ст оял чест но, закрыв глаза руками, не подглядывая, а брат ья его побежали
прят ат ься. Ст арший быст ро и ловко залез в широкие пошевни, под навесом амбара, а
маленький, раст ерявшись, смешно бегал вокруг колодца не видя, куда деват ь себя.
— Раз, — кричал ст арший, — два…
Маленький вспрыгнул на сруб колодца, схват ился за верёвку, забросил ноги в пуст ую
бадью, и бадья, глухо пост укивая по ст енкам сруба, исчезла.
-60-
Я обомлел, глядя, как быст ро и бесшумно верт ит ся хорошо смазанное колесо, но
быст ро понял, чт О может быт ь, и соскочил к ним во двор, крича:
— Упал в колодезь!..
Средний мальчик подбежал к срубу в одно время со мной, вцепился в веревку, его
дернуло вверх, обожгло ему руки, но я уже успел перенят ь верёвку, а т ут подбежал
ст арший; помогая мне выт ягиват ь бадью, он сказал:
— Тихонько, пожалуйст а!..
Мы быст ро выт янули маленького, он т оже был испуган; с пальцев правой руки его
капала кровь, щека т оже сильно ссажена, был он по пояс мокрый, бледен до синевы, но
улыбался, вздрагивая, широко раскрыв глаза, улыбался и т янул:
— Ка-ак я па-ада-ал…
— Ты с ума сосол, вот ст о, — сказал средний, обняв его и ст ирая плат ком кровь с лица,
а ст арший, нахмурясь, говорил:
— Идём, всё равно не скроешь…
— Вас будут бит ь? — спросил я.
Он кивнул головой, пот ом сказал, прот янув мне руку:
— Ты очень быст ро прибежал!
Обрадованный похвалой, я не успел взят ь его руку, а он уже снова говорил среднему
брат у:
— Идем, он прост удит ся! Мы скажем, чт о он упал, а про колодезь — не надо!
— Да, не надо, — согласился младший, вздрагивая. — Эт о я упал в лужу, да?
Они ушли.
Всё эт о разыгралось т ак быст ро, чт о когда я взглянул на сучок, с кот орого соскочил во
двор, он еще качался, сбрасывая жёлт ый лист .
С неделю брат ья не выходили во двор, а пот ом явились более шумные, чем прежде;
когда ст арший увидал меня на дереве, он крикнул ласково:
— Иди к нам!
Мы забрались под навес амбара, в ст арые пошевни, и, присмат риваясь друг ко другу,
долго беседовали.
— Били вас? — спросил я.
— Дост алось, — от вет ил ст арший.
Трудно было поверит ь, чт о эт их мальчиков т оже бьют , как меня, было обидно за них.
— Зачем т ы ловишь пт иц? — спрашивал младший.
— Они поют хорошо.
— Нет . т ы не лови, пускай лучше они лет ают , как хот ят …
— Ну, ладно, не буду!
— Только т ы прежде поймай одну и подари мне.
— Тебе — какую?
— Весёлую. И в клет ке.
— Значит — эт о чиж.
— Коска съест , — сказал младший. — И папа не позволит .
Ст арший согласился:
— Не позволит …
— А мат ь у вас ест ь?
— Нет , — сказал ст арший, но средний поправил его:
— Ест ь, т олько — другая, не наша, а нашей — нет , она померла.
— Другая называет ся — мачеха, — сказал я; ст арший кивнул головою:
— Да.
И все т рое задумались, от емнели.
По сказкам бабушки я знал, чт о т акое мачеха, и мне была понят на эт а задумчивост ь.
Они сидели плот но друг с другом, одинаковые, т очно цыплят а; а я вспомнил ведьмумачеху, кот орая обманом заняла мест о родной мат ери, и пообещал им:
— Ещё вернёт ся родная-т о, погодит е!
Ст арший пожал плечами:
— Если умерла? Эт ого не бывает …
Не бывает ? Господи, да сколько же раз мёрт вые, даже изрубленные на куски,
-61-
воскресали, если их спрыснут ь живою водой, сколько раз смерт ь была не наст оящая, не
божья, а от колдунов и колдуний!
Я начал возбуждённо рассказыват ь им бабушкины ист ории; ст арший сначала всё
усмехался и говорил т ихонько:
— Эт о мы знаем, эт о — сказки…
Его брат ья слушали молча, маленький — плот но сжав губы и надувшись, а средний,
опираясь локт ем в колено, — наклонился ко мне и пригибал брат а рукою, закинут ой за
шею его.
Уже сильно завечерело, красные облака висели над крышами, когда около нас явился
ст арик с белыми усами, в коричневой, длинной, как у попа, одежде и в меховой,
мохнат ой шапке.
— Эт о кт о т акое? — спросил он, указывая на меня пальцем.
Ст арший мальчик вст ал и кивнул головою на дедов дом:
— Он — от т уда…
— Кт о его звал?
Мальчики, все сразу, молча вылезли из пошевней и пошли домой, снова напомнив мне
покорных гусей.
Ст арик крепко взял меня за плечо и повёл по двору к ворот ам; мне хот елось плакат ь
от ст раха пред ним, но он шагал т ак широко и быст ро, чт о я не успел заплакат ь, как уже
очут ился на улице, а он, ост ановясь в калит ке, погрозил мне пальцем и сказал:
— Не смей ходит ь ко мне!
Я рассердился:
— Вовсе я не к т ебе хожу, ст арый чёрт !
Длинной рукою своей он снова схват ил меня и повёл по т рот уару, спрашивая, т очно
молот ком колот я по голове моей:
— Твой дед дома?
На моё горе дед оказался дома; он вст ал пред грозным ст ариком, закинув голову,
высунув бородку вперёд, и т оропливо говорил, глядя в глаза, т усклые и круглые, как
семишники:
— Мат ь у него — в от ъезде, я человек занят ой, глядет ь за ним некому, — уж вы
прост ит е, полковник!
Полковник крякнул на весь дом, повернулся, как деревянный ст олб, и ушёл, а меня,
через некот орое время, выбросило на двор, в т елегу дяди Пет ра.
— Опят ь нарвался, сударик? — спрашивал он, распрягая лошадь. — За чт о бит ?
Когда я рассказал ему — за чт о, он вспыхнул и зашипел:
— А т ы на шт о подружился с ними? Они — барчуки-змеёныши; вон как т ебя за них! Ты
т еперь сам их от дуй — чего глядет ь!
Он шипел долго; обозлённый побоями, я сначала слушал его сочувст венно, но его
плет ёное лицо дрожало всё неприят ней и напомнило мне, чт о мальчиков т оже побьют и
чт о они предо мной неповинны.
— Их бит ь — не нужно, они хорошие, а т ы врешь всё, — сказал я.
Он поглядел на меня и неожиданно крикнул:
— Пошёл прочь с т елеги!
— Дурак т ы! — крикнул я, соскочив на землю.
Он ст ал бегат ь за мною по двору, безуспешно пыт аясь поймат ь, бегал и
неест ест венно кричал:
— Дурак я? Вру я? Так я ж т ебя…
На крыльцо кухни вышла бабушка, я сунулся к ней, а он начал жаловат ься:
— Никакого жит ья нет мне от парнишки! Я его до пят и раз ст арше, а он меня — по
мат ушке и всяко… и вралём…
Когда в глаза мне лгали, я т ерялся и глупел от удивления; пот ерялся и в эт у минут у, но
бабушка т вёрдо сказала:
— Ну, эт о т ы, Пёт р, и впрямь врешь, — зазорно он т ебя не ругал!
Дедушка поверил бы извозчику.
С т ого дня у нас возникла молчаливая, злая война: он ст арался будт о нечаянно
т олкнут ь меня, задет ь вожжами, выпускал моих пт иц, однажды ст равил их кошке и по
-62-
всякому поводу жаловался на меня деду, всегда привирая, а мне всё чаще казалось, чт о
он т акой же мальчишка, как я, т олько наряжен ст ариком. Я расплет ал ему лапт и,
незамет но раскручивал ч надрывал оборы, и они рвались, когда Пёт р обувался;
однажды насыпал в шапку ему перцу, заст авив целый час чихат ь, вообще ст арался, по
мере сил и разумения, не ост ат ься в долгу у него. По праздникам он целые дни зорко
следил за мною и не однажды ловил меня на запрещённом — на сношениях с барчуками;
ловил и шёл ябедничат ь к деду.
Знакомст во с барчуками продолжалось, ст ановясь всё прият ней для меня. В
маленьком закоулке, между ст еною дедова дома и забором Овсянникова, росли вяз,
липа и густ ой куст бузины; под эт им куст ом я прорезал в заборе полукруглое от верст ие,
брат ья поочерёдно или по двое подходили к нему, и мы беседовали т ихонько, сидя на
корт очках или ст оя на коленях. Кт о-нибудь из них всегда следил, как бы полковник не
заст ал нас врасплох.
Они рассказывали о своей скучной жизни, и слышат ь эт о мне было очень печально;
говорили о т ом, как живут наловленные мною пт ицы, о многом дет ском, но никогда ни
слова не было сказано ими о мачехе и от це, — по крайней мере я эт ого не помню.
Чаще же они прост о предлагали мне рассказат ь сказку; я добросовест но повт орял
бабушкины ист ории, а если забывал чт о-нибудь, т о просил их подождат ь, бежал к
бабушке и спрашивал её о забыт ом. Эт о всегда было прият но ей.
Я много рассказывал им и про бабушку; ст арший мальчик сказал однажды, вздохнув
глубоко:
— Бабушки, должно быт ь, все очень хорошие, — у нас т оже хорошая была…
Он т ак част о и груст но говорил: было, была, бывало, т очно прожил на земле ст о лет , а
не одиннадцат ь. У него были, помню, узкие ладони, т онкие пальцы, и весь он — т онкий,
хрупкий, а глаза — очень ясные, но крот кие, как огоньки лампадок церковных. И брат ья
его были т оже милые, т оже вызывали широкое доверчивое чувст во к ним, — всегда
хот елось сделат ь для них прият ное, но ст арший больше нравился мне.
Увлечённый разговором, я част о не замечал, как появлялся дядя Пёт р и разгонял нас
т ягучим возгласом:
— О-опя-ат ь?
Я видел, чт о с ним всё чаще повт оряют ся прнпадки угрюмого оцепенения, даже
научился заранее распознават ь, в каком духе он возвращает ся с работ ы: обычно он
от ворял ворот а не т оропясь, пет ли их визжали длит ельно и лениво, если же извозчик
был не в духе, пет ли взвизгивали крат ко, т очно охая от боли.
Его немой племянник уехал в деревню женит ься; Пёт р жил один над конюшней, в
низенькой конуре с крошечным окном, полной густ ым запахом прелой кожи, дёгт я, пот а и
т абака, — из-за эт ого запаха я никогда не ходил к нему в жилище. Спал он т еперь не гася
лампу, чт о очень не нравилось деду.
— Гляди, сожжёшь т ы меня, Пёт р!
— Никак, будь покоен! Я огонь на ночь в чашку с водой ст авлю, — от вечал он, глядя в
ст орону.
Он т еперь вообще смот рел всё как-т о вбок и давно перест ал посещат ь бабушкины
вечера; не угощал вареньем, лицо его ссохлось, морщины ст али глубже, и ходил он
качаясь, загребая ногами, как больной.
Однажды, в будний день, поут ру, я с дедом разгребал на дворе снег, обильно
выпавший за ночь — вдруг щеколда калит ки звучно, по-особенному, щёлкнула, на двор
вошёл полицейский, прикрыл калит ку спиною и поманил деда т олст ым серым пальцем.
Когда дед подошёл, полицейский наклонил к нему носат ое лицо и, т очно долбя лоб
деда, ст ал неслышно говорит ь о чём-т о, а дед т оропливо от вечал:
— Здесь! Когда? Дай бог памят ь…
И вдруг, смешно подпрыгнув, он крикнул:
— Господи помилуй, неужт о?
— Тише, — ст рого сказал полицейский.
Дед оглянулся, увидал меня.
— Прибери лопат ы да ст упай домой!
Я спрят ался за угол, а они пошли в конуру извозчика, полицейский снял с правой руки
-63-
перчат ку и хлопал ею по ладони левой, говоря:
— Он — понимает ; лошадь бросил, а сам — скрылся вот …
Я побежал в кухню рассказат ь бабушке все, чт о видел и слышал, она месила в квашне
т ест о на хлебы, покачивая опылённой головою, выслушав меня, она спокойно сказала:
— Украл, видно, чего-нибудь… Иди гуляй, чт о т ебе!
Когда я снова выскочил во двор, дед ст оял у калит ки, сняв карт уз, и крест ился, глядя в
небо. Лицо у него было сердит ое, ощет инившееся, и одна нога дрожала.
— Я сказал — пошёл домой! — крикнул он мне, прит опнув.
И сам пошёл за мною, а войдя в кухню, позвал:
— Подь-ка сюда, мат ь!
Они ушли в соседнюю комнат у, долго шепт ались т ам, и, когда бабушка снова пришла в
кухню, мне ст ало ясно, чт о случилось чт о-т о ст рашное.
— Ты чего испугалась?
— Молчи знай, — т ихонько от вет ила она.
Весь день в доме было нехорошо, боязно; дед и бабушка т ревожно переглядывались,
говорили т ихонько и непонят но, крат кими словами, кот орые ещё более сгущали т ревогу.
— Ты, мат ь, зажги-ко лампадки везде, — приказывал дед, покашливая.
Обедали нехот я, но т оропливо, т очно ожидая кого-т о; дед уст ало надувал щёки,
крякал и ворчал:
— Силён дьявол прот иву человека! Ведь вот и благочест ив будт о и церковник, а — нако т ы, а?
Бабушка вздыхала.
Томит ельно долго т аял эт от серебрист о-мут ный зимний день, а в доме ст ановилось
всё беспокойней, т яжелее.
Перед вечером пришёл полицейский, уже другой, рыжий и т олст ый, он сидел в кухне на
лавке, дремал, посапывая и кланяясь, а когда бабушка спрашивала его: «Как же эт о
дознались?» — он от вечал не сразу и густ о:
— У нас до всего дознают ся, не беспокойт есь!
Помню, я сидел у окна и, нагревая во рт у ст аринный грош, ст арался от печат ат ь на
льду ст екла Георгия Победоносца, поражавшего змея.
Вдруг в сенях т яжко зашумело, широко распахнулась дверь, и Пет ровна оглушит ельно
крикнула с порога:
— Глядит е, чт о у вас на задах-т о!
Увидав будочника, она снова мет нулась в сени, но он схват ил её за юбку и т оже
испуганно заорал:
— Пост ой, — кт о т акая? Чего глядет ь?
Запнувшись за порог, она упала на колени и начала кричат ь, захлёбываясь словами и
слезами:
— Иду коров доит ь, вижу: чт о эт о у Кашириных в саду вроде сапога?
Тут ярост но закричал дед, т опая ногами:
— Врёшь, дура! Не могла т ы ничего в саду видет ь, забор высокий, щелей в нём нет ,
врёшь! Ничего у нас нет !
— Бат юшка! — выла Пет ровна, прот ягивая одну руку к нему, а другой держась за
голову. — Верно, бат юшка, вру ведь я! Иду я, а к вашему забору следы, и снег обмят в
одном мест е, я через забор и заглянула, и вижу — лежит он…
— Кт о-о?
Эт от крик длился ст рашно долго, и ничего нельзя было понят ь в нём; но вдруг все,
т очно обезумев, т олкая друг друга, бросились вон из кухни, побежали в сад, — т ам в
яме, мягко выст ланной снегом, лежал дядя Пёт р, прислонясь спиною к обгорелому
бревну, низко свесив голову на грудь. Под правым ухом у него была глубокая т рещина,
красная, словно рот ; из неё, как зубы, т орчали синеват ые кусочки; я прикрыл глаза со
ст раха и сквозь ресницы видел в коленях Пет ра знакомый мне шорный нож, а около него
скрюченные, т ёмные пальцы правой руки; левая была от брошена прочь и ут онула в
снегу. Снег под извозчиком обт аял, его маленькое т ело глубоко опуст илось в мягкий,
свет лый пух и ст ало ещё более дет ским. С правой ст ороны от него на снегу краснел
ст ранный узор, похожий на пт ицу, а с левой снег был ничем не т ронут , гладок и
-64-
ослепит ельно свет ел. Покорно склонённая голова упиралась подбородком в грудь,
примяв густ ую курчавую бороду, на голой груди в красных пот оках заст ывшей крови
лежал большой медный крест . От шума голосов т яжело кружилась голова; непрерывно
кричала Пет ровна, кричал полицейский, посылая куда-т о Валея, дед кричал:
— Не т опчит е следов!
Но вдруг нахмурился и, глядя под ноги себе, громко и власт но сказал полицейскому:
— А т ы зря орёшь, служивый! Здесь божье дело, божий суд, а т ы со своей дрянью
разной, — эх вы-и!
И все сразу замолчали, все уст авились на покойника, вздыхая, крест ясь.
Со двора в сад бежали какие-т о люди, они лезли через забор от Пет ровны, падали,
урчали, но всё-т аки было т ихо до поры, пока дед, оглянувшись вокруг, не закричал в
от чаянии:
— Соседи, чт о же эт о вы малинник-т о ломает е, как же эт о не совест но вам!
Бабушка взяла меня за руку и, всхлипывая, повела в дом…
— Чт о он сделал? — спросил я; она от вет ила:
— Али не видишь…
Весь вечер до поздней ночи в кухне и комнат е рядом с нею т олпились и кричали чужие
люди, командовала полиция, человек, похожий на дьякона, писал чт о-т о и спрашивал,
крякая, т очно ут ка:
— Как? Как?
Бабушка в кухне угощала всех чаем, за ст олом сидел круглый человек, рябой, усат ый, и
скрипучим голосом рассказывал:
— Наст оящее имя-прозвище его неизвест но, т олько дознано, чт о родом он из
Елат ьмы. А Немой — вовсе не немой и во всём признался. И т рет ий признался, т ут ещё
т рет ий ест ь. Церкви они грабили давным-давно, эт о главное их маст ерст во…
— О господи, — вздыхала Пет ровна, красная и мокрая.
Я лежал на полат ях, глядя вниз, все люди казались мне корот енькими, т олст ыми и
ст рашными…
X
Однажды в суббот у, рано ут ром, я ушёл в огород Пет ровны ловит ь снегирей; ловил
долго, но красногрудые, важные пт ицы не шли в западню; поддразнивая своею красот ой,
они забавно расхаживали по среброкованому наст у, взлет али на сучья куст арника,
т епло одет ые инеем, и качались на них, как живые цвет ы, осыпая синеват ые искры снега.
Эт о было т ак красиво, чт о неудача охот ы не вызывала досаду; охот ник я был не очень
ст раст ный, процесс нравился мне всегда больше, чем результ ат ; я любил смот рет ь, как
живут пичужки, и думат ь о них.
Хорошо сидет ь одному на краю снежного поля, слушая, как в хруст альной т ишине
морозного дня щебечут пт ицы, а где-т о далеко поёт , улет ая, колокольчик проезжей
т ройки, груст ный жаворонок русской зимы…
Продрогнув на снегу, чувст вуя, чт о обморозил уши, я собрал западни и клет ки, перелез
через забор в дедов сад и пошёл домой, — ворот а на улицу были от крыт ы, огромный
мужик сводил со двора т ройку лошадей, запряжённых в большие крыт ые сани, лошади
густ о курились паром, мужик весело посвист ывал, — у меня дрогнуло сердце.
— Кого привёз?
Он обернулся, поглядел на меня из-под руки, вскочил на облучок и сказал:
— Попа!
Ну, эт о меня не касалось; если поп, т о, наверное, к пост ояльцам.
— Эх, курочки-и! — закричал, засвист ел мужик, т рогая лошадей вожжами, наполнив
т ишину весельем; лошади дружно рванули в поле, я поглядел вслед им, прикрыл ворот а,
но когда вошёл в пуст ую кухню, рядом в комнат е раздался сильный голос мат ери, её
от чёт ливые слова:
— Чт о же т еперь — убит ь меня надо?
Не раздеваясь, бросив клет ки, я выскочил в сени, нат кнулся на деда; он схват ил меня
за плечо, заглянул в лицо мне дикими глазами и, с т рудом проглот ив чт о-т о, сказал
-65-
хрипло:
— Мат ь приехала, ст упай! Пост ой… — Качнул меня т ак, чт о я едва уст оял на ногах, и
т олкнул к двери в комнат у: — Иди, иди…
Я т кнулся в дверь, обит ую войлоком и клеёнкой, долго не мог найт и скобу, шаря
дрожащими от холода и волнения руками, наконец т ихонько от крыл дверь и
ост ановился на пороге, ослеплённый.
— Вот он, — говорила мат ь. — Господи, какой большущий! Чт о, не узнаёшь? Как вы его
одевает е, ну уж… Да у него уши белые! Мамаша, дайт е гусиного сала скорей…
Она ст ояла среди комнат ы, наклонясь надо мною, сбрасывая с меня одежду,
повёрт ывая меня, т очно мяч; её большое т ело было окут ано т ёплым и мягким красным
плат ьем, широким, как мужицкий чапан, его заст ёгивали большие чёрные пуговицы от
плеча и — наискось — до подола. Никогда я не видел т акого плат ья.
Лицо её мне показалось меньше, чем было прежде, меньше и белее, а глаза выросли,
ст али глубже и волосы золот ист ее. Раздевая меня, она кидала одежду к порогу, её
малиновые губы брезгливо кривились, и всё звучал командующий голос:
— Чт о молчишь? Рад? Фу, какая грязная рубашка…
Пот ом она раст ирала мне уши гусиным салом; было больно, но от неё исходил
освежающий, вкусный запах, и эт о уменьшало боль. Я прижимался к ней, заглядывая в
глаза её, онемевший от волнения, и сквозь её слова слышал негромкий, невесёлый голос
бабушки:
— Своевольник он, совсем от рук от бился, даже дедушку не боит ся… Эх, Варя, Варя…
— Ну, не нойт е, мамаша, обойдёт ся!
В сравнении с мат ерью всё вокруг было маленькое, жалост ное и ст арое, я т оже
чувст вовал себя ст арым, как дед. Сжимая меня крепкими коленями, приглаживая волосы
т яжёлой, т ёплой рукой, она говорила:
— Ост ричь нужно. И в школу пора. Учит ься хочешь?
— Я уж выучился.
— Ещё немножко надо. Нет , какой т ы крепкий, а?
И смеялась густ ым, греющим смехом, играя мною.
Вошёл дед, серый, ощет инившийся, с покрасневшими глазами; она от ст ранила меня
движением руки, громко спросив:
— Ну, чт о же, папаша? Уезжат ь?
Он ост ановился у окна, царапая ногт ем лёд на ст екле, долго молчал, всё вокруг
напряглось, ст ало жут ким, и, как всегда в минут ы т аких напряжений, у меня по всему т елу
выраст али глаза, уши, ст ранно расширялась грудь, вызывая желание крикнут ь.
— Лексей, поди вон, — глухо сказал дед.
— Зачем? — спросила мат ь, снова привлекая меня к себе.
— Никуда т ы не поедешь, запрещаю…
Мат ь вст ала, проплыла по комнат е, т очно заревое облако, ост ановилась за спиной
деда.
— Папаша, послушайт е…
Он обернулся к ней, взвизгнув:
— Молчи!
— Ну, а кричат ь на меня я вам не позволяю, — т ихо сказала мат ь.
Бабушка поднялась с дивана, грозя пальцем:
— Варвара!
А дед сел на ст ул, забормот ал:
— Пост ой, я — кт о? А? Как эт о?
И вдруг взревел не своим голосом:
— Опозорила т ы меня, Варька-а!..
— Уйди, — приказала мне бабушка; я ушёл в кухню, подавленный, залез на печь и долго
слушал, как за переборкой т о — говорили все сразу, перебивая друг друга, т о —
молчали, словно вдруг уснув. Речь шла о ребёнке, рождённом мат ерью и отданном ею
кому-т о, но нельзя было понят ь, за чт о сердит ся дедушка: за т о ли, чт о мат ь родила, не
спросясь его, или за т о, чт о не привезла ему ребёнка?
Пот ом он вошёл в кухню вст рёпанный, багровый и уст алый, за ним — бабушка, от ирая
-66-
полою коф т ы слёзы со щёк; он сел на скамью, опёршись руками в неё, согнувшись,
вздрагивая и кусая серые губы, она опуст илась на колени пред ним, т ихонько, но жарко
говоря:
— От ец, да прост и т ы ей Христ а ради, прост и! И не эдакие сани подламывают ся. Али у
господ, у купцов не бывает эт ого? Женщина — гляди какая! Ну, прост и, ведь никт о не
праведен…
Дед от кинулся к ст ене, смот рел в лицо ей и ворчал, криво усмехаясь, всхлипывая:
— Ну да, ещё бы! А как же? Ты кого не прост ишь, т ы — всех прост ишь, ну да-а, эх выи…
Наклонился к ней, схват ил за плечи и ст ал т ряст и её, нашёпт ывая быст ро:
— А господь небойсь ничего не прощает , а? У могилы вот наст иг, наказывает ,
последние дни наши, а — ни покоя, ни радост и нет и — не быт ь! И помяни т ы моё
слово! — ещё нищими подохнем, нищими!
Бабушка взяла руки его, села рядом с ним и т ихонько, легко засмеялась.
— Эка беда! Чего испугался — нищими! Ну, и — нищими. Ты знай сиди себе дома, а по
миру-т о я пойду, — небойсь мне подадут , сыт ы будем! Ты — брось-ка всё!
Он вдруг усмехнулся, повернул шею, т очно козёл, и, схват ив бабушку за шею, прижался
к ней, маленький, измят ый, всхлипывая:
— Эх, ду-ура, блаженная т ы дура, последний мне человек! Ничего т ебе, дуре, не жалко,
ничего т ы не понимаешь! Ты бы вспомнила: али мы с т обой не работ али, али я не грешил
ради их, — ну, хот ь бы т еперь, хот ь немножко бы…
Тут и я, не ст ерпев больше, весь вскипел слезами, соскочил с печи и бросился к ним,
рыдая от радост и, чт о вот они т ак говорят невиданно хорошо, от горя за них и от т ого,
чт о мат ь приехала, и от т ого, чт о они равноправно приняли меня в свой плач, обнимают
меня оба, т искают , кропя слезами, а дед шепчет в уши и глаза мне:
— Ах т ы, бесёныш, т ы т оже т ут ! Вот мат ь приехала, т еперь т ы с ней будешь, дедушкут о, ст арого чёрт а, злого, — прочь т еперь, а? Бабушку-т о, пот ат чицу, баловницу, —
прочь? Эх вы-и…
Развёл руками, от ст раняя нас, и вст ал, сказав громко, сердит о:
— От ходят все, всё в ст орону норовят — всё врозь идёт … Ну, зови её, чт о ли! Скорее
уж…
Бабушка пошла вон из кухни, а он, наклоня голову, сказал в угол:
— Всемилост ивый господи, ну — вот , видишь вот !
И крепко, гулко ударил себя кулаком в грудь; мне эт о не понравилось, мне вообще не
нравилось, как он говорит с богом, всегда будт о хваст аясь пред ним.
Пришла мат ь, от её красной одежды в кухне ст ало свет лее, она сидела на лавке у
ст ола, дед и бабушка — по бокам её, широкие рукава её плат ья лежали у них на плечах,
она т ихонько и серьёзно рассказывала чт о-т о, а они слушали её молча, не перебивая.
Теперь они оба ст али маленькие, и казалось, чт о она — мат ь им.
Уст авший от волнений, я крепко заснул на полат ях.
Вечером ст арики, празднично одевшись, пошли ко всенощной, бабушка весело
подмигнула на деда, в мундире цехового ст аршины, в енот овой шубе и брюках навыпуск,
подмигнула и сказала мат ери:
— Ты гляди, каков от ец-т о, — козлёнок чист енький!
Мат ь весело засмеялась.
Когда я ост ался с нею в её комнат е, она села на диван, поджав под себя ноги, и
сказала, хлопнув ладонью рядом с собою:
— Иди ко мне! Ну, как т ы живёшь — плохо, а?
Как я жил?
— Не знаю.
— Дедушка бьёт ?
— Теперь — не очень уж.
— Да? Ты расскажи мне, чт о хочешь, — ну?
Рассказыват ь о дедушке не хот елось, я начал говорит ь о т ом, чт о вот в эт ой комнат е
жил очень милый человек, но никт о не любил его, и дед от казал ему от кварт иры. Видно
было, чт о эт а ист ория не понравилась ей, она сказала:
-67-
— Ну, а ещё чт о?
Я рассказал о т рёх мальчиках, о т ом, как полковник прогнал меня со двора, — она
обняла меня крепко.
— Экая дрянь…
И замолчала, прищурясь, глядя в пол, качая головой. Я спросил:
— За чт о дед сердился на т ебя?
— Я пред ним виноват а.
— А т ы бы привезла ему ребёнка-т о…
Она от качнулась, нахмурясь, закусив губы, и — захохот ала, т иская меня.
— Ах т ы, чудовище! Ты — молчи об эт ом, слышишь? Молчи и — не думай даже!
Долго говорила чт о-т о т ихо, ст рого и непонят но, пот ом вст ала и начала ходит ь,
ст укая пальцами о подбородок, двигая густ ыми бровями.
На ст оле горела, оплывая и от ражаясь в пуст от е зеркала, сальная свеча, грязные т ени
ползали по полу, в углу перед образом т еплилась лампада, ледяное окно серебрил
лунный свет . Мат ь оглядывалась, т очно искала чт о-т о на голых ст енах, на пот олке.
— Ты когда ложишься спат ь?
— Немножко погодя.
— Впрочем, т ы днём спал, — вспомнила она и вздохнула. Я спросил:
— Ты уйт и хочешь?
— Куда же? — удивлённо от кликнулась она и, приподняв голову мою, долго смот рела
мне в лицо, т ак долго, чт о у меня слёзы выст упили на глазах.
— Ты чт о эт о?
— Шею больно.
Было больно и сердцу, я сразу почувст вовал, чт о не будет она жит ь в эт ом доме,
уйдёт .
— Ты будешь похож на от ца, — сказала она, от кидывая ногами половики в ст орону. —
Бабушка рассказывала т ебе про него?
— Да.
— Она очень любила Максима, — очень! И он её т оже…
— Я знаю.
Мат ь посмот рела на свечу, поморщилась и погасила её, сказав:
— Так лучше!
Да, т ак свежее и чище, перест али возит ься т ёмные, грязные т ени, на пол легли свет логолубые пят на, золот ые искры загорелись на ст ёклах окна.
— А где т ы жила?
Словно вспоминая давно забыт ое, она назвала несколько городов и всё кружилась по
комнат е бесшумно, как яст реб.
— А где т ы взяла т акое плат ье?
— Сама сшила. Я всё себе делаю сама.
Было прият но, чт о она ни на кого не похожа, но груст но, чт о говорит она мало, а если
не спрашиват ь её, т ак она и совсем молчит .
Пот ом она снова села ко мне на диван, и мы сидели молча, близко прижавшись друг к
другу, до поры, пока не пришли ст арики, пропит анные запахом воска, ладана,
т оржест венно т ихие и ласковые.
Ужинали празднично, чинно, говорили за ст олом мало и ост орожно, словно боясь
разбудит ь чей-т о чут кий сон.
Вскоре мат ь начала энергично учит ь меня «гражданской» грамот е: купила книжки, и по
одной из них — «Родному слову» — я одолел в несколько дней премудрост ь чт ения
гражданской печат и, но мат ь т от час же предложила мне заучиват ь ст ихи на памят ь, и с
эт ого начались наши взаимные огорчения.
Ст ихи говорили:
Большая дорога, прямая дорога,
Прост ора немало берёшь т ы у бога…
Тебя не ровняли т опор и лопат а,
Мягка т ы копыт у и пылью богат а.
-68-
Я чит ал «прост ого» вмест о «прост ора», «рубили» вмест о «ровняли», «копыт а» вмест о
«копыт у».
— Ну, подумай, — внушала мат ь, — чего — прост ого? Чудовище! Про-ст о-ра,
понимаешь?
Я понимал и всё-т аки чит ал «прост ого», сам себе удивляясь.
Она говорила, сердясь, чт о я бест олков и упрям; эт о было горько слышат ь, я очень
добросовест но ст арался вспомнит ь проклят ые ст ихи и мысленно чит ал их без ошибок,
но, чит ая вслух, — неизбежно перевирал. Я возненавидел эт и неуловимые ст роки и
ст ал, со зла, нарочно коверкат ь их, нелепо подбирая в ряд однозвучные слова; мне
очень нравилось, когда заколдованные ст ихи лишались всякого смысла.
Но эт а забава не прошла даром: однажды, после удачного урока, когда мат ь спросила,
выучены ли наконец ст ихи, я, помимо воли, забормот ал:
Дорога, двурога, т ворог, недорога,
Копыт а, попы-т о, корыт о…
Опомнился я поздно: мат ь, упираясь руками в ст ол, поднялась и спросила раздельно:
— Эт о чт о т акое?
— Не знаю, — сказал я, обомлев.
— Нет , всё-т аки?
— Эт о — т ак.
— Чт о — т ак?
— Смешно.
— Поди в угол.
— Зачем?
Она т ихо, но грозно повт орила:
— В угол!
— В какой?
Не от вет ив, она смот рела в лицо мне т ак, чт о я окончат ельно раст ерялся, не понимая
— чего ей надо? В углу под образами т орчал круглый ст олик, на нём ваза с пахучими
сухими т равами и цвет ами, в другом переднем углу ст оял сундук, накрыт ый ковром,
задний угол был занят кроват ью, а чет вёрт ого — не было, косяк двери ст оял вплот ь к
ст ене.
— Я не знаю, чт о т ебе надо, — сказал я, от чаявшись понят ь её.
Она опуст илась, помолчала, пот ирая лоб и щёки, пот ом спросила:
— Тебя дедушка ст авил в угол?
— Когда?
— Вообще, когда-нибудь! — крикнула она, ударив дважды ладонью по ст олу.
— Нет . Не помню.
— Ты знаешь, чт о эт о наказание — ст оят ь в углу?
— Нет . Почему — наказание?
Она вздохнула.
— Ф-ф у! Поди сюда.
Я подошел, спросив её:
— Зачем т ы кричишь на меня?
— А т ы зачем нарочно перевираешь ст ихи?
Как умел, я объяснил ей, чт о вот , закрыв глаза, я помню ст ихи, как они напечат аны, но
если буду чит ат ь — подвернут ся другие слова.
— Ты не прит воряешься?
Я от вет ил — нет , но т от час подумал: «А может быт ь, прит воряюсь?» И вдруг не спеша
прочит ал ст ихи совершенно правильно; эт о меня удивило и уничт ожило.
Чувст вуя, чт о лицо моё вдруг т очно распухло, а уши налились кровью, от яжелели и в
голове неприят но шумит , я ст оял пред мат ерью, сгорая в ст ыде, и сквозь слёзы видел,
как печально пот емнело её лицо, сжались губы, сдвинулись брови.
-69-
— Как же эт о? — спросила она чужим голосом. — Значит — прит ворялся?
— Не знаю. Я не хот ел…
— Трудно с т обой, — сказала она, опуская голову. — Ст упай!
Она ст ала т ребоват ь, чт об я всё больше заучивал ст ихов, а памят ь моя всё хуже
воспринимала эт и ровные ст роки, и всё более росло, всё злее ст ановилось
непобедимое желание переиначит ь, исказит ь ст ихи, подобрат ь к ним другие слова; эт о
удавалось мне легко — ненужные слова являлись целыми роями и быст ро спут ывали
обязат ельное, книжное. Част о бывало, чт о целая ст рока ст ановилась для меня
невидимой, и как бы чест но я ни ст арался поймат ь её, она не давалась зрению памят и.
Много огорчений принесло мне жалобное ст ихот ворение — кажет ся, князя Вяземского:
И вечерней и ранней порою
Много ст арцев, и вдов, и сирот
Христ а ради на помощь зовёт , —
а т рет ью ст року
под окошками ходят с сумою
я аккурат но пропускал. Мат ь, негодуя, рассказывала о моих подвигах деду; он зловеще
говорил:
— Балует ! Памят ь у него ест ь: молит вы он т вёрже моего знает . Врёт , памят ь у него —
каменная, коли чт о высечено на ней, т ак уж крепко! Ты — выпори его!
Бабушка т оже уличала меня:
— Сказки — помнит , песни — помнит , а песни — не т е ли же ст ихи?
Всё эт о было верно, я чувст вовал себя виноват ым, но как т олько принимался учит ь
ст ихи — от куда-т о сами собою являлись, ползли т араканами другие слова и т оже
ст роились в ст роки.
Как у наших у ворот
Много ст арцев и сирот
Ходят , ноют , хлеба просят ,
Наберут — Пет ровне носят ,
Для коров ей продают
И в овраге водку пьют .
Ночью, лёжа с бабушкой на полат ях, я надоедно т вердил ей всё, чт о помнил из книг, и
всё, чт о сочинял сам; иногда она хохот ала, но чаще журила меня:
— Ведь вот , знаешь т ы, можешь! А над нищими не надо смеят ься, господь с ними!
Христ ос был нищий и все свят ые т оже…
Я бормот ал:
Не люблю нищих
И дедушку — т оже,
Как т ут быт ь?
Прост и меня, боже!
Дед всегда ищет ,
За чт о меня бит ь…
— Чт о т ы говоришь, от сохни т вой язык! — сердилась бабушка. — Да как услышит дед
эт и т вои слова!
— Пускай!
— Напрасно т ы озорничаешь да сердишь мат ь! Ей и без т ебя не больно хорошо, —
-70-
задумчиво и ласково уговаривала бабушка.
— От чего ей нехорошо?
— Молчи знай! Не понят ь т ебе…
— Я знаю, эт о дедушка её…
— Молчи, говорю!
Мне жилось плохо, я испыт ывал чувст во, близкое к от чаянию, но почему-т о мне
хот елось скрыт ь его, я бойчился, озорничал. Уроки мат ери ст ановились всё обильнее,
непонят ней, я легко одолевал ариф мет ику, но т ерпет ь не мог писат ь и совершенно не
понимал граммат ики. Но главное, чт о угнет ало меня, — я видел, чувст вовал, как т яжело
мат ери жит ь в доме деда; она всё более хмурилась, смот рела на всех чужими глазами,
она подолгу молча сидела у окна в сад и как-т о выцвет ала вся. Первые дни по приезде
она была ловкая, свежая, а т еперь под глазами у неё легли т ёмные пят на, она целыми
днями ходила непричёсанная, в измят ом плат ье, не заст егнув коф т у, эт о её порт ило и
обижало меня: она всегда должна быт ь красивая, ст рогая, чист о одет ая — лучше всех!
Во время уроков она смот рела углублёнными глазами через меня — в ст ену, в окно,
спрашивала меня уст алым голосом, забывала от вет ы и всё чаще сердилась, кричала —
эт о т оже обидно: мат ь должна быт ь справедлива больше всех, как в сказках.
Иногда я спрашивал её:
— Тебе нехорошо с нами?
Она сердит о от кликалась:
— Делай своё дело.
Я видел т акже, чт о дед гот овит чт о-т о, пугающее бабушку и мат ь. Он част о запирался
в комнат е мат ери и ныл, взвизгивал т ам, как неприят ная мне деревянная дудка
кривобокого паст уха Никанора. Во время одной из т аких бесед мат ь крикнула на весь
дом:
— Эт ого не будет , нет !
И хлопнула дверь, а дед — завыл.
Эт о было вечером; бабушка, сидя в кухне у ст ола, шила деду рубаху и шепт ала чт о-т о
про себя. Когда хлопнула дверь, она сказала, прислушавшись:
— К пост ояльцам ушла, о господи!
Вдруг в кухню вскочил дед, подбежал к бабушке, ударил её по голове и зашипел,
раскачивая ушибленную руку.
— Не болт ай чего не надо, ведьма!
— Ст арый т ы дурак, — спокойно сказала бабушка, поправляя сбит ую головку. — Буду я
молчат ь, как же! Всегда всё, чт о узнаю про зат еи т вои, скажу ей…
Он бросился на неё и ст ал быст ро колот ит ь кулаками по большой голове бабушки; не
защищаясь, не от т алкивая его, она говорила:
— Ну, бей, бей, дурачок! Ну, на, бей!
Я, с полат ей, ст ал бросат ь в них подушки, одеяла, сапоги с печи, но разъярённый дед
не замечал эт ого, бабушка же свалилась на пол, он бил голову её ногами, наконец
спот кнулся и упал, опрокинув ведро с водой. Вскочил, от плёвываясь и ф ыркая, дико
оглянулся и убежал к себе на чердак; бабушка поднялась, охая, села на скамью, ст ала
разбират ь спут анные волосы. Я соскочил с полат ей, она сказала мне сердит о:
— Подбери подушки и всё да поклади на печь! Надумал т оже: подушками швырят ь!
Твоё эт о дело? И т от , ст арый бес, разошёлся, — дурак!
Вдруг она охнула, сморщилась и, наклоня голову, позвала меня:
— Взгляни-ка, чего эт о больно т ут ?
Я разобрал её т яжёлые волосы, — оказалось, чт о глубоко под кожу ей вошла шпилька,
я выт ащил её, нашёл другую, у меня онемели пальцы.
— Я лучше мат ь позову, боюсь!
Она замахала рукой:
— Чт о т ы? Я т е позову! Слава богу, чт о не слышала, не видела она, а т ы — на-ко!
Пошел ин прочь!
И ст ала сама гибкими пальцами кружевницы рыт ься в густ ой чёрной гриве cвоей.
Собравшись с духом, я помог ей выт ащит ь из-под кожи ещё две т олст ые, изогнут ые
шпильки.
-71-
— Больно т ебе?
— Ничего, завт ра баню т опит ь буду, вымоюсь — пройдет .
И ст ала просит ь меня ласково:
— А т ы, голубА душа, не сказывай мат ери-т о, чт о он бил меня, слышишь? Они и без
т ого злы друг на друга. Не скажешь?
— Нет .
— Ну, помни же! Давай-ко уберём т ут всё. Лицо-т о избит о у меня? Ну ладно, ст ало
быт ь, все шит о-крыт о…
Она начала подт ират ь пол, а я сказал от души:
— Ты — ровно свят ая, мучают -мучают т ебя, а т ебе — ничего!
— Чт о глупост и мелешь? Свят ая… Нашел где!
Она долго ворчала, расхаживая на чет вереньках, а я, сидя на прист упке, придумывал —
как бы от омст ит ь деду за неё?
Первый раз он бил бабушку на моих глазах т ак гадко и ст рашно. Предо мною, в
сумраке, пылало его красное лицо, развевались рыжие волосы: в сердце у меня жгуче
кипела обида, и было досадно, чт о я не могу придумат ь дост ойной мест и.
Но дня через два, войдя зачем-т о на чердак к нему, я увидал, чт о он, сидя на полу
пред от крыт ой укладкой, разбирает в ней бумаги, а на ст уле лежат его любимые свят цы
— двенадцат ь лист ов т олст ой серой бумаги, разделённых на квадрат ы по числу дней в
месяце, и в каждом квадрат е — ф игурки всех свят ых дня. Дед очень дорожил эт ими
свят цами, позволяя мне смот рет ь их т олько в т ех редких случаях, когда был почемулибо особенно доволен мною, а я всегда разглядывал эт и т есно сост авленные серые
маленькие и милые ф игурки с каким-т о особенным чувст вом. Я знал жит ия некот орых из
них — Кирика и Улит ы, Варвары Великомученицы, Пант елеймона и ещё многих, мне
особенно нравилось груст ное жит ие Алексея божия человека и прекрасные ст ихи о нём:
их част о и т рогат ельно чит ала мне бабушка. Смот ришь, бывало, на сот ни эт их людей и
т ихо ут ешаешься т ем, чт о всегда были мученики.
Но т еперь я решил изрезат ь эт и свят цы, и, когда дед от ошёл к окошку, чит ая синюю, с
орлами, бумагу, я схват ил несколько лист ов, быст ро сбежал вниз, ст ащил ножницы из
ст ола бабушки и, забравшись на полат и, принялся от ст ригат ь свят ым головы.
Обезглавил один ряд, и — ст ало жалко свят цы; т огда я начал резат ь по линиям,
разделявшим квадрат ы, но не успел искрошит ь вт орой ряд — явился дедушка, вст ал на
прист упок и спросил:
— Тебе кт о позволил свят цы взят ь?
Увидав квадрат ики бумаги, рассеянные по доскам, он начал хват ат ь их, подносил к
лицу, бросал, снова хват ал, челюст ь у него скривилась, борода прыгала, и он т ак сильно
дышал, чт о бумажки слет али на пол.
— Чт о т ы сделал? — крикнул он наконец и за ногу дёрнул меня к себе; я перевернулся в
воздухе, бабушка подхват ила меня на руки, а дед колот ил кулаком её, меня и визжал:
— Убью-у!
Явилась мат ь, я очут ился в углу, около печи, а она, загораживая меня, говорила, ловя и
от т алкивая руки деда, лет авшие пред её лицом:
— Чт о за безобразие? Опомнит есь!..
Дед повалился на скамью, под окно, завывая:
— Убили! Все, все прот ив меня, а-а…
— Как вам не ст ыдно? — глухо звучал голос мат ери. — Чт о вы всё прит воряет есь?
Дед кричал, бил ногами по скамье, его борода смешно т орчала в пот олок, а глаза были
крепко закрыт ы; мне т оже показалось, чт о ему — ст ыдно мат ери, чт о он —
дейст вит ельно прит воряет ся, от т ого и закрыл глаза.
— Наклею я вам эт и куски на коленкор, ещё лучше будет , прочнее, — говорила мат ь,
разглядывая обрезки и лист ы. — Видит е — измят о всё, слежалось, рассыпает ся…
Она говорила с ним, как со мною, когда я, во время уроков, не понимал чего-либо, и
вдруг дедушка вст ал, деловит о оправил рубаху, жилет , от харкнулся и сказал:
— Сегодня же и наклей! Я т ебе сейчас ост альные лист ы принесу…
Пошёл к двери, но у порога обернулся, указывая на меня кривым пальцем:
— А его надо сечь!
-72-
— Следует , — согласилась мат ь, наклонясь ко мне. — Зачем т ы сделал эт о?
— Я — нарочно. Пуст ь он не бьёт бабушку, а т о я ему ещё бороду от ст ригу…
Бабушка, снимавшая разорванную коф т у, укоризненно сказала, покачивая головою:
— Промолчал, как обещано было!
И плюнула на пол:
— Чт об у т ебя язык вспух, не пошевелит ь бы т ебе его, не поворот ит ь!
Мат ь поглядела на неё, прошлась по кухне, снова подошла ко мне.
— Когда он её бил?
— А т ы, Варвара, пост ыдилась бы, чай, спрашиват ь об эт ом, т вое ли дело? — сердит о
сказала бабушка.
Мат ь обняла её.
— Эх, мамаша, милая вы моя…
— Вот т е и мамаша! От ойди-ка…
Они поглядели друг на друга и замолчали, разошлись: в сенях т опал дед.
В первые же дни по приезде мат ь подружилась с весёлой пост оялкой, женой военного,
и почт и каждый вечер уходила в переднюю половину дома, где бывали и люди от
Бет ленга — красивые барыни, оф ицера. Дедушке эт о не нравилось, не однажды, сидя в
кухне, за ужином, он грозил ложкой и ворчал:
— Окаянные, опят ь собрались! Теперь до ут ра уснут ь не дадут .
Скоро он попросил пост ояльцев очист ит ь кварт иру, а когда они уехали — привёз
от куда-т о два воза разной мебели, расст авил её в передних комнат ах и запер большим
висячим замком:
— Не надобно нам ст ояльцев, я сам гост ей принимат ь буду!
И вот , по праздникам, ст али являт ься гост и: приходила сест ра бабушки Мат рена
Ивановна, большеносая крикливая прачка, в шёлковом полосат ом плат ье и золот ист ой
головке, с нею — сыновья: Василий — черт ёжник, длинноволосый, добрый и веселый,
весь одет ый в серое; пёст рый Викт ор, с лошадиной головою, узким лицом, обрызганный
веснушками, — ещё в сенях, снимая галоши, он напевал пискляво, т очно Пет рушка:
— Андрей-папА, Андрей-папА…
Эт о очень удивляло и пугало меня.
Приезжал дядя Яков с гит арой, привозил с собою кривого и лысого часовых дел
маст ера, в длинном чёрном сюрт уке, т ихонького, похожего на монаха. Он всегда садился
в угол, наклонял голову набок и улыбался, ст ранно поддерживая её пальцем, вот кнут ым
в брит ый раздвоенный подбородок. Был он т ёмненький, его единый глаз смот рел на
всех как-т о особенно прист ально; говорил эт от человек мало и част о повт орял одни и
т е же слова:
— Не ут руждайт есь, всё равно-с…
Когда я увидел его впервые, мне вдруг вспомнилось, как однажды, давно, ещё во время
жизни на Новой улице, за ворот ами гулко и т ревожно били барабаны, по улице, от
ост рога на площадь, ехала, окружённая солдат ами и народом, чёрная высокая т елега, и
на ней — на скамье — сидел небольшой человек в суконной круглой шапке, в цепях; на
грудь ему повешена чёрная доска с крупной надписью белыми словами, — человек
свесил голову, словно чит ая надпись, и качался весь, позванивая цепями. И когда мат ь
сказала часовых дел маст еру: «Вот мой сын», — я испуганно попят ился прочь от него,
спрят ав руки.
— Не ут руждайт есь, — сказал он, ст рашно передвинув весь рот к правому уху, охват ил
меня за пояс, привлёк к себе, быст ро и легко повернул кругом и от пуст ил, одобряя:
— Ничего, мальчик крепкий…
Я забрался в угол, в кожаное кресло, т акое большое, чт о в нём можно было лежат ь, —
дедушка всегда хваст ался, называя его креслом князя Грузинского, — забрался и
смот рел, как скучно веселят ся большие, как ст ранно и подозрит ельно изменяет ся лицо
часовых дел маст ера. Оно у него было масленое, жидкое, т аяло и плавало; если он
улыбался, т олст ые губы его съезжали на правую щёку, и маленький нос т оже ездил, как
пельмень по т арелке. Ст ранно двигались большие, от т опыренные уши, т о
приподнимаясь вмест е с бровью зрячего глаза, т о сдвигаясь на скулы, — казалось, чт о
если он захочет , т о может прикрыт ь ими свой нос, как ладонями. Иногда он, вздохнув,
-73-
высовывал т ёмный, круглый, как пест , язык и, ловко делая им правильный круг, гладил
т олст ые масленые губы. Всё эт о было не смешно, а т олько удивляло, заст авляя
неот рывно следит ь за ним.
Пили чай с ромом, — он имел запах жжёных луковых перьев; пили бабушкины наливки,
жёлт ую, как золот о, т ёмную, как дегот ь, и зелёную; ели ядрёный варенец, сдобные
медовые лепёшки с маком, пот ели, отдувались и хвалили бабушку. Наевшись, красные и
вспухшие, чинно рассаживались по ст ульям, лениво уговаривали дядю Якова поиграт ь.
Он сгибался над гит арой и т ренькал, неприят но, назойливо подпевая:
Эх, пожили, как умели,
На весь город нашумели, —
Ба-арыне из Казани
Всё подробно рассказали…
Мне думалось, чт о эт о очень груст ная песня, а бабушка говорила:
— Ты бы, Яша, другое чт о играл, верную бы песню, а? Помнишь, Мот ря, какие, бывало,
песни-т о пели?
Оправляя шумящее плат ье, прачка внушит ельно говорила:
— Нынче, мат ушка, другая мода…
Дядя смот рел на бабушку прищурясь, как будт о она сидела очень далеко, и продолжал
наст ойчиво сеят ь невесёлые звуки, навязчивые слова.
Дед т аинст венно беседовал с маст ером, показывая ему чт о-т о на пальцах, а т от ,
приподняв бровь, глядел в ст орону мат ери, кивал головою, и жидкое его лицо
неуловимо переливалось.
Мат ь сидела всегда между Сергеевыми, т ихонько и серьёзно разговаривая с Васильем;
он вздыхал, говоря:
— Да-а, над эт им надо думат ь…
А Викт ор сыт о улыбался, шаркал ногами и вдруг пискляво пел:
Андрей-папА, Андрей-папА…
Все, удивлённо примолкнув, смот рели на него, а прачка важно объясняла:
— Эт о он из кият ра взял, эт о т ам поют …
Было два или т ри т аких вечера, памят ных своей давящей скукой, пот ом часовых дел
маст ер явился днём, в воскресенье, т от час после поздней обедни. Я сидел в комнат е
мат ери, помогая ей разнизыват ь изорванную вышивку бисером, неожиданно и быст ро
от крылась дверь, бабушка сунула в комнат у испуганное лицо и т от час исчезла, громко
шепнув:
— Варя — пришёл!
Мат ь не пошевелилась, не дрогнула, а дверь снова от крылась, на пороге вст ал дед и
сказал т оржест венно:
— Одевайся, Варвара, иди!
Не вст авая, не глядя на него, мат ь спросила:
— Куда?
— Иди, с богом! Не спорь. Человек он спокойный, в своём деле — маст ер и Лексею —
хороший от ец…
Дед говорил необычно важно и всё гладил ладонями бока свои, а локт и у него
вздрагивали, загибаясь за спину, т очно руки его хот ели выт янут ься вперёд, и он
боролся прот ив них.
Мат ь спокойно перебила:
— Я вам говорю, чт о эт ому не быват ь…
Он шагнул к ней, выт янул руки, т очно ослепший, нагибаясь, ощет инившись, и захрипел:
— Иди! А т о — поведу! За косы…
— Поведёт е? — спросила мат ь, вст авая; лицо у неё побелело, глаза жут ко сузились,
она быст ро ст ала срыват ь с себя коф т у, юбку и, ост авшись в одной рубахе, подошла к
деду: — Ведит е!
Он оскалил зубы, грозя ей кулаком:
— Варвара, одевайся!
-74-
Мат ь от ст ранила его рукою, взялась за скобу двери:
— Ну, идёмт е!
— Прокляну, — шёпот ом сказал дед.
— Не боюсь. Ну?
Она от ворила дверь, но дед схват ил её за подол рубахи, припал на колени и зашепт ал:
— Варвара, дьявол, погибнешь! Не срами…
И т ихонько, жалобно заныл:
— Ма-ат ь, ма-ат ь…
Бабушка уже загородила дорогу мат ери, махая на неё руками, словно на курицу, она
загоняла её в дверь и ворчала сквозь зубы:
— Варька, дура, — чт о т ы? Пошла, бесст ыдница!
Вт олкнув её в комнат у, заперла дверь на крюк и наклонилась к деду, одной рукой
поднимая его, другой грозя:
— У-у, ст арый бес, бест олковый!
Посадила его на диван, он шлёпнулся, как т ряпичная кукла, от крыл рот и замот ал
головой; бабушка крикнула мат ери:
— Оденься, т ы!
Поднимая с пола плат ье, мат ь сказала:
— Я не пойду к нему, — слышит е?
Бабушка ст олкнула меня с дивана:
— Принеси ковш воды, скорей!
Говорила она т ихо, почт и шёпот ом, спокойно и власт но. Я выбежал в сени, в передней
половине дома мерно т опали т яжёлые шаги, а в комнат е мат ери прогудел её голос:
— Завт ра уеду!
Я вошел в кухню, сел у окна, как во сне.
Ст онал и всхлипывал дед, ворчала бабушка, пот ом хлопнула дверь, ст ало т ихо и
жут ко. Вспомнив, зачем меня послали, я зачерпнул медным ковшом воды, вышел в сени
— из передней половины явился часовых дел маст ер, нагнув голову, гладя рукою
меховую шапку и крякая. Бабушка, прижав руки к живот у, кланялась в спину ему и
говорила т ихонько:
— Сами знает е — насильно мил не будешь…
Он запнулся за порог крыльца и выскочил на двор, а бабушка перекрест илась и
задрожала вся, не т о молча заплакав, не т о — смеясь.
— Чт о т ы? — спросил я, подбежав.
Она вырвала у меня ковш, облив мне ноги и крикнув:
— Эт о куда же т ы за водой-т о ходил? Запри дверь!
И ушла в комнат у мат ери, а я — снова в кухню, слушат ь, как они, рядом, охают , ст онут
и ворчат , т очно передвигая с мест а на мест о непосильные т яжест и.
День был свет лый; в два окна, сквозь ледяные ст ёкла, смот рели косые лучи зимнего
солнца; на ст оле, убранном к обеду, т ускло блест ела оловянная посуда, граф ин с
рыжим квасом и другой с т ёмно-зелёной дедовой водкой, наст оянной на буквице и
зверобое. В прот алины окон был виден ослепит ельно сверкающий снег на крышах,
искрились серебряные чепчики на ст олбах забора и скворешне. На косяках окон, в
клет ках, пронизанных солнцем, играли мои пт ицы: щебет али весёлые, ручные чижи,
скрипели снегири, заливался щегол. Но весёлый, серебряный и звонкий эт от день не
радовал, был ненужен, и всё было ненужно. Мне захот елось выпуст ит ь пт иц, я ст ал
снимат ь клет ки — вбежала бабушка, хлопая себя руками по бокам, и бросилась к печи,
ругаясь:
— А, окаянные, раздуй вас горой! Ах т ы, дура ст арая, Акулина…
Выт ащила из печи пирог, пост учала пальцем по корке и озлобленно плюнула.
Ну — засох! Вот т е и разогрела! Ах, демоны, чт об вас разорвало всех! Ты чего
выт аращил буркалы, сыч? Так бы всех вас и перебила, как худые горшки!
И — заплакала, надувшись, переворачивая пирог со ст ороны на ст орону, ст укая
пальцами по сухим коркам, большие слёзы грузно шлёпались на них.
В кухню вошли дед с мат ерью; она швырнула пирог на ст ол т ак, чт о т арелки
подпрыгнули.
-75-
— Вот , глядит е, чт о сделалось из-за вас, ни дна бы вам, ни покрышки!
Мат ь, весёлая и спокойная, обняла её, уговаривая не огорчат ься; дедушка, измят ый,
уст алый, сел за ст ол и, навязывая салф ет ку на шею, ворчал, щуря от солнца зат ёкшие
глаза:
— Ладно, ничего! Едали и хорошие пироги. Господь — скуповат , он за года минут ами
плат ит … Он процент а не признает . Садись-ка, Варя… ладно!
Он был словно безумен, всё время обеда говорил о боге, о нечест ивом Ахаве, о
т яжёлой доле быт ь от цом — бабушка сердит о ост анавливала его:
— А т ы — ешь знай!
Мат ь шут ила, сверкая ясными глазами.
— Чт о, испугался давеча? — спросила она, т олкнув меня.
Нет , я не очень испугался т огда, но т еперь мне было неловко, непонят но.
Ели они, как всегда по праздникам, ут омит ельно долго, много, и казалось, чт о эт о не т е
люди, кот орые полчаса т ому назад кричали друг на друга, гот овые драт ься, кипели в
слезах и рыданиях. Как-т о не верилось уже, чт о всё эт о они делали серьёзно и чт о им
т рудно плакат ь. И слёзы, и крики их, и все взаимные мучения, вспыхивая част о, угасая
быст ро, ст ановились привычны мне, всё меньше возбуждали меня, всё слабее т рогали
сердце.
Долго спуст я я понял, чт о русские люди, по нищет е и скудост и жизни своей, вообще
любят забавлят ься горем, играют им, как дет и, и редко ст ыдят ся быт ь несчаст ными.
В бесконечных буднях и горе — праздник, и пожар — забава; на пуст ом лице и
царапина — украшение…
XI
После эт ой ист ории мат ь сразу окрепла, т уго выпрямилась и ст ала хозяйкой в доме, а
дед сделался незамет ен, задумчив, т их непохоже на себя.
Он почт и перест ал выходит ь из дома, всё сидел одиноко на чердаке, чит ал
т аинст венную книгу «Записки моего от ца». Книгу эт у он держал в укладке под замком, и
не однажды я видел, чт о прежде, чем вынут ь её, дед моет руки. Она была корот енькая,
т олст ая, в рыжем кожаном переплёт е; на синеват ом лист е пред т ит улом красовалась
ф игурная надпись выцвет шими чернилами: «Почт енному Василью Каширину с
благодарност ью на сердечную памят ь», подписана была какая-т о ст ранная ф амилия, а
росчерк изображал пт ицу в полёт е. От крыв ост орожно т яжёлую корку переплёт а, дед
надевал очки в серебряной оправе и, глядя на эт у надпись, долго двигал носом,
прилаживая очки. Я не раз спрашивал его — чт о эт о за книга? — он внушит ельно
от вечал:
— Эт ого т ебе не нужно знат ь. Погоди, помру — от кажу т ебе. И шубу енот овую т ебе
от кажу.
Он ст ал говорит ь с мат ерью мягче и меньше, её речи слушал внимат ельно,
поблёскивая глазами, как дядя Пёт р, и ворчал, от махиваясь:
— Ну, ладно! Делай, как хошь…
В сундуках у него лежало множест во диковинных нарядов: шт оф ные юбки, ат ласные
душегреи, шёлковые сараф аны, т канные серебром, кики и кокошники, шит ые жемчугами,
головки и косынки ярких цвет ов, т яжёлые мордовские монист а, ожерелья из цвет ных
камней; он сносил всё эт о охапками в комнат ы мат ери, раскладывал по ст ульям, по
ст олам, мат ь любовалась нарядами, а он говорил:
— В наши-т е годы одёжа куда красивей да богаче нынешней была! Одёжа богаче, а
жили — проще, ладнее. Прошли времена, не ворот ят ся! Ну, примеряй, рядись…
Однажды мат ь ушла ненадолго в соседнюю комнат у и явилась от т уда одет ая в синий,
шит ый золот ом сараф ан, в жемчужную кику; низко поклонясь деду, она спросила:
— Ладно ли, сударь-бат юшка?
Дед крякнул, весь как-т о заблест ел, обошёл кругом её, разводя руками, шевеля
пальцами, и сказал невнят но, т очно сквозь сон:
— Эх, кабы т ебе, Варвара, большие деньги да хорошие бы около т ебя люди…
Теперь мат ь жила в двух комнат ах передней половины дома, у неё част о бывали гост и,
-76-
чаще других брат ья Максимовы: Пёт р, мощный красавец оф ицер с большущей свет лой
бородой и голубыми глазами, — т от самый, при кот ором дед высек меня за оплевание
ст арого барина; Евгений, т оже высокий, т онконогий, бледнолицый, с чёрной ост ренькой
бородкой. Его большие глаза были похожи на сливы, одевался он в зеленоват ый мундир
с золот ыми пуговицами и золот ыми вензелями на узких плечах. Он част о и ловко
взмахивал головою, от брасывая с высокого, гладкого лба волнист ые, длинные волосы,
снисходит ельно улыбался и всегда рассказывал о чем-т о глуховат ым голосом, начиная
речь вкрадчивыми словами:
— Видит е ли, как я думаю…
Мат ь слушала его прищурившись, усмехаясь и част о прерывала:
— Ребёнок вы, Евгений Васильевич, извинит е…
Оф ицер, хлопая себя широкой ладонью по колену, кричал:
— Именно же-ребёнок…
Шумно и весело прошли свят ки, почт и каждый вечер у мат ери бывали ряженые, она
сама рядилась — всегда лучше всех — и уезжала с гост ями.
Каждый раз, когда она с пёст рой ват агой гост ей уходила за ворот а, дом т очно в землю
погружался, везде ст ановилось т ихо, т ревожно-скучно. Ст арой гусыней плавала по
комнат ам бабушка, приводя всё в порядок, дед ст оял, прижавшись спиной к т ёплым
изразцам печи, и говорил сам себе:
— Ну, — ладно, хорошо… Поглядим, чт о за дым…
После свят ок мат ь от вела меня и Сашу, сына дяди Михайла, в школу. От ец Саши
женился, мачеха с первых же дней невзлюбила пасынка, ст ала бит ь его, и, по наст оянию
бабушки, дед взял Сашу к себе. В школу мы ходили с месяц времени, из всего, чт о мне
было преподано в ней, я помню т олько, чт о на вопрос: «Как т воя ф амилия?» — нельзя
от вет ит ь прост о: «Пешков», — а надобно сказат ь: «Моя ф амилия — Пешков». А т акже
нельзя сказат ь учит елю: «Ты, брат , не кричи, я т ебя не боюсь…»
Мне школа сразу не понравилась, брат же первые дни был очень доволен, легко нашёл
себе т оварищей, но однажды он во время урока заснул и вдруг ст рашно закричал во сне:
— Не буду-у…
Разбуженный, он попросился вон из класса, был жест око осмеян за эт о, и на другой
день, когда мы, идя в школу, спуст ились в овраг на Сенной площади, он, ост ановясь,
сказал:
— Ты — иди, а я не пойду! Я лучше гулят ь буду.
Присел на корт очки, забот ливо зарыл узел с книгами в снег и ушёл. Был ясный
январский день, всюду сверкало серебряное солнце, я очень позавидовал брат у, но
скрепя сердце пошёл учит ься, — не хот елось огорчит ь мат ь. Книги, зарыт ые Сашей,
конечно, пропали, и на другой день у него была уже законная причина не пойт и в школу, а
на т рет ий его поведение ст ало извест но деду.
Нас привлекли к суду, — в кухне за ст олом сидели дед, бабушка, мат ь и допрашивали
нас, — помню, как смешно от вечал Саша на вопросы деда:
— Как же эт о т ы не попадаешь в училище-т о?
Саша, глядя прямо в лицо деда крот кими глазами, от вечал не спеша:
— Забыл, где оно.
— Забыл?
— Да. Искал-искал…
— Ты бы за Лексеем шел, он помнит !
— Я его пот ерял.
— Лексея?
— Да.
— Эт о как же?
Саша подумал и сказал, вздохнув:
— Мет ель была, ничего не видно.
Все засмеялись, — погода ст ояла т ихая, ясная. Саша т оже ост орожно улыбнулся, а
дедушка ехидно спрашивал, оскалив зубы:
— Ты бы за руку его держал, за пояс?
— Я — держал, да меня от орвало вет ром, — объяснил Саша.
-77-
Говорил он лениво, безнадежно, мне было неловко слушат ь эт у ненужную, неуклюжую
ложь, и я очень удивлялся его упрямст ву.
Нас выпороли и наняли нам провожат ого, бывшего пожарного, ст аричка со сломанной
рукою, — он должен был следит ь, чт обы Саша не сбивался в ст орону по пут и к науке. Но
эт о не помогло: на другой же день брат , дойдя до оврага, вдруг наклонился, снял с ноги
валенок и мет нул его прочь от себя, снял другой и бросил в ином направлении, а сам, в
одних чулках, пуст ился бежат ь по площади. Ст аричок, охая, пот русил собират ь сапоги, а
зат ем, испуганный, повёл меня домой.
Целый день дед, бабушка и моя мат ь ездили по городу, от ыскивая сбежавшего, и
т олько к вечеру нашли Сашу у монаст ыря, в т ракт ире Чиркова, где он увеселял публику
пляской. Привезли его домой и даже не били, смущённые упрямым молчанием мальчика,
а он лежал со мною на полат ях, задрав ноги, шаркая подошвами по пот олку, и т ихонько
говорил:
— Мачеха меня не любит , от ец т оже не любит , и дедушка не любит , — чт о же я буду с
ними жит ь? Вот спрошу бабушку, где разбойники водят ся, и убегу к ним, — т огда вы все
и узнает е… Бежим вмест е?
Я не мог бежат ь с ним: в т е дни у меня была своя задача — я решил быт ь оф ицером с
большой, свет лой бородой, а для эт ого необходимо учит ься. Когда я рассказал брат у
план, он, подумав, согласился со мною:
— Эт о т оже хорошо. Когда т ы будешь оф ицером, я уж буду ат аманом, и т ебе нужно
будет ловит ь меня, и кт о-нибудь кого-нибудь убьёт , а т о в плен схват ит . Я т ебя не
ст ану убиват ь.
— И я т ебя т оже.
На эт ом и порешили.
Пришла бабушка, влезла на печь и, заглядывая к нам, начала говорит ь:
— Чт о, мышат а? Э-эх, сирот ы, осколочки!
Пожалев нас, она ст ала ругат ь мачеху Саши — т олст ую т ёт ку Надежду, дочь
т ракт ирщика; пот ом вообще всех мачех, вот чимов и, кст ат и, рассказала ист орию о т ом,
как мудрый пуст ынник Иона, будучи от роком, судился со своей мачехой божьим судом;
от ца его, угличанина, рыбака на Белоозере,Извела молодая жена:
Напоила его крепкой брагою,
А ещё — сонным зелием.
Положила его, сонного,
Во дубовый чёлн, как во т есный гроб,
А взяла она вёсельце кленовое,
Сама выгребла посередь озера
Чт о на т е ли на т ёмные омут ы,
На бесст ыжее дело ведьмино.
Там нагнулася, покачнулася,
Опрокинула, ведьма, легок чёлн.
Муж-от якорем на дно пошёл.
А она поплыла скоро к берегу,
Доплыла, пала на землю
И завыла бабьи жалобы,
Ст ала горе лживое оказыват ь.
Люди добрые ей поверили,
С нею вмест е горько плакали:
— Ой же т ы, молодая вдова!
Велико т воё горе женское,
А и жизнь наша — дело божие,
А и смерт ь нам богом посылает ся! —
Только пасынок Ионушко
Не поверил слезам мачехи,
Положил он ей ручку на сердце,
-78-
Говорил он ей крот ким голосом:
— Ой т ы, мачеха, судьба моя,
Ой т ы, пт ица ночная, хит рая,
А не верю я слезам т воим:
Больно сердце у т ебя бьет ся радошно!
А давай-ко т ы спросим господа,
Все свят ые силы небесные:
Пуст ь возьмет кт о-нибудь булат ный нож
Да подбросит его в небо чист ое,
Твоя правда — нож меня убьёт ,
Моя правда — на т ебя падёт ! —
Поглядела на него мачеха,
Злым огнем глаза её вспыхнули,
Крепко она вст ала на ноги,
Супрот и Ионы заспорила:
— Ах т ы, т варь неразумная,
Недоносок т ы, выбросок,
Ты чего эт о выдумал?
Да т ы как эт о мог сказат ь? —
Смот рят на них люди, слушают .
Видят они — дело т ёмное.
Приуныли все, призадумались,
Промежду собой совещают ся.
После вышел рыбак ст аренький,
Поклонился во все ст ороны,
Молвил слово решённое:
— А вы дайт е-ко, люди добрые,
В праву руку мне булат ный нож,
Я воскину его до неба,
Пуст ь падет , чья вина — найдет ! —
Дали ст арцу в рученьку ост рый нож,
Взбросил он его над седою головой,
Пт ицею нож полет ел в небеса,
Ждут -пождут — он не падает .
Смот рят люди во хруст альную высь,
Шапки поснимали, т есно ст оят ,
Все молчат , да и ночь нема, —
А нож с высот ы всё не падает !
Вспыхнула на озере алая заря,
Мачеха зарделась, усмехнулася,
Тут он быст рой ласт очкой лет ит к земле —
Прямо угодил в сердце мачехе.
Вст али на колени люди добрые,
Господу богу помолилися:
— Слава т ебе, господи, за правду т вою! —
Ст аренький рыбак взял Ионушку
И от вёл его в далекий скит ,
Чт о на свет лой реке Керженце,
Близко невидима града Кит ежа… [1]
На другой день я проснулся весь в красных пят нах, началась оспа. Меня помест или на
заднем чердаке, и долго я лежал т ам слепой, крепко связанный по рукам и по ногам
широкими бинт ами, переживая дикие кошмары, — от одного из них я едва не погиб. Ко
мне ходила т олько бабушка кормит ь меня с ложки, как ребёнка, рассказыват ь
бесконечные, всегда новые сказки. Однажды вечером, когда я уже выздоравливал и
-79-
лежал развязанный, — т олько пальцы были забинт ованы в рукавички, чт об я не мог
царапат ь лица, — бабушка почему-т о запоздала прийт и в обычное время, эт о вызвало у
меня т ревогу, и вдруг я увидал её: она лежала за дверью на пыльном помост е чердака,
вниз лицом, раскинув руки, шея у неё была наполовину перерезана, как у дяди Пет ра, из
угла, из пыльного сумрака к ней подвигалась большая кошка, жадно выт аращив зелёные
глаза.
Я вскочил с пост ели, вышиб ногами и плечами обе рамы окна и выкинулся на двор, в
сугроб снега. В т от вечер у мат ери были гост и, никт о не слыхал, как я бил ст ёкла и ломал
рамы, мне пришлось пролежат ь в снегу довольно долго. Я ничего не сломал себе, т олько
вывихнул руку из плеча да сильно изрезался ст ёклами, но у меня от нялись ноги, и
месяца т ри я лежал, совершенно не владея ими; лежал и слушал, как всё более шумно
живёт дом, как част о т ам, внизу, хлопают двери, как много ходит людей.
Шаркали по крыше т оскливые вьюги, за дверью на чердаке гулял-гудел вет ер,
похоронно пело в т рубе, дребезжали вьюшки, днём каркали вороны, т ихими ночами с
поля доносился заунывный вой волков, — под эт у музыку и росло сердце. Пот ом в окно
робко и т ихонько, но всё ласковее с каждым днём ст ала заглядыват ь пугливая весна
лучист ым глазом март овского солнца, на крыше и на чердаке запели, заорали кошки,
весенний шорох проникал сквозь ст ены — ломались хруст альные сосульки, съезжал с
конька крыши подт аявший снег, а звон колоколов ст ал гуще, чем зимою.
Приходила бабушка; всё чаще и крепче слова её пахли водкой, пот ом она ст ала
приносит ь с собою большой белый чайник, прят ала его под кроват ь ко мне и говорила,
подмигивая:
— Ты, голуба душа, деду-т о, домовому, не сказывай!
— Зачем т ы пьешь?
— Нишкни! Выраст ешь — узнаешь…
Пососав из рыльца чайника, от ерев губы рукавом, она сладко улыбалась, спрашивая:
— Ну и вот , сударь т ы мой, про чт о бишь я вчера сказывала?
— Про от ца.
— А кот орое мест о?
Я напоминал ей, и долго т екла ручьём её складная речь.
Она сама начала рассказыват ь мне про от ца, пришла однажды т резвая, печальная и
уст алая и говорит :
— Видела я во сне от ца т воего, идёт будт о полем с палочкой ореховой в руке,
посвист ывает , а следом за ним пёст рая собака бежит , т рясёт языком. Чт о-т о част енько
Максим Савват еич снит ься мне ст ал, — видно, беспокойна душенька его неприют ная…
Несколько вечеров подряд она рассказывала ист орию от ца, т акую же инт ересную, как
все её ист ории: от ец был сыном солдат а, дослужившегося до оф ицеров и сосланного в
Сибирь за жест окост ь с подчинёнными ему; т ам, где-т о в Сибири, и родился мой от ец.
Жилось ему плохо, уже с малых лет он ст ал бегат ь из дома; однажды дедушка искал его
по лесу с собаками, как зайца; другой раз, поймав, ст ал т ак бит ь, чт о соседи от няли
ребёнка и спрят али его.
— Маленьких всегда бьют ? — спрашивал я; бабушка спокойно от вечала:
— Всегда.
Мат ь от ца померла рано, а когда ему минуло девят ь лет , помер и дедушка, от ца взял к
себе крёст ный — ст оляр, приписал его в цеховые города Перми и ст ал учит ь своему
маст ерст ву, но от ец убежал от него, водил слепых по ярмаркам, шест надцат и лет
пришёл в Нижний и ст ал работ ат ь у подрядчика — ст оляра на пароходах Колчина. В
двадцат ь лет он был уже хорошим краснодеревцем, обойщиком и драпировщиком.
Маст ерская, где он работ ал, была рядом с домами деда, на Ковалихе.
Заборы-т о невысокие, а люди-т о бойкие, — говорила бабушка, посмеиваясь. — Вот ,
собираем мы с Варей малину в саду, вдруг он, от ец т вой, шаст ь через забор, я индо
испугалась: идёт меж яблонь эдакой могут ной, в белой рубахе, в плисовых шт анах, а —
босый, без шапки, на длинных волосьях — ремешок. Эт о он — сват ат ься привалил!
Видала я его и прежде, мимо окон ходил, увижу — подумаю: экой парень хороший!
Спрашиваю я его, как подошёл: «Чт о эт о т ы, молодец, не пут ём ходишь?» А он на
коленки ст ал. «Акулина, говорит , Ивановна, вот т е я весь т ут , со всей полной душой, а
-80-
вот -Варя; помоги т ы нам, бога ради, мы женит ься хот им!» Тут я обомлела, и язык у меня
от нялся. Гляжу, а мат ь-т о т воя, мошенница, за яблоню спрят авшись, красная вся,
малина малиной, и знаки ему подаёт , а у самой — слёзы на глазах. «Ах вы, говорю,
пост рели вас горой, да чт о же эт о вы зат еяли? Да в уме ли т ы, Варвара? Да и т ы,
молодец, говорю, т ы подумай-ко: по себе ли т ы берёзу ломишь?» Дедушко-т о наш о т у
пору богач был, дет и-т о ещё не выделены, чет ыре дома у него, у него и деньги, и в чест и
он, незадолго перед эт им ему дали шляпу с позумент ом да мундир за т о, чт о он девят ь
лет бессменно ст аршиной в цехе сидел, — гордый он был т огда! Говорю я, как надо, а
сама дрожу со ст раху, да и жалко мне их: пот емнели оба. Тут от ец т вой сказал: «Я-де
знаю, чт о Василий Васильев не отдаст Варю добром за меня, т ак я её выкраду, т олько
т ы помоги нам», — эт о я чт обы помогла! Я даже замахнулась на него, а он и не
ст оронит ся: «Хот ь камнем, говорит , бей, а — помоги, всё равно я-де не от ст уплюсь?»
Тут и Варвара подошла к нему, руку на плечо его положила, да и скажи: «Мы, говорит , уж
давно поженились, ещё в мае, нам т олько обвенчат ься нужно». Я т ак и покат илась, —
ба-ат юшки!
Бабушка ст ала смеят ься, сот рясаясь всем т елом, пот ом понюхала т абаку, выт ерла
слёзы и продолжала, от радно вздохнув:
— Ты эт ого ещё не можешь понят ь, чт о значит — женит ься и чт о — венчат ься, т олько
эт о — ст рашная беда, ежели девица, не венчаясь, дит я родит ! Ты эт о запомни да, как
выраст ешь, на т акие дела девиц не подбивай, т ебе эт о будет великий грех, а девица
ст анет несчаст на, да и дит я беззаконно, — запомни же, гляди! Ты живи, жалеючи баб,
люби их сердечно, а не ради баловст ва, эт о я т ебе хорошее говорю!
Она задумалась, покачиваясь на ст уле, пот ом, вст репенувшись, снова начала:
— Ну, как же т ут быт ь? Я Максима — по лбу, я Варвару — за косу, а он мне разумно
говорит : «Боем дела не исправишь!» И она т оже: «Вы, говорит , сначала подумали бы,
чт о делат ь, а драт ься — после!» Спрашиваю его: «Деньги-т о у т ебя ест ь?» — «Были,
говорит , да я на них Варе кольцо купил». — «Чт о же эт о у т ебя — т рёшница была?» —
«Нет , говорит , около ст а целковых». А в т е поры деньги были дороги, вещи — дёшевы,
гляжу я на них, на мат ь т вою с от цом, — экие ребят а, думаю, экие дурачишки! Мат ь
говорит : «Я кольцо эт о под пол спрят ала, чт об вы не увидали, его можно продат ь!» Ну,
совсем ещё дет и! Однако, т ак ли, эдак ли, уговорились мы, чт о венчат ься им через
неделю, а с попом я сама дело уст рою. А сама — реву, сердце дрожмя дрожит , боюсь
дедушку, да и Варе — жут ко. Ну, наладились!
Только был у от ца т воего недруг, маст ер один, лихой человек, и давно он обо всём
догадался и приглядывал за нами. Вот , обрядила я доченьку мою единую во чт о
пришлось получше, вывела её за ворот а, а за углом т ройка ждала, села она, свист нул
Максим — поехали! Иду я домой во слезах — вдруг вст речу мне эт от человек, да и
говорит , подлец: «Я, говорит , добрый, судьбе мешат ь не ст ану, т олько т ы, Акулина
Ивановна, дай мне за эт о полсот ни рублей!» А у меня денег нет , я их не любила, не
копила, вот я, сдуру, и скажи ему: «Нет у меня денег и не дам!» — «Ты, говорит , обещай!»
— «Как эт о — обещат ь, а где я их после-т о возьму?» — «Ну, говорит , али т рудно у
богат ого мужа украст ь?» Мне бы, дурёхе, поговорит ь с ним, задержат ь его, а я плюнула в
рожу-т о ему да и пошла себе! Он — вперёд меня забежал на двор и — поднял бунт !
Закрыв глаза, она говорит сквозь улыбку:
— Даже и сейчас вспомнит ь ст рашно дела эт и дерзкие! Взревел дедушко-т о, зверь
зверем, — шут ка ли эт о ему? Он, бывало, глядит на Варвару-т о, хваст ает ся: за
дворянина выдам, за барина! Вот т е и дворянин, вот т е и барин! Пресвят ая богородица
лучше нас знает , кого с кем свест и. Мечет ся дедушко по двору-т о, как огнём охвачен,
вызвал Якова с Михаилом, конопат ого эт ого маст ера согласил да Клима, кучера; вижу я
— кист ень он взял, гирю на ремешке, а Михайло — ружьё схват ил, лошади у нас были
хорошие, горячие, дрожки-т арант ас — лёгкие, — ну, думаю, догонят ! И т ут надоумил
меня ангел-хранит ель Варварин, — добыла я нож да гужи-т о у оглобель и подрезала,
авось, мол, лопнут дорогой! Так и сделалось: вывернулась оглобля дорогой-т о, чут ь не
убило деда с Михайлом да Климом, и задержались они, а как, поправившись, доскакали
до церкви — Варя-т о с Максимом на паперт и ст оят , обвенчаны, слава т е господи!
Пошли было наши-т о боем на Максима, ну — он здоров был, сила у него была редкая!
-81-
Михаила с паперт и сбросил, руку вышиб ему, Клима т оже ушиб, а дедушко с Яковом да
маст ером эт им — забоялись его.
Он и во гневе не т ерял разума, говорит дедушке: «Брось кист ень, не махай на меня, я
человек смирный, а чт о я взял, т о бог мне дал и от нят ь никому нельзя, и больше мне
ничего у т ебя не надо». От ст упились они от него, сел дедушко на дрожки, кричит :
«Прощай т еперь, Варвара, не дочь т ы мне, и не хочу т ебя видет ь, хошь — живи, хошь —
с голоду издохни». Ворот ился он — давай меня бит ь, давай ругат ь, я т олько
покряхт ываю да помалкиваю: всё пройдет , а чему быт ь, т о ост анет ся! После говорит он
мне: «Ну, Акулина, гляди же: дочери у т ебя больше нет нигде, помни эт о!» Я одно своё
думаю: ври больше, рыжий, — злоба — чт о лёд, до т епла живёт !
Я слушаю внимат ельно, жадно. Кое-чт о в её рассказе удивляет меня, дед изображал
мне венчание мат ери совсем не т ак: он был прот ив эт ого брака, он после венца не
пуст ил мат ь к себе в дом, но венчалась она, по его рассказу, — не т айно, и в церкви он
был. Мне не хочет ся спросит ь бабушку, кт о из них говорит вернее, пот ому чт о
бабушкина ист ория красивее и больше нравит ься мне. Рассказывая, она всё время
качает ся, т очно в лодке плывёт . Если говорит о печальном или ст рашном, т о качает ся
сильней, прот янув руку вперёд, как бы удерживая чт о-т о в воздухе. Она част о
прикрывает глаза, и в морщинах щёк её прячет ся слепая, добрая улыбка, а густ ые брови
чут ь-чут ь дрожат . Иногда меня т рогает за сердце эт а слепая, всё примиряющая
доброт а, а иногда очень хочет ся, чт обы бабушка сказала какое-т о сильное слово, чт от о крикнула.
— Первое время, недели две, и не знала я, где Варя-т о с Максимом, а пот ом прибежал
от неё мальчонко бойкенький, сказал. Подождала я суббот ы да будт о ко всенощной
иду, а сама к ним! Жили они далеко, на Сует инском съезде, во ф лигельке, весь двор
маст еровщиной занят , сорно, грязно, шумно, а они — ничего, ровно бы кот ят а, весёлые
оба, мурлычут да играют . Привезла я им чего можно было: чаю, сахару, круп разных,
варенья, муки, грибов сушёных, деньжонок, не помню сколько, понат аскала т ихонько у
деда — ведь коли не для себя, т ак и украст ь можно! От ец-т о т вой не берёт ничего,
обижает ся: «Али, говорит , мы нищие?» И Варвара поёт под его дудку: «Ах, зачем эт о,
мамаша?..» Я их пожурила: «Дурачишко, говорю, я т ебе — кт о? Я т ебе — богоданная
мат ь, а т ебе, дурёхе, — кровная! Разве, говорю, можно обижат ь меня? Ведь когда мат ь
на земле обижают — в небесах мат ерь божия горько плачет !» Ну, т ут Максим схват ил
меня на руки и давай меня по горнице носит ь, носит да ещё приплясывает , — силен был,
медведь! А Варька-т о ходит , девчонка, павой, мужем хваст ает ся, вроде бы новой
куклой, и всё глаза заводит и всё т аково важно про хозяйст во сказывает , будт о
всамделишняя баба, — уморушка глядет ь! А ват рушки к чаю подала, т ак об них волк
зубы сломит , и т ворог — дресвой рассыпает ся!
Так оно и шло долгое время, уж и т ы гот ов был родит ься, а дедушко всё молчит , —
упрям, домовой! Я т ихонько к ним похаживаю, а он и знал эт о, да будт о не знает . Всем в
дому запрещено про Варю говорит ь, все молчат , и я т оже помалкиваю, а сама знаю свое
— от цово сердце ненадолго немо. Вот как-т о пришёл завет ный час — ночь, вьюга воет ,
в окошки-т о словно медведи лезут , т рубы поют , все беси сорвались с цепей, лежим мы с
дедушком — не спит ся, я и скажи: «Плохо бедному в эт акую ночь, а ещё хуже т ому, у
кого сердце неспокойно!» Вдруг дедушко спрашивает : «Как они живут ?» — «Ничего, мол,
хорошо живут ». — «Я, говорит , про кого эт о спросил?» — «Про дочь Варвару, про зят я
Максима». — «А как т ы догадалась, чт о про них?» — «Полно-ко, говорю, от ец, дурит ьт о, бросил бы т ы эт у игру, ну — кому от неё весело?» Вздыхает он: «Ах вы, говорит ,
черт и, серые вы черт и!» Пот ом — выспрашивает : чт о, дескат ь, дурак эт от большой —
эт о про от ца т воего, — верно, чт о дурак? Я говорю: «Дурак, кт о работ ат ь не хочет , на
чужой шее сидит , т ы бы вот на Якова с Михайлой поглядел — не эт и ли дураками-т о
живут ? Кт о в дому работ ник, кт о добыт чик? Ты. А велики ли они т ебе помощники?» Тут
он — ругат ь меня: и дура-т о я, и подлая, и сводня, и уж не знаю как! Молчу. «Как т ы,
говорит , могла обольст ит ься человеком, неведомо от куда, неизвест но каким?» Я себе
молчу, а как уст ал он, говорю: «Пошёл бы т ы, поглядел, как они живут , хорошо ведь
живут ». — «Много, говорит , чест и будет им, пускай сами придут …» Тут уж я даже
заплакала с радост и, а он волосы мне распускает , любил он волосьями моими играт ь,
-82-
бормочет : «Не хлюпай, дура, али, говорит , нет души у меня?» Он ведь раньше-т о
больно хороший был, дедушко наш, да как выдумал, чт о нет его умнее, с т ой поры и
озлился и глупым ст ал.
— Ну, вот и пришли они, мат ь с от цом, во свят ой день, в прощёное воскресенье,
большие оба, гладкие, чист ые; вст ал Максим-т о прот ив дедушка — а дед ему по
плечо, — вст ал и говорит : «Не думай, бога ради, Василий Васильевич, чт о пришёл я к
т ебе по приданое, нет , пришёл я от цу жены моей чест ь воздат ь». Дедушке эт о
понравилось, усмехает ся он: «Ах т ы, говорит , орясина, разбойник! Ну, говорит , будет
баловат ь, живит е со мной!» Нахмурился Максим: уж эт о, дескат ь, как Варя хочет , а мне
всё равно! И сразу началось у них зуб за зуб — никак не сладят ся! Уж я от цу-т о т воему
и мигаю и ногой его под ст олом — нет , он всё своё! Хороши у него глаза были: весёлые,
чист ые, а брови — т ёмные, бывало, сведёт он их, глаза-т о спрячут ся, лицо ст анет
каменное, упрямое, и уж никого он не слушает , т олько меня; я его любила куда больше,
чем родных дет ей, а он знал эт о и т оже любил меня! Прижмёт ся, бывало, ко мне,
обнимет , а т о схват ит на руки, т аскает по горнице и говорит : «Ты, говорит , наст оящая
мне мат ь, как земля, я т ебя больше Варвары люблю!» А мат ь т воя, в т у пору,
развесёлая была озорница — бросит ся на него, кричит : «Как т ы можешь т акие слова
говорит ь, пермяк солёны уши?» И возимся, играем т рое; хорошо жили мы, голубА душа!
Плясал он т оже редкост но, песни знал хорошие — у слепых перенял, а слепые — лучше
нет певцов!
— Поселились они с мат ерью во ф лигеле, в саду, т ам и родился т ы, как раз в полдень
— от ец обедат ь идёт , а т ы ему вст речу. То-т о радовался он, т о-т о бесновался, а уж
мат ь — замаял прост о, дурачок, будт о и невест ь какое т рудное дело ребёнка родит ь!
Посадил меня на плечо себе и понёс через весь двор к дедушке докладыват ь ему, чт о
ещё внук явился, — дедушко даже смеят ься ст ал: «Экой, говорит , леший т ы, Максим!»
— А дядья т вои не любили его, — вина он не пил, на язык дерзок был и горазд на
всякие выдумки, — горько они ему от рыгнулись! Как-т о о великом пост е заиграл вет ер, и
вдруг по всему дому запело, загудело ст рашно — все обомлели, чт о за наваждение?
Дедушко совсем ст рухнул, велел везде лампадки зажечь, бегает , кричит : «Молебен надо
от служит ь!» И вдруг всё прекрат илось; ещё хуже испугались все. Дядя Яков догадался:
«Эт о, говорит , наверное, Максимом сделано!» После он сам сказал, чт о наст авил в
слуховом окне бут ылок разных да склянок, — вет ер в горлышки дует , а они и гудут ,
всякая по-своему. Дед погрозил ему: «Как бы эт и шут ки опят ь в Сибирь т ебя не
ворот или, Максим!»
— Один год сильно морозен был, и ст али в город заходит ь волки с поля, т о собаку
зарежут , т о лошадь испугают , пьяного караульщика заели, много сумат охи было от них!
А от ец т вой возьмёт ружьё, лыжи наденет да ночью в поле, глядишь — волка прит ащит ,
а т о и двух. Шкуры снимет , головы вышелушит , вст авит ст еклянные глаза — хорошо
выходило! Вот и пошёл дядя Михайло в сени за нужным делом, вдруг — бежит назад,
волосы дыбом, глаза выкат ились, горло перехвачено — ничего не может сказат ь. Шт аны
у него свалились, запут ался он в них, упал, шепчет — волк! Все схват или кт о чт о успел,
бросились в сени с огнём, — глядят , а из рундука и впрямь волк голову высунул! Его
бит ь, его ст релят ь, а он — хот ь бы чт о! Пригляделись — одна шкура да пуст ая голова, а
передние ноги гвоздями прибит ы к рундуку! Дед т огда сильно — горячо рассердился на
Максима. А т ут ещё Яков ст ал шут ки эт и перенимат ь: Максим-т о склеит из карт она
будт о голову — нос, глаза, рот сделает , пакли налепит замест о волос, а пот ом идут с
Яковом по улице и рожи эт и ст рашные в окна суют — люди, конечно, боят ься, кричат . А
по ночам — в прост ынях пойдут , попа напугали, он бросился на будку, а будочник, т оже
испугавшись, давай караул кричат ь. Много они эдак-т о куролесили, и никак не унят ь их;
уж и я говорила — бросьт е, и Варя т оже, — нет , не унимают ся! Смеёт ся Максим-т о:
«Больно уж, говорит , забавно глядет ь, как люди от пуст яка в ст рахе бегут сломя
голову!» Поди говори с ним…
— И отдалось всё эт о ему чут ь не гибелью: дядя-т о Михайло весь в дедушку —
обидчивый, злопамят ный, и задумал он извест и от ца т воего. Вот , шли они в начале
зимы из гост ей, чет веро: Максим, дядья да дьячок один — его расст ригли после, он
извозчика до смерт и забил. Шли с Ямской улицы и заманили Максима-т о на Дюков пруд,
-83-
будт о покат ат ься по льду, на ногах, как мальчишки кат ают ся, заманили да и ст олкнули
его в прорубь, — я т ебе рассказывала эт о…
— От чего дядья злые?
— Они — не злые, — спокойно говорит бабушка, нюхая т абак. — Они прост о глупые!
Мишка-т о хит ёр, да глуп, а Яков т ак себе, блаженный муж… Ну, ст олкнули они его в
воду-т о, он вынырнул, схват ился руками за край проруби, а они его давай бит ь по рукам,
все пальцы ему раст опт али каблуками. Счаст ье его — был он т резвый, а они — пьяные,
он как-т о, с божьей помощью, выт янулся подо льдом-т о, держит ся вверх лицом
посередь проруби, дышит , а они не могут дост ат ь его, покидали некот орое время в
голову-т о ему ледяшками и ушли — дескат ь, сам пот онет ! А он вылез, да бегом, да в
полицию — полиция т ут же, знаешь, на площади. Кварт альный знал его и всю нашу
семью, спрашивает : как эт о случилось?
Бабушка крест ит ся и благодарно говорит :
— Упокой, господи, Максима Савват еича с праведными т воими, ст оит он т ого! Скрыл
ведь он от полиции дело-т о! «Эт о, говорит , сам я, будучи выпивши, забрёл на пруд да и
свернулся в прорубь». Кварт альный говорит : «Неправда, т ы непьющий!» Долго ли,
корот ко ли, раст ёрли его в полиции вином, одели в сухое, окут али т улупом, привезли
домой, и сам кварт альный с ним и ещё двое. А Яшка-т о с Мишкой ещё не поспели
ворот ит ься, по т ракт ирам ходят , от ца-мат ь славят . Глядим мы с мат ерью на Максима, а
он не похож на себя, багровый весь, пальцы разбит ы, кровью сочат ся, на висках будт о
снег, а не т ает — поседели височки-т о!
Варвара — криком кричит : «Чт о с т обой сделали?» Кварт альный принюхивает ся ко
всем, выспрашивает , а моё сердце чует — ох, нехорошо! Я Варю-т о нат равила на
кварт ального, а сама т ихонько пыт аю Максимушку — чт о сделалось? «Вст речайт е,
шепчет он, Якова с Михайлой первая, научит е их — говорили бы, чт о разошлись со мной
на Ямской, сами они пошли до Покровки, а я, дескат ь, в Прядильный проулок свернул! Не
спут айт е, а т о беда будет от полиции!» Я — к дедушке: «Иди, заговаривай кварт ашку, а
я сыновей ждат ь за ворот а», и рассказала ему, какое зло вышло. Одевает ся он, дрожит ,
бормочет : «Так я и знал, т ого я и ждал!» Врёт всё, ничего не знал! Ну, вст рет ила я дет ок
ладонями по рожам — Мишка-т о со ст раху сразу т резвый ст ал, а Яшенька, милый, и лыка
не вяжет , однако бормочет : «Знат ь ничего не знаю; эт о всё Михайло, он ст аршой!»
Успокоили мы кварт ального кое-как — хороший он был господин! «Ох, говорит , глядит е,
коли случит ся у вас чт о худое, я буду знат ь, чья вина!» С т ем и ушёл. А дед подошёл к
Максиму-т о и говорит : «Ну, спасибо т ебе, другой бы на т воем мест е т ак не сделал, я эт о
понимаю! И т ебе, дочь, спасибо, чт о доброго человека в от цов дом привела!» Он ведь,
дедушко-т о, когда хот ел, т ак хорошо говорил, эт о уж после, по глупост и, ст ал на замок
сердце-т о запират ь. Ост ались мы вт роём, заплакал Максим Савват еич и словно
бредит ь ст ал: «За чт о они меня, чт о худого сделал я для них? Мама — за чт о?» Он меня
не мамашей, а мамой звал, как маленький, да он и был, по характ еру-т о, вроде ребёнка.
«За чт о?» — спрашивает . Я — реву, чт о мне больше ост алось? Мои дет и-т о, жалко их!
Мат ь т воя все пуговицы на коф т е оборвала, сидит раст рёпана, как после драки, рычит :
«Уедем, Максим! Брат ья нам враги, боюсь их, уедем!» Я уж на неё цыкнула: «Не бросай в
печь сору, и без т ого угар в доме!» Тут дедушко дураков эт их прислал прощенья
просит ь, наскочила она на Мишку, хлысь его по щеке — вот т е и прощенье! А от ец
жалует ся: «Как эт о вы, брат цы? Ведь вы калекой могли ост авит ь меня, какой я работ ник
без рук-т о?» Ну, помирились кое-как. Похворал от ец-т о, недель семь валялся и нет -нет
да скажет : «Эх, мама, едем с нами в другие города — скушноват о здесь!» Скоро и вышло
ему ехат ь в Аст рахань; ждали т уда лет ом царя, а от цу т воему было поручено
т риумф альные ворот а ст роит ь. С первым пароходом поплыли они; как с душой
расст алась я с ними, он т оже печален был и всё уговаривал меня — ехала бы я в
Аст рахань-т о. А Варвара радовалась, даже не хот ела скрыт ь радост ь свою,
бесст ыдница… Так и уехали. Вот т е и — всё…
Она выпила глот ок водки, понюхала т абаку и сказала, задумчиво поглядывая в окно на
сизое небо:
— Да, были мы с от цом т воим крови не родной, а души — одной…
Иногда, во время её рассказа, входил дед, поднимал кверху лицо хорька, нюхал
-84-
ост рым носом воздух, подозрит ельно оглядывал бабушку, слушал её речь и бормот ал:
— Ври, ври…
Неожиданно спрашивал:
— Лексей, она т ут пила вино?
— Нет .
— Врёшь, по глазам вижу.
И нерешит ельно уходил. Бабушка, подмигнув вслед ему, говорила какую-нибудь
прибаут ку:
— Проходи, Авдей, не пугай лошадей…
Однажды он, ст оя среди комнат ы, глядя в пол, т ихонько спросил:
— Мат ь?
— Ай?
— Ты видишь, чт о ли, дела-т о?
— Вижу.
— Чт о ж т ы думаешь?
— Судьба, от ец! Помнишь, т ы всё говорил про дворянина?
— Н-да.
— Вот он и ест ь.
— Голь.
— Ну, эт о её дело!
Дед ушёл. Почуяв чт о-т о недоброе, я спросил бабушку:
— Про чт о вы говорили?
— Всё бы т ебе знат ь, — ворчливо от озвалась она, раст ирая мои ноги. — Смолоду все
узнаешь — под ст арост ь и спросит ь не о чём будет … — И засмеялась, покачивая
головою.
— Ах, дедушко, дедушко, малая т ы пылинка в божьем глазу! Ленька, т ы т олько молчи
про эт о! — разорился ведь дедушко-т о дот ла! Дал барину одному большущие деньгит ысячи, а барин-т о обанкрут ился…
Улыбаясь, она задумалась, долго сидела молча, а большое лицо её морщилось,
ст ановясь печальным, т емнея.
— Ты о чём думаешь?
— А вот , думаю, чт о т ебе рассказат ь? — вст репенулась она. — Ну, про Евст игнея —
ладно? Вот значит :
Жил-был дьяк Евст игней,
Думал он — нет его умней,
Ни в попах, ни в боярах,
Ни во псах, самых ст арых!
Ходит он кичливо, как пырин,
А счит ает себя пт ицей Сирин,
Учит соседей, соседок,
Всё ему не т ак да не эдак.
Взглянет на церковь- низка!
Покосит ся на улицу — узка!
Яблоко ему — не румяно!
Солнышко взошло — рано!
На чт о ни укажут Евст игнею,
А он:
бабушка надувает щёки, выкат ывает глаза, доброе лицо её делает ся глупым и
смешным, она говорит ленивым, т яжёлым голосом:
— Я-ст а сам эдак-т о умею,
Я-ст а сделал бы и лучше вещь эт у,
Да всё время у меня нет у.
-85-
Помолчав, улыбаясь, она т ихонько продолжает
И пришли ко дьяку в ночу беси:
— Тебе, дьяк, не угодно здеся?
Так пойдем-ко т ы с нами во ад,
Хорошо т ам уголья горят ! —
Не поспел умный дьяк надет ь шапки,
Подхват или его беси в свои лапки,
Тащат , щекот ят , воют ,
На плечи сели ему двое,
Сунули его в адское пламя.
— Ладно ли, Евст игнеюшка, с нами? —
Жарит ся дьяк, озирает ся,
Руками в бока подпирает ся,
Губы у него спесиво надут ы,
— А — угарно, — говорит , — у вас в аду-т о!
Закончив басню ленивым, жирным голосом, она, переменив лицо, смеёт ся т ихонько,
поясняя мне:
— Не сдался, Евст игней-т о, крепко на своем ст оит , упрям, вроде бы дедушко наш! Нуко, спи, пора…
Мат ь всходила на чердак ко мне редко, не ост авалась долго со мною, говорила
т оропливо. Она ст ановилась всё красивее, всё лучше одевалась, но и в ней, как в
бабушке, я чувст вовал чт о-т о новое, спрят анное от меня, чувст вовал и догадывался.
Всё меньше занимали меня сказки бабушки, и даже т о, чт о рассказывала она про от ца,
не успокаивало смут ной, но разраст авшейся с каждым днём т ревоги.
— От чего беспокоит ся от цова душа? — спрашивал я бабушку.
— А как эт о знат ь? — говорила она, прикрывая глаза. — Эт о дело божие, небесное,
нам неведомое…
Ночами, бессонно глядя сквозь синие окна, как медленно плывут по небу звёзды, я
выдумывал какие-т о печальные ист ории, главное мест о в них занимал от ец, он всегда
шёл куда-т о, один, с палкой в руке, и — мохнат ая собака сзади его…
XII
Однажды я заснул под вечер, а проснувшись, почувст вовал, чт о и ноги проснулись,
спуст ил их с кроват и — они снова от нялись, но уже появилась уверенност ь, чт о ноги
целы и я буду ходит ь. Эт о было т ак ярко хорошо, чт о я закричал от радост и, придавил
всем т елом ноги к полу — свалился, но т от час же пополз к двери, по лест нице, живо
предст авляя, как все внизу удивят ся, увидав меня.
Не помню, как я очут ился в комнат е мат ери у бабушки на коленях, пред нею ст ояли
какие-т о чужие люди, сухая, зелёная ст аруха ст рого говорила, заглушая все голоса:
— Напоит ь его малиной, закут ат ь с головой…
Она была вся зелёная, и плат ье, и шляпа, и лицо с бородавкой под глазом, даже куст ик
волос на бородавке был, как т рава. Опуст ив нижнюю губу, верхнюю она подняла и
смот рела на меня зелёными зубами, прикрыв глаза рукою в чёрной кружевной перчат ке
без пальцев.
— Эт о кт о? — спросил я, оробев. Дед от вет ил неприят ным голосом:
— Эт о ещё т ебе бабушка…
Мат ь, усмехаясь, подвинула ко мне Евгения Максимова.
— Вот и от ец…
Она ст ала чт о-т о говорит ь быст ро, непонят но; Максимов, прищурясь, наклонился ко
мне и сказал:
— Я т ебе подарю краски.
-86-
В комнат е было очень свет ло, в переднем углу, на ст оле, горели серебряные
канделябры по пят и свеч, между ними ст ояла любимая икона деда «Не рыдай мене,
мат и», сверкал и т аял в огнях жемчуг ризы, лучист о горели малиновые альмандины на
золот е венцов. В т ёмных ст ёклах окон с улицы молча прижались блинами мут ные
круглые рожи, прилипли расплющенные носы, всё вокруг куда-т о плыло, а зелёная
ст аруха щупала холодными пальцами за ухом у меня, говоря:
— Непременно, непременно…
— Сомлел, — сказала бабушка и понесла меня к двери.
Но я не сомлел, а прост о закрыл глаза и, когда она т ащила меня вверх по лест нице,
спросил её:
— Чт о же т ы не говорила мне про эт о?…
— А т ы — ладно, молчи!
— Обманщики вы…
Положив меня на кроват ь, она т кнулась головою в подушку и задрожала вся,
заплакала, плечи у неё ходуном ходили, захлёбываясь, она бормот ала:
— А т ы поплачь… поплачь…
Мне плакат ь не хот елось. На чердаке было сумрачно и холодно, я дрожал, кроват ь
качалась и скрипела, зелёная ст аруха ст ояла пред глазами у меня, я прит ворился, чт о
уснул, и бабушка ушла.
Тонкой ст руйкой однообразно прот екло несколько пуст ых дней, мат ь после сговора
куда-т о уехала, в доме было удручающе т ихо.
Как-т о ут ром пришёл дед со ст амеской в руке, подошёл к окну и ст ал от ковыриват ь
замазку зимней рамы. Явилась бабушка с т азом воды и т ряпками, дед т ихонько спросил
её:
— Чт о, ст аруха?
— А чт о?
— Рада, чт о ли?
Она от вет ила т ак же, как мне на лест нице:
— А т ы — ладно, молчи!
Прост ые слова т еперь имели особенный смысл, за ними прят алось большое, груст ное,
о чём не нужно говорит ь и чт о все знают .
Ост орожно вынув раму, дед понёс её вон, бабушка распахнула окно — в саду кричал
скворец, чирикали воробьи; пьяный запах от т аявшей земли налился в комнат у,
синеват ые изразцы печи сконф уженно побелели, смот рет ь на них ст ало холодно. Я слез
на пол с пост ели.
— Босиком-т о не ходи, — сказала бабушка.
— Пойду в сад.
— Не сухо еще т ам, погодил бы!
Не хот елось слушат ь её, и даже видет ь больших было неприят но.
В саду уже пробились свет ло-зелёные иглы молодой т равы, на яблонях набухли и
лопались почки, прият но позеленел мох на крыше домика Пет ровны, всюду было много
пт иц; весёлый звон, свежий пахучий воздух прият но кружил голову. В яме, где зарезался
дядя Пёт р, лежал, спут авшись, поломанный снегом рыжий бурьян, — нехорошо
смот рет ь на неё, ничего весеннего нет в ней, чёрные головни лоснят ся печально, и вся
яма раздражающе ненужна. Мне сердит о захот елось вырват ь, выломат ь бурьян,
выт аскат ь обломки кирпичей, головни, убрат ь всё грязное, ненужное и, уст роив в яме
чист ое жилище себе, жит ь в ней лет ом одному, без больших. Я т от час же принялся за
дело, оно сразу, надолго и хорошо от вело меня от всего, чт о делалось в доме, и хот я
было всё ещё очень обидно, но с каждым днём т еряло инт ерес.
— Ты чт о эт о надул губы? — спрашивали меня т о бабушка, т о мат ь, — было неловко,
чт о они спрашивают т ак, я ведь не сердился на них, а прост о всё в доме ст ало мне
чужим. За обедом, вечерним чаем и ужином част о сидела зелёная ст аруха, т очно гнилой
кол в ст арой изгороди. Глаза у ней были пришит ы к лицу невидимыми нит очками; легко
выкат ываясь из кост лявых ям, они двигались очень ловко, всё видя, всё замечая,
поднимаясь к пот олку, когда она говорила о боге, опускаясь на щёки, если речь шла о
домашнем. Брови у неё были т очно из от рубей и какие-т о приклеенные. Её голые,
-87-
широкие зубы бесшумно перекусывали всё, чт о она совала в рот , смешно изогнув руку,
от т опырив мизинец, около ушей у неё кат ались кост яные шарики, уши двигались, и
зелёные волосы бородавки т оже шевелились, ползая по жёлт ой, сморщенной и
прот ивно чист ой коже. Она вся была т акая же чист ая, как её сын, — до них неловко,
нехорошо было прит ронут ься. В первые дни она начала было соват ь свою мёрт вую руку
к моим губам, от руки пахло жёлт ым казанским мылом и ладаном, я от ворачивался,
убегал.
— Мальчика непременно надо очень воспит ыват ь, понимаешь, Женя?
Он послушно наклонял голову, хмурил брови и молчал. И все хмурились при эт ой
зелёной.
Я ненавидел ст аруху — да и сына её — сосредот оченной ненавист ью, и много
принесло мне побоев эт о т яжёлое чувст во. Однажды за обедом она сказала, ст рашно
выкат ив глаза:
— Ах, Алёшенька, зачем т ы т ак т оропишься кушат ь и т акие большущие куски! Ты
подавишься, милый!
Я вынул кусок изо рт а, снова надел его на вилку и прот янул ей:
— Возьмит е, коли жалко…
Мат ь выдернула меня из-за ст ола, я с позором был прогнан на чердак, — пришла
бабушка и хохот ала, зажимая себе рот :
— А, ба-ат юшки! Ну, и озорник же т ы, Христ ос с т обой…
Мне не нравилось, чт о она зажимает рот , я убежал от неё, залез на крышу дома и
долго сидел т ам за т рубой. Да, мне очень хот елось озорничат ь, говорит ь всем злые
слова, и было т рудно поборот ь эт о желание, а пришлось поборот ь: однажды я намазал
ст улья будущего вот чима и новой бабушки вишнёвым клеем, оба они прилипли; эт о
было очень смешно, но когда дед от колот ил меня, на чердак ко мне пришла мат ь,
привлекла меня к себе, крепко сжала коленями и сказала:
— Послушай, — зачем т ы злишься? Знал бы т ы, какое эт о горе для меня!
Глаза её налились свет лыми слезами, она прижала голову мою к своей щеке, — эт о
было т ак т яжело, чт о лучше бы уж она ударила меня! Я сказал, чт о никогда не буду
обижат ь Максимовых, никогда, — пуст ь т олько она не плачет .
— Да, да, — сказала она т ихонько, — не нужно озорничат ь! Вот скоро мы
обвенчаемся, пот ом поедем в Москву, а пот ом ворот имся, и т ы будешь жит ь со мной.
Евгений Васильевич очень добрый и умный, т ебе будет хорошо с ним. Ты будешь
учит ься в гимназии, пот ом ст анешь ст удент ом, — вот т аким же, как он т еперь, а пот ом
докт ором. Чем хочешь, — учёный может быт ь чем хочет . Ну, иди, гуляй…
Эт и «пот ом», положенные ею одно за другим, казались мне лест ницею куда-т о глубоко
вниз и прочь от неё, в т емнот у, в одиночест во, — не обрадовала меня т акая лест ница.
Очень хот елось сказат ь мат ери: «Не выходи, пожалуйст а, замуж, я сам буду кормит ь
т ебя!»
Но эт о не сказалось. Мат ь всегда будила очень много ласковых дум о ней, но
выговорит ь думы эт и я не решался никогда.
В саду дела мои пошли хорошо: я выполол, вырубил косарём бурьян, обложил яму по
краям, где земля оползла, обломками кирпичей, уст роил из них широкое сиденье, — на
нём можно было даже лежат ь. Набрал много цвет ных ст ёкол и осколков посуды, вмазал
их глиной в щели между кирпичами — когда в яму смот рело солнце, всё эт о радужно
разгоралось, как в церкви.
— Ловко придумал! — сказал однажды дедушка, разглядывая мою работ у. — Только
бурьян т ебя забьёт , корни-т о т ы ост авил! Дай-ко я перекопаю землю заст упом, — иди
принеси!
Я принёс железную лопат у, он поплевал на руки и, покрякивая, ст ал глубоко всаживат ь
ногою заст уп в жирную землю.
— От брасывай коренья! Пот ом я т ебе насажу т ут подсолнухов, мальвы — хорошо
будет ! Хорошо…
И вдруг, согнувшись над лопат ой, он замолчал, замер; я присмот релся к нему — из его
маленьких, умных, как у собаки, глаз част о падали на землю мелкие слёзы.
— Ты чт о?
-88-
Он вст ряхнулся, выт ер ладонью лицо, мут но поглядел на меня.
— Вспот ел я! Гляди-ко — червей сколько!
Пот ом снова ст ал копат ь землю и вдруг сказал:
— Зря всё эт о наст роил т ы! Зря, брат . Дом-от я ведь скоро продам. К осени, наверное,
продам. Деньги нужны, мат ери в приданое. Так-т о. Пускай хот ь она хорошо живёт ,
господь с ней…
Он бросил лопат у и, махнув рукою, ушёл за баню, в угол сада, где у него были парники,
а я начал копат ь землю и т от час же разбил себе заст упом палец на ноге.
Эт о помешало мне проводит ь мат ь в церковь к венцу, я мог т олько выйт и за ворот а и
видел, как она под руку с Максимовым, наклоня голову, ост орожно ст авит ноги на кирпич
т рот уара, на зелёные т равы, высунувшиеся из щелей его, — т очно она шла по ост риям
гвоздей.
Свадьба была т ихая; придя из церкви, невесело пили чай, мат ь сейчас же переоделась
и ушла к себе в спальню укладыват ь сундуки, вот чим сел рядом со мною и сказал:
— Я обещал подарит ь т ебе краски, да здесь в городе нет хороших, а свои я не могу
от дат ь, уж я пришлю т ебе краски из Москвы…
— А чт о я буду делат ь с ними?
— Ты не любишь рисоват ь?
— Я не умею.
— Ну, я т ебе другое чт о-нибудь пришлю.
Подошла мат ь.
— Мы ведь скоро вернёмся; вот от ец сдаст экзамен, кончит учит ься, мы и назад…
Было прият но, чт о они разговаривают со мною, как со взрослым, по как-т о ст ранно
было слышат ь, чт о человек с бородой всё ещё учит ся, Я спросил:
— Ты чему учишься?
— Межевому делу…
Мне было лень спросит ь — чт о эт о за дело? Дом наполняла скучная т ишина, какой-т о
шерст яной шорох, хот елось, чт обы скорее пришла ночь. Дед ст оял, прижавшись спиной
к печи, и смот рел в окно прищурясь; зелёная ст аруха помогала мат ери укладыват ься,
ворчала, охала, а бабушку, с полудня пьяную, ст ыда за неё ради, спровадили на чердак и
заперли т ам.
Мат ь уехала рано ут ром на другой день; она обняла меня на прощание, легко
приподняв с земли, заглянула в глаза мне какими-т о незнакомыми глазами и сказала,
целуя:
— Ну, прощай…
— Скажи ему, чт обы слушался меня, — угрюмо проговорил дед, глядя в небо, ещё
розовое.
— Слушайся дедушку, — сказала мат ь, перекрест ив меня. Я ждал, чт о она скажет чт от о другое, и рассердился на деда, — эт о он помешал ей.
Вот они сели в пролёт ку, мат ь долго и сердит о от цепляла подол плат ья,
зацепившийся за чт о-т о.
— Помоги, али не видишь? — сказал мне дед; я не помог, т уго связанный т оскою.
Максимов т ерпеливо уст авлял в пролёт ке свои длинные ноги в узких синих брюках,
бабушка совала в руки ему какие-т о узлы, он складывал их на колени себе, поддерживал
подбородком и пугливо морщил бледное лицо, раст ягивая:
— До-ост ат очно-о…
На другую пролёт ку уселась зелёная ст аруха со ст аршим сыном, оф ицером, — она
сидела, как написанная, а он чесал себе бороду ручкой сабли и позёвывал.
— Значит — вы на войну пойдёт е? — спрашивал дед.
— Обязат ельно!
— Дело доброе. Турок надо бит ь…
Поехали. Мат ь несколько раз обернулась, взмахивая плат ком, бабушка, опираясь
рукою о ст ену дома, т оже т рясла в воздухе рукою, обливаясь слезами, дед т оже
выдавливал пальцами слёзы из глаз и ворчал от рывист о:
— Не будет … добра т ут … не будет .
Я сидел на т умбе, глядя, как подпрыгивают пролёт ки, — вот они повернули за угол, и в
-89-
груди чт о-т о захлопнулось, закрылось.
Было рано, окна домов ещё прикрыт ы ст авнями, улица пуст ынна — никогда я не видал
её т акой мёрт во пуст ой. Вдали назойливо играл паст ух.
— Пойдем чай пит ь, — сказал дед, взяв меня за плечо. — Видно — судьба т ебе со
мной жит ь; т ак и ст анешь т ы об меня чиркат ь, как спичка о кирпич!
С ут ра до вечера мы с ним молча возились в саду; он копал гряды, подвязывал малину,
снимал с яблонь лишаи, давил гусеницу, а я всё уст раивал и украшал жилище себе. Дед
от рубил конец обгоревшего бревна, вот кнул в землю палки, я развесил на них клет ки с
пт ицами, сплёл из сухого бурьяна плот ный плет ень и сделал над скамьёй навес от
солнца и росы, — у меня ст ало совсем хорошо.
Дед говорил:
— Эт о очень полезно, чт о т ы учишься сам для себя уст раиват ь как лучше.
Я очень ценил его слова. Иногда он ложился на седалище, покрыт ое мною дёрном, и
поучал меня не т оропясь, как бы с т рудом выт аскивая слова:
— Теперь т ы от мат ери от резан ломот ь, пойдут у неё другие дет и, будут они ей ближе
т ебя. Бабушка вот пит ь начала.
Долго молчит , будт о прислушиваясь, — снова неохот но роняет т яжёлые слова.
— Эт о она вт орой раз запивает , — когда Михайле выпало в солдат ы идт и — она т оже
запила. И уговорила меня, дура ст арая, купит ь ему рекрут скую квит анцию. Может , он в
солдат ах-т о другим ст ал бы… Эх вы-и… А я скоро помру. Значит — ост анешься т ы
один, сам про себя — весь т ут , своей жизни добыт чик — понял? Ну, вот . Учись быт ь
самому себе работ ником, а другим — не поддавайся! Живи т ихонько, спокойненько, а —
упрямо! Слушай всех, а делай как т ебе лучше…
Всё лет о, исключая, конечно, непогожие дни, я прожил в саду, т ёплыми ночами даже
спал т ам на кошме, подаренной бабушкой; нередко и сама она ночевала в саду,
принесёт охапку сена, разбросает его около моего ложа, ляжет и долго рассказывает
мне о чём-нибудь, прерывая речь свою неожиданными вст авками:
— Гляди — звезда упала! Эт о чья-нибудь душенька чист ая вст осковалась, мат ьземлю вспомнила! Значит — сейчас где-т о хороший человек родился.
Или указывала мне:
— Новая звезда взошла, глянь-ко! Экая глазаст ая! Ох т ы, небо-небушко, риза богова
свет лая…
Дед ворчал:
— Прост удит есь, дурачьё, захворает е, а т о пост рел схват ит . Воры придут , задавят …
Бывало — зайдёт солнце, прольют ся в небесах огненные реки и — сгорят , ниспадёт на
бархат ную зелень сада золот ист о-красный пепел, пот ом всё вокруг ощут имо т емнеет ,
ширит ся, пухнет , облит ое т ёплым сумраком, опускают ся сыт ые солнцем лист ья, гнут ся
т равы к земле, всё ст ановит ся мягче, пышнее, т ихонько дышит разными запахами,
ласковыми, как музыка, — и музыка плывёт издали, с поля: играют зорю в лагерях. Ночь
идёт , и с нею льёт ся в грудь нечт о сильное, освежающее, как добрая ласка мат ери,
т ишина мягко гладит сердце т ёплой, мохнат ой рукою, и ст ирает ся в памят и всё, чт о
нужно забыт ь, — вся едкая, мелкая пыль дня. Обаят ельно лежат ь вверх лицом, следя,
как разгорают ся звёзды, бесконечно углубляя небо; эт а глубина, уходя всё выше,
от крывая новые звёзды, легко поднимает т ебя с земли, и — т ак ст ранно — не т о вся
земля умалилась до т ебя, не т о сам т ы чудесно разросся, развернулся и плавишься,
сливаясь со всем, чт о вокруг. Ст ановит ся т емнее, т ише, но всюду невидимо прот янут ы
чут кие ст руны, и каждый звук — запоёт ли пт ица во сне, пробежит ли ёж, или где-т о т ихо
вспыхнет человечий голос — всё особенно, не по-дневному звучно, подчёркнут ое
любовно чут кой т ишиной.
Проиграла гармоника, прозвучал женский смех, гремит сабля по кирпичу т рот уара,
взвизгнула собака — всё эт о не нужно, эт о падают последние лист ья от цвет шего дня.
Бывали ночи, когда вдруг в поле, на улице вскипал пьяный крик, кт о-т о бежал, т яжко
т опая ногами, — эт о было привычно и не возбуждало внимания.
Бабушка не спит долго, лежит , закинув руки под голову, и в т ихом возбуждении
рассказывает чт о-нибудь, видимо, нисколько не забот ясь о т ом, слушаю я её или нет . И
всегда она умела выбрат ь сказку, кот орая делала ночь ещё значит ельней, ещё краше.
-90-
Под её мерную речь я незамет но засыпал и просыпался вмест е с пт ицами; прямо в
лицо смот рит солнце, нагреваясь, т ихо ст руит ся ут ренний воздух, лист ья яблонь
ст ряхивают росу, влажная зелень т равы блест ит всё ярче, приобрет ая хруст альную
прозрачност ь, т онкий парок вздымает ся над нею. В сиреневом небе раст ёт веер
солнечных лучей, небо голубеет . Невидимо высоко звенит жаворонок, и все цвет а, звуки
росою просачивают ся в грудь, вызывая спокойную радост ь, будя желание скорее
вст ат ь, чт о-т о делат ь и жит ь в дружбе со всем живым вокруг.
Эт о было самое т ихое и созерцат ельное время за всю мою жизнь, именно эт им лет ом
во мне сложилось и окрепло чувст во уверенност и в своих силах. Я одичал, ст ал
нелюдим; слышал крики дет ей Овсянникова, но меня не т януло к ним, а когда являлись
брат ья, эт о нимало не радовало меня, т олько возбуждало т ревогу, как бы они не
разрушили мои пост ройки в саду — моё первое самост оят ельное дело.
Перест али занимат ь меня и речи деда, всё более сухие, ворчливые, охающие. Он
начал част о ссорит ься с бабушкой, выгонял её из дома, она уходила т о к дяде Якову, т о
— к Михаилу. Иногда она не возвращалась домой по нескольку дней, дед сам ст ряпал,
обжигал себе руки, выл, ругался, колот ил посуду и замет но ст ановился жаден.
Иногда, приходя ко мне в шалаш, он удобно усаживался на дёрн, следил за мною
долго, молча и неожиданно спрашивал:
— Чт о молчишь?
— Так. А чт о?
Он начинал поучат ь:
— Мы — не баре. Учит ь нас некому. Нам надо всё самим понимат ь. Для других вон книги
написаны, училища выст роены, а для нас ничего не поспело. Всё сам возьми…
И задумывался, засыхал, неподвижный, немой, почт и — жут кий.
Осенью он продал дом, а незадолго до продажи, вдруг, за ут ренним чаем, угрюмо и
решит ельно объявил бабушке:
— Ну, мат ь, кормил я т ёбя, кормил — будет ! Добывай хлеб себе сама.
Бабушка от неслась к эт им словам совершенно спокойно, т очно давно знала, чт о они
будут сказаны, и ждала эт ого. Не т оропясь дост ала т абакерку, зарядила свой губчат ый
нос и сказала:
— Ну, чт о ж! Коли — т ак, т ак — эдак…
Дед снял две т ёмные комнат ки в подвале ст арого дома, в т упике, под горкой. Когда
переезжали на кварт иру, бабушка взяла ст арый лапот ь на длинном оборе, закинула его
в подпечек и, присев на корт очки, начала вызыват ь домового:
— Домовик-родовик, — вот т ебе сани, поезжай-ко с нами на новое мест о, на иное
счаст ье…
Дед заглянул в окно со двора и крикнул:
— Я т е повезу, ерет ица! Попробуй осрами-ка меня…
— Ой, гляди, от ец, худо будет , — серьёзно предупредила она, но дед освирепел и
запрет ил ей перевозит ь домового.
Мебель и разные вещи он дня т ри распродавал ст арьёвщикам-т ат арам, ярост но
т оргуясь и ругаясь, а бабушка смот рела из окна и т о плакала, т о смеялась, негромко
покрикивая:
— Тащи-и! Ломай…
Я т оже гот ов был плакат ь, жалея мой сад, шалаш. Переезжали на двух т елегах, и т у, на
кот орой сидел я, среди разного скарба, ст рашно т рясло, как будт о зат ем, чт обы
сбросит ь меня долой.
И в эт ом ощущении упорной, сбрасывающей куда-т о т ряски я прожил года два, вплот ь
до смерт и мат ери.
Мат ь явилась вскоре после т ого, как дед поселился в подвале, бледная, похудевшая, с
огромными глазами и горячим, удивлённым блеском в них. Она всё как-т о
присмат ривалась, т очно впервые видела от ца, мат ь и меня, — присмат ривалась и
молчала, а вот чим неуст анно расхаживал по комнат е, насвист ывая т ихонько,
покашливая, заложив руки за спину, играя пальцами.
— Господи, как т ы ужасно раст ёшь! — сказала мне мат ь, сжав горячими ладонями щёки
мои. Одет а она была некрасиво — в широкое, рыжее плат ье, вздувшееся на живот е.
-91-
Вот чим прот янул мне руку.
— Здравст вуй, брат ! Ну, как т ы, а?
Понюхал воздух и сказал:
— А знает е — у вас очень сыро!
Оба они как будт о долго бежали, ут омились, всё на них смялось, выт ерлось, и ничего
им не нужно, а т олько бы лечь да от дохнут ь.
Скучно пили чай, дедушка спрашивал, глядя, как дождь моет ст екло окна:
— Ст ало быт ь — всё сгорело?
— Всё, — решит ельно подт вердил вот чим. — Мы сами едва выскочили…
— Так. Огонь не шут ит .
Прижавшись к плечу бабушки, мат ь шепт ала чт о-т о на ухо ей, — бабушка щурила
глаза, т очно в них свет ом било. Ст ановилось всё скучнее.
Вдруг дед сказал ехидно и спокойно, очень громко:
— А до меня слух дошёл, Евгений Васильев, сударь, чт о пожара-т о не было, а прост о
т ы в карт ы проиграл всё…
Ст ало т ихо, как в погребе, ф ыркал самовар, хлест ал дождь по ст ёклам, пот ом мат ь
выговорила:
— Папаша…
— Чт о-о, папаша-а? — оглушит ельно закричал дед. — Чт о ещё будет ? Не говорил я
т ебе: не ходи т ридцат ь за двадцат ь? Вот т ебе, — вон он — т онкий! Дворянка, а? Чт о,
дочка?
Закричали все чет веро, громче всех вот чим. Я ушёл в сени, сел т ам на дрова и
окоченел в изумлении: мат ь т очно подменили, она была совсем не т а, не прежняя. В
комнат е эт о было меньше замет но, но здесь, в сумраке, ясно вспомнилось, какая она
была раньше.
Пот ом, как-т о не памят но, я очут ился в Сормове, в доме, где всё было новое, ст ены
без обоев, с пенькой в пазах между бревнами и со множест вом т араканов в пеньке.
Мат ь и вот чим жили в двух комнат ах, на улицу окнами, а я с бабушкой — в кухне, с
одним окном на крышу. Из-за крыш чёрными кукишами т орчали в небо т рубы завода и
густ о, кудряво дымили, зимний вет ер раздувал дым по всему селу; всегда у нас, в
холодных комнат ах, ст оял жирный запах гари. Рано ут ром волком выл гудок:
— Хвоу, оу, оу-у…
Если вст ат ь на лавку, т о в верхние ст ёкла окна, через крыши, видны освещённые
ф онарями ворот а завода, раскрыт ые, как беззубый чёрный рот ст арого нищего, — в
него густ о лезет т олпа маленьких людей. В полдень — снова гудок; от валивались
чёрные губы ворот , от крывая глубокую дыру, завод т ошнило пережёванными людями,
чёрным пот оком они изливались на улицу, белый, мохнат ый вет ер лет ал вдоль улицы,
гоняя и раскидывая людей по домам. Небо было видимо над селом очень редко: изо дня
в день над крышами домов, над сугробами снега, посоленными копот ью, висела другая
крыша, серая, плоская, она прит искивала воображение и ослепляла глаза своим
т оскливым одноцвет ом.
Вечерами над заводом колебалось мут но-красное зарево, освещая концы т руб, и
было похоже, чт о т рубы не от земли к небу поднялись, а опускают ся к земле из эт ого
дымного облака, — опускают ся, дышат красным и воют , гудят . Смот рет ь на всё эт о
было невыносимо т ошно, злая скука грызла сердце. Бабушка работ ала за кухарку —
ст ряпала, мыла полы, колола дрова, носила воду, она была в работ е с ут ра до вечера,
ложилась спат ь уст алая, кряхт я и охая. Иногда она, от ст ряпавшись, надевала корот кую
ват ную коф т у и, высоко подот кнув юбку, от правлялась в город.
— Поглядет ь, как т ам ст арик живёт ..
— Возьми меня!
— Замёрзнешь, гляди, как вьюжно!
И уходила она за семь вёрст , по дороге, зат ерянной в снежных полях. Мат ь, жёлт ая,
беременная, зябко кут алась в серую, рваную шаль с бахромой. Ненавидел я эт у шаль,
искажавшую большое, ст ройное т ело, ненавидел и обрывал хвост ики бахромы,
ненавидел дом, завод, село. Мат ь ходила в раст опт анных валенках, кашляла,
вст ряхивая безобразно большой живот , её серо-синие глаза сухо н сердит о сверкали и
-92-
част о неподвижно ост анавливались на голых ст енах, т очно приклеиваясь к ним. Иногда
она целый час смот рела в окно на улицу; улица была похожа на челюст ь, част ь зубов от
ст арост и почернела, покривилась, част ь их уже вывалилась и неуклюже вст авлены
новые, не по челюст и большие.
— Зачем мы т ут живём? — спрашивал я. Она от вечала:
— Ах, молчи т ы…
Она мало говорила со мною, всё т олько приказывала:
— Сходи, подай, принеси…
На улицу меня пускали редко, каждый раз я возвращался домой избит ый
мальчишками, — драка была любимым и единст венным наслаждением моим, я
отдавался ей со ст раст ью. Мат ь хлест ала меня ремнём, но наказание ещё более
раздражало, и в следующий раз я бился с ребят ишками ярост ней, — а мат ь наказывала
меня сильнее. Как-т о раз я предупредил её, чт о, если она не перест анет бит ь, я укушу ей
руку, убегу в поле и т ам замёрзну, — она удивлённо от т олкнула меня, прошлась по
комнат е и сказала, задыхаясь от уст алост и:
— Зверёныш!
Живая, т репет ная радуга т ех чувст в, кот орые именуют ся любовью, выцвет ала в душе
моей, всё чаще вспыхивали угарные синие огоньки злост и на всё, т лело в сердце
чувст во т яжкого недовольст ва, сознание одиночест ва в эт ой серой, безжизненной
чепухе.
Вот чим был ст рог со мной, неразговорчив с мат ерью, всё посвист ывал, кашлял, а
после обеда ст ановился перед зеркалом и забот ливо, долго ковырял лучинкой в
неровных зубах. Всё чаще он ссорился с мат ерью, сердит о говорил ей «вы» — эт о
выканье от чаянно возмущало меня. Во время ссор он всегда плот но прикрывал дверь в
кухню, видимо, не желая, чт об я слышал его слова, но я все-т аки вслушивался в звуки
его глуховат ого баса.
Однажды он крикнул, т опнув ногою:
— Из-за вашего дурацкого брюха я никого не могу пригласит ь в гост и к себе, корова вы
эдакая!
В изумлении, в бешеной обиде я т ак привскочил на полат ях, чт о ударился головою о
пот олок и сильно прикусил до крови язык себе.
По суббот ам к вот чиму десят ками являлись рабочие продават ь записки на провизию,
кот орую они должны были брат ь в заводской лавке, эт ими записками им плат или вмест о
денег, а вот чим скупал их за полцены. Он принимал рабочих в кухне, сидя за ст олом,
важный, хмурый, брал записку и говорил:
— Полт ора рубля.
— Евгений Васильев, побойся бога…
— Полт ора рубля.
Эт а нелепая, т ёмная жизнь недолго продолжалась; перед т ем, как мат ери родит ь,
меня от вели к деду. Он жил уже в Кунавине, занимая т есную комнат у с русской печью и
двумя окнами на двор, в двухэт ажном доме на песчаной улице, опускавшейся под горку к
ограде кладбища Напольной церкви.
— Чт о-о? — сказал он, вст рет ив меня, и засмеялся, подвизгивая. — Говорилось: нет
милей дружка, как родимая мат ушка, а нынче, видно, скажем: не родимая мат ушка, а
ст арый чёрт дедушка! Эх вы-и..
Не успел я осмот рет ься на новом мест е, приехали бабушка и мат ь с ребенком,
вот чима прогнали с завода за т о, чт о он обирал рабочих, но он съездил куда-т о, и его
т от час взяли на вокзал кассиром по продаже билет ов.
Прошло много пуст ого времени, и меня снова переселили к мат ери в подвальный эт аж
каменного дома, мат ь т от час же сунула меня в школу; с первого же дня школа вызвала
во мне от вращение.
Я пришёл т уда в мат ериных башмаках, в пальт ишке, перешит ом из бабушкиной коф т ы,
в жёлт ой рубахе и шт анах «навыпуск», всё эт о сразу было осмеяно, за жёлт ую рубаху я
получил прозвище «бубнового т уза». С мальчиками я скоро поладил, но учит ель и поп
невзлюбили меня.
Учит ель был жёлт ый, лысый, у него пост оянно т екла кровь из носа, он являлся в класс,
-93-
зат кнув ноздри ват ой, садился за ст ол, гнусаво спрашивал уроки и вдруг, замолчав на
полуслове, выт аскивал ват у из ноздрей, разглядывал её, качая головою. Лицо у него
было плоское, медное, окисшее, в морщинах лежала какая-т о прАзелень, особенно
уродовали эт о лицо совершенно лишние на нём оловянные глаза, т ак неприят но
прилипавшие к моему лицу, чт о всегда хот елось выт ерет ь щёки ладонью.
Несколько дней я сидел в первом отделении, на передней парт е, почт и вплот ь к ст олу
учит еля, — эт о было нест ерпимо, казалось, он никого не видит , кроме меня, он гнусил
всё время:
— Песко-ов, перемени рубаху-у! Песко-ов, не вози ногами! Песков, опят ь у т ебя с
обуви луза нат екла-а!
Я плат ил ему за эт о диким озорст вом: однажды дост ал половинку замороженного
арбуза, выдолбил её, и привязал на нит ке к блоку двери в полут ёмных сенях. Когда
дверь от крылась — арбуз взъехал вверх, а когда учит ель прит ворил дверь — арбуз
шапкой сел ему прямо на лысину. Ст орож от вёл меня с запиской учит еля домой, и я
расплат ился за эт у шалост ь своей шкурой.
Другой раз я насыпал в ящик его ст ола нюхат ельного т абаку; он т ак расчихался, чт о
ушёл из класса, прислав вмест о себя зят я своего, оф ицера, кот орый заст авил весь
класс пет ь «Боже царя храни» и «Ах т ы, воля, моя воля». Тех, кт о пел неверно, он
щёлкал линейкой по головам, как-т о особенно звучно н смешно, но не больно.
Законоучит ель, красивый и молодой, пышноволосый поп, невзлюбил меня за т о, чт о у
меня не было «Священной ист ории вет хого и нового завет а», и за т о, чт о я
передразнивал его манеру говорит ь.
Являясь в класс, он первым делом спрашивал меня:
— Пешков, книгу принёс или нет ? Да. Книгу?
Я от вечал:
— Нет . Не принёс. Да.
— Чт о — да?
— Нет .
— Ну, и — ст упай домой! Да. Домой. Ибо т ебя учит ь я не намерен. Да. Не намерен.
Эт о меня не очень огорчало, я уходил и до конца уроков шат ался по грязным улицам
слободы присмат риваясь к её шумной жизни.
У попа было благообразное Христ ово лицо, ласковые, женские глаза и маленькие руки,
т оже какие-т о ласковые ко всему, чт о попадало в них. Каждую вещь — книгу, линейку,
ручку пера — он брал удивит ельно хорошо, т очно вещь была живая, хрупкая, поп очень
любил её и боялся повредит ь ей неост орожным прикосновением. С ребят ишками он был
не т ак ласков, но они всё-т аки любили его.
Несмот ря на т о, чт о я учился сносно, мне скоро было сказано, чт о меня выгонят из
школы за недост ойное поведение. Я приуныл, — эт о грозило мне всякими
неприят ност ями: мат ь, ст ановясь всё более раздражит ельной, всё чаще поколачивала
меня.
Но явилась помощь, — в школу неожиданно приехал епископ Хрисанф [2], похожий на
колдуна и, помнит ся, горбат ый.
Когда он, маленький, в широкой чёрной одежде и смешном ведёрке на голове, сел за
ст ол, высвободил руки из рукавов и сказал: «Ну, давайт е беседоват ь, дет и мои!» — в
классе сразу ст ало т епло, весело, повеяло незнакомо прият ным.
Вызвав после многих меня к ст олу, он спросил серьёзно:
— Тебе — кот орый год? Только-о? Какой т ы, брат , длинный, а? Под дождями част о
ст оял, а?
Положив на ст ол сухонькую руку, с большими ост рыми ногт ями, забрав в пальцы
непышную бородку, он уст авился в лицо мне добрыми глазами, предложив:
— Ну-ко, расскажи мне из священной ист ории, чт о т ебе нравит ся?
Когда я сказал, чт о у меня нет книги и я не учу священную ист орию, он поправил клобук
и спросил:
— Как же эт о? Ведь эт о надобно учит ь! А может , чт о-нибудь знаешь, слыхал?
Псалт ырь знаешь? Эт о хорошо! И молит вы? Ну, вот видишь! Да ещё и жит ия? Ст ихами?
Да т ы у меня знающий…
-94-
Явился наш поп, красный, запыхавшийся, епископ благословил его, но когда поп ст ал
говорит ь про меня, он поднял руку, сказав:
— Позвольт е, минут ку… Ну-ко, расскажи про Алексея человека божия…
— Прехорошие ст ихи, брат , а? — сказал он, когда я приост ановился, забыв какой-т о
ст их. — А ещё чт о-нибудь?.. Про царя Давида? Очень послушаю!
Я видел, чт о он дейст вит ельно слушает и ему нравят ся ст ихи, он спрашивал меня
долго, пот ом вдруг ост ановил, осведомляясь, быст ро:
— По Псалт ырю учился? Кт о учил? Добрый дедушка-т о? Злой? Неужт о? А т ы очень
озорничаешь?
Я замялся, но сказал — да. Учит ель с попом многословно подт вердили моё сознание,
он слушал их, опуст ив глаза, пот ом сказал, вздохнув:
— Вот чт о про т ебя говорят — слыхал? Ну-ко, подойди!
Положив на голову мне руку, от кот орой исходил запах кипарисового дерева, он
спросил:
— Чего же эт о т ы озорничаешь?
— Скушно очень учит ься.
— Скучно? Эт о, брат , неверно чт о-т о. Было бы скучно учит ься — учился бы т ы плохо,
а вот учит еля свидет ельст вуют , чт о хорошо т ы учишься. Значит , ест ь чт о-т о другое.
Вынув маленькую книжку из-за пазухи, он записал:
— ПешкОв Алексей. Так. А т ы всё-т аки сдерживался бы, брат , не озорничал бы многот о! Немножко можно, а уж много-т о досадно людям бывает ! Так ли я говорю, дет и?
Множест во голосов весело от вет или:
— Так.
— Вы сами т о ведь не много озорничает е?
Мальчишки, ухмыляясь, заговорили:
— Нет . Тоже много! Много!
Епископ от клонился на спинку ст ула, прижал меня к себе и удивлённо сказал, т ак, чт о
все — даже учит ель с попом — засмеялись:
— Экое дело, брат цы мои, ведь и я т оже в ваши-т о годы великим озорником был!
От чего бы эт о, брат цы?
Дет и смеялись, он расспрашивал их, ловко пут ая всех, заст авляя возражат ь друг другу,
и всё усугублял весёлост ь. Наконец вст ал и сказал:
— Хорошо с вами, озорники, да пора ехат ь мне!
Поднял руку, смахнув рукав к плечу, и, крест я всех широкими взмахами, благословил:
— Во имя от ца и сына и свят аго духа, благословляю вас на добрые т руды! Прощайт е.
Все закричали:
— Прощайт е, владыко! Опят ь приезжайт е.
Кивая клобуком, он говорил:
— Я — приеду, приеду! Я вам книжек привезу!
И сказал учит елю, выплывая из класса:
— От пуст ит е-ка их домой!
Он вывел меня за руку в сени и т ам сказал т ихонько, наклонясь ко мне:
— Так т ы — сдерживайся, ладно? Я ведь понимаю, зачем т ы озорничаешь! Ну, прощай,
брат !
Я был очень взволнован, какое-т о особенное чувст во кипело в груди, и даже, — когда
учит ель, распуст ив класс, ост авил меня и ст ал говорит ь, чт о т еперь я должен
держат ься т ише воды, ниже т равы, — выслушал его внимат ельно, охот но.
Поп, надевая шубу, ласково гудел:
— От ныне т ы на моих уроках должен присут ст воват ь! Да. Должен. Но — сиди
смиренно! Да. Смирно.
Поправились дела мои в школе — дома разыгралась скверная ист ория: я украл у
мат ери рубль. Эт о было прест уплением без заранее обдуманного намерения: однажды
вечером мат ь ушла куда-т о, ост авив меня домовничат ь с ребёнком; скучая, я развернул
одну из книг вот чима — «Записки врача» Дюма-от ца — и между ст раниц увидал два
билет а — в десят ь рублей и в рубль. Книга была непонят на, я закрыл её и вдруг
сообразил, чт о за рубль можно купит ь не т олько «Священную ист орию», но, наверное, и
-95-
книгу о Робинзоне. Чт о т акая книга сущест вует , я узнал незадолго перед эт им в школе: в
морозный день, во время перемены, я рассказывал мальчикам сказку, вдруг один из них
презрит ельно замет ил:
— Сказки — чушь, а вот Робинзон — эт о наст оящая ист ория!
Нашлось ещё несколько мальчиков, чит авших Робинзона, все хвалили эт у книгу, я был
обижен, чт о бабушкина сказка не понравилась, и т огда же решил прочит ат ь Робинзона,
чт обы т оже сказат ь о нём — эт о чушь!
На другой день я принёс в школу «Священную ист орию» и два раст рёпанных т омика
сказок Андерсена, т ри ф унт а белого хлеба и ф унт колбасы. В т ёмной, маленькой
лавочке у ограды Владимирской церкви был и Робинзон, т ощая книжонка в жёлт ой
обложке, и на первом лист е изображён бородат ый человек в меховом колпаке, в
звериной шкуре на плечах, — эт о мне не понравилось, а сказки даже и по внешност и
были милые, несмот ря на т о чт о раст рёпаны.
Во время большой перемены я разделил с мальчиками хлеб и колбасу, и мы начали
чит ат ь удивит ельную сказку «Соловей» — она сразу взяла всех за сердце.
«В Кит ае все жит ели — кит айцы, и сам императ ор — кит аец», — помню, как прият но
удивила меня эт а ф раза своей прост ой, весело улыбающейся музыкой и ещё чем-т о
удивит ельно хорошим.
Мне не удалось дочит ат ь «Соловья», в школе — не хват ило времени, а когда я пришёл
домой, мат ь, ст оявшая у шест ка со сковородником в руках, поджаривая яичницу,
спросила меня ст ранным, погашенным голосом:
— Ты взял рубль?
— Взял; вот — книги…
Сковородником она меня и побила весьма усердно, а книги Андерсена от няла и
навсегда спрят ала куда-т о, чт о было горше побоев.
Несколько дней я не ходил в школу, а за эт о время вот чим, должно быт ь, рассказал о
подвиге моём сослуживцам, т е — своим дет ям, один из них принёс эт у ист орию в школу,
и, когда я пришёл учит ься, меня вст рет или новой кличкой — вор. Корот ко и ясно, но —
неправильно: ведь у не скрыл, чт о рубль взят мною. Попыт ался объяснит ь эт о — мне не
поверили, т огда я ушёл домой и сказал мат ери, чт о в школу не пойду больше.
Сидя у окна, снова беременная, серая, с безумными, замученными глазами, она
кормила брат а Сашу и смот рела на меня, от крыв рот , как рыба.
— Ты — врёшь, — т ихо сказала она. — Никт о не может знат ь, чт о т ы взял рубль.
— Поди спроси.
— Ты сам проболт ался. Ну, скажи — сам? Смот ри, я сама узнаю завт ра, кт о принёс эт о
в школу!
Я назвал ученика. Лицо её жалобно сморщилось и начало т аят ь слезами.
Я ушёл в кухню, лёг на свою пост ель, уст роенную за печью на ящиках, лежал и слушал,
как в комнат е т ихонько воет мат ь.
— Боже мой, боже мой…
Терпения не ст ало лежат ь в прот ивном запахе нагрет ых, сальных т ряпок, я вст ал,
пошёл на двор, но мат ь крикнула:
— Куда т ы? Куда? Иди ко мне!..
Пот ом мы сидели на полу, Саша лежал в коленях мат ери, хват ал пуговицы её плат ья,
кланялся и говорил:
— Бувуга, — чт о означало: пуговка.
Я сидел, прижавшись к боку мат ери, она говорила, обняв меня:
— Мы — бедные, у нас каждая копейка, каждая копейка…
И всё не договаривала чего-т о, т иская меня горячей рукою.
— Экая дрянь… дрянь! — вдруг сказала она слова, кот орые я уже слышал от неё
однажды.
Саша повт орил:
— Дянь!
Ст ранный эт о был мальчик: неуклюжий, большеголовый, он смот рел на всё вокруг
прекрасными синими глазами, с т ихой улыбкой и словно ожидая чего-т о. Говорит ь он
начал необычно рано, никогда не плакал, живя в непрерывном сост оянии т ихого
-96-
веселья. Был слаб, едва ползал и очень радовался, когда видел меня, просился на руки
ко мне, любил мят ь уши мои маленькими мягкими пальцами, от кот орых почему-т о пахло
ф иалкой. Он умер неожиданно, не хворая; ещё ут ром был т ихо весел, как всегда, а
вечером, во время благовест а ко всенощной, уже лежал на ст оле. Эт о случилось вскоре
после рождения вт орого ребёнка, Николая.
Мат ь сделала, чт о обещала; в школе я снова уст роился хорошо, но меня опят ь
перебросило к деду.
Однажды, во время вечернего чая, войдя со двора в кухню, я услыхал надорванный
крик мат ери:
— Евгений, я т ебя прошу, прошу…
— Глу-по-ст и! — сказал вот чим.
— Но ведь я знаю — т ы к ней идёшь!
— Н-ну?
Несколько секунд оба молчали, мат ь закашлялась, говоря:
— Какая т ы злая дрянь…
Я слышал, как он ударил её, бросился в комнат у и увидал, чт о мат ь, упав на колени,
опёрлась спиною и локт ями о ст ул, выгнув грудь, закинув голову, хрипя и ст рашно блест я
глазами, а он, чист о одет ый, в новом мундире, бьёт её в грудь длинной своей ногою. Я
схват ил со ст ола нож с кост яной ручкой в серебре, — им резали хлеб, эт о была
единст венная вещь, ост авшаяся у мат ери после моего от ца, — схват ил и со всею силою
ударил вот чима в бок.
По счаст ью, мат ь успела от т олкнут ь Максимова, нож проехал по боку, широко
распоров мундир и т олько оцарапав кожу. Вот чим, охнув, бросился вон из комнат ы,
держась за бок, а мат ь схват ила меня, приподняла и с рёвом бросила на пол. Меня
от нял вот чим, вернувшись со двора.
Поздно вечером, когда он всё-т аки ушёл из дома, мат ь пришла ко мне за печку,
ост орожно обнимала, целовала меня и плакала:
— Прост и, я виноват а! Ах, милый, как т ы мог? Ножом?
Я совершенно искренне и вполне понимая, чт о говорю, сказал ей, чт о зарежу вот чима
и сам т оже зарежусь. Я думаю, чт о сделал бы эт о, во всяком случае попробовал бы.
Даже сейчас я вижу эт у подлую, длинную ногу, с ярким кант ом вдоль шт анины, вижу, как
она раскачивает ся в воздухе и бьёт носком в грудь женщины.
Вспоминая эт и свинцовые мерзост и дикой русской жизни, я минут ами спрашиваю себя:
да ст оит ли говорит ь об эт ом? И, с обновлённой уверенност ью, от вечаю себе — ст оит ;
ибо эт о — живучая, подлая правда, она не издохла и по сей день. Эт о т а правда,
кот орую необходимо знат ь до корня, чт обы с корнем же и выдрат ь её из памят и, из
души человека, из всей жизни нашей, т яжкой и позорной.
И ест ь другая, более положит ельная причина, понуждающая меня рисоват ь эт и
мерзост и. Хот я они и прот ивны, хот я и давят нас, до смерт и расплющивая множест во
прекрасных душ, — русский человек всё-т аки наст олько ещё здоров и молод душою, чт о
преодолевает и преодолеет их.
Не т олько т ем изумит ельна жизнь наша, чт о в ней т ак плодовит и жирен пласт всякой
скот ской дряни, но т ем, чт о сквозь эт от пласт все-т аки победно прораст ает яркое,
здоровое и т ворческое, раст ёт доброе — человеческое, возбуждая несокрушимую
надежду на возрождение наше к жизни свет лой, человеческой.
XIII
Снова я у деда.
— Чт о, разбойник? — вст рет ил он меня, ст уча рукою по ст олу. — Ну, т еперь уж я т ебя
кормит ь не ст ану, пускай бабушка кормит !
— И буду, — сказала бабушка. — Эка задача, подумаешь!
— Вот и корми! — крикнул дед, но т от час успокоился, объяснив мне:
— Мы с ней совсем разделились, у нас т еперь всё порознь…
Бабушка, сидя под окном, быст ро плела кружева, весело щёлкали коклюшки, золот ым
ежом блест ела на вешнем солнце подушка, густ о усеянная медными булавками. И сама
-97-
бабушка, т очно из меди лит а, — неизменна! А дед ещё более ссохся, сморщился, его
рыжие волосы посерели, спокойная важност ь движений сменилась горячей
сует ливост ью, зелёные глаза смот рят подозрит ельно. Посмеиваясь, бабушка
рассказала мне о разделе имущест ва между ею и дедом: он отдал ей все горшки,
плошки, всю посуду и сказал:
— Эт о — т воё, а больше ничего с меня не спрашивай!
Зат ем от обрал у неё все ст аринные плат ья, вещи, лисий салоп, продал всё за семьсот
рублей, а деньги отдал в рост под процент ы своему крест нику-еврею, т орговцу
ф рукт ами. Он окончат ельно заболел скупост ью и пот ерял ст ыд: ст ал ходит ь по ст арым
знакомым, бывшим сослуживцам своим в ремесленной управе, по богат ым купцам и,
жалуясь, чт о разорён дет ьми, выпрашивал у них денег на бедност ь. Он пользовался
уважением, ему давали обильно, крупными билет ами; размахивая билет ом под носом
бабушки, дед хваст ался и дразнил её, как ребёнок:
— Видала, дура? Тебе сот ой доли эт ого не дадут !
Собранные деньги он отдавал в рост новому своему прият елю, длинному и лысому
скорняку, прозванному в слободке Хлыст ом, и его сест ре — лавочнице, дородной,
краснощёкой бабе, с карими глазами, т омной и сладкой, как пат ока.
Всё в доме ст рого делилось: один день обед гот овила себе бабушка из провизии,
купленной на её деньги, на другой день провизию и хлеб покупал дед, и всегда в его дни
обеды бывали хуже: бабушка брала хорошее мясо, а он — т ребуху, печёнку, лёгкие,
сычуг. Чай и сахар хранился у каждого отдельно, но заваривали чай в одном чайнике, и
дед т ревожно говорил:
— Пост ой, погоди, — т ы сколько положила?
Высыплет чаинки на ладонь себе и, аккурат но пересчит ав их, скажет :
— У т ебя чай-т о мельче моего, значит — я должен положит ь меньше, мой крупнее,
наварист ее.
Он очень следил, чт обы бабушка наливала чай и ему и себе одной крепост и и чт об
она выпивала одинаковое с ним количест во чашек.
— По последней, чт о ли? — спрашивала она перед т ем, как слит ь весь чай.
Дед заглядывал в чайник и говорил:
— Ну, уж — по последней!
Даже масло для лампадки пред образом каждый покупал своё, — эт о после полусот ни
лет совмест ного т руда!
Мне было и смешно и прот ивно видет ь все эт и дедовы ф окусы, а бабушке — т олько
смешно.
— А т ы — полно! — успокаивала она меня. — Ну, чт о т акое? Ст ар ст аричок, вот и
дурит ! Ему ведь восемь десят ков, — от шагай-ка ст олько-т о! Пускай дурит , кому горе? А
я себе да т ебе — заработ аю кусок небойсь!
Я т оже начал зарабат ыват ь деньги: по праздникам, рано ут ром, брал мешок и
от правлялся по дворам, по улицам собират ь говяжьи кост и, т ряпки, бумагу, гвозди. Пуд
т ряпок и бумаги вет ошники покупали по двугривенному, железо — т оже, пуд кост ей по
гривеннику, по восемь копеек. Занимался я эт им делом и в будни после школы, продавая
каждую суббот у разных т оваров копеек на т ридцат ь, на полт инник, а при удаче и
больше. Бабушка брала у меня деньги, т оропливо совала их в карман юбки и
похваливала меня, опуст ив глаза:
— Вот и спасибо т ебе, голубА душа! Мы с т обой не прокормимся, — мы? Велико дело!
Однажды я подсмот рел, как она, держа на ладони мои пят аки, глядела на них и молча
плакала, одна мут ная слеза висела у неё на носу, ноздреват ом, как пемза.
Более доходной ст ат ьёй, чем вет ошничест во, было воровст во дров и т ёса в лесных
складах на берегу Оки или на Песках, — ост ров, где во время ярмарки т оргуют железом
из наскоро сбит ых балаганов. После ярмарки балаганы разбирают , а жерди, т ёс —
складывают в шт абеля, и они лежат т ам, на Песках, почт и вплот ь до весеннего
половодья. За хорошую т есину домовладельцы-мещане давали по гривеннику, в день
можно было ст ащит ь шт уки две, т ри. Но для удачи необходимы были ненаст ные дни,
когда вьюга или дождь разгоняли ст орожей, заст авляя их прят ат ься.
Подобралась дружная ват ага: десят илет ний сын нищей мордовки, Санька Вяхирь,
-98-
мальчик милый, нежный и всегда спокойно весёлый; безродный Кост рома, вихраст ый,
кост лявый, с огромными чёрными глазами, — он впоследст вии, т ринадцат и лет ,
удавился в колонии малолет них прест упников, куда попал за кражу пары голубей;
т ат арчонок Хаби, двенадцат илет ний силач, прост одушный и добрый; т упоносый Язь,
сын кладбищенского ст орожа и могильщика, мальчик лет восьми, молчаливый, как рыба,
ст радавший «чёрной немочью», а самым ст аршим по возраст у был сын порт нихи-вдовы
Гришка Чурка, человек рассудит ельный, справедливый и ст раст ный кулачный боец; всё
— люди с одной улицы.
Воровст во в слободе не счит алось грехом, являясь обычаем и почт и единст венным
средст вом к жизни для полуголодных мещан. Полт ора месяца ярмарки не могли
накормит ь на весь год, и очень много почт енных домохозяев «прирабат ывали на реке»
— ловили дрова и брёвна, унесённые половодьем, перевозили на дощаниках мелкий
груз, но главным образом занимались воровст вом с барж и вообще — «март ышничали»
на Волге и Оке, хват ая всё, чт о было плохо положено. По праздникам большие
хваст ались удачами своими, маленькие слушали и учились.
Весною, в горячее время перед ярмаркой, по вечерам улицы слободы были обильно
засеяны упившимися маст еровыми, извозчиками и всяким рабочим людом, —
слободские ребят ишки всегда ошаривали их карманы, эт о был промысел узаконенный,
им занимались безбоязненно, на глазах ст арших.
Воровали инст румент у плот ников, гаечные ключи у легковых извозчиков, а у ломовых
— шкворни, железные подоски из т ележных осей, — наша компания эт ими делами не
занималась; Чурка однажды решит ельно заявил:
— Я вороват ь не буду, мне мамка не велит .
— А я — боюсь! — сказал Хаби.
У Кост ромы было чувст во брезгливост и к воришкам, слово — вор он произносил
особенно сильно и, когда видел, чт о чужие ребят а обирают пьяных, — разгонял их, если
же удавалось поймат ь мальчика — жест око бил его. Эт от большеглазый, невесёлый
мальчик воображал себя взрослым, он ходил особенной походкой, вперевалку, т очно
крючник, ст арался говорит ь густ ым, грубым голосом, весь он был какоё-т о т угой,
надуманный, ст арый. Вяхирь был уверен, чт о воровст во — грех.
Но т аскат ь т ёс и жерди с Песков не счит алось грехом, никт о из нас не боялся эт ого, и
мы выработ али ряд приёмов, очень успешно облегчавших нам эт о дело. Вечером, когда
т емнело, или в ненаст ный день Вяхирь и Язь от правлялись на Пески через зат он по
набухшему, мокрому льду, — они шли от крыт о, ст араясь обрат ит ь на себя внимание
ст орожей, а мы, чет веро, перебирались незамет но, порознь. Ст орожа, вст ревоженные
Язём и Вяхирем, следили за ними, мы собирались у заранее назначенного шт абеля,
выбирали себе поноски, и, пока быст роногие т оварищи дразнят ст орожей, заст авляя их
бегат ь за собою, мы от правляемся назад. У каждого из нас верёвка, на конце её загнут
крючком большой гвоздь; зацепив им т есины или жерди, мы волокли их по снегу и по
льду, — ст орожа почт и никогда не замечали нас, а замет ив — не могли догнат ь. Продав
поноски, мы делили выручку на шест ь част ей — приходилось по пят аку, иногда по семи
копеек на брат а.
На эт и деньги можно было очень сыт но прожит ь день, но Вяхиря била мат ь, если он не
приносил ей на шкалик или на косушку водки; Кост рома копил деньги, мечт ая завест и
голубиную охот у; мат ь Чурки была больна, он ст арался заработ ат ь как можно больше;
Хаби т оже копил деньги, собираясь ехат ь в город, где он родился и от куда его вывез
дядя, вскоре по приезде в Нижний ут онувший. Хаби забыл, как называет ся город, помнил
т олько, чт о он ст оит на Каме, близко от Волги.
Нас почему-т о очень смешил эт от город, мы дразнили косоглазого т ат арчонка,
распевая:
Город на Каме,
Где — не знаем сами!
Не дост ат ь руками,
Не дойт и ногами!
-99-
Сначала Хаби сердился на нас, но однажды Вяхирь сказал ему воркующим голосом,
кот орый оправдывал прозвище:
— Чего т ы? Разве на т оварищев сердют ся?
Тат арчонок сконф узился и сам ст ал распеват ь о городе на Каме.
Нам всё-т аки больше нравилось собирание т ряпок и кост ей, чем воровст во т ёса. Эт о
ст ало особенно инт ересно весной, когда сошёл снег, и после дождей, чист о омывавших
мощёные улицы пуст ынной ярмарки. Там, на ярмарке, всегда можно было собрат ь в
канавах много гвоздей, обломков железа, нередко мы находили деньги, медь и серебро,
но для т ого, чт обы рядские ст орожа не гоняли нас и не от нимали мешков, нужно было
или плат ит ь им семишники, или долго кланят ься им. Вообще деньги давались нам
нелегко, но жили мы очень дружно, и, хот я иногда ссорились немножко, — я не помню ни
одной драки между нами.
Нашим мирот ворцем был Вяхирь, он всегда умел вовремя сказат ь нам какие-т о
особенные слова; прост ые — они удивляли и конф узили нас. Он и сам говорил их с
удивлением. Злые выходки Язя не обижали, не пугали его, он находил всё дурное
ненужным и спокойно, убедит ельно от рицал.
— Ну, зачем эт о ещё? — спрашивал он, и мы ясно видели — незачем!
Мат ь свою он называл «моя мордовка», — эт о не смешило нас.
— Вчерась моя мордовка опят ь привалилась домой пьянёхонькая! — весело
рассказывал он, поблёскивая глазами золот ист ого цвет а. — Расхлебянила дверь, села
на пороге и поёт , и поёт , курица!
Положит ельный Чурка спрашивал:
— Чт о — поёт ?
Вяхирь, прихлопывая ладонью по колену, т онким голоском воспроизводил песню своей
мат ери:
Ой, ст ук-пост ук —
Молодой паст ух,
Он — в окошко падогом,
Мы на улицу бегом!
Паст ух Борька,
Вечерняя зорька,
Заиграет на свирели —
Все в деревне присмирели!
Он знал множест во т аких задорных песенок и очень ловко распевал их.
— Да, — продолжает он, — т ак она и заснула на пороге, выст удила горницу беда как, я
весь дрожу, чут ь не замёрз, а ст ащит ь её — силы не хват ает . Уж сегодня ут ром говорю
ей: «Чт о т ы какая ст рашная пьяница?» А она говорит : «Ничего, пот ерпи немножко, я уж
скоро помру!»
Чурка серьёзно подт верждает :
— Она скоро помрёт , набухла уж вся.
— Жалко будет т ебе? — спрашиваю я.
— А как же? — удивляет ся Вяхирь. — Она ведь у меня хорошая…
И все мы, зная, чт о мордовка походя колот ит Вяхиря, верили, чт о она хорошая;
бывало даже, во дни неудач, Чурка предлагал:
— Давайт е сложимся по копейке, Вяхиревой мат ери на вино, а т о она побьёт его!
Грамот ных в компании было двое — Чурка да я; Вяхирь очень завидовал нам и
ворковал, дёргая себя за ост рое, мышиное ухо:
— Схороню свою мордовку — т оже пойду в училище, поклонюсь учит елю в ножки,
чт обы взял меня. Выучусь — в садовники наймусь к архиерею, а т о к самому царю!..
Весною мордовку, вмест е со ст ариком, сборщиком на пост роение храма, и бут ылкой
водки, придавило упавшей на них поленницей дров; женщину от везли в больницу, а
солидный Чурка сказал Вяхирю:
— Айда ко мне жит ь, мамка моя выучит т ебя грамот е…
И через малое время Вяхирь, высоко задирая голову, чит ал вывески:
-100-
— Балакейная лавка…
Чурка поправлял его:
— Бакалейная, кикимора!
— Я вижу, да перескакивают буквовки.
— Буковки!
— Они прыгают — рады, чт о чит ают их!
Он очень смешил и удивлял всех нас своей любовью к деревьям, т равам.
Слобода, разбросанная по песку, была скудна раст ит ельност ью; лишь кое-где, по
дворам, одиноко т орчали бедные вет лы, кривые куст ы бузины, да под забором робко
прят ались серые сухие былинки; если кт о-нибудь из нас садился на них — Вяхирь
сердит о ворчал:
— Ну, на чт о т раву мнёт е? Сели бы мимо, на песок, не всё ли равно вам?
При нём неловко было сломат ь сучок вет лы, сорват ь цвет ущую вет ку бузины или
срезат ь прут ивняка на берегу Оки — он всегда удивлялся, вздёрнув плечи и разводя
руками:
— Чт о вы всё ломает е? Вот уж черт и!
И всем было ст ыдно от его удивления.
По суббот ам мы уст раивали весёлую забаву, — гот овились к ней всю неделю, собирая
по улицам ст опт анные лапт и, складывая их в укромных углах. Вечером, в суббот у, когда с
Сибирской прист ани шли домой ват аги крючников-т ат ар, мы, заняв позиции, где-нибудь
на перекрёст ке, начинали швырят ь в т ат ар лапт ями. Сначала эт о раздражало их, они
бегали за нами, ругались, но скоро начали сами увлекат ься игрою и уже зная, чт о их
ждёт , являлись на поле сражения т оже вооружёнными множест вом лапт ей, мало т ого —
подсмот рев, куда мы прячем боевой мат ериал, они не однажды обкрадывали нас, — мы
жаловались им:
— Эт о — не игра!
Тогда они делили лапт и, отдавая нам половину, и — начинался бой. Обыкновенно они
выст раивались на от крыт ом мест е, мы с визгом носились вокруг их, швыряя лапт ями,
они т оже выли и оглушит ельно хохот али, когда кт о-нибудь из нас на бегу зарывался
головою в песок, сбит ый лапт ем, ловко брошенным под ноги.
Игра горела долго, иногда вплот ь до т емнот ы, собиралось мещанст во, выглядывало
из-за углов и ворчало, порядка ради. ВорОнами лет али по воздуху серые, пыльные
лапт и, иногда кому-нибудь из нас сильно дост авалось, но удовольст вие было выше
боли и обиды.
Тат аре горячились не меньше нас; част о, кончив бой, мы шли с ними в арт ель, т ам они
кормили нас сладкой кониной, каким-т о особенным варевом из овощей, после ужина
пили густ ой кирпичный чай со сдобными орешками из сладкого т ест а. Нам нравились эт и
огромные люди, на подбор — силачи, в них было чт о-т о дет ское, очень понят ное, —
меня особенно поражала их незлобивост ь, непоколебимое добродушие и
внимат ельное, серьёзное от ношение друг ко другу.
Все они превосходно смеялись, до слёз захлёбываясь смехом, а один из них —
касимовец, с изломанным носом, мужик сказочной силы: он снёс однажды с баржи
далеко на берег колокол в двадцат ь семь пудов веса, — он, смеясь, выл и кричал:
— Вву, вву! Слова — т рава, а слова — мелка деньга, а золот ой монет а слова-т а!
Однажды он посадил Вяхиря на ладонь себе, поднял его высоко и сказал:
— Вот где живи, небеснай!
В ненаст ные дни мы собирались у Язя, на кладбище, в ст орожке его от ца. Эт о был
человек кривых кост ей, длиннорукий, измызганный, на его маленькой голове, на т ёмном
лице куст ились грязноват ые волосы; голова его напоминала засохший репей, длинная,
т онкая шея — ст ебель. Он сладко жмурил какие-т о жёлт ые глаза и скороговоркой
бормот ал:
— Не дай господь бессонницу! Ух!
Мы покупали т ри золот ника чая, осьмушку сахара, хлеба, обязат ельно — шкалик водки
от цу Язя, Чурка ст рого приказывал ему:
— Дрянной Мужик, — ст авь самовар!
Мужик, усмехаясь, ст авил жест яной самовар, мы, в ожидании чая, рассуждали о своих
-101-
делах, он давал нам добрые совет ы:
— Глядит е — после завт рея сороковины у Трусовых, большой ст ол будет , — вот они
где, кост и вам!
— У Трусовых кост и кухарка собирает , — замечал всезнающий Чурка.
Вяхирь мечт ал, глядя в окно на кладбище:
— Скоро в лес ходит ь будем, ох т ы!
Язь всегда молчал, внимат ельно разглядывая всех печальными глазами, молча же он
показывал нам свои игрушки — деревянных солдат , добыт ых из мусорной ямы, безногих
лошадей, обломки меди, пуговицы.
От ец его ст авил на ст ол разнообразные чашки, кружки, подавал самовар, — Кост рома
садился разливат ь чай, а он, выпив свой шкалик, залезал на печь и, выт янув от т уда
длинную шею, разглядывал нас совиными глазами, ворчал:
— Ух, чт об вам сдохнут ь, — будт о и не мальчишки ведь, а? Ах, воры, не дай господь
бессонницу!
Вяхирь говорил ему:
— Мы вовсе не воры!
— Ну, ин воришки…
Если Язёв от ец надоедал нам, — Чурка сердит о окрикивал его:
— От ст ань, Дрянной Мужик!
Мне, Вяхирю и Чурке очень не нравилось, когда эт от человек начинал перечислят ь, в
каком доме ест ь хворые, кт о из слобожан скоро умрёт , — он говорил об эт ом смачно и
безжалост но, а видя, чт о нам неприят ны его речи, — нарочно дразнил и подзуживал нас:
— Ага-а, боит есь, шишиги? То-т о! А вот скоро один т олст ый помрёт , — эх, и долго ему
гнит ь!
Его ост анавливали, — он не унимался:
— А ведь и вам надо умират ь, не помойных-т о ямах недолго проживёт е!
— Ну, т ак и умрём, — говорил Вяхирь, — нас в ангелы возьмут …
— Ва-вас? — задыхался от изумления Язёв от ец. — Эт о — вас? В ангели?
Хохот ал и снова дразнил, рассказывая о покойниках разные пакост и.
Но иногда эт от человек вдруг начинал говорит ь журчащим, пониженным голосом чт от о ст ранное:
— Слушайт е-ка, ребят ишки, погодит е! Вот т рет ьево дни захоронили одну бабу, узнал
я, ребят ёнки, про неё ист орию — чт о же эт о за баба?
Он очень част о говорил про женщин и всегда — грязно, но было в его рассказах чт о-т о
спрашивающее, жалобное, он как бы приглашал нас думат ь с ним, и мы слушали его
внимат ельно. Говорил он неумело, бест олково, част о перебивая свою речь вопросами,
но от его рассказов ост авались в памят и какие-т о беспокоящие осколки и обломки:
— Спрашивают её: «Кт о поджёг?» — «Я подожгла!» — «Как т ак, дура? Тебя дома не
было в т у ночь, т ы в больнице лежала!» — «Я подожгла!» Эт о она — зачем же? Ух, не
дай бог бессонницу…
Он знал ист орию жизни почт и каждого слобожанина, зарыт ого им в песок унылого,
голого кладбища, он как бы от ворял пред нами двери домов, мы входили в них, видели,
как живут люди, чувст вовали чт о-т о серьёзное, важное. Он, кажет ся, мог бы говорит ь
всю ночь до ут ра, но как т олько окно ст орожки мут нело, прикрываясь сумраком, Чурка
вст авал из-за ст ола:
— Я — домой, а т о мамка боят ься будет . Кт о со мной?
Уходили все; Язь провожал нас до ограды, запирал ворот а и, прижав к решёт ке т ёмное,
кост лявое лицо, глухо говорил:
— Прощайт е!
Мы т оже кричали ему — прощай! Всегда неловко было ост авлят ь его на кладбище.
Кост рома сказал однажды, оглянувшись назад:
— Вот , проснёмся завт ра, а он — помер.
— Язю хуже всех жит ь, — част о говорил Чурка, а Вяхирь всегда возражал:
— Нам вовсе не плохо…
И на мой взгляд нам жилось не плохо, — мне эт а уличная, независимая жизнь очень
нравилась и нравились т оварищи, они возбуждали у меня какое-т о большое чувст во,
-102-
всегда беспокойно хот елось сделат ь чт о-нибудь хорошее для них.
В школе мне снова ст ало т рудно, ученики высмеивали меня, называя вет ошником,
нищебродом, а однажды, после ссоры, заявили учит елю, чт о от меня пахнет помойной
ямой и нельзя сидет ь рядом со мной. Помню, как глубоко я был обижен эт ой жалобой и
как т рудно было мне ходит ь в школу после неё. Жалоба была выдумана со зла: я очень
усердно мылся каждое ут ро и никогда не приходил в школу в т ой одежде, в кот орой
собирал т ряпьё.
Но вот наконец я сдал экзамен в т рет ий класс, получил в награду Евангелие, басни
Крылова в переплёт е и ещё книжку без переплёт а. с непонят ным т ит улом — «Фат аМоргана», дали мне т акже похвальный лист . Когда я принёс эт и подарки домой, дед
очень обрадовался, раст рогался и заявил, чт о всё эт о нужно беречь и чт о он запрёт
книги в укладку себе. Бабушка уже несколько дней лежала больная, у неё не было денег,
дед охал и взвизгивал:
— Опивает е вы меня, объедает е до кост ей, эх вы-и…
Я от нёс книги в лавочку, продал их за пят ьдесят пят ь копеек, отдал деньги бабушке, а
похвальный лист испорт ил какими-т о надписями и т огда же вручил деду. Он бережно
спрят ал бумагу, не развернув её и не замет ив моего озорст ва.
Разделавшись со школой, я снова зажил на улице, т еперь ст ало ещё лучше, — весна
была в разгаре, заработ ок ст ал обильней, по воскресеньям мы всей компанией с ут ра
уходили в поле, в сосновую рощу, возвращались в слободу поздно вечером, прият но
уст алые и ещё более близкие друг к другу.
Но эт а жизнь продолжалась недолго — вот чиму от казали от должност и, он снова
куда-т о исчез, мат ь, с маленьким брат ом Николаем, переселилась к деду, и на меня
была возложена обязанност ь няньки, — бабушка ушла в город и жила т ам в доме
богат ого купца, вышивая покров на плащаницу.
Немая, высохшая мат ь едва передвигала ноги, глядя на всё ст рашными глазами. брат
был золот ушный, с язвами на щиколот ках, и т акой слабенький, чт о даже плакат ь громко
не мог, а т олько ст онал пот рясающе, если был голоден, сыт ый же дремал и сквозь дрёму
как-т о ст ранно вздыхал, мурлыкал т ихонько, т очно кот ёнок.
Внимат ельно ощупав его, дед сказал:
— Кормит ь бы надобно его хорошенько, да не хват ает у меня кормов-т о на всех вас…
Мат ь, сидя в углу на пост ели, хрипло вздохнула:
— Ему немного надо…
— Тому — немного, эт ому — немного, и выходит много…
Он махнул рукой и обрат ился ко мне:
— Держат ь Николая надо на воле, на солнышке, в песке…
Я нат аскал мешком чист ого сухого песку, сложил его кучей на припёке под окном и
зарывал брат а по шею, как было указано дедушкой. Мальчику нравилось сидет ь в песке,
он сладко жмурился и свет ил мне необыкновенными глазами — без белков, т олько одни
голубые зрачки, окружённые свет лым колечком.
Я сразу и крепко привязался к брат у, мне казалось, чт о он понимает всё, о чём думаю
я, лёжа рядом с ним на песке под окном, от куда ползёт к нам скрипучий голос деда:
— Умерет ь — не велика мудрост ь, т ы бы вот жит ь умела!
Мат ь зат яжно кашляет …
Высвободив ручки, мальчик т янет ся ко мне, покачивая белой головёнкой; волосы у
него редкие, от ливают сединой, а личико ст аренькое, мудрое.
Если близко к нам подходит курица, кошка — Коля долго присмат ривает ся к ним, пот ом
смот рит на меня и чут ь замет но улыбает ся, — меня смущает эт а улыбка — не
чувст вует ли брат , чт о мне скучно с ним и хочет ся убежат ь на улицу, ост авив его?
Двор — маленький, т есный и сорный, от ворот идут пост роенные из горбушин
сарайчики, дровяники и погреба, пот ом они загибают ся, заканчиваясь баней. Крыши
сплошь завалены обломками лодок, поленьями дров, досками, сырою щепой — всё эт о
мещане выловили из Оки во время ледохода и половодья. И весь двор неприглядно
завален грудами разного дерева; насыщенное водою, оно преет на солнце,
распрост раняя запах гнили.
Рядом — бойня мелкого скот а, почт и каждое ут ро т ам мычали т елят а, блеяли бараны,
-103-
кровью пахнет т ак густ о, чт о иногда мне казалось — эт от запах колеблет ся в пыльном
воздухе прозрачно- багровой сет кой…
Когда мычали живот ные, оглушаемые ударом т опора — обухом между рогов, — Коля
прищуривал глаза и, надувая губы, должно быт ь, хот ел повт орит ь звук, но т олько
выдувал воздух:
— Фф у…
В полдень дед, высунув голову из окна, кричал:
— Обедат ь!
Он сам кормил ребёнка, держа его на коленях у себя, — пожуёт карт оф еля, хлеба и
кривым пальцем сунет в рот ик Коли, пачкая т онкие его губы и ост ренький подбородок.
Покормив немного, дед приподнимал рубашонку мальчика, т ыкал пальцем в его вздут ый
живот ик и вслух соображал:
— Будет , чт о ли? Али ещё дат ь?
Из т ёмного угла около двери раздавался голос мат ери:
— Видит е же вы — он т янет ся за хлебом!
— Ребёнок глуп! Он не может знат ь, сколько надо ему съест ь…
И снова совал в рот Коли жвачку. Смот рет ь на эт о кормление мне было ст ыдно до
боли, внизу горла меня душило и т ошнило.
— Ну, ладно! — говорил наконец дед. — На-ко, от неси его мат ери.
— Я брал Колю — он ст онал и т янулся к ст олу. Вст речу мне, хрипя, поднималась мат ь,
прот ягивая сухие руки без мяса на них, длинная, т онкая, т очно ель с обломанными
вет вями.
Она совсем онемела, редко скажет слово кипящим голосом, а т о целый день молча
лежит в углу и умирает . Чт о она умирала — эт о я, конечно, чувст вовал, знал, да и дед
слишком част о, назойливо говорил о смерт и, особенно по вечерам, когда на дворе
т емнело и в окна влезал т ёплый, как овчина, жирный запах гнили.
Дедова кроват ь ст ояла в переднем углу, почт и под образами, он ложился головою к
ним и окошку, — ложился и долго ворчал в т емнот е:
— Вот — пришло время умират ь. С какой рожей пред богом вст анем? Чт о скажем? А
ведь весь век сует ились, чего-т о делали… До чего дошли?..
Я спал между печью и окном, на полу, мне было корот ко, ноги я засовывал в подпечек,
их щекот али т араканы. Эт от угол дост авил мне немало злых удовольст вий, — дед,
ст ряпая, пост оянно выбивал ст ёкла в окне концами ухват ов и кочерги. Было смешно и
ст ранно, чт о он, т акой умный, не догадает ся обрезат ь ухват ы.
Однажды, когда у него чт о-т о перекипело в горшке, он зат оропился и т ак рванул
ухват ом, чт о вышиб перекладину рамы, оба ст екла, опрокинул горшок на шест ке и
разбил его. Эт о т ак огорчило ст арика, чт о он сел на пол и заплакал.
— Господи, господи…
Днём, когда он ушёл, я взял хлебный нож и обрезал ухват ы чет верт и на т ри, но дед,
увидав мою работ у, начал ругат ься:
— Бес проклят ый, — пилой надо было от пилит ь, пило-ой! Из концов-т о скалки вышли
бы, продат ь бы их можно, дьяволово семя!
Махая руками, он выбежал в сени, а мат ь сказала:
— Не совался бы т ы…
Умерла она в август е, в воскресенье, около полудня. Вот чим т олько чт о ворот ился из
своей поездки и снова где-т о служил, бабушка с Колей уже перебралась к нему, на
чист енькую кварт ирку около вокзала, т уда же на днях должны были перевезт и и мат ь.
Ут ром, в день смерт и, она сказала мне т ихо, но более ясным и лёгким голосом, чем
всегда:
— Сходи к Евгению Васильевичу, скажи — прошу его прийт и!
Приподнялась на пост ели, упираясь рукою в ст ену, и села, добавив:
— Скорей беги!
Мне показалось, чт о она улыбает ся и чт о-т о новое свет илось в её глазах. Вот чим был
у обедни, бабушка послала меня за т абаком к еврейке-будочнице, гот ового т абаку не
оказалось, пришлось ждат ь, пока будочница нат ёрла т абаку, пот ом от нест и его
бабушке.
-104-
Когда я ворот ился к деду, мат ь сидела за ст олом, одет ая в чист ое сиреневое плат ье,
красиво причёсанная, важная по-прежнему.
— Тебе ст ало лучше? — спросил я, оробев почему-т о.
Жут ко глядя на меня, она сказала:
— Поди сюда! Ты где шлялся, а?
Я не успел от вет ит ь, как она, схват ив меня за волосы, взяла в другую руку длинный
гибкий нож, сделанный из пилы, и с размаха несколько раз ударила меня плашмя, — нож
вырвался из руки у неё.
— Подними! Дай…
Я поднял нож, бросил его на ст ол, мат ь от т олкнула меня; я сел на прист упок печи,
испуганно следя за нею.
Вст ав со ст ула, она медленно передвинулась в свой угол, легла на пост ель и ст ала
выт ират ь плат ком вспот евшее лицо. Рука её двигалась неверно, дважды упала мимо
лица на подушку и провела плат ком по ней.
— Дай воды…
Я зачерпнул из ведра чашкой, она, с т рудом приподняв голову, от хлебнула немножко и
от вела руку мою холодной рукою, сильно вздохнув. Пот ом взглянула в угол на иконы,
перевела глаза на меня, пошевелила губами, словно усмехнувшись, и медленно опуст ила
на глаза длинные ресницы. Локт и её плот но прижались к бокам, а руки, слабо шевеля
пальцами, ползли на грудь, подвигаясь к горлу. По лицу её плыла т ень, уходя в глубь
лица, нат ягивая жёлт ую кожу, заост рив нос. Удивлённо от крывался рот , но дыхания не
было слышно.
Неизмеримо долго ст оял я с чашкой в руке у пост ели мат ери, глядя, как заст ывает ,
сереет её лицо.
Вошёл дед, я сказал ему:
— Умерла мат ь…
Он заглянул на пост ель.
— Чт о врёшь?
Ушёл к печи и ст ал вынимат ь пирог, оглушит ельно гремя заслоном и прот ивнем. Я
смот рел на него, зная, чт о мат ь умерла, ожидая, когда он поймёт эт о.
Пришёл вот чим в парусиновом пиджаке, в белой ф уражке. Бесшумно взял ст ул, понёс
его к пост ели мат ери и вдруг, ударив ст улом о пол, крикнул громко, как медная т руба:
— Да она умерла, смот рит е…
Дед, выт аращив глаза, т ихонько двигался от печи с заслоном в руке, спот ыкаясь, как
слепой.
Когда гроб мат ери засыпали сухим песком и бабушка, как слепая, пошла куда-т о среди
могил, она нат кнулась на крест и разбила себе лицо. Язёв от ец от вёл её в ст орожку, и,
пока она умывалась, он т ихонько говорил мне ут ешит ельные слова:
— Ах т ы, — не дай бог бессонницу, чего т ы, а? Уж эт о — т акое дело… Верно я говорю,
бабушка? И богат у и прост у — всем дорога к погост у, — т ак ли, бабушка?
Взглянув в окно, он вдруг выскочил из ст орожки. но т от час же вернулся вмест е с
Вяхирем, сияющий, весёлый.
— Ты гляди-ко, — сказал он, прот ягивая мне сломанную шпору, — гляди, какая вещь!
Эт о мы с Вяхирем т ебе дарим. Гляди — колёсико, а? Не иначе — казак носил да
пот ерял… Я хот ел купит ь у Вяхиря шт учку эт у, семишник давал…
— Чт о т ы врёшь! — т ихо, но сердит о сказал Вяхирь, а Язёв от ец, прыгая предо мною,
подмигивал на него и говорил:
— Вяхирь-т о, а? Ст рогий! Ну — не я, он дарит эт о т ебе, он…
Бабушка умылась, закут ала плат ком вспухшее, синее лицо и позвала меня домой, — я
от казался, зная, чт о т ам, на поминках, будут пит ь водку и, наверное, поссорят ся. Дядя
Михаил ещё в церкви вздыхал, говоря Якову:
— Выпьем сегодня, а?
Вяхирь ст арался рассмешит ь меня: нацепил шпору на подбородок и дост авал репеёк
языком, а Язёв от ец нарочит о громко хохот ал, вскрикивая:
— Гляди, т ы гляди, чего он делает ! — Но видя, чт о всё эт о не веселит меня, он сказал
серьёзно: — Ну — буде, очнись-ка! Все умрём, даже пт ица умирает . Вот чт о: я т е
-105-
мат ерину могилу дёрном обложу — хошь? Вот сейчас пойдём в поле, — т ы, Вяхирь, я;
Санька мой с нами; нарежем дёрна и т ак уст роим могилу — лучше нельзя!
Мне понравилось эт о, и мы пошли в поле.
Через несколько дней после похорон мат ери дед сказал мне:
— Ну, Лексей, т ы — не медаль, на шее у меня — не мест о т ебе, а иди-ка т ы в люди…
И пошёл я в люди.
1913–1914 гг.
В людях
I
Я — в людях, служу «мальчиком» при магазине «модной обуви», на главной улице
города.
Мой хозяин — маленький, круглый человечек; у него бурое, ст ёрт ое лицо, зелёные
зубы, водянист о-грязные глаза. Он кажет ся мне слепым, и, желая убедит ься в эт ом, я
делаю гримасы.
— Не криви рожу, — т ихонько, но ст рого говорит он.
Неприят но, чт о эт и мут ные глаза видят меня, и не верит ся, чт о они видят , — может
быт ь, хозяин т олько догадывает ся, чт о я гримасничаю?
— Я сказал — не криви рожу, — ещё т ише внушает он, почт и не шевеля т олст ыми
губами.
— Не чеши рук, — ползет ко мне его сухой шопот . — Ты служишь в первоклассном
магазине на главной улице города, эт о надо помнит ь! Мальчик должен ст оят ь при
двери, как ст ат уй…
Я не знаю, чт о т акое ст ат уй, и не могу не чесат ь рук, — обе они до локт ей покрыт ы
красными пят нами и язвами, их нест ерпимо разъедает чесот очный клещ.
— Ты чем занимался дома? — спрашивает хозяин, рассмат ривая руки.
Я рассказываю, он качает круглой головой, плот но оклеенной серыми волосами, и
обидно говорит :
— Вет ошничест во — эт о хуже нищенст ва, хуже воровст ва.
Не без гордост и я заявляю:
— Я ведь и воровал т оже.
Тогда, положив руки на конт орку, т очно кот лапы, он испуганно упирает ся пуст ыми
глазами в лицо мне и шипит :
— Чт о-о? Как эт о воровал?
Я объясняю — как и чт о.
— Ну, эт о сочт ём за пуст яки. А если т ы у меня украдёшь бот инки али деньги, я т ебя
уст рою в т юрьму до т воих совершенных лет …
Он сказал эт о спокойно, я испугался и ещё больше невзлюбил его.
Кроме хозяина, в магазине т орговал мой брат , Саша Яковлев, и ст арший приказчик —
ловкий, липкий и румяный человек. Саша носил рыженький сюрт учок, манишку, галст ук,
брюки навыпуск, был горд и не замечал меня.
Когда дед привёл меня к хозяину и просил Сашу помочь мне, поучит ь меня, — Саша
важно нахмурился, предупреждая:
— Нужно, чт об он меня слушался!
Положив руку на голову мою, дед согнул мне шею.
— Слушай его, он т ебя ст арше и по годам и по должност и…
А Саша, выкат ив глаза, внушил мне:
— Помни, чт о дедушка сказал!
И с первого же дня начал усердно пользоват ься своим ст аршинст вом.
— Каширин, не выт аращивай зенки, — совет овал ему хозяин.
-106-
— Я — ничего-с, — от вечал Саша, наклоняя голову, но хозяин не от ст авал:
— Не бычись, покупат ели подумают , чт о т ы козёл…
Приказчик почт ит ельно смеялся, хозяин уродливо раст ягивал губы, Саша, багрово
налившись кровью, скрывался за прилавком.
Мне не нравились эт и речи, я не понимал множест ва слов, иногда казалось, чт о эт и
люди говорят на чужом языке.
Когда входила покупат ельница, хозяин вынимал из кармана руку, касался усов и
приклеивал на лицо своё сладост ную улыбку; она, покрывая щёки его морщинами, не
изменяла слепых глаз. Приказчик выт ягивался, плот но приложив локт и к бокам, а кист и
их почт ит ельно развешивал в воздухе, Саша пугливо мигал, ст араясь спрят ат ь
выпученные глаза, я ст оял у двери, незамет но почесывая руки, и следил за церемонией
продажи.
Ст оя перед покупат ельницей на коленях, приказчик примеряет башмак, удивит ельно
раст опырив пальцы. Руки у него т репещут , он дот рагивает ся до ноги женщины т ак
ост орожно, т очно он боит ся сломат ь ногу, а нога — т олст ая, похожа на бут ылку с
покат ыми плечиками, горлышком вниз.
Однажды какая-т о дама сказала, дрыгая ногой и поёживаясь:
— Ах, как вы щекочет е…
— Эт о-с — из вежливост и, — быст ро и горячо объяснил приказчик.
Было смешно смот рет ь, как он липнет к покупат ельнице, и чт обы не смеят ься, я
от ворачивался к ст еклу двери. Но неодолимо т януло наблюдат ь за продажей, — уж
очень забавляли меня приемы приказчика, и в т о же время я думал, чт о никогда не
сумею т ак вежливо раст опыриват ь пальцы, т ак ловко насаживат ь башмаки на чужие
ноги.
Част о, бывало, хозяин уходил из магазина в маленькую комнат ку за прилавком и звал
т уда Сашу; приказчик ост авался глаз на глаз с покупат ельницей. Раз, коснувшись ноги
рыжей женщины, он сложил пальцы щепот ью и поцеловал их.
— Ах, — вздохнула женщина, — какой вы шалунишка! А он надул щеки и т яжко
произнес:
— Мм-ух!
Тут я расхохот ался до т ого, чт о, боясь свалит ься с ног, повис на ручке двери, дверь
от ворилась, я угодил головой в ст екло и вышиб его. Приказчик т опал на меня ногами,
хозяин ст учал по голове моей т яжёлым золот ым перст нем, Саша пыт ался т репат ь мои
уши, а вечером, когда мы шли домой, ст рого внушал мне:
— Прогонят т ебя за эт и шт уки! Ну, чт о т ут смешного?
И объяснил: если приказчик нравит ся дамам — т орговля идёт лучше.
— Даме и не нужно башмаков, а она придёт да лишние купит , т олько бы поглядет ь на
прият ного приказчика. А т ы — не понимаешь! Возись с т обой…
Эт о меня обидело, — никт о не возился со мной, а он т ем более.
По ут рам кухарка, женщина больная и сердит ая, будила меня на час раньше, чем его; я
чист ил обувь и плат ье хозяев, приказчика, Саши, ст авил самовар, приносил дров для
всех печей, чист ил судки для обеда. Придя в магазин, подмет ал пол, ст ирал пыль,
гот овил чай, разносил покупат елям т овар, ходил домой за обедом; мою должност ь у
двери в эт о время исполнял Саша и, находя, чт о эт о унижает его дост оинст во, ругал
меня:
— Увалень! Работ ай вот за т ебя…
Мне было т ягост но и скучно, я привык жит ь самост оят ельно, с ут ра до ночи на
песчаных улицах Кунавина, на берегу мут ной Оки, в поле, и в лесу. Не хват ало бабушки,
т оварищей, не с кем было говорит ь, а жизнь раздражала, показывая мне свою
неказист ую, лживую изнанку.
Нередко случалось, чт о покупат ельница уходила, ничего не купив, — т огда они, т рое,
чувст вовали себя обиженными. Хозяин прят ал в карман свою сладкую улыбку,
командовал:
— Каширин, прибери т овар!
И ругался:
— Ишь нарыла, свинья! Скушно дома сидет ь дуре, т ак она по магазинам шляет ся. Была
-107-
бы т ы моей женой — я б т ебя…
Его жена, сухая, черноглазая, с большим носом, т опала на него ногами и кричала, как на
слугу.
Част о, проводив знакомую покупат ельницу вежливыми поклонами и любезными
словами, они говорили о ней грязно и бесст ыдно, вызывая у меня желание выбежат ь на
улицу и, догнав женщину, рассказат ь, как говорят о ней.
Я, конечно, знал, чт о люди вообще плохо говорят друг о друге за глаза, но эт и
говорили обо всех особенно возмут ит ельно, как будт о они были кем-т о признаны за
самых лучших людей и назначены в судьи миру. Многим завидуя, они никогда никого не
хвалили и о каждом человеке знали чт о-нибудь скверное.
Как-т о раз в магазин пришла молодая женщина, с ярким румянцем на щеках и
сверкающими глазами, она была одет а в бархат ную рот онду с ворот ником черного
меха, — лицо её возвышалось над мехом, как удивит ельный цвет ок. Сбросив с плеч
рот онду на руки Саши, она ст ала ещё красивее: ст ройная ф игура была т уго обт янут а
голубоват о-серым шёлком, в ушах сверкали брильянт ы, — она напоминала мне
Василису Прекрасную, и я был уверен, чт о эт о сама губернат орша. Её приняли особенно
почт ит ельно, изгибаясь перед нею, как перед огнём, захлёбываясь любезными словами.
Все т рое мет ались по магазину, т очно бесы; на ст ёклах шкапов скользили их от ражения,
казалось, чт о всё кругом загорелось, т ает и вот сейчас примет иной вид, иные ф ормы.
А когда она, быст ро выбрав дорогие бот инки, ушла, хозяин, причмокнув, сказал со
свист ом:
— С-сука…
— Одно слово — акт риса, — с презрением молвил приказчик.
И они ст али рассказыват ь друг другу о любовниках дамы, о её кут ежах.
После обеда хозяин лёг спат ь в комнат е за магазином, а я, от крыв золот ые его часы,
накапал в механизм уксуса. Мне было очень прият но видет ь, как он, проснувшись, вышел
в магазин с часами в руках и раст ерянно бормот ал:
— Чт о за оказия? Вдруг часы вспот ели! Никогда эт ого не бывало — вспот ели! Уж не к
худу ли?
Несмот ря на обилие сует ы в магазине и работ ы дома, я словно засыпал в т яжёлой
скуке, и всё чаще думалось мне: чт о бы т акое сделат ь, чт об меня прогнали из магазина?
Снежные люди молча мелькают мимо двери магазина, — кажет ся, чт о они кого-т о
хоронят , провожают на кладбище, но опоздали к выносу и т оропят ся догнат ь гроб.
Трясут ся лошади, с т рудом одолевая сугробы. На колокольне церкви за магазином
каждый день уныло звонят — великий пост ; удары колокола бьют по голове, как
подушкой: не больно, а глупеешь и глохнешь от эт ого.
Однажды, когда я разбирал на дворе, у двери в магазин, ящик т олько чт о полученного
т овара, ко мне подошел церковный ст орож, кособокий ст аричок, мягкий, т очно из
т ряпок сделан, и раст репанный, как будт о его собаки рвали.
— Ты бы, человече божий, украл мне калошки, а? — предложил он.
Я промолчал. Присев на пуст ой ящик, он зевнул, перекрест ил рот и — снова:
— Украдь, а?
— Вороват ь нельзя! — сообщил я ему.
— А воруют , однако. Уважь ст арост ь!
Он был прият но не похож на людей, среди кот орых я жил; я почувст вовал, чт о он
вполне уверен в моей гот овност и украст ь, и согласился подат ь ему калоши в ф орт очку
окна.
— Вот и ладно, — не радуясь, спокойно сказал он. — Не омманешь? Ну, ну, уж я вижу,
чт о не омманешь…
Посидел с минут у молча, раст ирая грязный, мокрый снег подошвой сапога, пот ом
закурил глиняную т рубку и вдруг испугал меня:
— А ежели я т ебя омману? Возьму эт и самые калоши, да к хозяину от несу, да и скажу,
чт о продал т ы мне их за полт ину? А? Цена им свыше двух целковых, а т ы — за полт ину!
На гост инцы, а?
Я немот но смот рел на него, как будт о он уже сделал т о, чт о обещал, а он всё говорил
т ихонько, гнусаво, глядя на свой сапог и попыхивая голубым дымом.
-108-
— Если окажет ся, напримерно, чт о эт о хозяин же и научил меня: иди испыт ай мне
мальца — насколько он вор? Как т огда будет ?
— Не дам я т ебе калоши, — сказал я сердит о.
— Теперь уж нельзя не дат ь, коли обещал!
Он взял меня за руку, привлёк к себе и, ст укая холодным пальцем по лбу моему, лениво
продолжал:
— Как же эт о т ы ни с т ого, ни с сего, — на, возьми?!
— Ты сам просил.
— Мало ли чего я могу попросит ь! Я т ебя попрошу церкву ограбит ь, как же т ы —
ограбишь? Разве можно человеку верит ь? Ах т ы, дурачок…
И, от т олкнув меня, он вст ал.
— Калошев мне не надо краденых, я не барин, калошей не ношу. Эт о я пошут ил
т олько… А за прост от у т вою, когда пасха придёт , я т е на колокольню пущу, звонит ь
будешь, город поглядишь…
— Я знаю город.
— С колокольни он краше…
Зарывая носки сапог в снег, он медленно ушёл за угол церкви, а я, глядя вслед ему,
уныло, испуганно думал: дейст вит ельно пошут ил ст аричок или подослан был хозяином
проверит ь меня? Идт и в магазин было боязно.
На двор выскочил Саша и закричал:
— Какого чорт а т ы возишься!
Я замахнулся на него клещами, вдруг взбесившись.
Я знал, чт о он и приказчик обкрадывают хозяина: они прят али пару бот инок или
т уф ель в т рубу печи, пот ом, уходя из магазина, скрывали их в рукавах пальт о. Эт о не
нравилось мне и пугало меня, — я помнил угрозу хозяина.
— Ты воруешь? — спросил я Сашу.
— Не я, а ст арший приказчик, — объяснил он мне ст рого, — я т олько помогаю ему. Он
говорит — услужи! Я должен слушат ься, а т о он мне пакост ь уст роит . Хозяин! Он сам
вчерашний приказчик, он всё понимает . А т ы молчи!
Говоря, он смот рел в зеркало и поправлял галст ук т еми же движениями неест ест венно
раст опыренных пальцев, как эт о делал ст арший приказчик. Он неут омимо показывал мне
своё ст аршинст во и власт ь надо мною, кричал на меня басом, а приказывая мне,
выт ягивал руку вперёд от т алкивающим жест ом. Я был выше его и сильнее, но кост ляв и
неуклюж, а он — плот ненький, мягкий и масляный. В сюрт уке и брюках навыпуск он
казался мне важным, солидным, но было в нём чт о-т о неприят ное, смешное. Он
ненавидел кухарку, бабу ст ранную, — нельзя было понят ь, добрая она или злая.
— Лучше всего на свет е люблю я бои, — говорила она, широко от крыв чёрные, горячие
глаза. — Мне всё едино, какой бой: пет ухи ли дерут ся, собаки ли, мужики — мне эт о всё
едино!
И если на дворе дрались пет ухи или голуби, она, бросив работ у, наблюдала за дракою
до конца её, глядя в окно, глухая, немая. По вечерам она говорила мне и Саше:
— Чт о вы, ребят ишки, зря сидит е, подрались бы лучше!
Саша сердит ся:
— Я т ебе, дуре, не ребят ишка, а вт орой приказчик!
— Ну, эт ого я не вижу. Для меня, покуда не женат , ребёнок!
— Дура, дурья голова…
— Бес умён, да его бог не любит .
Её поговорки особенно раздражали Сашу, он дразнил её, а она, презрит ельно скосив
на него глаза, говорила:
— Эх т ы, т аракан, богова ошибка!
Не однажды он уговаривал меня намазат ь ей, сонной, лицо ваксой или сажей,
нат ыкат ь в её подушку булавок или как-нибудь иначе «подшут ит ь» над ней, но я боялся
кухарки, да и спала она чут ко, част о просыпаясь; проснёт ся, зажжёт лампу и сидит на
кроват и, глядя куда-т о в угол. Иногда она приходила ко мне за печку и, разбудив меня,
просила хрипло:
— Не спит ся мне, Лексейка, боязно чего-т о, поговори-ка т ы со мной.
-109-
Сквозь сон я чт о-т о рассказывал ей, а она сидела молча и покачивалась. Мне
казалось, чт о горячее т ело её пахнет воском и ладаном и чт о она скоро умрёт . Может
быт ь, даже сейчас вот т кнёт ся лицом в пол и умрёт . Со ст раха я начинал говорит ь
громко, но она ост анавливала меня:
— Шш! А т о сволочи проснут ся, подумают про т ебя, чт о т ы любовник мой…
Сидела она около меня всегда в одной позе: согнувшись, сунув кист и рук между колен,
сжимая их ост рыми кост ями ног. Грудей у неё не было, и даже сквозь т олст ую холст ину
рубахи прост упали рёбра, т очно обручи на рассохшейся бочке. Сидит долго молча и
вдруг прошепчет :
— Хот ь умерет ь бы, чт о ли, т акая всё т оска…
Или спросит кого-т о:
— Вот и дожила — ну?
— Спи! — говорила она, прерывая меня на полуслове, разгибалась и, серая, т аяла
бесшумно в т емнот е кухни.
— Ведьма! — звал её Саша за глаза.
Я предложил ему:
— А т ы в глаза скажи ей эт о!
— Думаешь, побоюсь?
Но т от час же сморщился, говоря:
— Нет , в глаза не скажу! Может , она вправду ведьма…
От носясь ко всем пренебрежит ельно и сердит о, она и мне ни в чём не мирволила, —
дёрнет меня за ногу в шест ь часов ут ра и кричит :
— Буде дрыхнут ь-т о! Тащи дров! Ст авь самовар! Чист и карт ошку!..
Просыпался Саша и ныл:
— Чт о т ы орёшь? Я хозяину скажу, спат ь нельзя…
Быст ро передвигая по кухне свои сухие кост и, она сверкала в его ст орону
воспалёнными бессонницей глазами:
— У, богова ошибка! Был бы т ы мне пасынок, я бы т ебя ощипала.
— Проклят ая, — ругался Саша и по дороге в магазин внушал мне: — Надо сделат ь,
чт об её прогнали. Надо, незамет но, соли во всё подбавлят ь, — если у неё всё будет
пересолено, прогонят её. А т о керосину! Ты чего зеваешь?
— А т ы?
Он сердит о ф ыркнул:
— Трус!
Кухарка умерла на наших глазах: наклонилась, чт обы поднят ь самовар, и вдруг села на
пол, т очно кт о-т о т олкнул её в грудь, пот ом молча свалилась на бок, выт ягивая руки
вперёд, а изо рт а у нее пот екла кровь.
Мы оба т от час поняли, чт о она умерла, но, ст иснут ые испугом, долго смот рели на неё,
не в силах слова сказат ь. Наконец Саша ст ремглав бросился вон из кухни, а я, не зная,
чт о делат ь, прижался у окна, на свет у. Пришёл хозяин, озабоченно присел на корт очки,
пощупал лицо кухарки пальцем, сказал:
— Дейст вит ельно умерла… Чт о т акое?
И ст ал крест ит ься в угол, на маленький образок Николы Чудот ворца, а помолившись,
скомандовал в сени:
— Каширин, беги, объяви полиции!
Пришёл полицейский, пот опт ался, получил на чай, ушёл; пот ом снова явился, а с ним —
ломовой извозчик; они взяли кухарку за ноги, за голову и унесли её на улицу. Заглянула
из сеней хозяйка, приказала мне:
— Вымой пол!
А хозяин сказал:
— Хорошо, чт о она вечером померла…
Я не понял, почему эт о хорошо. Когда ложились спат ь, Саша сказал мне необычно
крот ко:
— Не гаси лампу!
— Боишься?
Он закут ал голову одеялом и долго лежал молча. Ночь была т ихая, словно
-110-
прислушивалась к чему-т о, чего-т о ждала, а мне казалось, чт о вот в следующую секунду
ударят в колокол и вдруг все в городе забегают , закричат в великом смят ении ст раха.
Саша высунул нос из-под одеяла и предложил т ихонько:
— Давай ляжем на печи, рядом?
— Жарко на печи.
Помолчав, он сказал:
— Как она — сразу, а? Вот т ебе и ведьма… Не могу уснут ь…
— И я не могу.
Он ст ал рассказыват ь о покойниках, как они, выходя из могил, бродят до полуночи по
городу, ищут , где жили, где у них ост ались родные.
— Покойники помнят т олько город, — т ихонько говорил он, — а улицы и дома не
помнят уж…
Ст ановилось всё т ише, как будт о т емнее. Саша приподнял голову и спросил:
— Хочешь, посмот рим мой сундук?
Мне давно хот елось узнат ь, чт о он прячет в сундуке. Он запирал его висячим замком,
а от крывал всегда с какими-т о особенными предост орожност ями и, если я пыт ался
заглянут ь в сундук, грубо спрашивал:
— Чего т ебе надо? Ну?
Когда я согласился, он сел на пост ели, не спуская ноги на пол, и уже т оном приказания
велел мне пост авит ь сундук на пост ель, к его ногам. Ключ висел у него на гайт ане,
вмест е с нат ельным крест ом. Оглянув т ёмные углы кухни, он важно нахмурился, от пер
замок, подул на крышку сундука, т очно она была горячая, и, наконец приподняв её,
вынул несколько пар белья.
Сундук был до половины наполнен апт ечными коробками, свёрт ками разноцвет ной
чайной бумаги, жест янками из-под ваксы и сардин.
— Эт о чт о?
— А вот увидишь…
Он обнял сундук ногами и склонился над ним, напевая т ихонько:
— Царю небесный…
Я ожидал увидет ь игрушки: я никогда не имел игрушек и от носился к ним с наружным
презрением, но не без завист и к т ому, у кого они были. Мне очень понравилось, чт о у
Саши, т акого солидного, ест ь игрушки; хот я он и скрывает их ст ыдливо, но мне понят ен
был эт от ст ыд.
От крыв первую коробку, он вынул из неё оправу от очков, надел её на нос и, ст рого
глядя на меня, сказал:
— Эт о ничего не значит , чт о ст ёкол нет , эт о уж т акие очки!
— Дай мне посмот рет ь!
— Тебе они не по глазам. Эт о для т ёмных глаз, а у т ебя какие-т о свет лые, — объяснил
он и по-хозяйски крякнул, но т от час же испуганно осмот рел всю кухню.
В коробке из-под ваксы лежало много разнообразных пуговиц, — он объяснил мне с
гордост ью:
— Эт о я всё на улице собрал! Сам. Тридцат ь семь уж…
В т рет ьей коробке оказались большие медные булавки, т оже собранные на улице,
пот ом — сапожные подковки, ст ёрт ые, сломанные и цельные, пряжки от башмаков и
т уф ель, медная дверная ручка, сломанный кост яной набалдашник т рост и, девичья
головная гребёнка, «Сонник и оракул» и ещё множест во вещей т акой же ценност и.
В моих поисках т ряпок и кост ей я легко мог бы собрат ь т аких пуст яковых шт учек за
один месяц в десят ь раз больше. Сашины вещи вызвали у меня чувст во разочарования,
смущения и т омит ельной жалост и к нему. А он разглядывал каждую шт учку
внимат ельно, любовно гладил её пальцами, его т олст ые губы важно от т опырились,
выпуклые глаза смот рели умилённо и озабоченно, но очки делали его дет ское лицо
смешным.
— Зачем эт о т ебе?
Он мельком взглянул на меня сквозь оправу очков и спросил ломким дискант ом:
— Хочешь, подарю чт о-нибудь?
— Нет , не надо…
-111-
Видимо, обиженный от казом и недост ат ком внимания к богат ст ву его, он помолчал
минут у, пот ом т ихонько предложил:
— Возьми полот енце, перет рём всё, а т о запылилось…
Когда вещи были перет ёрт ы и уложены, он кувырнулся в пост ель, лицом к ст ене. Дождь
пошёл, капало с крыши, в окна т оркался вет ер.
Не оборачиваясь ко мне, Саша сказал:
— Погоди, когда в саду ст анет суше, я т ебе покажу т акую шт уку — ахнешь!
Я промолчал, укладываясь спат ь.
Прошло ещё несколько секунд, он вдруг вскочил и, царапая руками ст ену, с
пот рясающей убедит ельност ью заговорил:
— Я боюсь… Господи, я боюсь! Господи помилуй! Чт о же эт о?
Тут и я испугался до онемения: мне показалось, чт о у окна во двор, спиной ко мне,
ст оит кухарка, наклонив голову, упираясь лбом в ст екло, как ст ояла она живая, глядя на
пет ушиный бой.
Саша рыдал, царапая ст ену, дрыгая ногами. Я с т рудом, т очно по горячим углям, не
оглядываясь, перешёл кухню и лёг рядом с ним.
Наревевшись до ут омления, мы заснули.
Через несколько дней после эт ого был какой-т о праздник, т орговали до полудня,
обедали дома, и, когда хозяева после обеда легли спат ь, Саша т аинст венно сказал мне:
— Идём!
Я догадался, чт о сейчас увижу шт уку, кот орая заст авит меня ахнут ь.
Вышли в сад. На узкой полосе земли, между двух домов, ст ояло десят ка полт ора
ст арых лип, могучие ст волы были покрыт ы зелёной ват ой лишаёв, чёрные голые сучья
т орчали мёрт во. И ни одного вороньего гнезда среди них. Деревья — т очно памят ники
на кладбище, кроме эт их лип, в саду ничего не было, ни куст а, ни т равы; земля на
дорожках плот но ут опт ана и черна, т очно чугунная; т ам, где из-под жухлой
прошлогодней лист вы видны её лысины, она т оже подёрнут а плесенью, как ст оячая
вода ряской.
Саша прошёл за угол, к забору с улицы, ост ановился под липой и, выкат ив глаза,
поглядел в мут ные окна соседнего дома. Присел на корт очки, разгрёб руками кучу
лист ьев, — обнаружился т олст ый корень и около него два кирпича, глубоко вдавленные
в землю. Он приподнял их — под ними оказался кусок кровельного железа, под железом
— квадрат ная дощечка, наконец предо мною от крылась большая дыра, уходя под
корень.
Саша зажёг спичку, пот ом огарок восковой свечи, сунул его в эт у дырку и сказал мне:
— Гляди! Не бойся т олько…
Сам он, видимо, боялся: огарок в руке его дрожал, он побледнел, неприят но распуст ил
губы, глаза его ст али влажны, он т ихонько от водил свободную руку за спину. Ст рах его
передался мне, я очень ост орожно заглянул в углубление под корнем, — корень служил
пещере сводом, — в глубине её Саша зажёг т ри огонька, они наполнили пещеру синим
свет ом. Она была довольно обширна, глубиною как внут ренност ь ведра, но шире, бока
её были сплошь выложены кусками разноцвет ных ст ёкол и черепков чайной посуды.
Посредине, на возвышении, покрыт ом куском кумача, ст оял маленький гроб, оклеенный
свинцовой бумагой, до половины прикрыт ый лоскут ом чего-т о похожего на парчовый
покров, из-под покрова высовывались серенькие пт ичьи лапки и ост роносая головка
воробья. За гробом возвышался аналой, на нём лежал медный нат ельный крест , а вокруг
аналоя горели т ри восковые огарка, укреплённые в подсвечниках, обвит ых серебряной и
золот ой бумагой от конф ет .
Ост рия огней наклонялись к от верст ию пещеры; внут ри её т ускло блест ели
разноцвет ные искры, пят на. Запах воска, т ёплой гнили и земли бил мне в лицо, в глазах
переливалась, прыгала раздробленная радуга. Всё эт о вызвало у меня т ягост ное
удивление и подавило мой ст рах.
— Хорошо? — спросил Саша.
— Эт о зачем?
— Часовня, — объяснил он. — Похоже?
— Не знаю.
-112-
— А воробей — покойник! Может , мощи будут из него, пот ому чт о он — невинно
пост радавший мученик…
— Ты его мёрт вым нашёл?
— Нет , он залет ел в сарай, а я накрыл его шапкой и задушил.
— Зачем?
— Так…
Он заглянул мне в глаза и снова спросил:
— Хорошо?
— Нет !
Тогда он наклонился к пещере, быст ро прикрыл её доской, железом, вт иснул в землю
кирпичи, вст ал на ноги и, очищая с колен грязь, ст рого спросил:
— Почему не нравит ся?
— Воробья жалко.
Он посмот рел на меня неподвижными глазами, т очно слепой, и т олкнул в грудь,
крикнув:
— Дурак! Эт о т ы от завист и говоришь, чт о не нравит ся! Думаешь, у т ебя в саду, на
Канат ной улице, лучше было сделано?
Я вспомнил свою беседку и уверенно от вет ил:
— Конечно, лучше!
Саша сбросил с плеч на землю свой сюрт учок и, засучивая рукава, поплевав на ладони,
предложил:
— Когда т ак, давай драт ься!
Драт ься мне не хот елось, я был подавлен ослабляющей скукой, мне неловко было
смот рет ь на озлобленное лицо брат а.
Он наскочил на меня, ударил головой в грудь, опрокинул, уселся верхом на меня и
закричал:
— Жизни али смерт и?
Но я был сильнее его и очень рассердился; через минут у он лежал вниз лицом,
прот янув руки за голову, и хрипел. Испугавшись, я ст ал поднимат ь его, но он от бивался
руками и ногами, всё более пугая меня. Я от ошёл в ст орону, не зная, чт о делат ь, а он,
приподняв голову, говорил:
— Чт о, взял? Вот буду т ак валят ься, покуда хозяева не увидят , а т огда пожалуюсь на
т ебя, т ебя и прогонят !
Он ругался, угрожал; его слова рассердили меня, я бросился к пещере, вынул камни,
гроб с воробьём перебросил через забор на улицу, изрыл всё внут ри пещеры и зат опт ал
её ногами.
— Вот т ебе, видел?
Саша от нёсся к моему буйст ву ст ранно: сидя на земле, он, приот крыв немножко рот и
сдвинув брови, следил за мною, ничего не говоря, а когда я кончил, он, не т оропясь,
вст ал, от ряхнулся и, набросив сюрт учок на плечи, спокойно и зловеще сказал:
— Теперь увидишь, чт о будет , погоди немножко! Эт о ведь я нарочно сделал для т ебя,
эт о — колдовст во! Ага?..
Я т ак и присел, т очно ушибленный его словами, всё внут ри у меня облилось холодом.
А он ушёл, не оглянувшись, ещё более подавив спокойст вием своим.
Я решил завт ра же убежат ь из города, от хозяина, от Саши с его колдовст вом, от всей
эт ой нудной, дурацкой жизни.
На другой день ут ром новая кухарка, разбудив меня, закричала:
— Бат юшки! Чт о у т ебя с рожей-т о?..
«Началось колдовст во!» — подумал я угнет ённо.
Но кухарка т ак заливчат о хохот ала, чт о я т оже улыбнулся невольно и взглянул в её
зеркало: лицо у меня было густ о вымазано сажей.
— Эт о — Саша?
— А т о я! — смешливо кричала кухарка.
Я начал чист ит ь обувь, сунул руку в башмак, — в палец мне впилась булавка.
«Вот оно — колдовст во!»
Во всех сапогах оказались булавки и иголки, прист роенные т ак ловко, чт о они
-113-
впивались мне в ладонь. Тогда я взял ковш холодной воды и с великим удовольст вием
вылил её на голову ещё не проснувшегося или прит ворно спавшего колдуна.
Но всё-т аки я чувст вовал себя плохо: мне всё мерещился гроб с воробьём, серые,
скрюченные лапки и жалобно т орчавший вверх восковой его нос, а вокруг — неуст анное
мелькание разноцвет ных искр, как будт о хочет вспыхнут ь радуга — и не может . Гроб
расширялся, когт и пт ицы росли, т янулись вверх и дрожали, оживая.
Бежат ь я решил вечером эт ого дня, но перед обедом, разогревая на керосинке судок
со щами, я, задумавшись, вскипят ил их, а когда ст ал гасит ь огонь, опрокинул судок себе
на руки, и меня от правили в больницу.
Помню т ягост ный кошмар больницы: в жёлт ой, зыбкой пуст от е слепо копошились,
урчали и ст онали серые и белые ф игуры в саванах, ходил на кост ылях длинный человек
с бровями, т очно усы, т ряс большой чёрной бородой и рычал, присвист ывая:
— Пре-освященному донесу!
Койки напоминали гробы, больные, лёжа кверху носами, были похожи на мёрт вых
воробьёв. Качались жёлт ые ст ены, парусом выгибался пот олок, пол зыбился, сдвигая и
раздвигая ряды коек, всё было ненадёжно, жут ко, а за окнами т орчали сучья деревьев,
т очно розги, и кт о-т о т ряс ими.
В двери приплясывал рыжий, т оненький покойник, дергал корот енькими руками саван
свой и визжал:
— Мне не надо сумасшедших!
А человек на кост ылях орал в голову ему:
— Пре-освящен-ному-с…
Дед, бабушка да и все люди всегда говорили, чт о в больнице морят людей, — я счит ал
свою жизнь поконченной. Подошла ко мне женщина в очках и т оже в саване, написала
чт о-т о на чёрной доске в моём изголовье, — мел сломался, крошки его посыпались на
голову мне.
— Тебя как зовут ? — спросила она.
— Никак.
— У т ебя же ест ь имя?
— Нет .
— Не дури, а т о высекут !
Я и до неё был уверен, чт о высекут , а пот ому не ст ал от вечат ь ей. Она ф ыркнула,
т очно кошка, и кошкой, бесшумно, ушла.
Зажгли две лампы, их жёлт ые огни повисли под пот олком, т очно чьи-т о пот ерянные
глаза, висят и мигают , досадно ослепляя, ст ремясь сблизит ься друг с другом.
В углу кт о-т о сказал:
— Давай в карт ы играт ь?
— Как же я без руки-т о?
— Ага, от резали т ебе руку!
Я т от час сообразил: вот — руку от резали за т о, чт о человек играл в карт ы. А чт о
сделают со мной перед т ем, как уморит ь меня?
Руки мне жгло и рвало, словно кт о-т о выт аскивал кост и из них. Я т ихонько заплакал от
ст раха и боли, а чт обы не видно было слёз, закрыл глаза, но слёзы приподнимали веки и
т екли по вискам, попадая в уши.
Пришла ночь, все люди повалились на койки, спрят авшись под серые одеяла, с каждой
минут ой ст ановилось всё т ише, т олько в углу кт о-т о бормот ал:
— Ничего не выйдет , и он — дрянь, и она — дрянь…
Написат ь бы письмо бабушке, чт обы она пришла и выкрала меня из больницы, пока я
еще жив, но писат ь нельзя: руки не дейст вуют и не на чём. Попробоват ь — не удаст ся ли
улизнут ь от сюда?
Ночь ст ановилась всё мерт вее, т очно ут верждаясь навсегда. Тихонько спуст ив ноги
на пол, я подошёл к двери, половинка её была от крыт а, — в коридоре, под лампой, на
деревянной скамье со спинкой, т орчала и дымилась седая ежовая голова, глядя на меня
т ёмными впадинами глаз. Я не успел спрят ат ься.
— Кт о бродит ? Подь сюда!
Голос не ст рашный, т ихий. Я подошёл, посмот рел на круглое лицо, ут ыканное
-114-
корот кими волосами, — на голове они были длиннее и т орчали во все ст ороны, окружая
её серебряными лучиками, а на поясе человека висела связка ключей. Будь у него
борода и волосы длиннее, он был бы похож на апост ола Пет ра.
— Эт о — варёны руки? Ты чего же шлёндаешь ночью? По какому закону?
Он выдул в грудь и лицо мне много дыма, обнял меня т ёплой рукой за шею и привлёк к
себе.
— Боишься?
— Боюсь!
— Здесь все боят ся вначале. А боят ься нечего. Особливо со мной — я никого в обиду
не дам… Курит ь желаешь? Ну, не кури. Эт о т ебе рано, погоди года два… А от ец-мат ь
где? Нет у от ца-мат ери! Ну, и не надо — без них проживём, т олько не т русь! Понял?
Я давно уже не видал людей, кот орые умеют говорит ь прост о и дружески, понят ными
словами, — мне было невыразимо прият но слушат ь его.
Когда он от вёл меня к моей койке, я попросил:
— Посиди со мной!
— Можно, — согласился он.
— Ты — кт о?
— Я? Солдат , самый наст оящий солдат , кавказский. И на войне был, а — как же иначе?
Солдат для войны живёт . Я с венграми воевал, с черкесом, поляком — сколько угодно!
Война, брат , бо-ольшое озорст во!
Я на минут у закрыл глаза, а когда от крыл их, на мест е солдат а сидела бабушка в
т ёмном плат ье, а он ст оял около неё и говорил:
— Поди-ка померли все, а?
В палат е играло солнце, — позолот ит в ней всё и спрячет ся, а пот ом снова ярко
взглянет на всех, т очно ребёнок шалит .
Бабушка наклонилась ко мне, спрашивая:
— Чт о, голубок? Изувечили? Говорила я ему, рыжему бесу…
— Сейчас я всё сделаю по закону, — сказал солдат , уходя, а бабушка, ст ирая слёзы с
лица, говорила:
— Наш солдат , балахонский, оказался…
Я всё ещё думал, чт о сон вижу, и молчал. Пришёл докт ор, перевязал мне ожоги, и вот я
с бабушкой еду на извозчике по улицам города. Она рассказывает :
— А дед у нас — вовсе с ума сходит , т ак жаден ст ал — глядет ь т ошно! Да ещё у него
недавно ст орублёвую из псалт иря скорняк Хлыст выт ащил, новый прият ель его. Чт о
было — и-и!
Ярко свет ит солнце, белыми пт ицами плывут в небе облака, мы идём по мост кам через
Волгу, гудит , вздувает ся лёд, хлюпает вода под т есинами мост ков, на мясист о-красном
соборе ярмарки горят золот ые крест ы. Вст рет илась широкорожая баба с охапкой
ат ласных вет ок вербы в руках — весна идёт , скоро пасха!
Сердце зат репет ало жаворонком.
— Люблю я т ебя очень, бабушка!
Эт о её не удивило, спокойным голосом она сказала мне:
— Родной пот ому чт о, а меня, не хваст аясь скажу, и чужие любят , слава т ебе,
богородица!
Улыбаясь, она добавила:
— Вот — обрадует ся она скоро, сын воскреснет ! А Варюша, дочь моя…
И замолчала…
II
Дед вст рет ил меня на дворе, — т есал т опором какой-т о клин, ст оя на коленях.
Приподнял т опор, т очно собираясь швырнут ь его в голову мне, и, сняв шапку,
насмешливо сказал:
— Здравст вуйт е, преподобное лицо, ваше благородие! От служили? Ну, уж т еперь как
хот ит е живит е, да! Эх вы-и…
— Знаем, знаем, — т оропливо проговорила бабушка, от махиваясь от него, а войдя в
-115-
комнат у и ст авя самовар, рассказывала:
— Теперь — начист о разорился дедушка-т о; какие деньги были, всё отдавал крест нику
Николаю в рост , а расписок, видно, не брал с него, — уж не знаю, как эт о у них ст алось,
т олько — разорился, пропали деньги. А всё за т о, чт о бедным не помогали мы,
несчаст ных не жалели, господь-т о и подумал про нас: для чего же я Кашириных добром
оделил? Подумал да и лишил всего…
Оглянувшись, она сообщила:
— Уж я все ст араюсь господа задобрит ь немножко, чт обы не больно он ст арика-т о
пригнет ал, — ст ала т еперь от т рудов своих т ихую милост ыню подават ь по ночам. Вот ,
хошь, пойдём сегодня — у меня деньги ест ь…
Пришёл дед, сощурился и спросил:
— Жрат ь нацелились?
— Не т вое, — сказала бабушка. — А коли хочешь, садись с нами, и на т ебя хват ит .
Он сел к ст олу, молвив т ихонько:
— Налей…
Всё в комнат е было на своём мест е, т олько угол мат ери печально пуст овал, да на
ст ене, над пост елью деда, висел лист бумаги с крупной подписью печат ными буквами:
«Исусе Спасе едино живый! Да пребудет свят ое имя т воё со мною по вся дни и часы
живот а моего».
— Эт о кт о писал?
Дед не от вет ил, бабушка, подождав, сказала с улыбкой:
— Эт ой бумаге ст о рублей цена!
— Не т воё дело! — крикнул дед. — Всё чужим людям раздам!
— Раздават ь-т о нечего, а когда было — не раздавал, — спокойно сказала бабушка.
— Молчат ь! — взвизгнул дед.
Здесь всё в порядке, всё по-ст арому.
В углу на сундуке, в бельевой корзинке, проснулся Коля и смот рел от т уда; синие
полоски глаз едва видны из-под век. Он ст ал ещё более серым, вялым, т ающим; он не
узнал меня, от вернулся молча и закрыл глаза.
На улице меня ждали печальные вест и: Вяхирь помер — его на ст раст ной неделе
«вет ряк задушил»; Хаби — ушёл жит ь в город, у Язя от нялись ноги, он не гулял.
Сообщив мне всё эт о, черноглазый Кост рома сердит о сказал:
— Уж очень скоро мрут мальчишки!
— Да ведь помер т олько Вяхирь?
— Всё равно: кт о ушёл с улицы, т оже будт о помер. Только подружишься, привыкнешь,
а т оварища либо в работ у отдадут , либо умрёт . Тут на вашем дворе, у Чеснокова,
новые живут — Евсеенки; парнишка — Нюшка, ничего, ловкий! Две сест ры у него; одна
ещё маленькая, а другая хромая, с кост ылём ходит , красивая.
Подумав, он добавил:
— Мы, брат , с Чуркой влюбились в неё, всё ссоримся!
— С ней?
— Зачем? Промежду себя. С ней — редко!
Я, конечно, знал, чт о большие парни и даже мужики влюбляют ся, знал и грубый смысл
эт ого. Мне ст ало неприят но, жалко Кост рому, неловко смот рет ь на его угловат ое т ело,
в чёрные сердит ые глаза.
Хромую девушку я увидел вечером, в т от же день. Сходя с крыльца на двор, она
уронила кост ыль и беспомощно ост ановилась на ст упенях, вцепившись в ст руну перил
прозрачными руками, т онкая, слабенькая. Я хот ел поднят ь кост ыль, но забинт ованные
руки дейст вовали плохо, я долго возился и досадовал, а она, ст оя выше меня, т ихонько
смеялась:
— Чт о эт о с руками у т ебя?
— Сварил.
— А вот я — хромаю. Ты с эт ого двора? Долго в больнице лежал? А я лежала т ам доолго!
Вздохнув, она прибавила:
— Очень долго!
-116-
На ней было белое плат ье с голубыми подковками, ст аренькое, но чист ое, гладко
причёсанные волосы лежали на груди т олст ой, корот кой косой. Глаза у неё — большие,
серьёзные, в их спокойной глубине горел голубой огонёк, освещая худенькое,
ост роносое лицо. Она прият но улыбалась, но — не понравилась мне. Вся её
болезненная ф игурка как будт о говорила: «Не т рогайт е меня, пожалуйст а!»
Как могли т оварищи влюбит ься в неё?
— Я — давно хвораю, — рассказывала она охот но и словно хваст аясь. — Меня
соседка заколдовала, поругалась с мамой и заколдовала меня, назло ей… В больнице
ст рашно?
— Да…
С нею было неловко, я ушёл в комнат у.
Около полуночи бабушка ласково разбудила меня.
— Пойдём, чт о ли? Пот рудишься людям — руки-т о скорее заживут …
Взяла меня за руку и повела во т ьме, как слепого. Ночь была чёрная, сырая,
непрерывно дул вет ер, т очно река быст ро т екла, холодный песок хват ал за ноги.
Бабушка ост орожно подходила к т ёмным окнам мещанских домишек, перекрест ясь
т рижды, ост авляла на подоконниках по пят аку и по т ри кренделя, снова крест илась,
глядя в небо без звёзд, и шепт ала:
— Пресвят ая царица небесная, помоги людям! Все — грешники пред т обою, мат ушка!
Чем дальше уходили мы от дома, т ем глуше и мерт вее ст ановилось вокруг. Ночное
небо, бездонно углублённое т ьмой, словно навсегда спрят ало месяц и звёзды.
Выкат илась от куда-т о собака, ост ановилась прот ив нас и зарычала, во т ьме блест ят её
глаза; я т русливо прижался к бабушке.
— Ничего, — сказала она, — эт о прост о собака, бесу — не время, ему поздно, пет ухит о ведь уже пропели!
Подманила собаку, погладила её и совет ует :
— Ты смот ри, собачонка, не пугай мово внучонка!
Собака пот ёрлась о мои ноги, и дальше пошли вт роём. Двенадцат ь раз подходила
бабушка под окна, ост авляя на подоконниках «т ихую милост ыню»; начало свет ат ь, из
т ьмы выраст али серые дома, поднималась белая, как сахар, колокольня Напольной
церкви; кирпичная ограда кладбища поредела, т очно худая рогожа.
— Уст ала ст аруха, — говорила бабушка, — домой пора! Проснут ся завт ра бабы, а
ребят ишкам-т о их припасла богородица немножко! Когда всего не хват ает , т ак и
немножко — годит ся! Охо-хо, Олёша, бедно живёт народ, и никому нет о нём забот ы!
Богат ому о господе не думает ся,
О Ст рашном суде не мерещит ся,
Бедный-т о ему ни друг, ни брат ,
Ему бы всё т олько золот о собират ь —
А быт ь т ому злат у в аду угольями!
Вот оно как! Жит ь надо — друг о дружке, а бог — обо всех! А рада я, чт о т ы опят ь со
мной…
Я т оже спокойно рад, смут но чувст вуя, чт о приобщился чему-т о, о чём не забуду
никогда. Около меня т ряслась рыжая собака с лисьей мордой и добрыми виноват ыми
глазами.
— Она будет с нами жит ь?
— А чт о ж? Пускай живёт , коли хочет . Вот я ей крендель дам, у меня два ост алось.
Давай сядем на лавочку, чт о-т о я уст ала…
Сели у ворот на лавку, собака легла к ногам нашим, разгрызая сухой крендель, а
бабушка рассказывала:
— Тут одна еврейка живет , т ак у ней — девят ь человек, мал мала меньше. Спрашиваю
я её: «Как же т ы живешь, Мосевна?» А она говорит : «Живу с богом со своим — с кем
иначе жит ь?»
Я прислонился к т ёплому боку бабушки и заснул.
Жизнь снова пот екла быст ро и густ о, широкий пот ок впечат лений каждый день
-117-
приносил душе чт о-т о новое, чт о восхищало и т ревожило, обижало, заст авляло
думат ь.
Вскоре я т оже всеми силами ст ремился как можно чаще видет ь хромую девочку,
говорит ь с нею или молча сидет ь рядом, на лавочке у ворот , — с нею и молчат ь было
прият но. Была она чист енькая, т очно пт ица пеночка, и прекрасно рассказывала о т ом,
как живут казаки на Дону: т ам она долго жила у дяди, машинист а маслобойни, пот ом
от ец её, слесарь, переехал в Нижний.
— А ещё дядя, вт орой, т ак т от служит при самом царе.
Вечерами, по праздникам, всё население улицы выходило «за ворот а», парни и
девушки от правлялись на кладбище водит ь хороводы, мужики расходились по
т ракт ирам, на улице ост авались бабы и ребят ишки. Бабы рассаживались у ворот прямо
на песке или на лавочках и поднимали громкий галдёж, ссорясь и судача; ребят ишки
начинали играт ь в лапт у, в городки, в «шар-мазло», — мат ери следили за играми,
поощряя ловких, осмеивая плохих игроков. Было оглушит ельно шумно и незабвенно
весело; присут ст вие и внимание «больших», возбуждая нас, мелочь, вносило во все
игры особенное оживление, ст раст ное соперничест во. Но как бы сильно ни увлекались
игрою мы т рое — Кост рома, Чурка и я, — всё-т аки нет -нет да т от или другой бежит
похваст ат ься перед хроменькой девушкой.
— Видела, Людмила, как я все пят ь чушек из города вышиб?
Она ласково улыбалась, кивая головой несколько раз кряду.
Раньше наша компания ст аралась держат ься во всех играх вмест е, а т еперь я видел,
чт о Чурка и Кост рома играют всегда в разных парт иях, всячески соперничая друг с
другом в ловкост и и силе, част о — до слёз и драки. Однажды они подрались т ак бешено,
чт о должны были вмешат ься большие, и врагов разливали водою, как собак.
Людмила, сидя на лавочке, т опала о землю здоровой ногой, а когда бойцы
подкат ывались к ней, от т алкивала их кост ылём, боязливо вскрикивая:
— Перест аньт е!
Лицо у неё было досиня бледное, глаза погасли и закат ились, т очно у кликуши.
Другой раз Кост рома, позорно проиграв Чурке парт ию в городки, спрят ался за ларь с
овсом у бакалейной лавки, сел т ам на корт очки и молча заплакал, — эт о было почт и
ст рашно: он крепко ст иснул зубы, скулы его высунулись, кост лявое лицо окаменело, а из
чёрных, угрюмых глаз выкат ывают ся т яжёлые, крупные слёзы. Когда я ст ал ут ешат ь его,
он прошепт ал, захлёбываясь слезами:
— Погоди… я его кирпичом по башке… увидит !
Чурка ст ал заносчив, ходил посредине улицы, как ходят парни-женихи, заломив карт уз
набекрень, засунув руки в карманы; он выучился ухарски сплёвыват ь сквозь зубы и
обещал:
— Скоро курит ь выучусь. Уж я два раза пробовал, да т ошнит .
Всё эт о не нравилось мне. Я видел, чт о т еряю т оварища, и мне казалось, чт о виною
эт ому Людмила.
Как-т о раз вечером, когда я разбирал на дворе собранные кост и, т ряпки и всякий хлам,
ко мне подошла Людмила, покачиваясь, размахивая правой рукой.
— Здравст вуй, — сказала она, т рижды кивнув головой. — Кост рома с т обой ходил?
— Да.
— А Чурка?
— Чурка с нами не дружит ся. Эт о всё т ы виноват а, влюбились они в т ебя и —
дерут ся…
Она покраснела, но от вет ила насмешливо:
— Вот ещё! Чем же я виноват а?
— А зачем влюбляешь?
— Я их не просила влюблят ься! — сказала она сердит о и пошла прочь, говоря: —
Глупост и всё эт о! Я ст арше их, мне чет ырнадцат ь лет . В ст арших девочек не
влюбляют ся…
— Много т ы знаешь! — желая обидет ь её, крикнул я. — Вон лавочница, Хлыст ова
сест ра, совсем ст арая, а как пут ает ся с парнями-т о!
Людмила ворот илась ко мне, глубоко всаживая свой кост ыль в песок двора.
-118-
— Ты сам ничего не знаешь, — заговорила она т оропливо, со слезами в голосе, и
милые глаза её красиво разгорелись. — Лавочница — распут ная, а я — т акая, чт о ли? Я
ещё маленькая, меня нельзя т рогат ь и щипат ь, и всё… т ы бы вот прочит ал роман
«Камчадалка», част ь вт орая, да и говорил бы!
Она ушла, всхлипывая. Мне ст ало жаль её — в словах её звучала какая-т о неведомая
мне правда. Зачем щиплют её т оварищи мои? А ещё говорят — влюблены…
На другой день, желая загладит ь вину свою перед Людмилой, я купил на семишник
леденцов «ячменного сахара», любимого ею, как я уже знал.
— Хочешь?
Она насильно сердит о сказала:
— Уйди, я с т обой не дружусь!
Но т от час взяла леденцы, замет ив мне:
— Хот ь бы в бумажку завернул, — руки-т о грязные какие.
— Я мыл, да уж не от мывают ся.
Она взяла мою руку своей, сухой и горячей, посмот рела.
— Как испорт ил…
— А у т ебя пальцы ист ыканы…
— Эт о — иголкой, я шью много…
Через несколько минут она предложила мне, оглядываясь:
— Слушай, давай спрячемся куда-нибудь и ст анем чит ат ь «Камчадалку» — хочешь?
Долго искали, куда спрят ат ься, везде было неудобно. Наконец решили, чт о лучше
всего забрат ься в предбанник: т ам — т емно, но можно сест ь у окна — оно выходит в
грязный угол между сараем и соседней бойней, люди редко заглядывают т уда.
И вот она сидит , боком к окну, выт янув больную ногу на скамье, опуст ив здоровую на
пол, сидит и, закрыв лицо раст рёпанной книжкой, взволнованно произносит множест во
непонят ных и скучных слов. Но я — волнуюсь. Сидя на полу, я вижу, как серьёзные глаза
двумя голубыми огоньками двигают ся по ст раницам книжки, иногда их овлажняет слеза,
голос девочки дрожит , т оропливо произнося незнакомые слова в непонят ных
соединениях. Однако я хват аю эт и слова и, ст араясь уложит ь их в ст ихи, перевёрт ываю
всячески, — эт о уж окончат ельно мешает мне понят ь, о чём рассказывает книга.
На коленях у меня дремлет собака, я зову её — Вет ер, пот ому чт о она мохнат ая,
длинная, быст ро бегает и ворчит , как осенний вет ер в т рубе.
— Ты слушаешь? — спрашивает девочка. Я молча киваю головой. Сумят ица слов всё
более возбуждает меня, всё беспокойнее моё желание расст авит ь их иначе, как они
ст оят в песнях, где каждое слово живёт и горит звездою в небе.
Когда ст ало т емно, Людмила, опуст ив побелевшую руку с книгой, спросила:
— Хорошо ведь? Вот видишь…
С эт ого вечера мы част о сиживали в предбаннике. Людмила, к моему удовольст вию,
скоро от казалась чит ат ь «Камчадалку». Я не мог от вет ит ь ей, о чём идёт речь в эт ой
бесконечной книге, — бесконечной пот ому, чт о за вт орой част ью, с кот орой мы начали
чт ение, явилась т рет ья; и девочка говорила мне, чт о ест ь чет верт ая.
Особенно хорошо было нам в ненаст ные дни, если ненаст ье не падало на суббот у,
когда т опили баню.
На дворе льёт дождь, — никт о не выйдет на двор, не заглянет к нам, в т ёмный наш
угол. Людмила очень боялась, чт о нас «заст анут ».
— Знаешь, чт о т огда подумают ? — т ихонько спрашивала она.
Я знал и т оже опасался, как бы не «заст али». Мы просиживали целые часы,
разговаривая о чём-т о, иногда я рассказывал бабушкины сказки, Людмила же — о жизни
казаков на реке Медведице.
— Ой, как т ам хорошо! — вздыхала она. — Здесь — чт о? Здесь т олько нищим жит ь…
Я решил, чт о, когда выраст у, непременно схожу посмот рет ь реку Медведицу.
Скоро мы перест али нуждат ься в предбаннике: мат ь Людмилы нашла работ у у
скорняка и с ут ра уходила из дому, сест рёнка училась в школе, брат работ ал на заводе
изразцов. В ненаст ные дни я приходил к девочке, помогая ей ст ряпат ь, убират ь комнат у
и кухню, она смеялась:
— Мы с т обой живём, как муж с женой, т олько спим порознь. Мы даже лучше живём —
-119-
мужья женам не помогают …
Если у меня были деньги, я покупал сласт ей, мы пили чай, пот ом охлаждали самовар
холодной водой, чт обы крикливая мат ь Людмилы не догадалась, чт о его грели. Иногда к
нам приходила бабушка, сидела, плет я кружева или вышивая, рассказывала чудесные
сказки, а когда дед уходил в город, Людмила пробиралась к нам, и мы пировали
беззабот но.
Бабушка говорила:
— Ой, хорошо мы живем! Свой грош — ст рой чт о хошь!
Она поощряла нашу дружбу.
— Мальчику с девочкой дружит ься — эт о хорошее дело! Только баловат ь не надо…
И прост ейшими словами объясняла, чт о значит «баловат ь». Говорила она красиво,
одухот ворённо, и я хорошо понял, чт о не следует т рогат ь цвет ы, пока они не
распуст ились, а т о не быт ь от них ни запаху, ни ягод.
«Баловат ь» не хот елось, но эт о не мешало мне и Людмиле говорит ь о т ом, о чём
принят о молчат ь. Говорили, конечно, по необходимост и, ибо от ношения полов в их
грубой ф орме слишком част о и назойливо лезли в глаза, слишком обижали нас.
От ец Людмилы, красивый мужчина лет сорока, был кудряв, усат и как-т о особенно
победно шевелил густ ыми бровями. Он был ст ранно молчалив, — я не помню ни одного
слова, сказанного им. Лаская дет ей, он мычал, как немой, и даже жену бил молча.
Вечерами, по праздникам, одев голубую рубаху, плисовые шаровары и ярко
начищенные сапоги, он выходил к ворот ам с большой гармоникой, закинут ой на ремне
за спину, и ст ановился т очно солдат в позиции «на караул». Тот час же мимо наших
ворот начиналось «гулянье»: ут очками шли одна за другой девицы и бабы, поглядывая
на Евсеенка прикрыт о, из-под ресниц, и от крыт о, жадными глазами, а он ст оит ,
от т опырив нижнюю губу, и т оже смот рит на всех выбирающим взглядом т ёмных глаз.
Было чт о-т о неприят но-собачье в эт ой безмолвной беседе глазами, в медленном,
обречённом движении женщин мимо мужчины, — казалось, чт о любая из них, если
т олько мужчина повелит ельно мигнёт ей, покорно свалит ся на сорный песок улицы, как
убит ая.
— Выпялился козёл, бесст ыжая харя! — ворчит мат ь Людмилы. Тонкая и высокая, с
длинным, нечист ым лицом, с корот ко ост риженными — после т иф а — волосами, она
была похожа на изработ анную мет лу.
Рядом с нею сидит Людмила и безуспешно ст арает ся от влечь внимание её от улицы,
упрямо расспрашивает о чём-нибудь.
— От ст ань, назола, урод несчаст ный! — бормочет мат ь, беспокойно мигая; её узкие
монгольские глаза свет лы и неподвижны, — задели за чт о-т о и навсегда ост ановились.
— Ты не сердись, мамочка, всё равно уж, — говорит Людмила. — Ты погляди-ка, как
рогожница разоделась!
— Я бы получше оделась, кабы вас т роих не было, сожрали вы меня, слопали, —
безжалост но и т очно сквозь слёзы от вечает мат ь, вцепившись глазами в большую,
широкую вдову рогожника.
Она похожа на маленький дом, грудь у неё выпят илась, подобно крыльцу; красное
лицо, прикрыт ое и срезанное зелёным плат ком, напоминает слуховое окно, в час, когда
ст ёкла его от ражают солнце.
Евсеенко, перекинув гармонию на грудь, играет . На гармонии множест во ладов, звуки
её неот разимо т янут куда-т о, со всей улицы кат ят ся ребят ишки, падают к ногам
гармонист а и замирают в песке, восхищённые.
— Погоди, свернут т ебе башку, — обещает Евсеенко мужу.
Он молча косит ся на неё.
А рогожница камнем села неподалеку, на скамью у Хлыст овой лавки, и, склонив голову
на плечо, слушает , пылая.
В поле, за кладбищем, рдеет вечерняя заря, по улице, как по реке, плывут ярко одет ые
большие куски т ела, вихрем вьют ся дет и, т ёплый воздух ласков и пьян. Чем-т о ост рым
дышит нагрет ый за день песок, особенно слышен жирный, сладковат ый запах боен —
запах крови; а со дворов, где живут скорняки, солоно и едко пахнет мездрой. Бабий
говор, пьяный рёв мужиков, звонкие крики дет ей, пение басовит ой гармоники — всё
-120-
сливает ся густ ым гулом, мощно вздыхает неут омимо т ворящая земля. Всё — грубо,
обнажённо и внушает большое, крепкое чувст во доверия к эт ой чёрной жизни,
бесст ыдно-живот ной. Хваст аясь своими силами, она т оскливо и напряжённо ищет , куда
излит ь их.
И сквозь шум порою доходят до сердца, навсегда укрепляясь в памят и, какие-т о
особенно жут кие слова:
— Одного всем сразу нельзя бит ь — надо по очереди…
— Кт о нас пожалеет , коли сами себя не жалеем…
— Али бог бабу на смех родил?..
Ночь близко; свежее воздух, т ише гул, деревянные дома пухнут , раст ут , одевают ся
т енями. Дет ей раст ащили по дворам — спат ь, иные заснули т ут же под заборами, у ног и
на коленях мат ерей. Ребят ишки побольше ст ановят ся к ночи смирнее, мягче. Евсеенко
незамет но исчез, т очно раст аял, рогожницы т оже нет , басовит ая гармоника играет гдет о далеко, за кладбищем. Мат ь Людмилы сидит на лавке, скорчившись, выгнув спину,
т очно кошка. Бабушка моя ушла пит ь чай к соседке, повит ухе и сводне, большой,
жилист ой бабе с ут иным носом и золот ой медалью «за спасение погибавших» на
плоской, мужской груди. Вся улица боит ся её, счит ая колдуньей; про неё говорят , чт о
она вынесла из огня, во время пожара, т роих дет ей какого-т о полковника и его больную
жену.
У бабушки с нею — дружба; вст речаясь на улице, обе они ещё издали улыбают ся друг
другу как-т о особенно хорошо.
Кост рома, Людмила и я сидим у ворот на лавке; Чурка вызвал брат а Людмилы
борот ься, — обнявшись, они т опчут ся на песке и пылят .
— Перест аньт е! — боязливо просит Людмила.
Скосив на неё чёрные глаза, Кост рома рассказывает про охот ника Калинина,
седенького ст аричка с хит рыми глазами, человека дурной славы, знакомого всей
слободе. Он недавно помер, но его не зарыли в песке кладбища, а пост авили гроб
поверх земли, в ст ороне от других могил. Гроб — чёрный, на высоких ножках, крышка его
расписана белой краской, — изображены крест , копьё, т рост ь и две кост и.
Каждую ночь, как т олько ст емнеет , ст арик вст аёт из гроба и ходит по кладбищу, всё
чего-т о ищет вплот ь до первых пет ухов.
— Не говори о ст рашном! — просит Людмила.
— Пуст и! — кричит Чурка, освобождаясь от объят ий брат а её, и насмешливо говорит
Кост роме: — Чт о врёшь? Я сам видел, как зарывали гроб, а сверху — пуст ой, для
памят ника… А чт о ходит покойник — эт о пьяные кузнецы выдумали…
Кост рома, не глядя на него, сердит о предложил:
— Поди переспи на кладбище, коли т ак!
Они начали спорит ь, а Людмила, скучно покачивая головой, спрашивала:
— Мамочка, покойники по ночам вст ают ?
— Вст ают , — повт орила мат ь, т очно издали от озвалось эхо.
Подошёл сын лавочницы, Валёк, т олст ый, румяный парень лет двадцат и, послушал
наш спор и сказал:
— Кт о из т рёх до свет а пролежит на гробу — двугривенный дам и десят ок папирос, а
кт о ст русит — уши надеру, сколько хочу, ну?
Все замолчали, смут ясь, а мат ь Людмилы сказала:
— Глупост и какие! Разве можно дет ей подбиват ь на эт акое…
— Давай рубль — пойду! — угрюмо предложил Чурка. Кост рома т от час же ехидно
спросил:
— А за двугривенный — т русишь? — И сказал Вальку: — Дай ему рубль, всё равно не
пойдет , ф орсит т олько…
— Ну, бери рубль!
Чурка вст ал с земли и молча, не т оропясь, пошёл прочь, держась близко к забору.
Кост рома, сунув пальцы в рот , пронзит ельно свист нул вслед ему, а Людмила т ревожно
заговорила:
— Ах, господи, хваст унишка какой… чт о же эт о!
— Куда вам, т русы! — издевался Валёк. — А ещё первые бойцы улицы счит ает есь,
-121-
кот ят а…
Было обидно слушат ь его издёвки; эт от сыт ый парень не нравился нам, он всегда
подст рекал ребят ишек на злые выходки, сообщал им пакост ные сплет ни о девицах и
женщинах; учил дразнит ь их; ребят ишки слушались его и больно плат ились за эт о. Он
почему-т о ненавидел мою собаку, бросал в неё камнями; однажды он дал ей в хлебе
иглу.
Но ещё обиднее было видет ь, как уходит Чурка, съёжившись, прист ыженный.
Я сказал Вальку:
— Давай рубль, я пойду…
Он, посмеиваясь и пугая меня, от дал рубль Евсеенковой, но женщина ст рого сказала:
— Не хочу, не возьму!
И сердит о ушла. Людмила т оже не решилась взят ь бумажку; эт о ещё более усилило
насмешки Валька. Я уже хот ел идт и, не т ребуя денег, но подошла бабушка и, узнав, в
чём дело, взяла рубль, а мне спокойно сказала:
— Пальт ишко надень да одеяло возьми, а т о к ут ру холодно ст анет …
Её слова внушили мне надежду, чт о ничего ст рашного не случит ся со мною.
Валёк пост авил условием, чт о я должен до свет а лежат ь или сидет ь на гробе, не сходя
с него, чт о бы ни случилось, если даже гроб закачает ся, когда ст арик Калинин начнёт
вылезат ь из могилы. Спрыгнув на землю, я проиграю.
— Гляди же, — предупредил Валёк, — я за т обой всю ночь следит ь буду!
Когда я пошёл на кладбище, бабушка, перекрест ив меня, посовет овала:
— Ежели чт о померещит ся — не шевелись, а т олько чит ай богородицу дево
радуйся…
Я шёл быст ро, хот елось поскорее начат ь и кончит ь всё эт о. Меня сопровождали
Валёк, Кост рома и ещё какие-т о парни. Перелезая через кирпичную ограду, я запут ался в
одеяле, упал и т от час вскочил на ноги, словно подброшенный песком. За оградой
хохот али. Чт о-т о ёкнуло в груди, по коже спины пробежал неприят ный холодок.
Спот ыкаясь, я дошёл до чёрного гроба. С одной ст ороны он был занесён песком, с
другой — его корот енькие, т олст ые ножки обнажились, т очно кт о-т о пыт ался
приподнят ь его и пошат нул. Я сел на край гроба, в ногах его, оглянулся: бугроват ое
кладбище т есно заст авлено серыми крест ами, т ени, размахнувшись, легли на могилы,
обняли их щет инист ые холмы. Кое-где, заплут авшись среди крест ов, т орчат т онкие,
т ощие берёзки, связывая вет вями разъединённые могилы; сквозь кружево их т еней
т орчат былинки — эт а серая щет ина самое жут кое! Снежным сугробом поднялась в
небо церковь, среди неподвижных облаков свет ит маленькая, ист аявшая луна.
Язёв от ец — Дрянной Мужик — лениво бьёт в ст орожевой колокол; каждый раз, когда
он дёргает верёвку, она, задевая за железный лист крыши, жалобно поскрипывает ,
пот ом раздаёт ся сухой удар маленького колокола, — он звучит крат ко, скучно.
«Не дай господь бессонницу», — вспоминает ся мне поговорка ст орожа.
Жут ко. И почему-т о — душно, я обливаюсь пот ом, хот я ночь свежая. Успею ли я
добежат ь до ст орожки, в случае если ст арик Калинин начнёт вылезат ь из могилы?
Кладбище хорошо знакомо мне, десят ки раз я играл среди могил с Язём и другими
т оварищами. Вон т ам, около Церкви, похоронена мат ь…
Ещё не всё уснуло, со слободы доносят ся всплески смеха, обрывки песен. На буграх, в
железнодорожном карьере, где берут песок, или где-т о в деревне Кат ызовке верещит ,
захлёбываясь, гармоника, за оградою идёт всегда пьяный кузнец Мячов и поёт — я
узнаю его по песне:
А у нашей маменьки
И грехи-т о маленьки, —
Она не любя никого,
Только т ят ю одного…
Прият но слышат ь последние вздохи жизни, но после каждого удара колокола
ст ановит ся т ише, т ишина разливает ся, как река по лугам, все т опит , скрывает . Душа
плавает в бескрайней, бездонной пуст от е и гаснет , подобно огню спички во т ьме,
-122-
раст воряясь бесследно среди океана эт ой пуст от ы, где живут , сверкая, т олько
недосягаемые звёзды, а всё на земле исчезло, ненужно и мёрт во.
Закут авшись в одеяло, я сидел, подобрав ноги, на гробнице лицом к церкви, и, когда
шевелился, гробница поскрипывала, песок под нею хруст ел.
Чт о-т о ударило о землю сзади меня раз и два, пот ом близко упал кусок кирпича, — эт о
было ст рашно, но я т от час догадался, чт о швыряют из-за ограды Валёк и его компания
— хот ят испугат ь меня. Но от близост и людей мне ст ало лучше.
Невольно думалось о мат ери… Однажды, заст ав меня, когда я пробовал курит ь
папиросы, она начала бит ь меня, а я сказал:
— Не т рогай, и без т ого уж мне плохо, т ошнит очень…
Пот ом, наказанный, я сидел за печью, а она говорила бабушке:
— Бесчувст венный мальчишка, никого не любит …
Обидно было слушат ь эт о. Когда мат ь наказывала меня, мне было жалко её, неловко
за неё: редко она наказывала справедливо и по заслугам.
И вообще — очень много обидного в жизни, вот хот я бы эт и люди за оградой, — ведь
они хорошо знают , чт о мне боязно одному на кладбище, а хот ят напугат ь ещё больше.
Зачем?
Хот елось крикнут ь им: «Подит е к чорт у!»
Но эт о было опасно, — кт о знает , как от несёт ся к эт ому чорт ? Он, наверное, гденибудь близко.
В песке много кусочков слюды, она т ускло блест ела в лунном свет е, и эт о напоминало
мне, как однажды я, лёжа на плот ах на Оке, смот рел в воду, — вдруг, почт и к самому
лицу моему всплыл подлещик, повернулся боком и ст ал похож на человечью щеку,
пот ом взглянул на меня круглым пт ичьим глазом, нырнул и пошёл в глубину, колеблясь,
как падающий лист клёна.
Памят ь работ ала всё напряжённее, воскрешая различные случаи жизни, т очно
защищаясь ими прот ив воображения, упрямо создававшего ст рашное.
Вот кат ит ся ёж, ст уча по песку т вёрдыми лапками: он напоминает домового — т акой
же маленький, вст рёпанный.
Вспоминаю, как бабушка, сидя на корт очках перед подпечком, приговаривала:
— Ласковый хозяин, выведи т араканов…
Далеко за городом — не видным мне — ст ановилось свет лее, ут ренний холодок
сжимал щёки, слипались глаза.
Я свернулся калачиком, окут ав голову одеялом, — будь чт о будет !
Разбудила меня бабушка — ст оит рядом со мной и, ст аскивая одеяло, говорит :
— Вст авай! Не озяб ли? Ну, чт о — ст рашно?
— Ст рашно, т олько т ы не говори никому про эт о, ребят ишкам не говори!
— А почт о молчат ь? — удивилась она. — Коли не ст рашно, т ак и хвалит ься нечем…
Пошли домой, и дорогой она ласково говорила:
— Всё надо самому испыт ат ь, голуба душа, всё надо самому знат ь… Сам не
поучишься — никт о не научит …
К вечеру я ст ал «героем» улицы, все спрашивали меня:
— Да неужт о не ст рашно?
И когда я говорил: «Ст рашно!» — качая головами, восклицали:
— Ага! Вот видишь?
Лавочница же громко и убеждённо заявила:
— Ст ало быт ь, врали, чт о Калинин вст аёт . Кабы вст авал, — разве испугался бы
мальчишки? Да он бы его смахнул с кладбища и не видат ь куда.
Людмила смот рела на меня с ласковым удивлением, даже дед был, видимо, доволен
мною, всё ухмылялся. Только Чурка сказал угрюмо:
— Ему — легко, у него бабушка — ведьма!
III
Незамет но, как маленькая звезда на ут ренней заре, погас брат Коля. Бабушка, он и я
спали в маленьком сарайчике, на дровах, прикрыт ых разным т ряпьём; рядом с нами, за
-123-
щелявой ст еной из горбушин, был хозяйский курят ник; с вечера мы слышали, как
вст ряхивались и клохт али, засыпая, сыт ые куры; ут ром нас будил золот ой горласт ый
пет ух.
— О, чт об т ебя розорвало! — ворчала бабушка, просыпаясь.
Я уже не спал, наблюдая, как сквозь щели дровяника пробивают ся ко мне на пост ель
лучи солнца, а в них пляшет какая-т о серебряная пыль, — эт и пылинки — т очно слова в
сказке. В дровах шуршат мыши, бегают красненькие букашки с чёрными т очками на
крыльях.
Иногда, уходя от душных испарений куриного помет а, я вылезал из дровяника,
забирался на крышу его и следил, как в доме просыпались безглазые люди, огромные,
распухшие во сне.
Вот высунулась из окна волосат ая башка лодочника Ферманова, угрюмого пьяницы; он
смот рит на солнце крошечными щёлками заплывших глаз и хрюкает , т очно кабан.
Выбежал на двор дед, обеими руками приглаживая рыженькие волосёнки, — спешит в
баню обливат ься холодной водой. Болт ливая кухарка домохозяина, ост роносая, густ о
обрызганная веснушками, похожа на кукушку, сам хозяин — на ст арого, ожиревшего
голубя, и все люди напоминают пт иц, живот ных, зверей.
Ут ро т акое милое, ясное, но мне немножко груст но и хочет ся уйт и в поле, где никого
нет , — я уж знаю, чт о люди, как всегда, запачкают свет лый день.
Однажды, когда я лежал на крыше, бабушка позвала меня и негромко сказала, кивнув
головой на свою пост ель:
— Помер Коля-т о…
Мальчик съехал с кумача подушки и лежал на войлоке, синеват ый, голенький, рубашка
сбилась к шее, обнажив вздут ый живот и кривые ножки в язвах, руки ст ранно подложены
под поясницу, т очно он хот ел приподнят ь себя. Голова чут ь склонилась набок.
— Слава богу, от ошёл, — говорила бабушка, расчёсывая волосы свои. — Чт о бы он
жил, убогонький-т о?
Прит опывая, т очно т анцуя, явился дед, ост орожно пот рогал пальцем закрыт ые глаза
ребёнка; бабушка сердит о сказала:
— Чт о т рогаешь немыт ыми-т о руками?
Он забормот ал:
— Вот — родили… жил, ел… ни т о ни сё…
— Проснись, — ост ановила его бабушка.
Он слепо взглянул на неё и пошёл на двор, говоря:
— Мне хоронит ь не на чт о, как хошь сама…
— Тьф у т ы, несчаст ный!
Я ушёл и вплот ь до вечера не возвращался домой.
Хоронили Колю ут ром другого дня; я не пошёл в церковь и всю обедню сидел у
разрыт ой могилы мат ери, вмест е с собакой и Язёвым от цом. Он вырыл могилу дёшево и
всё хваст ался эт им передо мной.
— Эт о я т олько по знакомст ву, а т о бы — рубль…
Заглядывая в жёлт ую яму, от куда исходил т яжелый запах, я видел в боку её чёрные,
влажные доски. При малейшем движении моём бугорки песку вокруг могилы осыпались,
т онкие ст руйки т екли на дно, ост авляя по бокам морщины. Я нарочно двигался, чт обы
песок скрыл эт и доски.
— Не балуй, — сказал Язёв от ец, покуривая. Бабушка принесла на руках белый гробик,
Дрянной Мужик прыгнул в яму, принял гроб, пост авил его рядом с чёрными досками и,
выскочив из могилы, ст ал т олкат ь т уда песок и ногами и лопат ой. Трубка его дымилась,
т очно кадило. Дед и бабушка т оже молча помогали ему. Не было ни попов, ни нищих,
т олько мы чет веро в густ ой т олпе крест ов.
От давая деньги ст орожу, бабушка сказала с укором:
— А т ы всё-т аки пот ревожил Варину-т о домовину…
— Как иначе! И т о я чужой земли прихват ил. Эт о — ничего!
Бабушка поклонилась могиле до земли, всхлипнула, взвыла и пошла, а за нею — дед,
скрыв глаза под козырьком ф уражки, одёргивая пот ёрт ый сюрт ук.
— Сеяли семя в непахану землю, — сказал он вдруг, убегая вперёд, т очно ворон по
-124-
пашне.
Я спросил бабушку:
— Чего он?
— Бог с ним! У него свои мысли, — от вет ила она.
Было жарко, бабушка шла т яжело, ноги её т онули в т ёплом песке, она част о
ост анавливалась, от ирая пот ное лицо плат ком.
Я спросил её, понат ужась:
— Чёрное-т о в могиле — эт о мат ерин гроб?
— Да, — сказала она сердит о. — Пёс неумный… Года ещё нет , а сгнила Варя-т о! Эт о
всё от песку, — он воду пропускает . Кабы глина была, лучше бы…
— Все гниют ?
— Все. Только свят ых минует эт о…
— Ты — не сгниешь!
Она ост ановилась, поправила карт уз на моей голове и серьёзно посовет овала:
— Не думай-ка про эт о, не надо. Слышишь?
Но я думал: «Как эт о обидно и прот ивно — смерт ь. Вот гадост ь!»
Мне было очень плохо.
Когда пришли домой, дед уже пригот овил самовар, накрыл на ст ол.
— Попьём чайку, а т о — жарко, — сказал он. — Я уж своего заварю. На всех.
Подошёл к бабушке и похлопал её по плечу.
— Чт о, мат ъ, а?
Бабушка махнула рукой.
— Чт о уж т ут !
— То-т о вот ! Прогневался на нас господь, от рывает кусок за куском… Кабы семьи-т о
крепко жили, как пальцы на руке…
Давно не говорил он т ак мягко и миролюбиво. Я слушал его и ждал, чт о ст арик погасит
мою обиду, поможет мне забыт ь о жёлт ой яме и чёрных, влажных клочьях в боку её.
Но бабушка сурово ост ановила его:
— Перест ань-ка, от ец! Всю жизнь говоришь т ы эт и слова, а кому от них легче? Всю
жизнь ел т ы всех, как ржа железо…
Дед крякнул, взглянул на неё и замолчал.
Вечером, у ворот я с т оскою поведал Людмиле о т ом, чт о увидел ут ром, но эт о не
произвело на неё замет ного впечат ления.
— Сирот ой жит ь лучше. Умри-ка у меня от ец с мат ерью, я бы сест ру ост авила на
брат а, а сама — в монаст ырь на всю жизнь. Куда мне ещё? Замуж я не гожусь, хромая —
не работ ница. Да ещё дет ей т оже хромых нарожаешь…
Она говорила разумно, как все бабы нашей улицы, и, должно быт ь, с эт ого вечера я
пот ерял инт ерес к ней; да и жизнь пошла т ак, чт о я всё реже вст речал подругу.
Через несколько дней после смерт и брат а дед сказал мне:
— Ложись сегодня раньше, на свет у разбужу, в лес пойдем за дровами…
— А я — т равок пособираю, — заявила бабушка.
Лес, еловый и берёзовый, ст оял на болот е, верст ах в т рёх от слободы. Обилен
сухост оем и валежником, он размахнулся в одну ст орону до Оки, в другую — шёл до
шоссейной дороги на Москву, и дальше, за дорогу. Над его мягкой щет иной чёрным
шат ром высоко поднималась сосновая чаща — «Савёлова Грива».
Все эт о богат ст во принадлежало граф у Шувалову и охранялось плохо; кунавинское
мещанст во смот рело на него как на своё, собирало валежник, рубило сухост ой, не
брезгуя при случае и живым деревом. По осени, запасая дрова на зиму, в лес
снаряжались десят ки людей с т опорами и верёвками за поясом.
Вот и мы т рое идём на рассвет е по зелёно-серебряному росному полю; слева от нас,
за Окою, над рыжими боками Дят ловых гор, над белым Нижним-Новгородом, в холмах
зелёных садов, в золот ых главах церквей, вст аёт не т оропясь русское ленивенькое
солнце. Тихий вет ер сонно веет с т ихой, мут ной Оки, качают ся золот ые лют ики,
от ягчённые росою, лиловые колокольчики немот но опуст ились к земле, разноцвет ные
бессмерт ники сухо т орчат на малоплодном дёрне, раскрывает алые звезды «ночная
красавица» — гвоздика…
-125-
Тёмною рат ью двигает ся лес навст речу нам. Крылат ые ели — как большие пт ицы;
берёзы — т очно девушки. Кислый запах болот а т ечёт по полю. Рядом со мною идет
собака, высунув розовый язык, ост анавливает ся и, принюхавшись, недоумённо качает
лисьей головой.
Дед, в бабушкиной кацавейке, в ст аром карт узе без козырька, щурит ся, чему-т о
улыбает ся, шагает т онкими ногами ост орожно, т очно крадёт ся. Бабушка, в синей коф т е,
в чёрной юбке и белом плат ке на голове, кат ит ся по земле споро — за нею т рудно
поспет ь.
Чем ближе лес, т ем оживлённее дед; пот ягивая воздух носом, покрякивая, он говорит
вначале от рывист о, невнят но, пот ом, словно пьянея, весело и красиво:
— Леса — господни сады. Никт о их не сеял, один вет ер божий, свят ое дыхание уст
его… Бывало, в молодост и, в Жигулях, когда я бурлаком ходил… Эх, Лексей, не
доведёт ся т ебе видет ь-испыт ат ь, чт о мною испыт ано! На Оке леса — от Касимова до
Мурома, али — за Волгой лес, до Урала идёт , да! Всё эт о безмерно и пречудесно…
Бабушка смот рит на него искоса и подмигивает мне, а он, спот ыкаясь о кочки, дробно
сыплет сухонькие слова, засевая ими мою памят ь.
— Вели мы из Сарат ова расшиву с маслом к Макарию на ярмарку, и был у нас приказчик
Кирилло, из Пуреха, а водоливом — т ат арин касимовский, Асаф , чт о ли… Дошли до
Жигуля, а хват ил вет ер верховой в глаза нам — выбились из силушки, вст али на
мёрт вую, закачались, — сошли на берег кашу варит ь. А — май на земле, Волга-т о морем
лежит , и волна по ней ст айно гуляет , будт о лебеди, т ысячами, в Каспий плывут . Горы-т о
Жигули, зелёные по-вешнему, в небо взмахнули, в небушке облака белые пасут ся,
солнце т ает на землю золот ом. Отдыхаем, любуемся, подобрели все друг ко другу; на
реке-т о сиверко, холодно, а на берегу — т епло, душист о! Под вечер Кирилло наш —
суровый был мужчина и в лет ах — вст ал на ноги, шапку снял, да и говорит : «Ну, ребят а, я
вам боле не начальник, не слуга, идит е — сами, а я в леса от ойду!» Мы все вст ряхнулись
— как да чт о? Нам ведь без от вет ного перед хозяином человека нельзя — без головы
люди не ходят ! Оно хот ь и Волга, а и на прямом пут и сбит ься можно. Народ — зверь
безумный, ему — чего жалко? Испугались. А он — своё: «Не хочу боле эт ак жит ь,
паст ухом вашим, уйду в леса!» Мы было — кот орые — собрались бит ь его да вязат ь, а
— кот орые — задумались о нём, кричат : «Ст ойт е!» А водолив-т ат арин т оже кричит : «И
я ухожу!» Совсем беда. Ему, т ат арину, за две пут ины хозяином не плачено, да полпут и в
т рет ьи сделал — большие деньги по т ой поре! Кричали, кричали до самой ночи, а к ночи
семеро ушло от нас, ост ались мы — не т о шест надцат ь, не т о — чет ырнадцат ь. Вот т е
и лес!
— Они — в разбойники ушли?
— Может — в разбойники, а может — в от шельники, — в т у пору не очень разбирали
эт и дела…
Бабушка крест ит ся.
— Пресвят ая мат ерь божия! Как подумаешь про людей-т о, т ак ст анет жалко всех.
— Всем дан один разум, — знай, куда бес т янет …
Входим в лес по мокрой т ропе, среди болот ных кочек и хилого ельника. Мне кажет ся,
чт о эт о очень хорошо — навсегда уйт и в лес, как ушел Кирилло из Пуреха. В лесу нет
болт ливых людей, драк, пьянст ва, т ам забудешь о прот ивной жадност и деда, о
песчаной могиле мат ери, обо всём, чт о, обижая, давит сердце т яжёлой скукой. На сухом
мест е бабушка говорит :
— Надо закусит ь, сядемт е-ка!
В лукошке у неё ржаной хлеб, зелёный лук, огурцы, соль и т ворог в т ряпицах; дед
смот рит на всё эт о конф узливо и мигает .
— А я ничего не взял еды-т о, ох, мат ь чест ная…
— Хват ит на всех…
Сидим, прислонясь к медному ст волу мачт овой сосны; воздух насыщен смолист ым
запахом, с поля веет т ихий вет ер, качают ся хвощи; т ёмной рукой бабушка срывает
т равы и рассказывает мне о целебных свойст вах зверобоя, буквицы, подорожника, о
т аинст венной силе папорот ника, клейкого иван-чая, пыльной т равы-плавуна.
Дед рубит валежник, а я должен сносит ь нарубленное в одно мест о, но я незамет но
-126-
ухожу в чащу, вслед за бабушкой, — она т ихонько плавает среди могучих ст волов и,
т очно ныряя, всё склоняет ся к земле, осыпанной хвоей. Ходит и говорит сама с собою:
— Рано опят а пошли — мало будет гриба! Плохо т ы, господи, о бедных забот ишься,
бедному и гриб — лакомст во!
Я иду за нею молча, ост орожно, забот ясь, чт обы она не замечала меня: мне не
хочет ся мешат ь её беседе с богом, т равами, лягушками…
Но она видит меня.
— Сбежал от деда-т о?
И, кланяясь чёрной земле, пышно одет ой в узорчат ую ризу т рав, она говорит о т ом,
как однажды бог, во гневе на людей, залил землю водою и пот опил всё живое.
— А премилая мат ь его собрала заранее все семена в лукошко, да и спрят ала, а после
просит солнышко: осуши землю из конца в конец, за т о люди т ебе славу споют !
Солнышко землю высушило, а она её спрят анным зерном и засеяла. Смот рит господь:
опят ь обраст ает земля живым — и т равами, и скот ом, и людьми!.. Кт о эт о, говорит ,
наделал прот ив моей воли? Тут она ему покаялась, а господу-т о уж и самому жалко
было видет ь землю пуст ой, и говорит он ей: эт о хорошо т ы сделала!
Мне нравит ся рассказ, но я удивлён и пресерьёзно говорю:
— Разве т ак было? Божья-т о мат ерь родилась долго спуст я после пот опа.
Теперь бабушка удивлена.
— Эт о кт о т ебе сказал?
— В училище, в книжках написано…
Эт о её успокаивает , она совет ует мне:
— А т ы брось-ка, забудь эт о, книжки все; врут они, книжки-т о!
И смеёт ся т ихонько, весело.
— Придумали, дурачки! Бог — был, а мат ери у него не было, эко! От кого же он
родился?
— Не знаю.
— Вот хорошо! До «не знаю» доучился!
— Поп говорил, чт о божья мат ерь родилась от Иоакима и Анны.
— Марья Якимовна, значит ?
Бабушка уже сердит ся, — ст оит прот ив меня и ст рого смот рит прямо в глаза мне:
— Если т ы эдак будешь думат ь, я т ебя т ак-т о ли от шлёпаю!
Но через минут у объясняет мне:
— Богородица всегда была, раньше всего! От неё родился бог, а пот ом…
— А Христ ос — как же?
Бабушка молчит , смущённо закрыв глаза.
— А Христ ос… да, да, да?
Я вижу, чт о победил, запут ал её в т айнах божьих, и эт о мне неприят но.
Уходим всё дальше в лес, в синеват ую мглу, изрезанную золот ыми лучами солнца. В
т епле и уют е леса т ихонько дышит какой-т о особенный шум, мечт ат ельный и
возбуждающий мечт ы. Скрипят клест ы, звенят синицы, смеёт ся кукушка, свист ит иволга,
немолчно звучит ревнивая песня зяблика, задумчиво поёт ст ранная пт ица — щур.
Изумрудные лягушат а прыгают под ногами между корней; подняв золот ую головку,
лежит уж и ст ерёжет их. Щёлкает белка, в лапах сосен мелькает её пушист ый хвост ;
видишь невероят но много, хочет ся видет ь всё больше, идт и всё дальше.
Между ст волов сосен являют ся прозрачные, воздушные ф игуры огромных людей и
исчезают в зелёной густ от е; сквозь неё просвечивает голубое, в серебре, небо. Под
ногами пышным ковром лежит мох, расшит ый брусничником и сухими нит ями клюквы,
кост яника сверкает в т раве каплями крови, грибы дразнят крепким запахом.
— Пресвят ая богородица, ясный свет земной, — вздыхая, молит ся бабушка.
Она в лесу — т очно хозяйка и родная всему вокруг, — она ходит медведицей, всё
видит , всё хвалит и благодарит . От неё — т очно т епло т ечёт по лесу, и когда мох,
примят ый её ногой, расправляет ся и вст аёт — мне особенно прият но эт о видет ь.
Идёшь и думаешь: хорошо быт ь разбойником, грабит ь жадных, богат ых, отдават ь
награбленное бедным, — пуст ь все будут сыт ы, веселы, не завист ливы и не лают ся друг
с другом, как злые псы. Хорошо т акже дойт и до бабушкина бога, до её богородицы и
-127-
сказат ь им всю правду о т ом, как плохо живут люди, как нехорошо, обидно хоронят они
друг друга в дрянном песке. И сколько вообще обидного на земле, чего вовсе не нужно.
Если богородица поверит мне, пуст ь даст т акой ум, чт об я мог всё уст роит ь иначе,
получше как-нибудь. Пуст ь бы люди слушали меня с доверием, — уж я бы поискал, как
жит ь лучше! Эт о ничего, чт о я маленький, — Христ ос был всего на год ст арше меня, а уж
в т о время мудрецы его слушали…
Однажды, ослеплённый думами, я провалился в глубокую яму, распоров себе сучком
бок и разорвав кожу на зат ылке. Сидел на дне, в холодной грязи, липкой, как смола, и с
великим ст ыдом чувст вовал, чт о сам я не вылезу, а пугат ь криком бабушку было
неловко. Однако я позвал её.
Она живо выт ащила меня и, крест ясь, говорила:
— Слава т е господи! Ну, ладно чт о пуст ая берлога, а кабы т ам да хозяин лежал?
И заплакала сквозь смех. Пот ом повела меня к ручью, вымыла, перевязала раны своей
рубашкой, приложив каких-т о лист ьев, ут оливших боль, и от вела в железнодорожную
будку, — до дому я не мог дойт и, сильно ослабев.
Я ст ал почт и каждый день просит ь бабушку:
— Пойдём в лес!
Она охот но соглашалась, и т ак мы прожили все лет о, до поздней осени, собирая
т равы, ягоды, грибы и орехи. Собранное бабушка продавала, и эт им кормились.
— Дармоеды! — скрипел дед, хот я мы совершенно не пользовались его хлебом.
Лес вызывал у меня чувст во душевного покоя и уют а; в эт ом чувст ве исчезали все мои
огорчения, забывалось неприят ное, и в т о же время у меня росла особенная
наст ороженност ь ощущений: слух и зрение ст ановились ост рее, памят ь — более
чут кой, вмест илище впечат лений — глубже.
И всё более удивляла меня бабушка, я привык счит ат ь её сущест вом высшим всех
людей, самым добрым и мудрым на земле, а она неуст анно укрепляла эт о убеждение.
Как-т о вечером, набрав белых грибов, мы, по дороге домой, вышли на опушку леса;
бабушка присела от дохнут ь, а я зашёл за деревья — нет ли ещё гриба?
Вдруг слышу её голос и вижу: сидя на т ропе, она спокойно срезает корни грибов, а
около неё, вывесив язык, ст оит серая, поджарая собака.
— А т ы иди, иди прочь! — говорит бабушка. — Иди с богом!
Незадолго перед эт им Валёк от равил мою собаку; мне очень захот елось приманит ь
эт у, новую. Я выбежал на т ропу, собака ст ранно изогнулась, не ворочая шеей, взглянула
на меня зелёным взглядом голодных глаз и прыгнула в лес, поджав хвост . Осанка у неё
была не собачья, и, когда я свист нул, она дико бросилась в куст ы.
— Видал? — улыбаясь, спросила бабушка. — А я вначале опозналась, думала —
собака, гляжу — ан клыки-т о волчьи, да и шея т оже! Испугалась даже: ну, говорю, коли т ы
волк, т ак иди прочь! Хорошо, чт о лет ом волки смиренны…
Она никогда не плут ала в лесу, безошибочно определяя дорогу к дому. По запахам
т рав она знала, какие грибы должны быт ь в эт ом мест е, какие — в ином, и част о
экзаменовала меня.
— А какое дерево рыжик любит ? А как т ы от личишь хорошую сыроежку от ядовит ой?
А какой гриб любит папорот ник?
По незамет ным царапинам на коре дерева она указывала мне беличьи дупла, я влезал
на дерево и опуст ошал гнездо зверька, выбирая из него запасы орехов на зиму; иногда в
гнёздах их было ф унт ов до десят и…
И однажды, когда я занимался эт им делом, какой-т о охот ник всадил мне в правую
ст орону т ела двадцат ь семь шт ук бекасиной дроби; одиннадцат ь бабушка выковыряла
иглой, а ост альные сидели в моей коже долгие годы, пост епенно выходя.
Бабушке нравилось, чт о я т ерпеливо от ношусь к боли.
— Молодец, — хвалила она, — ест ь т ерпение, будет и уменье!
Каждый раз, когда у неё скоплялось немножко денег от продажи грибов и орехов, она
раскладывала их под окнами «т ихой милост ыней», а сама даже по праздникам ходила в
от репье, в заплат ах.
— Хуже нищей ходишь, срамишь меня, — ворчал дед.
— Ничего, я т ебе — не дочь, я ведь не в невест ах…
-128-
Их ссоры ст ановились всё более част ыми.
— Я не более других грешен, — обиженно кричал дед, — а наказан больше!
Бабушка поддразнивала его:
— Черт и знают , кт о чего ст оит . И говорила мне с глазу на глаз:
— Боит ся ст арик мой чорт ушек-т о! Вон как ст ареет быст ро, со ст раху-т о… Эх, бедный
человек…
Я очень окреп за лет о и одичал в лесу, ут рат ив инт ерес к жизни сверст ников, к
Людмиле, — она казалась мне скучно-умной…
Однажды дед пришёл из города мокрый весь — была осень, и шли дожди —
вст ряхнулся у порога, как воробей, и т оржест венно сказал:
— Ну, шалыган, завт ра сбирайся на мест о!
— Куда ещё? — сердит о спросила бабушка.
— К сест ре т воей Мат рёне, к сыну её…
— Ох, от ец, худо т ы выдумал!
— Молчи, дура! Может , его черт ёжником сделают .
Бабушка молча опуст ила голову. Вечером я сказал Людмиле, чт о ухожу в город, т ам
буду жит ь.
— И меня скоро повезут т уда, — сообщила она задумчиво. — Папа хочет , чт обы мне
вовсе от резали ногу, без ноги я буду здоровая.
За лет о она похудела, кожа лица её ст ала голубоват ой, а глаза выросли.
— Боишься? — спросил я.
— Боюсь, — сказала она, беззвучно заплакав. Нечем было ут ешит ь её — я сам боялся
жизни в городе. Мы долго сидели в унылом молчании, прижавшись друг к другу.
Будь лет о, я уговорил бы бабушку пойт и по миру, как она ходила, будучи девочкой.
Можно бы и Людмилу взят ь с собой, — я бы возил её в т ележке…
Но была осень, по улице лет ел сырой вет ер, небо окут ано неиссякаемыми облаками,
земля сморщилась, ст ала грязной и несчаст ной…
IV
Я снова в городе, в двухэт ажном белом доме, похожем на гроб, общий для множест ва
людей. Дом — новый, но какой-т о худосочный, вспухший, т очно нищий, кот орый
внезапно разбогат ел и т от час объелся до ожирения. Он ст оит боком на улицу, в
каждом эт аже его по восемь окон, а т ам, где должно бы находит ься лицо дома, — по
чет ыре окна; нижние смот рят в узенький проезд, на двор, верхние — через забор, на
маленький домик прачки и в грязный овраг.
Улицы, как я привык понимат ь её, — нет ; перед домом распласт ался грязный овраг, в
двух мест ах его перерезали узкие дамбы. Налево овраг выходит к арест ант ским рот ам, в
него сваливают мусор со дворов и на дне его ст оит лужа густ ой, т ёмно-зелёной грязи;
направо, в конце оврага, киснет илист ый Звездин пруд, а цент р оврага — как раз прот ив
дома; половина засыпана сором, заросла крапивой, лопухами, конским щавелём, в
другой половине священник Доримедонт Покровский развёл сад; в саду — беседка из
т онких дранок, окрашенных зелёною краской. Если в эт у беседку бросат ь камни —
дранки с т реском лопают ся.
Мест о донельзя скучное, нахально грязное; осень жест око изуродовала сорную
глинист ую землю, прет ворив её в рыжую смолу, цепко хват ающую за ноги. Я никогда ещё
не видал т ак много грязи на прост ранст ве ст оль небольшом, и, после привычки к
чист от е поля, леса, эт от угол города возбуждал у меня т оску.
За оврагом т янут ся серые, вет хие заборы, и далеко среди них я вижу бурый домишко,
в кот ором жил зимою, будучи мальчиком в магазине. Близост ь эт ого дома ещё более
угнет ает меня. Почему мне снова пришлось жит ь на эт ой улице?
Хозяина моего я знаю, он бывал в гост ях у мат ери моей вмест е с брат ом своим,
кот орый смешно пищал:
— Андрей-папа́, Андрей-папа́.
Они оба т акие же, как были: ст арший, горбоносый, с длинными волосами, прият ен и,
кажет ся, добрый; младший, Викт ор, ост ался с т ем же лошадиным лицом и в т аких же
-129-
веснушках. Их мат ь — сест ра моей бабушки — очень сердит а и криклива. Ст арший —
женат , жена у него пышная, белая, как пшеничный хлеб, у неё большие глаза, очень
т ёмные.
В первые же дни она раза два сказала мне:
— Я подарила мат ери т воей шёлковую т альму, со ст еклярусом…
Мне почему-т о не хот елось верит ь, чт о она подарила, а мат ь приняла подарок. Когда
же она напомнила мне об эт ой т альме ещё раз, я посовет овал ей:
— Подарила, т ак уж не хваст айся.
Она испуганно от скочила от меня.
— Чт о-о? Ты с кем говоришь?
Лицо её покрылось красными пят нами, глаза выкат ились, она позвала мужа.
Он пришёл в кухню с циркулем в руках, с карандашом за ухом, выслушал жену и сказал
мне:
— Ей и всем надо говорит — вы. А дерзост ей не надо говорит ь!
Пот ом нет ерпеливо сказал жене:
— Не беспокой т ы меня пуст яками!
— Как — пуст яки! Если т воя родня…
— Чорт её возьми, родню! — закричал хозяин и убежал.
Мне т оже не нравилось, чт о эт и люди — родня бабушке; по моим наблюдениям,
родст венники от носят ся друг к другу хуже чужих: больше чужих зная друг о друге худого
и смешного, они злее сплет ничают , чаще ссорят ся и дерут ся.
Хозяин понравился мне, он красиво вст ряхивал волосами, заправляя их за уши, и
напоминал мне чем-т о Хорошее Дело. Част о, с удовольст вием смеялся, серые глаза
смот рели добродушно, около яст ребиного носа забавно играли смешные морщинки.
— Довольно вам ругат ься, звери-курицы! — говорил он жене и мат ери, обнажая мягкой
улыбкой мелкие, плот ные зубы.
Свекровь и сноха ругались каждый день; меня очень удивляло, как легко и быст ро они
ссорят ся. С ут ра, обе нечёсаные, расст ёгнут ые, они начинали мет ат ься по комнат ам,
т очно в доме случился пожар: сует ились целый день, отдыхая т олько за ст олом во
время обеда, вечернего чая и ужина. Пили и ели много, до опьянения, до уст алост и, за
обедом говорили о кушаньях и ленивенько переругивались, гот овясь к большой ссоре.
Чт о бы ни изгот овила свекровь, сноха непременно говорила:
— А моя мамаша делает эт о не т ак.
— Не т ак, значит — хуже!
— Нет — лучше!
— Ну, и ст упай к своей мамаше.
— Я здесь — хозяйка!
— А я кт о?
Вмешивался хозяин:
— Довольно, звери-курицы! Чт о вы-с ума сошли?
В доме всё было необъяснимо ст ранно и смешно: ход из кухни в ст оловую лежал
через единст венный в кварт ире маленький, узкий клозет ; через него вносили в ст оловую
самовары и кушанье, он был предмет ом весёлых шут ок и — част о — ист очником
смешных недоразумений. На моей обязанност и лежало наливат ь воду в бак клозет а, а
спал я в кухне, прот ив его двери и у двери на парадное крыльцо: голове было жарко от
кухонной печи, в ноги дуло с крыльца; ложась спат ь, я собирал все половики и складывал
их на ноги себе.
В большой зале, с двумя зеркалами в прост енках, карт инами-премиями «Нивы» в
золот ом багет е, с парой карт очных ст олов и дюжиной венских ст ульев, было пуст ынно и
скучно. Маленькая гост иная т есно набит а пёст рой мягкой мебелью, горками с
«приданым», серебром и чайной посудой; её украшали т ри лампы, одна другой больше. В
т ёмной, без окон, спальне, кроме широкой кроват и, ст ояли сундуки, шкапы, от них
исходил запах лист ового т абаку и персидской ромашки. Эт и т ри комнат ы всегда были
пуст ы, а хозяева т еснились в маленькой ст оловой, мешая друг другу. Тот час после
ут реннего чая, в восемь часов, хозяин с брат ом раздвигали ст ол, раскладывали на нём
лист ы белой бумаги, гот овальни, карандаши, блюдца с т ушью и принимались за работ у,
-130-
один на конце ст ола, другой прот ив него. Ст ол качался. Он загромождал всю комнат у, и
когда из дет ской выходила нянька с хозяйкой, они задевали углы ст ола.
— Да не шляйт есь вы т ут ! — кричал Викт ор.
Хозяйка обиженно просила мужа:
— Вася, скажи ему, чт об он на меня не орал!
— А т ы не т ряси ст ол, — миролюбиво совет овал хозяин.
— Я — беременная, т ут — т есно…
— Ну, мы уйдем работ ат ь в залу.
Но хозяйка кричала, негодуя:
— Господи, кт о же в зале работ ает ?
Из двери клозет а высовывает ся злое, раскалённое огнем печи лицо ст арухи Мат рёны
Ивановны, она кричит :
— Вот , Вася, гляди: т ы работ аешь, а она в чет ырёх комнат ах от елит ься не может .
Дворянка с Гребешка, умишка ни вершка!.
Викт ор ехидно смеёт ся, а хозяин кричит :
— Довольно!
Но сноха, облив свекровь ручьями ядовит ейшего красноречия, валит ся на ст ул и
ст онет :
— Уйду! Умру!
— Не мешайт е мне работ ат ь, чорт вас возьми! — орёт хозяин, бледный от нат уги. —
Сумасшедший дом — ведь для вас же спину ломаю, вам на корм! О, звери-курицы…
Сначала эт и ссоры пугали меня, особенно я был испуган, когда хозяйка, схват ив
ст оловый нож, убежала в клозет и, заперев обе двери, начала дико рычат ь т ам. На
минут у в доме ст ало т ихо, пот ом хозяин упёрся руками в дверь, согнулся и крикнул мне:
— Лезь, разбей ст екло, сними крючок с пробоя!
Я живо вскочил на спину его, вышиб ст екло над дверью, но когда нагнулся вниз —
хозяйка усердно начала колот ит ь меня по голове черенком ножа. Я всё-т аки успел
от перет ь дверь, и хозяин, с боем выт ащив супругу в ст оловую, от нял у неё нож. Сидя в
кухне и пот ирая избит ую голову, я быст ро догадался, чт о пост радал зря: нож был т упой,
им даже хлеба кусок т рудно от резат ь, а уж кожу — никак не прорежешь; мне не нужно
было влезат ь на спину хозяина, я мог бы разбит ь ст екло со ст ула и, наконец, удобнее
было снят ь крючок взрослому — руки у него длиннее. После эт ой ист ории — ссоры в
доме больше уже не пугали меня.
Брат ья пели в церковном хоре; случалось, чт о они начинали т ихонько напеват ь за
работ ой, ст арший пел барит оном:
Кольцо души девицы
Я в мо-ре ур-ронил…
Младший вст упал т енором:
И с т ем кольцом я счаст ье
Земное погубил.
Из дет ской раздавался т ихий возглас хозяйки:
— Вы с ума сошли? Ребёнок спит …
Или:
— Ты, Вася, женат , можно и не пет ь о девицах, к чему эт о? Да скоро и ко всенощной
ударят …
— Ну, т ак мы — церковное…
Но хозяйка внушала, чт о церковное вообще неумест но пет ь где-либо, а т ут ещё… — и
она красноречиво показала рукой на маленькую дверь.
— Надо будет переменит ь кварт иру, а т о — чорт знает чт о! — говорил хозяин.
Не менее част о он говорил, чт о надо переменит ь ст ол, но он говорил эт о на
прот яжении т рех лет .
-131-
Слушая беседы хозяев о людях, я всегда вспоминал магазин обуви — т ам говорили т ак
же. Мне было ясно, чт о хозяева т оже счит ают себя лучшими в городе, они знают самые
т очные правила поведения и, опираясь на эт и правила, неясные мне, судят всех людей
безжалост но и беспощадно. Суд эт от вызывал у меня лют ую т оску и досаду прот ив
законов хозяев, нарушат ь законы — ст ало ист очником удовольст вия для меня.
Работ ы у меня было много: я исполнял обязанност и горничной, по средам мыл пол в
кухне, чист ил самовар и медную посуду, по суббот ам — мыл полы всей кварт иры и обе
лест ницы. Колол и носил дрова для печей, мыл посуду, чист ил овощи, ходил с хозяйкой
по базару, т аская за нею корзину с покупками, бегал в лавочку, в апт еку.
Моё ближайшее начальст во — сест ра бабушки, шумная, неукрот имо гневная ст аруха,
вст авала рано, часов в шест ь ут ра; наскоро умывшись, она, в одной рубахе,
ст ановилась на колени перед образом и долго жаловалась богу на свою жизнь, на
дет ей, на сноху.
— Господи! — со слезами в голосе восклицает она, прижав ко лбу пальцы, сложенные
щепот ью. — Господи, ничего я не прошу, ничего мне не надо, — дай т олько отдохнут ь,
успокой меня, господи, силой т воею!
Её вопли будили меня; проснувшись, я смот рел из-под одеяла и со ст рахом слушал
жаркую молит ву. Осеннее ут ро смут но заглядывает в окно кухни, сквозь ст екла,
облит ые дождём; на полу, в холодном сумраке, качает ся серая ф игура, т ревожно
размахивая рукою; с её маленькой головы из-под сбит ого плат ка осыпались на шею и
плечи жиденькие свет лые волосы, плат ок всё время спадал с головы; ст аруха, резко
поправляя его левой рукой, бормочет :
— А, чт об т е розорвало!
С размаху бьёт себя по лбу, по живот у, плечам и шипит :
— А сноху — накажи, господи, меня ради; зачт и ей всё, все обиды мои! И от крой глаза
сыну моему, — на неё от крой и на Викт орушку! Господи, помоги Викт орушке, подай ему
милост ей т воих…
Викт орушка спит т ут же в кухне, на полат ях; разбуженный ст онами мат ери, он кричит
сонным голосом:
— Мамаша, опят ь вы орёт е спозаранку! Эт о прост о беда! — Ну, ну, спи себе, —
виноват о шепчет ст аруха. Минут у, две качает ся молча и вдруг снова мст ит ельно
возглашает : — И чт об пост реляло их в кост и, и ни дна бы им ни покрышки, господи…
Так ст рашно даже дедушка мой не молился.
Помолясь, она будила меня:
— Вст авай, будет дрыхнут ь, не зат ем живешь!.. Ст авь самовар, дров неси, — лучиныт о не пригот овил с вечера? У!
Я ст араюсь делат ь всё быст ро, т олько бы не слышат ь шипучего шопот а ст арухи, но
угодит ь ей — невозможно; она носит ся по кухне, как зимняя вьюга, и шипит , завывая:
— Тише, бес! Викт орушку разбудишь, я т е задам! Беги в лавочку…
По будням к ут реннему чаю покупали два ф унт а пшеничного хлеба и на две копейки
грошовых булочек для молодой хозяйки. Когда я приносил хлеб, женщины
подозрит ельно осмат ривали его и, взвешивая на ладони, спрашивали:
— А привеска не было? Нет ? Ну-ка, от крой рот ! — и т оржест вующе кричали: — Сожрал
привесок, вон крошки-т о в зубах!
…Работ ал я охот но, — мне нравилось уничт ожат ь грязь в доме, мыт ь полы, чист ит ь
медную посуду, отдушники, ручки дверей; я не однажды слышал, как в мирные часы
женщины говорили про меня:
— Усердный.
— Чист оплот ен.
— Только дерзок очень.
— Ну, мат ушка, кт о ж его воспит ывал!
И обе ст арались воспит ыват ь во мне почт ение к ним, но я счит ал их полоумными, не
любил, не слушал и разговаривал с ними зуб за зуб. Молодая хозяйка, должно быт ь,
замечала, как плохо дейст вуют на меня некот орые речи, и поэт ому всё чаще говорила:
— Ты должен помнит ь, чт о взят из нищей семьи! Я т воей мат ери шёлковую т альму
подарила. Со ст еклярусом!
-132-
Однажды я сказал ей:
— Чт о же, мне за эт у т альму шкуру снят ь с себя для вас?
— Бат юшки, да он поджечь может ! — испуганно вскричала хозяйка.
Я был крайне удивлен: почему — поджечь?
Они обе т о и дело жаловались на меня хозяину, а хозяин говорил мне ст рого:
— Ты, брат , смот ри у меня!
Но однажды он равнодушно сказал жене и мат ери:
— Тоже и вы хороши! Ездит е на мальчишке, как на мерине, — другой бы давно убежал
али издох от т акой работ ы…
Эт о рассердило женщин до слёз; жена, т опая ногою, кричала исст уплённо:
— Да разве можно при нём т ак говорит ь, дурак т ы длинноволосый! Чт о же я для него,
после эт их слов? Я женщина беременная.
Мат ь выла плачевно:
— Бог т ебя прост и, Василий, т олько — помяни мое слово — испорт ишь т ы мальчишку!
Когда они ушли, в гневе, — хозяин ст рого сказал:
— Видишь, чорт ушка, какой шум из-за т ебя? Вот я от правлю т ебя к дедушке, и будешь
снова т ряпичником!
Не ст ерпев обиды, я сказал:
— Тряпичником-т о лучше жит ь, чем у вас! Приняли в ученики, а чему учит е? Помои
выносит ь…
Хозяин взял меня за волосы, без боли, ост орожно и, заглядывая в глаза мне, сказал
удивлённо:
— Однако т ы ёрш! Эт о, брат , мне не годит ся, не-ет …
Я думал — меня прогонят , но через день он пришёл в кухню с т рубкой т олст ой бумаги
в руках, с карандашом, угольником и линейкой.
— Кончишь чист ит ь ножи — нарисуй вот эт о!
На лист е бумаги был изображён ф асад двухэт ажного дома со множест вом окон и
лепных украшений.
— Вот т ебе циркуль! Смеряй все линии, нанеси концы их на бумагу т очками, пот ом
проведи по линейке карандашом от т очки до т очки. Сначала вдоль — эт о будут
горизонт альные, пот ом поперёк — эт о верт икальные. Валяй! Я очень обрадовался
чист ой работ е и началу учения, но смот рел на бумагу и инст румент ы с благоговейным
ст рахом, ничего не понимая.
Однако т от час же, вымыв руки, сел учит ься. Провёл на лист е все горизонт альные,
сверил — хорошо! Хот я т ри оказались лишними. Провёл все верт икальные и с
изумлением увидал, чт о лицо дома нелепо исказилось: окна перебрались на мест а
прост енков, а одно, выехав за ст ену, висело в воздухе, по соседст ву с домом. Парадное
крыльцо т оже поднялось на воздух до высот ы вт орого эт ажа, карниз очут ился
посредине крыши, слуховое окно — на т рубе.
Я долго, чут ь не со слезами, смот рел на эт и непоправимые чудеса, пыт аясь понят ь, как
они совершились. И, не поняв, решил исправит ь дело помощью ф ант азии: нарисовал по
ф асаду дома на всех карнизах и на гребне крыши ворон, голубей, воробьёв, а на земле
перед окном — кривоногих людей, под зонт иками, не совсем прикрывшими их уродст ва.
Зат ем исчерт ил всё эт о наискось полосками и от нёс работ у учит елю.
Он высоко поднял брови, взбил волосы и угрюмо осведомился:
— Эт о чт о же т акое?
— Дождик идёт , — объяснил я. — При дожде все дома кажут ся кривыми, пот ому чт о
дождик сам — кривой всегда. Пт ицы — вот эт о всё пт ицы — спрят ались на карнизах. Так
всегда бывает в дождь. А эт о — люди бегут домой, вот — барыня упала, а эт о разносчик
с лимонами…
— Покорно благодарю, — сказал хозяин и, склонясь над ст олом, смет ая бумагу
волосами, захохот ал, закричал: — Ох, чт об т ебя вдребезги разнесло, зверь-воробей!
Пришла хозяйка, покачивая живот ом, как бочонком, посмот рела на мой т руд и сказала
мужу:
— Ты его выпори!
Но хозяин миролюбиво замет ил:
-133-
— Ничего, я сам начинал не лучше…
От мет ив красным карандашом разрушения ф асада, он дал мне ещё бумаги.
— Валяй ещё раз! Будешь черт ит ь эт о, пока не добьёшься т олку.
Вт орая копия у меня вышла лучше, т олько окно оказалось на двери крыльца. Но мне не
понравилось, чт о дом пуст ой, и я населил его разными жит елями: в окнах сидели барыни
с веерами в руках, кавалеры с папиросами, а один из них, некурящий, показывал всем
длинный нос. У крыльца ст оял извозчик и лежала собака.
— Зачем же т ы опят ь напачкал? — сердит о спросил хозяин.
Я объяснил ему, чт о без людей — скучно очень, но он ст ал ругат ься.
— К чорт у всё эт о! Если хочешь учит ься — учись! А эт о — озорст во…
Когда мне наконец удалось сделат ь копию ф асада похожей на оригинал, эт о ему
понравилось.
— Вот видишь, сумел же! Эт ак, пожалуй, мы с т обой дойдём до дела скоро…
И задал мне урок:
— Сделай план кварт иры: как расположены комнат ы, где двери, окна, где чт о ст оит . Я
указыват ь ничего не буду — делай сам!
Я пошёл в кухню и задумался — с чего начат ь?
Но на эт ой т очке и ост ановилось моё изучение черт ёжного искусст ва.
Подошла ко мне ст аруха хозяйка и зловеще спросила:
— Черт ит ь хочешь?
Схват ив за волосы, она т кнула меня лицом в ст ол т ак, чт о я разбил себе нос и губы, а
она, подпрыгивая, изорвала черт ёж, сошвырнула со ст ола инст румент ы и, уперев руки в
бока, победоносно закричала:
— На, черт и! Нет , эт о не сойдет ся! Чт обы чужой работ ал, а брат а единого, родную
кровь — прочь?
Прибежал хозяин, приплыла его жена, и начался дикий скандал: все т рое наскакивали
друг на друга, плевались, выли, а кончилось эт о т ем, чт о, когда бабы разошлись плакат ь,
хозяин сказал мне:
— Ты покуда брось всё эт о, не учись — сам видишь, вон чт о выходит !
Мне было жалко его — т акой он измят ый, беззащит ный и навеки оглушён криками баб.
Я и раньше понимал, чт о ст аруха не хочет , чт обы я учился, нарочно мешает мне в
эт ом. Прежде чем сест ь за черт ёж, я всегда спрашивал её:
— Делат ь нечего?
Она хмуро от вечала:
— Когда будет — скажу, т орчи знай за ст олом, балуйся…
И через некот орое время посылала меня куда-нибудь или говорила:
— Как у т ебя парадная лест ница вымет ена? В углах — сорьё, пыль! Иди мет и…
Я шёл, смот рел — пыли не было.
— Ты спорит ь прот ив меня? — кричала она.
Однажды она облила мне все черт ежи квасом, другой раз опрокинула на них лампаду
масла от икон, — она озорничала, т очно девчонка, с дет ской хит рост ью и с дет ским
неумением скрыт ь хит рост и. Ни прежде, ни после я не видал человека, кот орый
раздражался бы т ак быст ро и легко, как она, и т ак ст раст но любил бы жаловат ься на
всех и на всё. Люди вообще и все любят жаловат ься, но она делала эт о с наслаждением
особенным, т очно песню пела.
Её любовь к сыну была подобна безумию, смешила и пугала меня своей силой, кот орую
я не могу назват ь иначе, как ярост ной силой. Бывало, после ут ренней молит вы, она
вст анет на прист упок печи и, положив локт и на крайнюю доску полат ей, горячо шипит :
— Случайный т ы мой, божий, кровинушка моя горячая, чист ая, алмазная, ангельское
перо лёгкое! Спит , — спи, робёнок, одень т вою душеньку весёлый сон, приснись т ебе
невест ушка, первая раскрасавица, королевишна, богачка, купецкая дочь! А недругам
т воим — не родясь издохнут ь, а дружкам — жит ь им до ст а лет , а девицы бы за т обой
— ст аями, как ут ки за селезнем!
Мне нест ерпимо смешно: грубый и ленивый Викт ор похож на дят ла — т акой же
пёст рый, большеносый, т акой же упрямый и т упой.
Шопот мат ери иногда будил его, и он бормот ал сонно:
-134-
— Подит е вы к чорт у, мамаша, чт о вы т ут ф ыркает е прямо в рожу мне!.. Жит ь нельзя!
Иногда она покорно слезала с прист упка, усмехаясь:
— Ну, спи, спи… грубиян!
Но бывало и т ак: ноги её подгибались, шлепнувшись на край печи, она, от крыв рот ,
громко дышала, т очно обожгла язык, и клокот али жгучие слова:
— Та-ак? Эт о т ы мат ь к чорт у послал, сукин сын? Ах т ы, ст ыд мой полуночный, заноза
проклят ая, дьявол т ебя в душу мою засадил, сгнит ь бы т ебе до рождения!
Она говорила слова грязные, слова пьяной улицы — было жут ко слышат ь их.
Спала она мало, беспокойно, вскакивая с печи иногда по нескольку раз в ночь,
валилась на диван ко мне и будила меня.
— Чт о вы?
— Молчи, — шепт ала она, крест ясь, присмат риваясь к чему-т о в т емнот е. — Господи…
Илья пророк… Великомученица Варвара… сохрани нечаянныя смерт и…
Дрожащей рукой она зажигала свечу. Её круглое носат ое лицо напряжённо надувалось,
серые глаза, т ревожно мигая, присмат ривались к вещам, изменённым сумраком. Кухня —
большая, но загромождена шкаф ами, сундуками; ночью она кажет ся маленькой. В ней
т ихонько живут лунные лучи, дрожит огонёк неугасимой лампады пред образами, на
ст ене сверкают ножи, как ледяные сосульки, на полках — чёрные сковородки, чьи-т о
безглазые рожи.
Ст аруха слезала с печи ост орожно, т очно с берега реки в воду, и, шлёпая босыми
ногами, шла в угол, где над лоханью для помоев висел ушаст ый рукомойник, напоминая
от рубленную голову; т ам же ст ояла кадка с водой.
Захлёбываясь и вздыхая, она пила воду, пот ом смот рела в окно, сквозь голубой узор
инея на ст ёклах.
— Помилуй мя, боже, помилуй мя, — просит она шопот ом.
Иногда, погасив свечу, опускалась на колени и обиженно шипела:
— Кт о меня любит , господи, кому я нужна?
Влезая на печь и перекрест ив дверцу в т рубе, она щупала, плот но ли лежат вьюшки;
выпачкав руки сажей, от чаянно ругалась и как-т о сразу засыпала, т очно её пришибла
невидимая сила. Когда я был обижен ею, я думал: жаль, чт о не на ней женился
дедушка, — вот бы грызла она его!. Да и ей дост авалось бы на орехи. Обижала она меня
част о, но бывали дни, когда пухлое, ват ное лицо её ст ановилось груст ным, глаза т онули
в слезах и она очень убедит ельно говорила:
— Ты думаешь — легко мне? Родила дет ей, нянчила, на ноги ст авила — для чего? Вот
— живу кухаркой у них, сладко эт о мне? Привёл сын чужую бабу и променял на неё свою
кровь — хорошо эт о? Ну?
— Нехорошо, — искренне говорил я.
— Ага? То-т о…
И она начинала бесст ыдно говорит ь о снохе:
— Бывала я с нею в бане, видела её! На чт о польст ился? Такие ли красавицами
зовут ся?..
Об от ношениях мужчин к женщинам она говорила всегда изумит ельно грязно; сначала
её речи вызывали у меня от вращение, но скоро я привык слушат ь их внимат ельно, с
большим инт ересом, чувст вуя за эт ими речами какую-т о т яжкую правду.
— Баба — сила, она самого бога обманула, вот как! — жужжала она, прист укивая
ладонью по ст олу. — Из-за Евы все люди в ад идут , на-ка вот !
О силе женщины она могла говорит ь без конца, и мне всегда казалось, чт о эт ими
разговорами она хочет кого-т о напугат ь. Я особенно запомнил, чт о «Ева — бога
обманула».
На дворе нашем ст оял ф лигель, т акой же большой, как дом; из восьми кварт ир двух
зданий в чет ырёх жили оф ицеры, в пят ой — полковой священник. Весь двор был полон
денщиками, вест овыми, к ним ходили прачки, горничные, кухарки; во всех кухнях
пост оянно разыгрывались романы и драмы, со слезами, бранью, дракой. Дрались
солдат ы друг с другом, с землекопами, рабочими домохозяина; били женщин. На дворе
пост оянно кипело т о, чт о называет ся разврат ом, распут ст вом, — звериный,
неукрот имый голод здоровых парней. Эт а жизнь, насыщенная жест окой
-135-
чувст венност ью, бессмысленным мучит ельст вом, грязной хваст ливост ью победит елей,
подробно и цинично обсуждалась моими хозяевами за обедом, вечерним чаем и
ужином. Ст аруха всегда знала все ист ории на дворе и рассказывала их горячо, злорадно.
Молодая слушала эт и рассказы, молча улыбаясь пухлыми губами. Викт ор хохот ал, а
хозяин, морщась, говорил:
— Довольно, мамаша…
— Господи, уж и слова мне нельзя сказат ь! — жаловалась рассказчица.
Викт ор поощрял её:
— Валяйт е, мамаша, чего ст еснят ься! Всё свои ведь…
Ст арший сын от носился к мат ери с брезгливым сожалением, избегал ост ават ься с нею
один на один, а если эт о случалось, мат ь закидывала его жалобами на жену и
обязат ельно просила денег. Он т оропливо совал ей в руку рубль, т ри, несколько
серебряных монет .
— Напрасно вы, мамаша, берёт е деньги, не жалко мне их, а — напрасно!
— Я ведь для нищих, я — на свечи, в церковь…
— Ну, какие т ам нищие! Испорт ит е вы Викт ора вконец.
— Не любишь т ы брат а, великий грех на т ебе!
Он уходил, от махиваясь от неё.
Викт ор обращался с мат ерью грубо, насмешливо. Он был очень прожорлив, всегда
голодал. По воскресеньям мат ь пекла оладьи и всегда прят ала несколько шт ук в горшок,
ст авя его под диван, на кот ором я спал; приходя от обедни, Викт ор дост авал горшок и
ворчал:
— Не могла больше-т о, гвозди-козыри!
— А т ы жри скорее, чт обы не увидали…
— Я нарочно скажу, как т ы для меня оладьи воруешь, вилки в зат ылке!
Однажды я дост ал горшок и съел пару оладей, — Викт ор избил меня за эт о. Он не
любил меня т ак же, как и я его, издевался надо мною, заст авлял по т ри раза в день
чист ит ь его сапоги, а ложась спат ь на полат и, раздвигал доски и плевал в щели,
ст араясь попаст ь мне на голову.
Должно быт ь, подражая брат у, кот орый част о говорил «звери-курицы», Викт ор т оже
упот реблял поговорки, но все они были удивит ельно нелепы и бессмысленны.
— Мамаша — кругом направо! — где мои носки?
Он преследовал меня глупыми вопросами:
— Алёшка, от вечай: почему пишет ся — синенький, а говорит ся — ф иники? Почему
говорят — колокола, а не — около кола? Почему — к дереву, а не где пла́чу?
Мне не нравилось, как все они говорят ; воспит анный на красивом языке бабушки и
деда, я вначале не понимал т акие соединения несоединимых слов, как «ужасно
смешно», «до смерт и хочу ест ь», «ст рашно весело»; мне казалось, чт о смешное не
может быт ь ужасным, весёлое — не ст рашно и все люди едят вплот ь до дня смерт и.
Я спрашивал их:
— Разве можно т ак говорит ь?
Они ругались:
— Какой учит ель, скажит е? Вот — нарват ь уши…
Но и «нарват ь уши» казалось мне неправильным: нарват ь можно т равы, цвет ов,
орехов.
Они пыт ались доказат ь мне, чт о уши т оже можно рват ь, но эт о не убеждало меня, и я
с т оржест вом говорил:
— А всё-т аки уши-т о не от орваны!
Крут ом было т ак много жест окого озорст ва, грязного бесст ыдст ва — неизмеримо
больше, чем на улицах Кунавина, обильного «публичными домами», «гулящими»
девицами. В Кунавине за грязью и озорст вом чувст вовалось нечт о, объяснявшее
неизбежност ь озорст ва и грязи: т рудная, полуголодная жизнь, т яжёлая работ а. Здесь
жили сыт но и легко, работ у заменяла непонят ная, ненужная сут олока, сует а. И на всём
здесь лежала какая-т о едкая, раздражающая скука.
Плохо мне жилось, но ещё хуже чувст вовал я себя, когда приходила в гост и ко мне
бабушка. Она являлась с чёрного крыльца, входя в кухню, крест илась на образа, пот ом в
-136-
пояс кланялась младшей сест ре, и эт от поклон, т очно многопудовая т яжест ь, сгибал
меня, душил.
— А, эт о т ы, Акулина, — небрежно и холодно вст речала бабушку моя хозяйка.
Я не узнавал бабушки: скромно поджав губы, незнакомо изменив всё лицо, она
т ихонько садилась на скамью у двери, около лохани с помоями, и молчала, как
виноват ая, от вечая на вопросы сест ры т ихо, покорно.
Эт о мучило меня, и я сердит о говорил:
— Чт о т ы где села?
Ласково подмигнув мне, она от зывалась внушит ельно:
— А т ы помалкивай, т ы здесь не хозяин!
— Он всегда сует ся не в свое дело, хот ь бей его, хот ь ругай, — начинала хозяйка свои
жалобы.
Нередко она злорадно спрашивала сест ру:
— Чт о, Акулина, нищенкой живешь?
— Эка беда…
— И всё — не беда, коли нет ст ыда.
— Говорят — Христ ос т оже милост ыней жил…
— Болваны эт о говорят , ерет ики, а т ы, ст арая дура, слушаешь! Христ ос — не нищий, а
сын божий, он придёт , сказано, со славою судит ь живых и мёрт вых — и мерт вых, помни!
От него не спрячешься, мат ушка, хот ь в пепел сожгись… Он т ебе с Василием от плат ит
за гордост ь вашу, за меня, как я, бывало, помощи просила у вас, богат ых!
— Я ведь посильно помогала т ебе, — равнодушно говорила бабушка. — А господь нам
от плат ил, т ы знаешь…
— Мало вам! Мало…
Сест ра долго пилила и скребла бабушку своим неут омимым языком, а я слушал её злой
визг и т оскливо недоумевал: как может бабушка т ерпет ь эт о? И не любил её в т акие
минут ы.
Выходила из комнат молодая хозяйка, благосклонно кивала головою бабушке.
— Идит е в ст оловую, ничего, идит е!
Сест ра кричала вослед бабушке:
— Ноги обот ри, деревня еловая, на болот е ст роена!
Хозяин вст речал бабушку весело:
— А, премудрая Акулина, как живёшь? Ст аричок Каширин дышит ?
Бабушка улыбалась ему своей улыбкой из души.
— Всё гнёшься, работ аешь?
— Всё работ аю! Как арест ант .
С ним бабушка говорила ласково и хорошо, но — как ст аршая. Иногда он вспоминал
мою мат ь:
— Да-а, Варвара Васильевна… Какая женщина была — богат ырь, а?
Жена его обращалась к бабушке и вст авляла слово:
— Помнит е, я ей т альму подарила, чёрную, шёлковую, со ст еклярусом?
— Как же…
— Совсем ещё хорошая т альма была…
— Да-да, — бормот ал хозяин, — т альма, пальма, а жизнь — шельма!
— Чт о эт о т ы говоришь? — подозрит ельно спрашивала его жена.
— Я? Так себе… Дни весёлые проходят , люди хорошие проходят …
— Не понимаю я, к чему эт о у т ебя? — беспокоилась хозяйка.
Пот ом бабушку уводят смот рет ь новорождённого, я собираю со ст ола грязную
чайную посуду, а хозяин говорит мне негромко и задумчиво:
— Хороша ст аруха, бабушка т воя…
Я глубоко благодарен ему за эт и слова, а ост авшись глаз на глаз с бабушкой, говорю
ей, с болью в душе:
— Зачем т ы ходишь сюда, зачем? Ведь т ы видишь, какие они…
— Эх, Олёша, я всё вижу, — от вечает она, глядя на меня с доброй усмешкой на
чудесном лице, и мне ст ановит ся совест но: ну, разумеет ся, она всё видит , всё знает ,
знает и т о, чт о живёт в моей душе эт ой минут ою.
-137-
Ост орожно оглянувшись, не идет ли кт о, она обнимает меня, задушевно говоря:
— Не пришла бы я сюда, кабы не т ы здесь, — зачем они мне? Да дедушка захворал,
провозилась я с ним, не работ ала, денег нет у у меня… А сын, Михаила, Сашу прогнал,
поит ь-кормит ь надо его. Они обещали за т ебя шест ь рублей в год дават ь, вот я и
думаю — не дадут ли хот ь целковый? Ты ведь около полугода прожил уж… — И шепчет
на ухо мне: — Они велели пожурит ь т ебя, поругат ь, не слушаешься никого, говорят . Уж
т ы бы, голуба душа, пожил у них, пот ерпел годочка два, пока окрепнешь! Пот ерпи, а?
Я обещал т ерпет ь. Эт о очень т рудно. Меня давит эт а жизнь, нищая, скучная, вся в
сует е, ради еды, и я живу, как во сне.
Иногда мне думает ся: надо убежат ь! Но ст оит окаянная зима, по ночам воют вьюги, на
чердаке возит ся вет ер, т рещат ст ропила, сжат ые морозом, — куда убежишь?
Гулят ь меня не пускали, да и времени не было гулят ь: корот кий зимний день ист левал в
сует е домашней работ ы неуловимо быст ро.
Но я обязан был ходит ь в церковь; по суббот ам — ко всенощной, по праздникам — к
поздней обедне.
Мне нравилось быват ь в церквах; ст оя где-нибудь в углу, где прост орнее и т емней, я
любил смот рет ь издали на иконост ас — он т очно плавит ся в огнях свеч, ст екая
густ озолот ыми ручьями на серый каменный пол амвона; т ихонько шевелят ся т ёмные
ф игуры икон; весело т репещет золот ое кружево царских врат , огни свеч повисли в
синеват ом воздухе, т очно золот ые пчёлы, а головы женщин и девушек похожи на цвет ы.
Всё вокруг гармонично слит о с пением хора, всё живёт ст ранною жизнью сказки, вся
церковь медленно покачивает ся, т очно люлька, — качает ся в густ ой, как смола, т ёмной
пуст от е.
Иногда мне казалось, чт о церковь погружена глубоко в воду озера, спрят алась от
земли, чт обы жит ь особенною, ни на чт о не похожею жизнью. Вероят но, эт о ощущение
было вызвано у меня рассказом бабушки о граде Кит еже, и част о я, дремот но
покачиваясь вмест е со всем окружающим, убаюканный пением хора, шорохом молит в,
вздохами людей, т вердил про себя певучий, груст ный рассказ:
Обложили окаянные т ат арове
Да своей поганой силищей,
Обложили они славен Кит еж-град
Да во свет лый час, заут ренний…
Ой ли, господи, боже наш,
Пресвят ая богородица!
Ой, сподобьт е вы рабей своих
Дост оят ь им службу ут ренню,
Дослушат ь свят ое писание!
Ой, не дайт е т ат арину
Свят у церкву на глумление,
Жён, девиц — на посрамление,
Малых дет ушек — на игрище,
Ст арых ст арцев на смерт ь лют ую!
А услышал господь Саваоф ,
Услыхала богородица
Те людские воздыхания,
Христ ианские жалост и.
И сказал господь Саваоф .
Свет архангеле Михаиле:
— А поди-ка т ы, Михайло,
Сот ряхни землю под Кит ежем,
Погрузи Кит еж во озеро;
Ин пускай т ам люди молят ся
Без от дыху да без уст али
От заут рени до всенощной
Все свят ы службы церковные
-138-
Во веки и века веков!
В т е годы я был наполнен ст ихами бабушки, как улей медом: кажет ся, я и думал в
ф орме её ст ихов.
В церкви я не молился, — было неловко пред богом бабушки повт орят ь сердит ые
дедовы молит вы и плачевные псалмы; я был уверен, чт о бабушкину богу эт о не может
нравит ься, т ак же как не нравилось мне, да к т ому же они напечат аны в книгах, — значит ,
бог знает их на памят ь, как и все грамот ные люди.
Поэт ому в церкви, в т е минут ы, когда сердце сжималось сладкой печалью о чём-т о или
когда его кусали и царапали маленькие обиды ист екшего дня, я ст арался сочинят ь свои
молит вы; ст оило мне задумат ься о невесёлой доле моей — сами собою, без усилий,
слова слагались в жалобы:
Господи, господи — скушно мне!
Хот ь бы уж скорее выраст и!
А т о — жит ь т ерпенья нет ,
Хот ь удавись, — господи прост и!
Из ученья — не выходит т олку.
Чорт ова кукла, бабушка Мат рёна,
Рычит на меня волком,
И жит ь мне — очень солоно!
Много «молит в» моих я и до сего дня помню, — работ а ума в дет ст ве ложит ся на душу
слишком глубокими шрамами — част о они не зараст ают всю жизнь.
В церкви было хорошо, я отдыхал т ам т ак же, как в лесу и поле. Маленькое сердце, уже
знакомое со множест вом обид, выпачканное злой грубост ью жизни, омывалось в
неясных, горячих мечт ах.
Но я ходил в церковь т олько в большие морозы или когда вьюга бешено мет алась по
городу, когда кажет ся, чт о небо замёрзло, а вет ер распылил его в облака снега, и земля,
т оже замерзая под сугробами, никогда уже не воскреснет , не оживёт .
Тихими ночами мне больше нравилось ходит ь по городу, из улицы в улицу, забираясь
в самые глухие углы. Бывало, идёшь — т очно на крыльях несёшься; один, как луна в небе;
перед т обою ползёт т воя т ень, гасит искры свет а на снегу, смешно т ычет ся в т умбы, в
заборы. Посредине улицы шагает ночной ст орож, с т рещот кой в руках, в т яжёлом
т улупе, рядом с ним — т рясёт ся собака.
Неуклюжий человек похож на собачью конуру, — она ушла со двора и двигает ся по
улице, неизвест но куда, а огорчённая собака — за нею.
Иногда вст рет ят ся весёлые барышни и кавалеры — я думаю, чт о и они т оже убежали
от всенощной.
Порою, сквозь ф орт очки освещённых окон, в чист ый воздух прольют ся какие-т о
особенные запахи — т онкие, незнакомые, намекающие на иную жизнь, неведомую мне;
ст оишь под окном и, принюхиваясь, прислушиваясь, — догадываешься: какая эт о жизнь,
чт о за люди живут в эт ом доме? Всенощная, а они — весело шумят , смеют ся, играют на
каких-т о особенных гит арах, из ф орт очки густ о т ечёт медност рунный звон.
Особенно инт ересовал меня одноэт ажный, приземист ый дом на углу безлюдных улиц
— Тихоновской и Март ыновской. Я нат кнулся на него лунною ночью, в рост епель, перед
масленицей; из квадрат ной ф орт очки окна, вмест е с т ёплым паром, ст руился на улицу
необыкновенный звук, т очно кт о-т о очень сильный и добрый пел, закрыв рот ; слов не
слышно было, но песня показалась мне удивит ельно знакомой и понят ной, хот я
слушат ь её мешал ст рунный звон, надоедливо перебивая т ечение песни. Я сел на т умбу,
сообразив, чт о эт о играют на какой-т о скрипке, чудесной мощност и и невыносимой —
пот ому чт о слушат ь её был почт и больно. Иногда она пела с т акой силой, чт о —
казалось — весь дом дрожит и гудят ст ёкла в окне. Капало с крыши, из глаз у меня т оже
закапали слёзы.
-139-
Незамет но подошёл ночной ст орож и ст олкнул меня с т умбы, спрашивая:
— Ты чего т ут т орчишь?
— Музыка, — объяснил я.
— Мало ли чт о! Пошёл…
Я быст ро обежал кругом кварт ала, снова ворот ился по окно, но в доме уже не играли,
из ф орт очки бурно выт екал на улицу весёлый шум, и эт о было т ак не похоже на
печальную музыку, т очно я слышал её во сне.
Почт и каждую суббот у я ст ал бегат ь к эт ому дому, но т олько однажды, весною, снова
услышал т ам виолончель — она играла почт и непрерывно до полуночи; когда я
ворот ился домой, меня от колот или.
Ночные прогулки под зимними звёздами, среди пуст ынных улиц города, очень
обогащали меня. Я нарочно выбирал улицы подальше от цент ра: на цент ральных было
много ф онарей, меня могли замет ит ь знакомые хозяев, т огда хозяева узнали бы, чт о я
прогуливаю всенощные. Мешали пьяные, городовые и «гулящие» девицы; а на дальних
улицах можно было смот рет ь в окна нижних эт ажей, если они не очень замёрзли и не
занавешены изнут ри.
Много разных карт ин показали мне эт и окна: видел я, как люди молят ся, целуют ся,
дерут ся, играют в карт ы, озабоченно и беззвучно беседуют , — предо мною, т очно в
панораме за копейку, т янулась немая, рыбья жизнь.
Видел я в подвале, за ст олом, двух женщин, — молодую и пост арше; прот ив них сидел
длинноволосый гимназист и, размахивая рукой, чит ал им книгу. Молодая слушала,
сурово нахмурив брови, от кинувшись на спинку ст ула; а пост арше — т оненькая и
пышноволосая — вдруг закрыла лицо ладонями, плечи у неё задрожали, гимназист
от швырнул книгу, а когда молоденькая, вскочив на ноги, убежала — он упал на колени
перед т ой, пышноволосой, и ст ал целоват ь руки её.
В другом окне я подсмот рел, как большой бородат ый человек, посадив на колени себе
женщину в красной коф т е, качал её, как дит я, и, видимо, чт о-т о пел, широко от крывая
рот , выкат ив глаза. Она вся дрожала от смеха, запрокидывалась на спину, болт ая
ногами, он выпрямлял её и снова пел, и снова она смеялась. Я смот рел на них долго и
ушёл, когда понял, чт о они запаслись весельем на всю ночь.
Много подобных карт ин навсегда ост алось в памят и моей, и част о, увлечённый ими, я
опаздывал домой. Эт о возбуждало подозрения хозяев, и они допрашивали меня:
— В какой церкви был? Какой поп служил?
Они знали всех попов города, знали, когда какое евангелие чит ают , знали всё — им
было легко поймат ь меня во лжи.
Обе женщины поклонялись сердит ому богу моего деда, — богу, кот орый т ребовал,
чт обы к нему прист упали со ст рахом; имя его пост оянно было на уст ах женщин, — даже
ругаясь, они грозили друг другу:
— Погоди! Господь т ебя накажет , он т е скрючит , подлую!..
В воскресенье первой недели пост а ст аруха пекла оладьи, а они всё подгорали у неё;
красная от огня, она гневно кричала:
— А, черт и бы вас взяли…
И вдруг, понюхав сковороду, пот емнела, швырнула сковородник на пол и завыла:
— Ба-ат юшки, сковорода-т о скоромная, поганая, не выжгла ведь я её в чист ый-т о
понедельник, го-осподи! Вст ала на колени и просила со слезами:
— Господи-бат юшка, прост и меня, окаянную, ради ст раст ей т воих! Не покарай,
господи, дуру ст арую…
Выпечённые оладьи отдали собакам, сковородку выжгли, а невест ка ст ала в ссорах
упрекат ь свекровь:
— Вы даже в пост е на скоромных сковородах печёт е…
Они вовлекали бога своего во все дела дома, во все углы своей маленькой жизни — от
эт ого нищая жизнь приобрет ала внешнюю значит ельност ь и важност ь, казалась
ежечасным служением высшей силе. Эт о вовлечение бога в скучные пуст яки подавляло
меня, и невольно я всё оглядывался по углам, чувст вуя себя под чьим-т о невидимым
надзором, а ночами меня окут ывал холодным облаком ст рах, — он исходил из угла
кухни, где перед т ёмными образами горела неугасимая лампада.
-140-
Рядом с полкой — большое окно, две рамы, разъединённые ст ойкой; бездонная синяя
пуст от а смот рит в окно, кажет ся, чт о дом, кухня, я — всё висит на самом краю эт ой
пуст от ы и, если сделат ь резкое движение, всё сорвёт ся в синюю, холодную дыру и
полет ит куда-т о мимо звёзд, в мёрт вой т ишине, без шума, как т онет камень, брошенный
в воду. Долго я лежал неподвижно, боясь перевернут ься с боку на бок, ожидая
ст рашного конца жизни.
Не помню, как я вылечился от эт ого ст раха, но я вылечился скоро; разумеет ся, мне
помог в эт ом добрый бог бабушки, и я думаю, чт о уже т огда почувст вовал прост ую
ист ину: мною ничего плохого ещё не сделано, без вины наказыват ь меня — не закон, а за
чужие грехи я не от вет чик.
Прогуливал я и обедни, особенно весною, — непоборимые силы её решит ельно не
пускали меня в церковь. Если же мне давали семишник на свечку — эт о окончат ельно
губило меня: я покупал бабок, всю обедню играл и неизбежно опаздывал домой. А
однажды ухит рился проиграт ь целый гривенник, данный мне на поминание и просф ору,
т ак чт о уж пришлось ст ащит ь чужую просф ору с блюда, кот орое дьячок вынес из
алт аря.
Играт ь хот елось ст раст но, и я увлекался играми до неист овст ва. Был дост ат очно
ловок, силён и скоро заслужил славу игрока в бабки, в шар и в городки в ближних улицах.
Великим пост ом меня заст авили говет ь, и вот я иду исповедоват ься к нашему соседу,
от цу Доримедонт у Покровскому. Я счит ал его человеком суровым и был во многом
грешен лично перед ним; разбивал камнями беседку в его саду, враждовал с его дет ьми,
и вообще он мог напомнит ь мне немало разных пост упков, неприят ных ему. Эт о меня
очень смущало, и, когда я ст оял в бедненькой церкви, ожидая очереди исповедоват ься,
сердце моё билось т репет но.
Но от ец Доримедонт вст рет ил меня добродушно ворчливым восклицанием:
— А, сосед… Ну, вст авай на колени! В чём грешен?
Он накрыл голову мою т яжёлым бархат ом, я задыхался в запахе воска и ладана,
говорит ь было т рудно и не хот елось.
— Ст арших слушаешься?
— Нет .
— Говори — грешен!
Неожиданно для себя я выпалил:
— Просвиры своровал.
— Эт о — как же? Где? — спросил священник, подумав и не спеша.
— У Трёх Свят ит елей, у Покрова, у Николы…
— Ну-ну, по всем церквам! Эт о, брат , нехорошо, грех, — понимаешь?
— Понимаю.
— Говори — грешен! Несуразный. Воровал-т о, чт обы ест ь?
— Когда ел, а т о — проиграю деньги в бабки, а просвиру домой надо принест и, я и
украду…
От ец Доримедонт начал чт о-т о шепт ат ь, невнят но и уст ало, пот ом задал ещё
несколько вопросов и вдруг ст рого спросил:
— Не чит ал ли книг подпольного издания?
Я, конечно, не понял вопроса и переспросил:
— Чего?
— Запрещённых книжек не чит ал ли?
— Нет , никаких…
— От пускают ся т ебе грехи т вои… Вст ань!
Я удивлённо взглянул в лицо ему — оно казалось задумчивым и добрым. Мне было
неловко, совест но: от правляя меня на исповедь, хозяева наговорили о ней ст рахов и
ужасов, убедив каят ься чест но во всех прегрешениях моих.
— Я в вашу беседку камнями кидал, — заявил я.
Священник поднял голову и сказал:
— И эт о нехорошо! Ст упай…
— И в собаку кидал…
— Следующий! — позвал от ец Доримедонт , глядя мимо меня.
-141-
Я ушёл, чувст вуя себя обманут ым и обиженным: т ак напрягался в ст рахе исповеди, а
всё вышло не ст рашно и даже не инт ересно! Инт ересен был т олько вопрос о книгах,
неведомых мне; я вспомнил гимназист а, чит авшего в подвале книгу женщинам, и
вспомнил Хорошее Дело, — у него т оже было много чёрных книг, т олст ых, с
непонят ными рисунками.
На другой день мне дали пят иалт ынный и от правили меня причащат ься. Пасха была
поздняя, уже давно ст аял снег, улицы просохли, по дорогам курилась пыль; день был
солнечный, радост ный.
Около церковной ограды азарт но играла в бабки большая компания маст еровых; я
решил, чт о успею причаст ит ься, и попросил игроков:
— Примит е меня!
— Копейку за вход в игру, — гордо заявил рябой и рыжий человек.
Но я не менее гордо сказал:
— Три под вт орую пару слева!
— Деньги на кон!
И началась игра!
Я разменял пят иалт ынный, положил т ри копейки под пару бабок в длинный кон; кт о
собьёт эт у пару — получает деньги, промахнёт ся — я получу с него т ри копейки. Мне
посчаст ливилось: двое целились в мои деньги, и оба не попали, — я выиграл шест ь
копеек со взрослых, с мужиков. Эт о очень подняло дух мой…
Но кт о-т о из игроков сказал:
— Гляди за ним, ребят а, а т о убежит с выигрышем…
Тут я обиделся и объявил сгоряча, как в бубен ударил:
— Девят ь копеек под левой крайней парой!
Однако эт о не вызвало у игроков замет ного впечат ления, т олько какой-т о мальчуган
моих лет крикнул, предупреждая:
— Глядит е, — он счаст ливый, эт о черт ёжник со Звездинки, я его знаю!
Худощавый маст еровой, по запаху скорняк, сказал ехидно:
— Черт ёнок? Хар-рошо…
Прицелившись налит ком, он мет ко сбил мою ст авку и спросил, нагибаясь ко мне:
— Ревёшь?
Я от вет ил:
— Под крайней правой — т ри!
— И сот ру, — похваст ался скорняк, но проиграл.
Больше т рёх раз кряду нельзя ст авит ь деньги на кон, — я ст ал бит ь чужие ст авки и
выиграл ещё копейки чет ыре да кучу бабок. Но когда снова дошла очередь до меня, я
пост авил т рижды и проиграл все деньги, как раз вовремя обедня кончилась, звонили
колокола, народ выходил из церкви.
— Женат ? — спросил скорняк, намереваясь схват ит ь меня за волосы, но я вывернулся,
убежал и, догнав какого т о празднично одет ого паренька, вежливо осведомился:
— Вы причащались?
— Ну, т ак чт о? — от вет ил он, осмат ривая меня подозрит ельно.
Я попросил его рассказат ь мне, как причащают , чт о говорит в эт о время священник и
чт о должен был делат ь я.
Парень сурово избычился и уст рашающим голосом зарычал:
— Прогулял причаст ье, ерет ик? Ну, а я т ебе ничего не скажу — пускай от ец шкуру
спуст ит с т ебя!
Я побежал домой, уверенный, чт о начнут расспрашиват ь и неизбежно узнают , чт о я не
причащался.
Но, поздравив меня, ст аруха спросила т олько об одном:
— Дьячку за т еплот у — много ли дал?
— Пят ачок, — наобум сказал я.
— И т ри копейки за глаза ему, а семишник себе ост авил бы, чучело!
…Весна. Каждый день одет в новое, каждый новый день ярче и милей; хмельно пахнет
молодыми т равами, свежей зеленью берёз, нест ерпимо т янет в поле слушат ь
жаворонка, лёжа на т ёплой земле вверх лицом. А я — чищу зимнее плат ье, помогаю
-142-
укладыват ь его в сундук, крошу лист овой т абак, выбиваю пыль из мебели, с ут ра до
ночи вожусь с неприят ными, ненужными мне вещами.
В свободные часы мне совершенно нечем жит ь; на убогой нашей улице — пуст о,
дальше — не позволено уходит ь; на дворе сердит ые, уст алые землекопы, раст рёпанные
кухарки и прачки, каждый вечер — собачьи свадьбы, — эт о прот ивно мне и обижает до
т ого, чт о хочет ся ослепнут ь.
Я иду на чердак, взяв с собою ножницы и разноцвет ной бумаги, вырезаю из неё
кружевные рисунки и украшаю ими ст ропила… Всё-т аки пища моей т оске. Мне т ревожно
хочет ся идт и куда-т о, где меньше спят , меньше ссорят ся, не т ак назойливо одолевают
бога жалобами, не т ак част о обижают людей сердит ым судом.
…В суббот у на пасхе приносят в город из Оранского монаст ыря чудот ворную икону
Владимирской божией мат ери; она гост ит в городе до половины июня и посещает все
дома, все кварт иры каждого церковного прихода.
К моим хозяевам она явилась в будни ут ром; я чист ил в кухне медную посуду, когда
молодая хозяйка пугливо закричала из комнат ы:
— От пирай парадную — Оранскую несут !
Я бросился вниз, грязный, с руками в сале и т ёрт ом кирпиче, от пер дверь, — молодой
монах с ф онарём в одной руке и кадилом в другой т ихонько проворчал:
— Дрыхнет е? Помогай…
Двое обыват елей вносили по узкой лест нице т яжёлый киот , я помогал им,
поддерживая грязными руками и плечом край киот а, сзади т опали т яжёлые монахи,
неохот но распевая густ ыми голосами:
— «Пресвят ая богородице, моли бога о на-ас…»
Я подумал с печальной уверенност ью: «Обидит ся на меня она за т о, чт о я, грязный,
несу её, и от сохнут у меня руки…»
Икону пост авили в передний угол на два ст ула, прикрыт ые чист ой прост ынёй, по бокам
киот а вст али, поддерживая его, два монаха, молодые и красивые, подобно ангелам —
ясноглазые, радост ные, с пышными волосами.
Служили молебен.
— «О, всепет ая мат и», — высоким голосом выводил большой поп и всё щупал
багровыми пальцами припухшую мочку уха, спрят анного в пышных волосах.
— «Пресвят ая богородице, помилуй на-ас», — уст ало пели монахи. Я любил
богородицу; по рассказам бабушки, эт о она сеет на земле для ут ешения бедных людей
все цвет ы, все радост и — всё благое и прекрасное. И, когда нужно было приложит ься к
ручке её, не замет ив, как прикладывают ся взрослые, я т репет но поцеловал икону в лицо,
в губы.
Кт о-т о могучей рукой швырнул меня к порогу, в угол. Непамят но, как ушли монахи,
унося икону, но очень помню: хозяева, окружив меня, сидевшего на полу, с великим
ст рахом и забот ою рассуждали — чт о же т еперь будет со мной?
— Надо поговорит ь со священником, кот орый поучёнее, — говорил хозяин и
беззлобно ругал меня:
— Невежа, как же т ы не понимаешь, чт о в губы нельзя целоват ь? А ещё… в школе
учился…
Несколько дней я обречённо ждал — чт о же будет ? Хват ался за киот грязными
руками, приложился незаконно, — уж не пройдёт мне даром эт о, не пройдёт !
Но, видимо, богородица прост ила невольный грех, вызванный искреннею любовью.
Или же наказание её было т ак легко, чт о я не замет ил его среди част ых наказаний,
испыт анных мною от добрых людей.
Иногда, чт обы позлит ь ст арую хозяйку, я сокрушённо говорил ей:
— А богородица-т о, видно, забыла наказат ь меня…
— А т ы погоди, — ехидно обещала ст аруха. — Ещё поглядим…
…Украшая ст ропила чердака узорами из розовой чайной бумаги, лист иками свинца,
лист ьями деревьев и всякой всячиной, я распевал на церковные мот ивы всё, чт о
приходило в голову, как эт о делают калмыки в дороге:
Сижу я на чердаке,
-143-
С ножницами в руке.
Режу бумагу, режу…
Скушно мне, невеже!
Был бы я собакой —
Бегал бы где хот ел,
А т еперь орёт на меня всякой:
Сиди да молчи, пост рел,
Молчи, пока цел!
Ст аруха, разглядывая мою работ у, усмехалась, качала головой.
— Ты бы вот эт ак-т о кухню украсил…
Однажды на чердак пришел хозяин, осмот рел содеянное мною, вздохнул и сказал:
— Забавен т ы, Пешков, чорт т ебя возьми… Фокусник, чт о ли, выйдет из т ебя? Не
догадаешься даже…
Он дал мне большой николаевский пят ак.
Я укрепил монет у лапками из т онкой проволоки и повесил её, как медаль, на самом
видном мест е среди моих пёст рых работ .
Но через день монет а исчезла, вмест е с лапками, — я уверен, чт о эт о ст аруха ст ащила
её!
V
Весною я всё-т аки убежал: пошёл ут ром в лавочку за хлебом к чаю, а лавочник,
продолжая при мне ссору с женой, ударил её по лбу гирей; она выбежала на улицу и т ам
упала; т от час собрались люди, женщину посадили в пролёт ку, повезли её в больницу; я
побежал за извозчиком, а пот ом, незамет но для себя, очут ился на набережной Волги, с
двугривенным в руке.
Ласково сиял весенний день, Волга разлилась широко, на земле было шумно,
прост орно, — а я жил до эт ого дня, т очно мышонок в погребе. И я решил, чт о не вернусь
к хозяевам и не пойду к бабушке в Кунавино, — я не сдержал слова, было ст ыдно видет ь
её, а дед ст ал бы злорадст воват ь надо мной.
Дня два-т ри я шлялся по набережной, пит аясь около добродушных крючников, ночуя с
ними на прист анях; пот ом один из них сказал мне:
— Ты, мальчишка, зря т реплешься т ут , вижу я! Иди-ка на «Добрый», т ам посудника
надо…
Я пошёл; высокий, бородат ый буф ет чик, в чёрной шёлковой шапочке без козырька,
посмот рел на меня сквозь очки мут ными глазами и т ихо сказал:
— Два рубля в месяц. Паспорт .
Паспорт а у меня не было, буф ет чик подумал и предложил:
— Мат ь приведи.
Я бросился к бабушке, она от неслась к моему пост упку одобрит ельно, уговорила деда
сходит ь в ремесленную управу за паспорт ом для меня, а сама пошла со мною на
пароход.
— Хорошо, — сказал буф ет чик, взглянув на нас. — Идём.
Привёл меня на корму парохода, где за ст оликом сидел, распивая чай и одновременно
куря т олст ую папиросу, огромный повар в белой курт ке, в белом колпаке. Буф ет чик
т олкнул меня к нему.
— Посудник.
И т от час пошёл прочь, а повар, ф ыркнув, ощет инил чёрные усы и сказал вслед ему:
— Нанимает е всякого беса, або дешевле…
Сердит о вскинул большую голову в чёрных, корот ко ост риженных волосах, выт аращил
т ёмные глаза, напрягся, надулся и закричал зычно:
— Кт о т ы т акой?
Мне очень не понравился эт от человек, — весь в белом, он всё-т аки казался чумазым,
на пальцах у него росла шерст ь, из больших ушей т орчали волосы.
-144-
— Я хочу ест ь, — сказал я ему.
Он мигнул, и вдруг его свирепое лицо изменилось от широкой улыбки, т олст ые,
калёные щёки волною от ошли к ушам, от крыв большие лошадиные зубы, усы мягко
опуст ились — он ст ал похож на т олст ую, добрую бабу.
Выплеснув за борт чай из своего ст акана, налил свежего, подвинул мне непочат ую
ф ранцузскую булку, большой кусок колбасы.
— Лопай! От ец-мат ь ест ь? Вороват ь умеешь? Ну, не бойся, здесь все воры — научат !
Говорил он, т очно лаял. Его огромное, досиня выбрит ое лицо было покрыт о около
носа сплошной сет ью красных жилок, пухлый багровый нос опускался на усы, нижняя губа
т яжело и брезгливо от висла, в углу рт а приклеилась, дымясь, папироса. Он, видимо,
т олько чт о пришёл из бани — от него пахло берёзовым веником и перцовкой, на висках
и на шее блест ел обильный пот .
Когда я напился чаю, он сунул мне рублёвую бумажку.
— Ст упай, купи себе два ф арт ука с нагрудниками. Ст ой, — я сам куплю!
Поправил колпак и пошёл, т яжело покачиваясь, щупая ногами палубу, т очно медведь.
…Ночь, ярко свет ит луна, убегая от парохода влево, в луга. Ст аренький рыжий
пароход, с белой полосой на т рубе не т оропясь и неровно шлёпает плицами по
серебряной воде, навст речу ему т ихонько плывут т ёмные берега, положив на воду т ени,
над ними красно свет ят ся окна изб, в селе поют , — девки водят хоровод, и припев «айлюли» звучит , как аллилуйя…
За пароходом на длинном буксире т янет ся баржа, т оже рыжая; она прикрыт а по
палубе железной клет кой, в клет ке — арест ант ы, осуждённые на поселение и в кат оргу.
На носу баржи, как свеча, блест ит шт ык часового; мелкие звёзды в синем небе т оже
горят , как свечи. На барже т ихо, её богат о облил лунный свет , за чёрной сет кой
железной решёт ки смут но видны круглые серые пят на, — эт о арест ант ы смот рят на
Волгу. Всхлипывает вода, не т о плачет , не т о смеёт ся робко. Всё вокруг какое-т о
церковное, и маслом пахнет т ак же крепко, как в церкви.
Смот рю на баржу и вспоминаю раннее дет ст во, пут ь из Аст рахани в Нижний, железное
лицо мат ери и бабушку — человека, кот орый ввёл меня в эт у инт ересную, хот я и
т рудную жизнь — в люди. А когда я вспоминаю бабушку, всё дурное, обидное уходит от
меня, изменяет ся, всё ст ановит ся инт ереснее, прият нее, люди — лучше и милей…
Меня почт и до слёз волнует красот а ночи, волнует эт а баржа — она похожа на гроб и
т акая лишняя на прост оре широко разлившейся реки, в задумчивой т ишине т ёплой
ночи. Неровная линия берега, т о поднимаясь, т о опускаясь, прият но т ревожит
сердце, — мне хочет ся быт ь добрым, нужным для людей.
Люди на пароходе нашем — особенные, все они — ст арые и молодые, мужчины и
женщины — кажут ся мне одинаковыми. Наш пароход идет медленно, деловые люди
садят ся на почт овые, а к нам собирают ся всё какие-т о т ихие бездельники. С ут ра до
вечера они пьют , едят и пачкают множест во посуды, ножей, вилок, ложек; моя работ а —
мыт ь посуду, чист ит ь вилки и ножи, я занимаюсь эт им с шест и часов ут ра и почт и
вплот ь до полуночи. Днём, между двумя и шест ью часами, и вечером от десят и до
полуночи, работ ы у меня меньше, — пассажиры, отдыхая от еды, т олько пьют чай, пиво,
водку. В эт и часы свободна вся буф ет ная прислуга — моё начальст во. За ст олом около
от вода пьют чай повар Смурый, его помощник Яков Иваныч, кухонный посудник Максим и
оф ициант для палубных пассажиров Сергей, горбун, со скуласт ым лицом, изрыт ым
оспой, с масляными глазами. Яков Иваныч рассказывает разные мерзост и, посмеиваясь
рыдающим смешком, показывая зелёные, гнилые зубы. Сергей раст ягивает до ушей свой
лягушечий рот , хмурый Максим молчит , глядя на них ст рогими глазами неуловимого
цвет а.
— Аз-зиат ы! Мор-рдва! — изредка гулким голосом произносит ст арший повар.
Эт и люди не нравят ся мне. Толст ый, лысенький Яков Иваныч говорит т олько о
женщинах и всегда — грязно. Лицо у него пуст ое, в сизых пят нах, на одной щеке
бородавка с куст иком рыжих волос, он их закручивает в иголку. Когда на пароход
являет ся подат ливая, разбит ная пассажирка, он ходит около неё как-т о особенно
робко и пугливо, т очно нищий, говорит с нею слащаво и жалобно, на губах у него
появляет ся мыльная пена, он т о и дело слизывает её быст рым движением поганого
-145-
языка. Мне почему-т о кажет ся, чт о вот т акими жирненькими должны быт ь палачи.
— Бабу надо умет ь накалит ь, — учит он Сергея и Максима; они слушают его
внимат ельно и надувают ся, краснеют .
— Азиат ы, — брезгливо бухает Смурый, т яжело вст аёт и командует мне: — Пешко́ в —
марш!
В кают е у себя он суёт мне книжку в кожаном переплёт е и ложит ся на койку, у ст ены
ледника.
— Чит ай!
Я сажусь на ящик макарон и добросовест но чит аю:
— «Умбракул, распещрённый звёздами, значит удобное сообщение с небом, кот орое
имеют они освобождением себя от проф анов и пороков»…
Смурый, закурив папироску, ф ыркает дымом и ворчит :
— Верблюды! Написали…
— «Оголение левой груди означает невинност ь сердца»…
— У кого — оголение?:
— Не сказано.
— То значит — у баб… Э, распут ники.
Он закрывает глаза и лежит , закинув руки за голову, папироса чут ь дымит ся,
прилепившись к углу губ, он поправляет её языком, зат ягивает ся т ак, чт о в груди у него
чт о-т о свист ит , и огромное лицо т онет в облаке дыма. Иногда мне кажет ся, чт о он
уснул, я перест аю чит ат ь и разглядываю проклят ую книгу — надоела она мне до
т ошнот ы.
Но он хрипит :
— Чит ай!
— «Венерабль от вечает : посмот ри, любезный мой ф рер Сюверьян»…
— Северьян… I
— Напечат ано — Сюверьян…
— Ну? Вот черт овщина! Там в конце ст ихами написано, кат ай от т уда…
Я кат аю:
Проф аны, любопыт ст вующие знат ь наши дела —
Никогда слабые ваши очи не узрят оных.
Вы и т ого не узнает е, как поют ф реры.
— Ст ой, — говорит Смурый, — да эт о ж не ст ихи! Дай книгу…
Он сердит о перелист ывает т олст ые, синие ст раницы и суёт книгу под т юф як.
— Возьми другую…
На моё горе у него в чёрном сундуке, окованном железом, много книг — т ут : «Омировы
наст авления», «Мемории арт иллерийские», «Письма лорда Седенгали», «О клопе
насекомом зловредном, а т акже об уничт ожении оного, с приложением совет ов прот ив
сопут ст вующих ему»; были книги без начала и конца. Иногда повар заст авлял меня
перебират ь эт и книги, называт ь все т ит улы их, — я чит ал, а он сердит о ворчал:
— Сочиняют , ракалии. Как по зубам бьют , а за чт о — нельзя понят ь. Гервасий! А на
чорт а он мне сдался, Гервасий эт от ! Умбракул…
Ст ранные слова, незнакомые имена надоедливо запоминались, щекот али язык,
хот елось ежеминут но повт орят ь их — может быт ь, в звуках от кроет ся смысл? А за
окном неуст анно пела и плескала вода. Хорошо бы уйт и на корму — т ам, среди ящиков
т овара, собирают ся мат росы, кочегары, обыгрывают пассажиров в карт ы, поют песни,
рассказывают инт ересные ист ории. Хорошо сидет ь с ними и, слушая прост ое, понят ное,
смот рет ь на берега Камы, на сосны, выт янут ые, как медные ст руны, на луга, где от
половодья ост ались маленькие озёра и лежат , как куски разбит ого зеркала, от ражая
синее небо. Наш пароход от ъединён от земли, убегает прочь от неё, а с берега, в
т ишине уст авшего дня, доносит ся звон невидимой колокольни, напоминая о сёлах, о
людях. На волне качает ся лодка рыбака, похожая на краюху хлеба; вот на берегу
явилась деревенька, куча мальчишек полощет ся в реке, по жёлт ой лент е песка идёт
мужик в красной рубахе. Издали, с реки, всё кажет ся прият ным, всё — т очно игрушечное,
-146-
забавно мелко и пёст ро. Хочет ся крикнут ь на берег какие-т о ласковые, добрые слова, —
на берег и на баржу.
Эт а рыжая баржа очень занимала меня, я целый час мог, не от рываясь, смот рет ь, как
она роет т упым носом мут ную воду. Пароход т ащил её, т очно свинью; ослабевая,
буксир хлест ал по воде, пот ом снова нат ягивался, роняя обильные капли, и дёргал
баржу за нос. Мне очень хот елось видет ь лица людей, зверями сидевших в железной
клет ке. В Перми, когда их сводили на берег, я пробирался по сходням баржи; мимо меня
шли десят ки серых человечков, гулко т опая ногами, звякая кольцами кандалов,
согнувшись под т яжест ью кот омок; шли женщины и мужчины, ст арые и молодые,
красивые и уродливые, но совсем т акие же, как все люди, т олько иначе одет ые и
обезображенные брит ьём. Конечно, эт о — разбойники, но бабушка т ак много говорила
хорошего о разбойниках.
Смурый, более других похожий на свирепого разбойника, угрюмо поглядывая на баржу,
ворчал:
— Избави боже т акой судьбины!
Как-т о раз я спросил его:
— Почему эт о — вы ст ряпает е, а другие убивают , грабят ?
— Я не ст ряпаю, а гот овлю, ст ряпают — бабы, — сказал он, усмехаясь; подумав,
прибавил: — Разница меж людьми — в глупост и. Один умнее, другой — меньше, т рет ий
— совсем дурак. А чт обы поумнет ь, надо чит ат ь правильные книги, чёрную магию и —
чт о т ам ещё? Все книги надо чит ат ь, т огда найдешь правильные…
Он пост оянно внушал мне:
— Ты — чит ай! Не поймёшь книгу — семь раз прочит ай, семь не поймешь — прочит ай
двенадцат ь…
Со всеми на пароходе, не исключая и молчаливого буф ет чика, Смурый говорил
от рывист о, брезгливо распуская нижнюю губу, ощет инив усы, — т очно камнями швырял
в людей. Ко мне он от носился мягко и внимат ельно, но в эт ом внимании было чт о-т о
пугавшее меня немножко; иногда повар казался мне полоумным, как сест ра бабушки.
Иногда он говорил мне:
— Подожди чит ат ь…
И долго лежит , закрыв глаза, посапывая носом; колышет ся его большой живот ,
шевелят ся сложенные на груди, т очно у покойника, обожжённые, волосат ые пальцы
рук, — вяжут невидимыми спицами невидимый чулок.
И вдруг начнёт ворчат ь:
— Да. Вот т ебе — разум, иди и живи! А разума скупо дано и не ровно. Коли бы все были
одинаково разумны, а т о — нет … Один понимает , другой не понимает , и ест ь т акие, чт о
вовсе уж не хот ят понят ь, на!
Спот ыкаясь на словах, он рассказывал ист ории из своей солдат ской жизни, — смысла
эт их ист орий я не мог уловит ь, они казались мне неинт ересными, да и рассказывал он не
с начала, а чт о на памят ь приходило.
— Призывает т ого солдат а полковой командир, спрашивает : «Чт о т ебе говорил
поручик?» Так он от вечает всё, как было, — солдат обязан от вечат ь правду. А поручик
посмот рел на него, как на ст ену, и от вернулся, опуст ил голову. Да…
Повар сердит ся, дышит дымом и ворчит :
— Разве же я знаю, чт о можно говорит ь, чего нельзя? Тогда поручика засудили в
крепост ь, а мат ушка его говорит … а, боже мой! Я же не учёный ничему…
Жарко. Всё вокруг т ихонько т рясёт ся, гудит , за железной ст енкой кают ы плещет водой
и бухает колесо парохода, мимо иллюминат ора широкой полосой т ечёт река, вдали
видна полоска лугового берега, маячат деревья. Слух привык ко всем звукам, — кажет ся,
чт о вокруг т ихо, хот я на носу парохода мат рос заунывно воет :
— Се-емь, се-емь…
Не хочет ся принимат ь участ ия ни в чём, не хочет ся слушат ь, работ ат ь, т олько бы
сидет ь где-либо в т ени, где нет жирного, горячего запаха кухни, сидет ь и смот рет ь
полусонно, как скользит по воде эт а т ихонькая, уст авшая жизнь.
— Чит ай! — сердит о приказывает повар.
Его боят ся даже классные оф ициант ы, да и смиренный, скупой на слова буф ет чик,
-147-
похожий на судака, т оже, видимо, боит ся Смурого.
— Эй т ы, свинья! — кричит он на буф ет ную прислугу. — Поди сюда, вор! Азиат ы…
Умбракул…
Мат росы и кочегары от носят ся к нему почт ит ельно, заискивающе, — он давал им
вываренное бульонное мясо, расспрашивал о деревне, о семьях. Масленые и копчёные
кочегары-белоруссы счит ались на пароходе низшими людьми, их звали одним именем —
ягут ы, и дразнили:
— Ягу, бягу, на берягу…
Когда Смурый слышал эт о, он, ощет инясь, налившись кровью, орал кочегару:
— Ты чт о позволяешь смеят ься над собой, лыковая харя? Бей кацапа в морду!
Как-т о раз боцман, красивый и злой мужик, сказал ему:
— Ягут да хохол — одна вера!
Повар схват ил его за шиворот , за пояс, поднял на воздух и начал т ряст и, спрашивая:
— Хочешь — расшибу?
Ссорились част о, иногда до драки, но Смурого не били, — он обладал нечеловечьей
силищей, а кроме эт ого, с ним част о и ласково беседовала жена капит ана, высокая,
дородная женщина с мужским лицом и гладко, как у мальчика, ост риженными волосами.
Он жест око пил водку, но никогда не пьянел. Начинал пит ь с ут ра, выпивая бут ылку в
чет ыре приёма, и вплот ь до вечера сосал пиво. Лицо у него пост епенно бурело, т ёмные
глаза изумлённо расширялись.
Бывало, вечером, сядет он на от воде, огромный, белый, и часами сидит молча, хмуро
глядя в т екучую даль. В эт от час все особенно боялись его, а я — жалел.
Выходил из кухни Яков Иваныч, пот ный, раскалённый; ст оял, почёсывая голый череп, и,
махнув рукою, скрывался или говорил издали:
— Ст ерлядь уснула…
— Ну, в солянку…
— А если уху закажут или паровую?
— Гот овь. Сожрут .
Иногда я решался подойт и к нему, он т яжело передвигал глаза на меня.
— Чт о?
— Ничего…
— Добре…
Я всё-т аки спросил его в один из т аких часов:
— Зачем вы пугает е всех, ведь вы — добрый?
Прот ив ожидания, он не рассердился.
— Эт о я т олько к т ебе добрый.
Но т от час же добавил, прост одушно и задумчиво:
— А пожалуй, верно, я ко всем добрый. Только не показываю эт ого, нельзя эт о
показыват ь людям, а т о они замордуют . На доброго всякий лезет , как бы на кочку в
болот е… И зат опчут . Иди, принеси пива…
Выпив бут ылку, ст акан за ст аканом, он обсосал усы и сказал:
— Будь т ы, пт ица, побольше, т о я бы многому т ебя научил. Мне ест ь чт о сказат ь
человеку, я не дурак… Ты чит ай книги, в них должно быт ь всё, чт о надо. Эт о не пуст яки,
книги! Хочешь пива?
— Я не люблю.
— Добре. И не пей. Пьянст во — эт о горе. Водка — чорт ово дело. Будь я богат ый,
погнал бы я т ебя учит ься. Неучёный человек — бык, его хот ь в ярмо, хот ь на мясо, а он
т олько хвост ом мот ае…
Капит анша дала ему т ом Гоголя, я прочит ал «Ст рашную мест ь», мне эт о очень
понравилось, но Смурый сердит о крикнул:
— Ерунда, сказка! Я знаю — ест ь другие книги…
От нял у меня книгу, принёс от капит анши другую и угрюмо приказал:
— Чит ай Тараса… как его? Найди. Она говорит — хорошо… Кому — хорошо? Ей
хорошо, а мне, може, и нехорошо? Волосы ост ригла себе, на! А чт о ж уши не ост ригла?
Когда Тарас вызвал Ост апа драт ься, повар густ о засмеялся.
— Эт о — т ак! А чт о ж! Ты — учён, а я — силён! Чт о печат ают ! Верблюды…
-148-
Он слушал внимат ельно, но част о ворчал:
— А, ерунда! Нельзя же человека разрубит ь с плеча до сиденья, нельзя! И на пику
нельзя поднят ь — переломит ся пика! Я ж сам солдат …
Измена Андрия вызвала у него от вращение.
— Подлое чадо, а? Из-за бабы! Тьф у…
Но когда Тарас прист релил сына, повар, спуст ив ноги с койки, упёрся в неё руками,
согнулся и заплакал, — медленно пот екли по щекам слёзы, капая на палубу; он сопел и
бормот ал:
— А, боже мой… боже мой…
И вдруг заорал на меня:
— Да чит ай же, чорт ова кост ь!
Он снова заплакал и — ещё сильнее и горше, когда Ост ап перед смерт ью крикнул:
«Бат ько! Слышишь ли т ы?»
— Всё погибло, — всхлипывал Смурый, — всё, а! Уже — конец? Эх, проклят ое дело! А
были люди, Тарас эт от — а? Да-а, эт о — люди…
Взял у меня из рук книгу и внимат ельно рассмот рел её, окапав переплёт слезами.
— Хорошая книга! Прост о — праздник!
Пот ом мы чит али «Ивангоэ», — Смурому очень понравился Ричард Плант агенет .
— Эт о наст оящий король! — внушит ельно говорил он. Мне книга показалась скучной.
Вообще мы не сходились во вкусах, — меня очень увлекала «Повест ь о Томасе
Ионесе» — ст аринный перевод «Ист ории Тома Джонса, найдёныша», а Смурый ворчал:
— Хлупост ь! Чт о мне до него, до Томася? На чт о он мне сдался? Должны быт ь иные
книги…
Однажды я сказал ему, чт о мне извест но — ест ь другие книги, подпольные,
запрещённые; их можно чит ат ь т олько ночью, в подвалах.
Он выт аращил глаза, ощет инился.
— Ш-шо т акое? Шо т ы врешь?
— Я не вру, меня про них поп на исповеди спрашивал, а до т ого я сам видел, как их
чит ают и плачут …
Повар, угрюмо глядя в лицо мне, спросил:
— Кт о плачет ?
— Барыня, кот орая слушала. А другая убежала даже со ст раху…
— Проснись, бредишь, — сказал Смурый, медленно прикрывая глаза, а помолчав,
забормот ал:
— Конечно, где-нибудь ест ь… чт о-нибудь скрыт ое. Не быт ь его — не может … Не
т аковы мои годы, да и характ ер мой т ож… Ну, а однако ж…
Он мог говорит ь ст оль красноречиво целый час…
Незамет но для себя я привык чит ат ь и брал книгу с удовольст вием; т о, о чём
рассказывали книги, прият но от личалось от жизни, — она ст ановилась всё т яжелее.
Смурый, т оже увлекаясь чт ением всё больше, част о от рывал меня от работ ы.
— Пешков, иди чит ат ь.
— У меня немыт ой посуды много.
— Максим вымоет .
Он грубо гнал ст аршего посудника на мою работ у, т от со зла бил ст аканы, а буф ет чик
смиренно предупреждал меня:
— Ссажу с парохода.
Однажды Максим нарочно положил в т аз с грязной водой и спит ым чаем несколько
ст аканов, а я выплеснул воду за борт , и ст аканы полет ели т уда же.
— Эт о моя вина! — сказал Смурый буф ет чику. — Запишит е мне.
Буф ет ная прислуга ст ала смот рет ь на меня исподлобья, мне говорили:
— Эй т ы, книгочей! Ты за чт о деньги получаешь?
И ст арались дат ь мне работ ы возможно больше, зря пачкая посуду. Я понимал, чт о
всё эт о плохо кончит ся для меня, и не ошибся.
Под вечер с какой-т о маленькой прист ани к нам на пароход села краснорожая баба с
девицей в жёлт ом плат ке и розовой новой коф т е. Обе они были выпивши, — баба
улыбалась, кланялась всем и говорила на о́ , т очно дьякон:
-149-
— Прост ит е, родные, выпила я немножко! Судили меня, оправдали, вот я на радост ях
и выпила…
Девушка т оже смеялась, глядя на людей мут ными глазами, и т олкала бабу:
— А т ы иди, чумовая, иди знай…
Они помест ились около рубки вт орого класса, прот ив кают ы, где спали Яков Иванович
и Сергей. Баба скоро куда-т о исчезла, а к девушке подсел Сергей, жадно раст ягивая
лягушечий рот .
Ночью, когда я, кончив работ у, ложился спат ь на ст оле, Сергей пришёл ко мне и
схват ил меня за руку.
— Иди, мы т ебя женим…
Он был пьян. Я попыт ался вырват ь руку, но он ударил меня.
— Иди-и!
Подбежал Максим, т оже пьяный, и вдвоём они пот ащили меня по палубе к своей кают е,
мимо спящих пассажиров. Но у дверей кают ы ст оял Смурый, в двери, держась за
косяки, — Яков Иваныч, а девица колот ила его по спине кулаками, пьяным голосом
кричала:
— Пуст ит я…
Смурый выдернул меня из рук Сергея и Максима, схват ил их за волосы и, ст укнув
головами, от швырнул, — они оба упали.
— Азиат ! — сказал он Якову, захлопнув дверь на нос ему, и загудел, т олкая меня:
— Ст упай прочь!
Я убежал на корму. Ночь была облачная, река — чёрная; за кормою кипели две серые
дорожки, расходясь к невидимым берегам; между эт их дорожек т ащилась баржа. То
справа, т о слева являют ся красные пят на огней и, ничего не освет ив, исчезают за
неожиданным поворот ом берега; после них ст ановит ся ещё более т емно и обидно.
Пришёл повар, сел рядом со мною, вздохнул т яжко и закурил папиросу.
— Они т ебя к эт ой т ащили? Эт , поганцы! Я же слышал, как они посягали…
— Вы от няли её у них?
— Её? — Он грубо обругал девицу и продолжал т яжёлым голосом: — Тут все гады.
Пароходишко эт от — хуже деревни. В деревне жил?
— Нет .
— Деревня — насквозь беда! Особенно зимой…
Бросив окурок за борт , он помолчал и заговорил снова:
— Пропадёшь т ы в свином ст аде, жалко мне т ебя, кут ёнок. И всех жалко. Иной раз не
знаю, чт о сделал бы… даже на колени бы вст ал и спросил: «Чт о же вы делает е, сукины
сыны, а? Чт о вы, слепые?» Верблюды…
Пароход прот яжно загудел, буксир шлёпнулся в воду; в густ ой т емнот е закачался
огонь ф онаря, указывая, где прист ань, из т ьмы спускались ещё огни.
— Пьяный Бор, — ворчал повар. — И река ест ь — Пьяная. Был капт енармус —
Пьянков… И писарь Запивохин… Пойду на берег…
Крупные камские бабы и девки т аскали с берега дрова на длинных носилках. Изгибаясь
под лямками, упруго прит анцовывая, пара за парой они шли к т рюму кочегарни и
сбрасывали полсажени поленьев в чёрную яму, звонко выкрикивая:
— Трушша!
Когда они шли с дровами, мат росы хват али их за груди, за ноги, бабы визжали, плевали
на мужиков; возвращаясь назад, они оборонялись от щипков и т олчков ударами
носилок. Я видел эт о десят ки раз — каждый рейс: на всех прист анях, где грузили дрова,
было т о же самое.
Мне казалось, чт о я — ст арый, живу на эт ом пароходе много лет и знаю всё, чт о
может случит ься на нём завт ра, через неделю, осенью, в будущем году.
Уже свет ало. На песчаном обрыве выше прист ани обозначился мощный сосновый лес.
В гору, к лесу, шли бабы, смеялись и пели, подвывая; вооружённые длинными носилками,
они были похожи на солдат .
Хот елось плакат ь, слёзы кипели в груди, сердце т очно варилось в них; эт о было
больно.
Но плакат ь — ст ыдно, и я ст ал помогат ь мат росу Бляхину мыт ь палубу.
-150-
Эт о был незамет ный человек, Бляхин. Весь какой-т о линючий, блёклый, он всё
прят ался по углам, поблёскивая от т уда маленькими глазками.
— По-наст оящему прозвище мне не Бляхин, а… Пот ому, видишь т ы, — мат ь у меня
была распут ной жизни. Сест ра ест ь, т ак и сест ра т оже. Такая, ст ало быт ь, назначена
судьба обеим им. Судьба, брат аня, всем нам — якорь. Ты б пошёл, ан — погоди…
И т еперь, шаркая шваброй по палубе, он говорил мне т ихонько:
— Видал, как бабов забижают ! То-т о вот ! И сырое полено долго поджигат ь —
загорит ся! Не люблю я эт ого, брат аня, не уважаю. И родись я бабой — ут опился бы в
чёрном омут е, вот т ебе Христ ос свят ой порукой!.. И т ак воли нет никому, а т ут ещё —
зажигают ! Скопцы-т о, я т е скажу, не дурак народ. Про скопцов — слыхал? Умный народ,
очень правильно догадался: напрочь все мелкие вещи, да и служи богу, чист о…
Мимо нас прошла по лужам капит анша, высоко подбирая юбки; она всегда вст авала
рано. Высокая, ст ройная, и т акое прост ое, ясное лицо у неё… Захот елось побежат ь за
нею и просит ь всей душой:
«Скажит е мне чт о-нибудь, скажит е!..»
Пароход медленно от валил от прист ани, а Бляхин сказал, крест ясь:
— Поехали…
VI
В Сарапуле Максим ушёл с парохода, — ушёл молча, ни с кем не прост ясь, серьёзный и
спокойный. За ним, усмехаясь, сошла весёлая баба, а за нею — девица, измят ая, с
опухшими глазами. Сергей же долго ст оял на коленях перед кают ой капит ана, целовал
ф илёнку двери, ст укался в неё лбом и взывал:
— Прост ит е меня, я не виноват ! Эт о — Максимка…
Мат росы, буф ет ная прислуга, даже некот орые пассажиры знали, чт о он врёт , но
поощрит ельно совет овали:
— Валяй, валяй — прост ит !
Капит ан гнал его прочь, даже т олкнул ногой, т ак чт о Сергей опрокинулся, но всё-т аки
прост ил. И Сергей т от час же забегал по палубе, разнося подносы с посудой для чая, пособачьи искат ельно заглядывая людям в глаза.
На мест о Максима взяли с берега вят ского солдат ика, кост лявого, с маленькой
головкой и рыжими глазами. Помощник повара т от час послал его резат ь кур; солдат ик
зарезал пару, а ост альных распуст ил по палубе; пассажиры начали ловит ь их, — т ри
курицы перелет ели за борт . Тогда солдат ик сел на дрова около кухни и горько заплакал.
— Ты чт о, дурак? — изумлённо спросил его Смурый. — Разве солдат ы плачут ?
— Я — нест роевой рот ы, — т ихонько сказал солдат . Эт о погубило его, через полчаса
все люди на пароходе хохот али над ним; подойдут вплот ь к нему, уст авят ся глазами
прямо в лицо, спросят :
— Эт от ?
И зат рясут ся в судорогах обидного, нелепого смеха. Солдат сначала не видел людей,
не слышал смеха; собирая слёзы с лица рукавом сит цевой ст аренькой рубахи, он словно
прят ал их в рукав. Но скоро его рыжие глазки гневно разгорелись, и он заговорил вят ской
сорочьей скороговоркой:
— Шт о вылупили шары-т о на меня? Ой, да чт обы вас розорвало на кусочки…
Эт о ещё более развеселило публику, солдат а начали т ыкат ь пальцами, дёргат ь за
рубаху, за ф арт ук, играя с ним, т очно с козлом, и т ак т равили его до обеда, а пообедав,
кт о-т о надел на ручку деревянной ложки кусок выжат ого лимона и привязал за спиной
солдат а к т есёмкам его ф арт ука; солдат идёт , ложка болт ает ся сзади него, все хохочут ,
а он — сует ит ся, как пойманный мышонок, не понимая, чт о вызывает смех.
Смурый следит за ним молча, серьёзно, лицо у повара сделалось бабьим.
Мне ст ало жалко солдат а, я спросил повара:
— Можно сказат ь ему про ложку?
Он молча кивнул головой.
Когда я объяснил солдат у, над чем смеют ся, он быст ро нащупал ложку, от орвал её,
бросил на пол, раздавил ногой и — вцепился в мои волосы обеими руками; мы начали
-151-
драт ься, к великому удовольст вию публики, т от час окружившей нас.
Смурый расшвырял зрит елей, рознял нас и, нат репав уши сначала мне, схват ил за ухо
солдат а. Когда публика увидала, как эт от маленький человек т рясёт головой и т анцует
под рукою повара, она неист ово заорала, засвист ала, зат опала ногами, раскалываясь от
хохот а.
— Ура, гарнизон! Дай повару головой в брюхо!
Эт а дикая радост ь ст ада людей возбуждала у меня желание бросит ься на них и
колот ит ь по грязным башкам поленом.
Смурый выпуст ил солдат а и, спрят ав руки за спину, пошёл на публику кабаном,
ощет инившись, ст рашно оскалив зубы.
— По мест ам — марш! Аз-зиат ы…
Солдат снова бросился на меня, но Смурый одной рукой схват ил его в охапку, снёс на
от вод и начал качат ь воду, поливая голову солдат а, повёрт ывая его т щедушное т ело,
т очно куклу из т ряпок.
Прибежали мат росы, боцман, помощник капит ана, снова собралась т олпа людей; на
голову выше всех ст оял буф ет чик, т ихий и немой, как всегда.
Солдат , присев на дрова около кухни, дрожащими руками снял сапоги и начал
от жимат ь онучи, но они были сухи, а с его жиденьких волос капала вода, — эт о снова
рассмешило публику.
— Всё едино, — сказал солдат т онко и высоко, — убью мальчишку!
Придерживая меня за плечо, Смурый чт о-т о говорил помощнику капит ана, мат росы
разгоняли публику, и, когда все разошлись, повар спросил солдат а:
— Чт о же с т обой делат ь?
Тот промолчал, глядя на меня дикими глазами и весь ст ранно дергаясь.
— Смир-рно, кликуша! — сказал Смурый.
Солдат от вет ил:
— Дудочки, эт о т ебе не в рот е.
Я видел, чт о повар сконф узился, его надут ые щёки дрябло опуст ились, он плюнул и
пошёл прочь, уводя меня с собою; ошалевший, я шагал за ним и всё оглядывался на
солдат а, а Смурый недоуменно бормот ал:
— Эт , цаца какая, а? Извольт е вам…
Нас догнал Сергей и почему-т о шопот ом сказал:
— Он зарезат ься хочет !
— Где? — рявкнул Смурый и побежал.
Солдат ст оял в двери кают ы для прислуги, с большим ножом в руках, — эт им ножом
от рубали головы курам, кололи дрова на раст опку, он был т упой и выщерблен, как пила.
Перед кают ой ст ояла публика, разглядывая маленького смешного человечка с мокрой
головой; курносое лицо его дрожало, как ст удень, рот уст ало от крылся, губы прыгали. Он
мычал:
— Мучит ели… му-учит ели…
Вскочив на чт о-т о, я смот рел через головы людей в их лица — люди улыбались,
хихикали, говорили друг другу:
— Гляди, гляди…
Когда он ст ал сухонькой дет ской ручкой заправлят ь в шт аны выбившуюся рубаху,
благообразный мужчина рядом со мною сказал, вздохнув:
— Умират ь собрался, а шт аны поправляет …
Публика смеялась громче. Было ясно: никт о не верит , чт о солдат может зарезат ься, —
не верил и я, а Смурый, мельком взглянув на него, ст ал т олкат ь людей своим живот ом,
приговаривая:
— Пошёл прочь, дурак!
Он называл дураком многих сразу, — подойдёт к целой кучке людей и кричит на них:
— По мест ам, дурак!
Эт о было т оже смешно, однако казалось верным: сегодня с ут ра все люди — один
большой дурак.
Разогнав публику, он подошёл к солдат у, прот янул руку.
— Дай сюда нож…
-152-
— Всё едино, — сказал солдат , прот ягивая нож ост рием; повар сунул нож мне и
т олкнул солдат а в кают у.
— Ляг и спи! Ты чт о т акое, а?
Солдат молча сел на койку.
— Он т ебе ест ь принесет и водки, — пьёшь водку?
— Немножко пью…
— Ты смот ри, не т рогай его — эт о не он посмеялся над т обой, слышишь? Я говорю —
не он…
— А зачем меня мучили? — т ихонько спросил солдат .
Смурый не сразу и угрюмо от озвался:
— Ну, а я знаю?
Идя со мною в кухню, он бормот ал:
— Н-на… дейст вит ельно, привязались к убогому! Видишь — как? То-т о! Люди, брат ,
могут с ума свест и, могут … Привяжут ся, как клопы, и — шабаш! Даже куда т ам — клопы!
Злее клопов…
Когда я принёс солдат у хлеба, мяса и водки, он сидел на койке, покачивался взад и
вперед и плакал т ихонько всхлипывая, как баба. Пост авив т арелку на ст олик, я сказал:
— Ешь…
— Зат вори дверь.
— Темно будет .
— Зат вори, а т о они опят ь прилезут …
Я ушёл. Солдат был неприят ен мне, он не возбуждал сост радания и жалост и у меня.
Эт о было неловко, — бабушка многократ но поучала меня:
«Людей надо жалет ь, все несчаст ны, всем т рудно…»
— От нёс? — спросил меня повар. — Ну, чт о он т ам?
— Плачет …
— Эт … мешок! Какой он солдат ?
— Мне его жалко.
— Ну? Чт о т акое?
— Людей — надо жалет ь…
Смурый взял меня за руку, подт янул к себе и внушит ельно сказал:
— Насильно не пожалеешь, а врат ь не годит ся, — понял? Ты не привыкай кисели
разводит ь, знай сам себя…
И, от т олкнув, прибавил угрюмо:
— Не мест о т ебе здесь! На, покури…
Я был глубоко взволнован, весь измят поведением пассажиров, чувст вуя нечт о
невыразимо оскорбит ельное и подавляющее в т ом, как они т равили солдат а, как
радост но хохот али, когда Смурый т репал его за ухо. Как могло нравит ься им всё эт о
прот ивное, жалкое, чт о т ут смешило их ст оль радост но?
Вот они снова расселись, разлеглись под низким т ент ом, — пьют , жуют , играют в
карт ы, мирно и солидно беседуя, смот рят на реку, т очно эт о не они свист ели и
улюлюкали час т ому назад. Все они т акие же т ихие, ленивые, как всегда; с ут ра до
вечера они медленно т олкут ся на пароходе, как мошки или пылинки в лучах солнца. Вот
десят ок людей, т олкаясь у сходен и крест ясь, уходит с парохода на прист ань, а с
прист ани прямо на них лезут ещё т акие же люди, т ак же согнули спины под т яжест ью
кот омок и сундуков, т ак же одет ы…
Эт а пост оянная смена людей ничего не изменяет в жизни парохода, — новые
пассажиры будут говорит ь о т ом же, о чём говорили ушедшие: о земле, о работ е, о боге,
о бабах, и т еми же словами.
— Положено господом богом т ерпет ь, и — т ерпи, человек! Ничего не поделаешь, т акая
наша судьба…
Эт и слова скучно слушат ь, и они раздражают : я не т ерплю грязи, я не хочу т ерпет ь
злое, несправедливое, обидное от ношение ко мне; я т вердо знаю, чувст вую, чт о не
заслужил т акого от ношения. И солдат не заслужил. Может быт ь — он сам хочет быт ь
смешным…
Прогнали с парохода Максима — эт о был серьёзный, добрый парень, а Сергея,
-153-
человека подлого, ост авили. Всё эт о — не т ак. А почему эт и люди, способные зат равит ь
человека, довест и его почт и до безумия, всегда покорно подчиняют ся сердит ым
окрикам мат росов, безобидно выслушивают ругат ельст ва?
— Чего навалились на борт ? — кричит боцман, прищурив красивые, но злые глаза. —
Пароход накренили, разойдись, черт и драповые…
Черт и смиренно переваливают ся на другой борт , а от т уда их снова гонят , как баранов.
— А, окаянные…
Жаркими ночами, под раскалённым за день железным т ент ом, — душно; пассажиры
т араканами расползают ся по всей палубе, ложат ся где попало; перед прист анью
мат росы будят их пинками.
— Эй, чего раст янулись на дороге! Пошли прочь, на мест а…
Они вст ают и сонно двигают ся т уда, куда их т олкают .
Мат росы т акие же, как они, т олько иначе одет ы, но командуют ими, как полицейские.
Тихое, робкое и груст но-покорное замет но в людях прежде всего, и т ак ст ранно,
ст рашно, когда сквозь эт у кору покорност и вдруг прорвёт ся жест окое, бессмысленное и
почт и всегда невесёлое озорст во. Мне кажет ся, чт о люди не знают , куда их везут , им
всё равно, где их высадят с парохода. Где бы они ни сошли на берег, посидев на нём
недолго, они снова придут на эт от или другой пароход, снова куда-т о поедут . Все они
какие-т о заплут авшиеся, безродные, вся земля чужая для них. И все они до безумия
т русливы.
Однажды за полночь чт о-т о лопнуло в машине, выст релив, как из пушки. Палуба сразу
заволоклась белым облаком пара, он густ о поднимался из машинного т рюма, курился во
всех щелях; кт о-т о невидимый кричал оглушит ельно:
— Гаврило, сурик, войлок…
Я спал около машинного т рюма, на ст оле, на кот ором мыл посуду, и когда проснулся от
выст рела и сот рясения, на палубе было т ихо, в машине горячо шипел пар, част о ст учали
молот ки. Но через минут у все палубные пассажиры разноголосно завыли, заорали, и
сразу ст ало жут ко.
В белом т умане — он быст ро редел — мет ались, сшибая друг друга с ног,
прост оволосые бабы, вст рёпанные мужики с круглыми рыбьими глазами, все т ащили
куда-т о узлы, мешки, сундуки, спот ыкаясь и падая, призывая бога, Николу Угодника, били
друг друга; эт о было очень ст рашно, но в т о же время инт ересно; я бегал за людьми и
всё смот рел — чт о они делают ?
Первый раз я видел ночную т ревогу и как-т о сразу понял, чт о люди делали её по
ошибке: пароход шёл не замедляя движения, за правым борт ом, очень близко, горели
кост ры косарей, ночь была свет лая, высоко ст ояла полная луна.
А люди носились по палубе всё быст рее, выскочили классные пассажиры, кт о-т о
прыгнул за борт , за ним — другой, и ещё; двое мужиков и монах от бивали поленьями
скамью, привинченную к палубе; с кормы бросили в воду большую клет ку с курами; среди
палубы, около лест ницы на капит анский мост ик, ст оял на коленях мужик и, кланяясь
бежавшим мимо него, выл волком:
— Православные, грешен…
— Лодку, дьяволы! — кричал т олст ый барин, в одних брюках, без рубашки, и бил себя в
грудь кулаком.
Бегали мат росы, хват ая людей за шиворот , колот или их по головам, бросали на
палубу. Тяжело ходил Смурый, в пальт о, надет ом на ночное бельё, и гулким голосом
уговаривал всех:
— Да пост ыдит есь! Чего вы, рехнулись? Пароход же ст оит , вст ал, ну! Вот — берег!
Дураков, чт о попрыгали в воду, косари переловили, повыт аскивали, вон они, — видит е
две лодки?
А людей т рет ьего класса он бил кулаками по головам, сверху вниз, и они мешками,
молча, валились на палубу.
Ещё сумат оха не ут ихла, как на Смурого налет ела дама в т альме, со ст оловой ложкой
в руке, и, размахивая ложкой под носом у него, закричала:
— Как т ы смеешь?
Мокрый господин, удерживая её, обсасывал усы и с досадой говорил:
-154-
— Ост авь его, болвана…
Смурый, разводя руками, сконф уженно мигал и спрашивал меня:
— Чт о т акое, а? За чт о она меня? Здравст вуйт е! Да я же её в первый раз вижу!..
А какой-т о мужичок, сморкаясь кровью, вскрикивал:
— Ну, люди! Ну, разбойники!..
За лет о я дважды видел панику на пароходе, и оба раза она была вызвана не прямой
опасност ью, а ст рахом перед возможност ью её. Трет ий раз пассажиры поймали двух
воров, — один из них был одет ст ранником, — били их почт и целый час пот ихоньку от
мат росов, а когда мат росы от няли воров, публика ст ала ругат ь их:
— Вор вора кроет , извест но!
— Сами вы жульё, вот и мирволит е жуликам…
Жулики были забит ы до бесчувст вия, они не могли ст оят ь на ногах, когда их сдавали
полиции на какой-т о прист ани…
И много было т акого, чт о, горячо волнуя, не позволяло понят ь людей — злые они или
добрые? смирные или озорники? И почему именно т ак жест око, жадно злы, т ак
пост ыдно смирны?
Я спрашивал об эт ом повара, но он, окружая лицо своё дымом папиросы, говорил
нередко с досадой:
— Эх, чт о т ебя щекот ит ! Люди, ну, и люди… Один — умный, другой — дурак. Ты чит ай
книжки, а не бормочи. В книжках, когда они правильные, должно быт ь всё сказано…
Церковных (Духовных — в ред. 1960 г.) книг и жит ий он не любил.
— Ну, эт о для попов, для поповых сынов…
Мне захот елось сделат ь ему прият ное — подарит ь книгу. В Казани на прист ани я купил
за пят ачок «Предание о т ом, как солдат спас Пет ра Великого», но в т от час повар был
пьян, сердит , и я не решился отдат ь ему подарок и сначала сам прочит ал «Предание».
Оно мне очень понравилось, — всё т ак прост о, понят но, инт ересно и крат ко. Я был
уверен, чт о эт а книга дост авит удовольст вие моему учит елю.
Но, когда я поднёс ему книгу, он молча смял её ладонями в круглый ком и швырнул за
борт .
— Вот как т вою книгу, дурень! — сказал он угрюмо. — Я ж т ебя учу, как собаку, а т ы всё
хочешь дичь жрат ь, а?
Топнул ногой и заорал:
— Эт о — какая книга? Я глупост и все уж чит ал! Чт о в ней написано — правда? Ну,
говори!
— Не знаю.
— Так я знаю! Когда человеку от рубит ь голову, он упадёт с лест ницы вниз, и другие уж
не полезут на сеновал — солдат ы не дураки! Они бы подожгли сено и — шабаш! Понял?
— Понял.
— То-т о ж! Я знаю про царя Пет ра — эт ого с ним не было! Пошёл прочь…
Я понимал, чт о повар прав, но книжка всё-т аки нравилась мне: купив ещё раз
«Предание», я прочит ал его вт орично и с удивлением убедился, чт о книжка
дейст вит ельно плохая. Эт о смут ило меня, и я ст ал от носит ься к повару ещё более
внимат ельно и доверчиво, а он почему-т о всё чаще, с большей досадой говорил:
— Эх, как бы надо учит ь т ебя! Не мест о т ебе здесь…
Я т оже чувст вовал — не мест о. Сергей от носился ко мне от врат ит ельно; я несколько
раз замечал, чт о он т аскает у меня со ст ола чайные приборы и продаёт их пассажирам
пот ихоньку от буф ет чика. Я знал, чт о эт о счит ает ся воровст вом, — Смурый не
однажды предупреждал меня:
— Смот ри, не давай оф ициант ам чайной посуды со своего ст ола!
Было и ещё много плохого для меня, част о мне хот елось убежат ь с парохода на
первой же прист ани, уйт и в лес. Но удерживал Смурый: он от носился ко мне всё мягче, —
и меня ст рашно пленяло непрерывное движение парохода. Было неприят но, когда он
ост анавливался у прист ани, и я всё ждал — вот случит ся чт о-т о, и мы поплывем из Камы
в Белую, в Вят ку, а т о — по Волге, я увижу новые берега, города, новых людей.
Но эт ого не случилось — моя жизнь на пароходе оборвалась неожиданно и пост ыдно
для меня. Вечером, когда мы ехали из Казани к Нижнему, буф ет чик позвал меня к себе, я
-155-
вошёл, он прит ворил дверь за мною и сказал Смурому, кот орый угрюмо сидел на
ковровой т абурет ке:
— Вот .
Смурый грубо спросил меня:
— Ты даёшь Серёжке приборы?
— Он сам берёт , когда я не вижу.
Буф ет чик т ихонько сказал:
— Не видит , а — знает .
Смурый ударил себя по колену кулаком, пот ом почесал колено, говоря:
— Пост ойт е, успеет е…
И задумался. Я смот рел на буф ет чика, он — на меня, но казалось, чт о за очками у него
нет глаз.
Он жил т ихо, ходил бесшумно, говорил пониженным голосом. Иногда его выцвет шая
борода и пуст ые глаза высовывались от куда-т о из-за угла и т от час исчезали. Перед
сном он долго ст оял в буф ет е на коленях у образа с неугасимой лампадой, — я видел
его сквозь глазок двери, похожей на червонного т уза, но мне не удалось видет ь, как
молит ся буф ет чик: он прост о ст оял и смот рел на икону и лампаду, вздыхая, поглаживая
бороду.
Помолчав, Смурый спросил:
— Серёжка давал т ебе денег?
— Нет .
— Никогда?
— Никогда.
— Он не соврёт , — сказал Смурый буф ет чику, а т от негромко от вет ил:
— Всё равно. Пожалуйст а.
— Идём! — крикнул мне повар, подошел к моему ст олу и легонько щёлкнул меня
пальцем в т емя. — Дурак! И я — дурак! Мне надо было следит ь за т обой…
В Нижнем буф ет чик рассчит ал меня: я получил около восьми рублей — первые
крупные деньги, заработ анные мною.
Смурый, прощаясь со мною, угрюмо говорил:
— Н-ну, вот … Теперь гляди в оба — понимаешь? Рот разеват ь нельзя…
Он сунул мне в руку пёст рый бисерный кисет .
— На-ка, вот т ебе! Эт о хорошее рукоделье, эт о мне крест ница вышила… Ну, прощай!
Чит ай книги — эт о самое лучшее!
Взял меня под мышки, приподнял, поцеловал и крепко пост авил на палубу прист ани.
Мне было жалко и его и себя; я едва не заревел, глядя, как он возвращает ся на пароход,
раст алкивая крючников, большой, т яжёлый, одинокий…
Сколько пот ом вст рет ил я подобных ему добрых, одиноких, от ломившихся от жизни
людей!..
VII
Дед и бабушка снова переехали в город. Я пришёл к ним, наст роенный сердит о и
воинст венно, на сердце было т яжело, — за чт о меня сочли вором?
Бабушка вст рет ила меня ласково и т от час ушла ст авит ь самовар; дед насмешливо,
как всегда, спросил:
— Много ли золот а накопил?
— Сколько ест ь — всё моё, — от вет ил я, садясь у окна. Торжест венно вынул из
кармана коробку папирос и важно закурил.
— Та-ак, — сказал дед, прист ально всмат риваясь в мои дейст вия, — вот оно чт о.
Чорт ово зелье куришь? Не рано ли?
— Мне вот даже кисет подарили, — похваст ал я.
— Кисет ! — завизжал дедушка. — Ты чт о, дразнишь меня?
Он бросился ко мне, выт янув т онкие, крепкие руки, сверкая зелёными глазами; я
вскочил, т кнул ему головой в живот , — ст арик сел на пол и несколько т яжёлых секунд
смот рел на меня, изумлённо мигая, от крыв т ёмный рот , пот ом спросил спокойно:
-156-
— Эт о т ы меня т олкнул, деда? Мат ери т воей родного от ца?
— Довольно уж вы меня били, — пробормот ал я, поняв, чт о сделал от врат ит ельно.
Сухонький и лёгкий, дед вст ал с пола, сел рядом со мною, ловко вырвал папиросу у
меня, бросил её за окно и сказал испуганным голосом:
— Дикая башка, понимаешь ли т ы, чт о эт о т ебе никогда богом не прост ит ся, во всю
т вою жизнь? Мат ь, — обрат ился он к бабушке, — т ы гляди-ка, он меня ударил ведь? Он!
Ударил. Спроси-ка его!
Она не ст ала спрашиват ь, а прост о подошла ко мне и схват ила за волосы, начала
т репат ь, приговаривая.
— А за эт о — вот как его, вот как…
Было не больно, но нест ерпимо обидно, и особенно обижал ехидный смех деда, — он
подпрыгивал на ст уле, хлопая себя ладонями по коленям, и каркал сквозь смех:
— Та-ак, т а-ак…
Я вырвался, выскочил в сени, лёг т ам в углу, подавленный, опуст ошённый, слушая, как
гудит самовар.
Подошла бабушка, наклонилась надо мной и чут ь слышно шепнула:
— Ты меня прост и, ведь я не больно пот репала т ебя, я ведь нарочно! Иначе нельзя, —
дедушка-т о ст арик, его надо уважит ь, у него т оже кост очки наломаны, ведь он т оже
горя хлебнул полным сердцем, — обижат ь его не надо. Ты не маленький, т ы поймешь
эт о… Надо понимат ь, Олёша! Он — т от же ребёнок, не боле т ого…
Слова её омывали меня, т очно горячей водой, от эт ого дружеского шопот а
ст ановилось и ст ыдно и легко, я крепко обнял её, мы поцеловались.
— Иди к нему, иди, ничего! Только не кури при нём сразу-т о, дай привыкнут ь…
Я вошёл в комнат у, взглянул на деда и едва удержался от смеха — он дейст вит ельно
был доволен, как ребёнок, весь сиял, сучил ногами и колот ил лапками в рыжей шерст и по
ст олу.
— Чт о, козёл? Опят ь бодат ься пришёл? Ах т ы, разбойник! Весь в от ца! Фармазон,
вошёл в дом — не перекрест ился, сейчас т абак курит ь, ах т ы, Бонапарт , цена-копейка!
Я молчал. Он ист ёк словами и т оже замолчал уст ало, но за чаем начал поучат ь меня:
— Ст рах перед богом человеку нужен, как узда коню. Нет у нас друга, кроме господа!
Человек человеку — лют ый враг!
Чт о люди — враги, в эт ом я чувст вовал какую-т о правду, а всё ост альное не т рогало
меня.
— Теперь опят ь иди к т ёт ке Мат рёне, а весной — на пароход. Зиму-т о проживи у них. А
не сказывай, чт о весной уйдёшь от них…
— Ну, зачем же обманыват ь людей? — сказала бабушка, т олько чт о обманув деда
прит ворной т рёпкой, данной мне.
— Без обмана не проживёшь, — наст аивал дед, — ну-ка скажи — кт о живёт без
обмана?
Вечером, когда дед сел чит ат ь псалт ырь, я с бабушкой вышел за ворот а, в поле;
маленькая, в два окна, хибарка, в кот орой жил дед, ст ояла на окраине города, «на
задах» Канат ной улицы, где когда-т о у деда был свой дом.
— Вот куда заехали! — посмеиваясь, говорила бабушка. — Не может ст арик мест а по
душе себе найт и, всё переезжает . И здесь нехорошо ему, а мне — хорошо!
Перед нами раскинулось верст ы на т ри скудное дёрновое поле, изрезанное оврагами,
ограниченное гребнем леса, линией берёз казанского т ракт а. Из оврагов высунулись
розгами вет ки куст арника, лучи холодного закат а окрасили их кровью. Тихий вечерний
вет ер качал серые былинки; за ближним оврагом — т оже, как былинки, — маячили
т ёмные ф игуры мещанских парней и девиц. Вдали, направо, ст ояла красная ст ена
ст арообрядческого кладбища, его звали «Бугровский скит », налево, над оврагом,
поднималась с поля т ёмная группа деревьев, т ам — еврейское кладбище. Всё вокруг
бедно, всё безмолвно прижималось к израненной земле. Маленькие домики окраины
города робко смот рели окнами на пыльную дорогу, по дороге бродят мелкие, плохо
кормленные куры. У Девичьего монаст ыря идёт ст адо, мычат коровы; из лагеря
доносит ся военная музыка — ревут и ухают медные т рубы.
Идёт пьяный, жест око раст ягивая гармонику, спот ыкает ся и бормочет :
-157-
— Я дойду до т ебя… обязат ельно…
— Дурачок, — щурясь на красное солнце, говорит бабушка, — куда т ебе дойт и?
Упадёшь скоро, уснёшь, а во сне т ебя оберут … И гармония, ут еха т воя, пропадёт …
Я рассказываю ей, как жил на пароходе, и смот рю вокруг. После т ого, чт о я видел,
здесь мне груст но, я чувст вую себя ершом на сковороде. Бабушка слушает молча и
внимат ельно, т ак же, как я люблю слушат ь её, и, когда я рассказал о Смуром, она,
ист ово перекрест ясь, говорит :
— Хороший человек, помоги ему богородица, хороший! Ты, гляди, не забывай про него!
Ты всегда хорошее крепко помни, а чт о плохо — прост о забывай…
Мне очень т рудно было рассказат ь ей, почему меня рассчит али, но, скрепя сердце, я
рассказал. Эт о не произвело на неё никакого впечат ления, она т олько замет ила
равнодушно:
— Мал т ы ещё, не умеешь жит ь…
— Вот все говорят друг другу: не умеешь жит ь, — мужики, мат росы, т ёт ка Мат рёна —
сыну, а чт о надо умет ь?
Поджав губы, она покачала головой.
— Уж эт ого я не знаю!
— А т оже говоришь!
— От чего не сказат ь? — спокойно молвила бабушка. — Ты не обижайся, т ы еще
маленький, т ебе и не должно умет ь. Да и кт о умеет ? Одни жулики. Вон дедушка-т о и
умён и грамот ен, а т оже ничего не сумел…
— Ты сама-т о хорошо жила?..
— Я? Хорошо. И плохо жила — всяко…
Мимо нас не спеша проходили люди, влача за собою длинные т ени, дымом вст авала
пыль из-под ног, хороня эт и т ени. Вечерняя груст ь ст ановилась всё т яжелей, из окон
изливался ворчливый голос деда:
— «Господи, да не ярост ию т воею обличиши мене, ниже гневом т воим накажеши
мене…»
Бабушка сказала, улыбаясь:
— Надоел же он богу-т о, поди! Каждый вечер скулит , а о чём? Ведь уж ст аренький,
ничего не надо, а всё жалует ся, всё т опорщит ся… Бог-от , чай, прислушает ся к вечерним
голосам да и усмехнёт ся: опят ь Василий Каширин бубнит !.. Пойдём-ка спат ь…
Я решил занят ься ловлей певчих пт иц; мне казалось, чт о эт о хорошо прокормит : я
буду ловит ь, а бабушка — продават ь. Купил сет ь, круг, западни, наделал клет ок, и вот ,
на рассвет е, я сижу в овраге, в куст ах, а бабушка с корзиной и мешком ходит по лесу,
собирая последние грибы, калину, орехи.
Только чт о поднялось уст алое сент ябрьское солнце; его белые лучи т о гаснут в
облаках, т о серебряным веером падают в овраг ко мне. На дне оврага ещё сумрачно,
от т уда поднимает ся белёсый т уман; крут ой глинист ый бок оврага т ёмен и гол, а другая
ст орона, более пологая, прикрыт а жухлой т равой, густ ым куст арником в жёлт ых, рыжих и
красных лист ьях; свежий вет ер срывает их и мечет по оврагу.
На дне, в репьях, кричат щеглят а, я вижу в серых от репьях бурьяна алые чепчики на
бойких головках пт иц. Вокруг меня щёлкают любопыт ные синицы; смешно надувая белые
щеки, они шумят и сует ят ся, т очно молодые кунавинские мещанки в праздник; быст рые,
умненькие, злые, они хот ят всё знат ь, всё пот рогат ь — и попадают в западню одна за
другою. Жалко видет ь, как они бьют ся, но моё дело т орговое, суровое; я пересаживаю
пт иц в запасные клет ки и прячу в мешок, — во т ьме они сидят смирно.
На куст боярышника опуст илась ст ая чижей, куст облит солнцем, чижи рады солнцу и
щебечут ещё веселей; по ухват кам они похожи на мальчишек-школьников. Жадный,
домовит ый сорокопут запоздал улет ет ь в т ёплые края, сидит на гибкой вет ке
шиповника, чист ит носом перья крыла и зорко высмат ривает добычу чёрными глазами.
Вспорхнул вверх жаворонком, поймал шмеля, забот ливо насадил его на шип и снова
сидит , вращая серой, вороват ой головкой. Бесшумно пролет ела вещая пт ица щур,
предмет жадных мечт аний моих, — вот бы поймат ь! Снегирь, от бившийся от ст аи,
сидит на ольхе, красный, важный, как генерал, и сердит о поскрипывает , качая чёрным
носом.
-158-
Чем выше солнце, т ем больше пт иц и веселее их щебет . Весь овраг наполняет ся
музыкой, её основной т он — непрерывный шелест куст арника под вет ром; задорные
голоса пт иц не могут заглушит ь эт от т ихий, сладко-груст ный шум, — я слышу в нём
прощальную песнь лет а, он нашёпт ывает мне какие-т о особенные слова, они сами
собою складывают ся в песню. А в т о же время памят ь, помимо воли моей,
восст ановляет карт ины прожит ого.
От куда-т о сверху кричит бабушка:
— Ты — где?
Она сидит на краю оврага, разост лала плат ок, разложила на нём хлеб, огурцы, репу,
яблоки; среди всей эт ой благост ыни ст оит , блест я на солнце, маленький, очень
красивый гранёный граф ин, с хруст альной пробкой — головой Наполеона, в граф ине —
шкалик водки, наст оянной на зверобое.
— Хорошо-т о как, господи! ~ благодарно говорит бабушка.
— А я песню сложил!
— Да ну?
Я говорю ей чт о-т о, похожее на ст ихи:
Всё ближе зима, всё замет нее,
Прощай, моё солнышко лет нее!..
Но она, не дослушав меня, перебивает :
— Такая песня — ест ь, т олько она — лучше! И нараспев говорит :
Ой, уходит солнце лет нее
В т ёмные ночи, за далёкие леса!
Эх, ост алася я, девушка,
Без весенней моей радост и, одна…
Выйду ль ут ром за околицу,
Вспомню майские гулянки мои, —
Поле чист ое нерадост но глядит , —
Пот еряла я в нём молодост ь свою.
Ой, подруженьки, любезные мои!
Уж как выпадет да первый лёгкий снег, —
Выньт е сердце из белой моей груди,
Схоронит е моё сердце во снегу!..
Мое авт орское самолюбие нимало не ст радает , мне очень нравит ся песня и очень
жалко девушку.
А бабушка говорит :
— Вот как горе поет ся! Эт о, видишь, девица сложила: погуляла она с весны-т о, а к зиме
мил любовник бросил её, может , к другой от ошёл, и восплакала она от сердечной
обиды… Чего сам не испыт аешь — про т о хорошо-верно не скажешь, а она, видишь, как
хорошо сост авила песню!
Когда она впервые продала пт иц на сорок копеек, эт о очень удивило её.
— Гляди-ка т ы! Я думала ~ пуст ое дело, мальчишья забава, а оно вон как обернулось!
— Дёшево ещё продала…
— Да ну?
В базарные дни она продавала на рубль и более, и всё удивлялась: как много можно
заработ ат ь пуст яками!
— А женщина целый день ст ирает бельё или полы моет по чет верт аку в день, вот и
пойми! А ведь нехорошо эт о! И пт иц держат ь в клет ках нехорошо. Брось-ка т ы эт о,
Олёша!
Но я очень увлекся пт ицеловст вом, оно мне нравилось и, ост авляя меня независимым,
не причиняло неудобст в никому, кроме пт иц. Я обзавёлся хорошими снаст ями; беседы
со ст арыми пт ицеловами многому научили меня, — я один ходил ловит ь пт иц почт и за
-159-
т ридцат ь вёрст , в Кст овский лес, на берег Волги, где, в мачт овом сосняке, водились
клест ы и ценимые любит елями синицы-аполлоновки — длиннохвост ые белые пт ички
редкой красот ы.
Бывало — выйдешь с вечера и всю ночь шлёпаешь по казанскому т ракт у, иногда — под
осенним дождём, по глубокой грязи. За спиною обшит ый клеёнкой мешок, в нём садки и
клет ки с приманочной пт ицей. В руке солидная ореховая палка. Холодноват о и боязно в
осенней т ьме, очень боязно!.. Ст оят по ст оронам дороги ст арые, бит ые громом берёзы,
прост ирая над головой моей мокрые сучья; слева, под горой, над чёрной Волгой, плывут ,
т очно в бездонную пропаст ь уходя, редкие огоньки на мачт ах последних пароходов и
барж, бухают колёса по воде, гудят свист ки.
С чугунной земли вст ают избы придорожных деревень, подкат ывают ся под ноги
сердит ые, голодные собаки, ст орож бьёт в било и пугливо кричит :
— Кт о идёт ? Кого черт и носят — не к ночи будь сказано?
Я очень боялся, чт о у меня от нимут снаст и, и брал с собой для ст орожей пят аки. В
деревне Фокиной ст орож подружился со мной и всё ахал:
— Опят ь идёшь? Ах т ы, бесст рашный, непокойный жит ель ночной, а?
Звали его Ниф онт , был он маленький, седенький, похожий на свят ого, част о он
дост авал из-за пазухи репу, яблоко, горст ь гороху и совал мне в руки, говоря:
— На-ка, друг, я т е гост инцу припас, покушай в сладост ь.
И провожал меня до околицы.
— Айда, с богом!
В лес я приходил к рассвет у, налаживал снаст и, развешивал манков, ложился на
опушке леса и ждал, когда придёт день. Тихо. Всё вокруг заст ыло в крепком осеннем сне;
сквозь сероват ую мглу чут ь видны под горою широкие луга; они разрезаны Волгой,
перекинулись через неё и расплылись, раст аяли в т уманах. Далеко, за лесами луговой
ст ороны, восходит , не т оропясь, посвет левшее солнце, на чёрных гривах лесов
вспыхивают огни, и начинает ся ст ранное, т рогающее душу движение: всё быст рее
вст аёт т уман с лугов и серебрит ся в солнечном луче, а за ним поднимают ся с земли
куст ы, деревья, ст ога сена, луга т очно т ают под солнцем и т екут во все ст ороны,
рыжеват о-золот ые. Вот солнце коснулось т ихой воды у берега, — кажет ся, чт о вся река
подвинулась, подалась т уда, где окунулось солнце. Восходя всё выше, оно, радост ное,
благословляет , греет оголённую, озябшую землю, а земля кадит сладкими запахами
осени. Прозрачный воздух показывает землю огромной, бесконечно расширяя её. Всё
плывет вдоль и манит дойт и до синих краёв земли. Я видел восход солнца в эт ом мест е
десят ки раз и всегда предо мною рождался новый мир, по-новому красивый…
Я как-т о особенно люблю солнце, мне нравит ся самое имя его, сладкие звуки имени,
звон, скрыт ый в них; люблю, закрыв глаза, подст авит ь лицо горячему лучу, поймат ь его
на ладонь руки, когда он проходит мечом сквозь щель забора или между вет вей.
Дедушка очень почит ает «князь Михаила Черниговского и болярина Фёдора, не
поклонившихся солнцу», — эт и люди кажут ся мне чёрными, как цыгане, угрюмыми, злыми,
и у них всегда большие глаза, как у бедной мордвы. Когда солнце поднимет ся над
лугами, я невольно улыбаюсь от радост и.
Надо мною звенит хвойный лес, от ряхая с зелёных лап капли росы; в т ени, под
деревьями, на узорных лист ьях папорот ника сверкает серебряной парчой иней
ут реннего заморозка. Порыжевшая т рава примят а дождями, склонённые к земле ст ебли
неподвижны, но когда на них падает свет лый луч — замет ен лёгкий т репет в т равах,
быт ь может , последнее усилие жизни.
Проснулись пт ицы; серые московки пуховыми шариками падают с вет ки на вет ку,
огненные клест ы крошат кривыми носами шишки на вершинах сосен, на конце сосновой
лапы качает ся белая аполлоновка, взмахивая длинными рулевыми перьями, чёрный
бисерный глазок недоверчиво косит ся на сет ь, раст янут ую мной. И как-т о вдруг
слышишь, чт о уже весь лес, за минут у важно задумчивый, налился сот нями пт ичьих
голосов, наполнен хлопот ами живых сущест в, чист ейших на земле, — по образу их
человек, от ец красот ы земной, создал в ут ешение себе эльф ов, херувимов, сераф имов
и весь ангельский чин.
Мне немножко жалко ловит ь пичужек, совест но сажат ь их в клет ки, мне больше
-160-
нравит ся смот рет ь на них, но охот ничья ст раст ь и желание заработ ат ь денег
побеждают сожаление.
Пт ицы смешат меня своими хит рост ями: лазоревая синица внимат ельно и подробно
осмот рела западню, поняла, чем она грозит ей, и, зайдя сбоку, безопасно, ловко т аскает
семя сквозь палочки западни. Синицы очень умны, но они слишком любопыт ны, и эт о
губит их. Важные снегири — глуповат ы: они идут в сет ь целой ст аей, как сыт ые мещане в
церковь; когда их накроешь, они очень удивлены, выкат ывают глаза и щиплют пальцы
т олст ыми клювами. Клёст идёт в западню спокойно и солидно; поползень, неведомая, ни
на кого не похожая пт ица, долго сидит перед сет ью, поводя длинным носом, опираясь на
т олст ый хвост ; он бегает по ст волам деревьев, как дят ел, всегда сопровождая синиц. В
эт ой дымчат ой пичужке ест ь чт о-т о жут кое, она кажет ся одинокой, никт о её не любит , и
она никого. Он, как сорока, любит вороват ь и прят ат ь мелкие блест ящие вещи.
К полудню я кончаю ловлю, иду домой лесом и полями, — если идт и большой дорогой,
через деревни, мальчишки и парни от нимут клет ки, порвут и поломают снаст ь, — эт о уж
было испыт ано мною.
Я прихожу к вечеру уст алый, голодный, но мне кажет ся, чт о за день я вырос, узнал чт от о новое, ст ал сильнее. Эт а новая сила даёт мне возможност ь слушат ь злые насмешки
деда спокойно и беззлобно; видя эт о, дед начинал говорит ь т олково, серьёзно:
— Бросай пуст ые-т о дела, брось! Через пт иц никт о в люди не выходил, не было т акого
случая, я знаю! Избери-ка т ы себе мест о и раст и на нём свой разум. Человек не для
пуст яков живёт , он — богово зерно, он должен дат ь колос зёрен добрых! Человек —
вроде рубля: перевернулся в хорошем оборот е — т ри целковых ст ало! Думаешь, легко
жит ь-т о? Нет , очень не легко! Мир человеку — т емная ночь, каждый сам себе свет ит ь
должен. Всем дано по десят ку пальцев, а всякий хочет больше взят ь своими-т о руками.
Надо явит ь силу, а нет силы — хит рост ь; кт о мал да слаб, т от — ни в рай, ни в ад! Живи
будт о со всеми, а помни, чт о — один; всякого слушай, никому не верь; на глаз поверишь,
криво от меришь. Помалкивай, — дома да города ст роят не языком, а рублём да
т опором. Ты не башкирец, не калмык, у коих всё богат ст во — вши да овцы…
Он мог говорит ь эт ими словами целый вечер, и я знал их на памят ь. Слова нравились
мне, но к смыслу их я от носился недоверчиво. Из его слов было ясно, чт о человеку
мешают жит ь, как он хочет , две силы: бог и люди.
Сидя у окна, бабушка сучила нит ки для кружев; жужжало верет ено в её ловких руках,
она долго слушала дедову речь молча и вдруг говорила:
— Всё будет т ак, как мат ерь божия улыбнёт ся.
— Чего эт о? — кричал дед. — Бог! Я про бога не забыл, я бога знаю! Дура ст арая, чт о
— бог-т о дураков на землю посеял, чт о ли?
…Мне казалось, чт о лучше всех живут на земле казаки и солдат ы; жизнь у них —
прост ая, весёлая. В хорошую погоду они рано ут ром являлись прот ив нашего дома, за
оврагом, усеяв голое поле, т очно белые грибы, и начинали сложную, инт ересную игру:
ловкие, сильные, в белых рубахах, они весело бегали по полю с ружьями в руках,
исчезали в овраге и вдруг, по зову т рубы, снова высыпавшись на поле, с криками «ура»,
под зловещий бой барабанов, бежали прямо на наш дом, ощет инившись шт ыками, и
казалось, чт о сейчас они сковырнут с земли, размечут наш дом, как ст ог сена.
Я т оже кричал «ура» и самозабвенно бежал с ними; злая т рель барабана вызывала у
меня кипучее желание разрушит ь чт о-нибудь, изломат ь забор, бит ь мальчишек.
Во время отдыха солдат ы угощали меня махоркой, показывали т яжёлые ружья, иногда
т от или другой, направив шт ык в живот мне, кричал нарочит о свирепо:
— Коли т аракана!
Шт ык блест ел, казалось, чт о он живой, извивает ся, как змея, и хочет ужалит ь, — эт о
было немножко боязно, но больше прият но.
Мордвин-барабанщик учил меня колот ит ь палками по коже барабана; сначала он брал
кист и моих рук и, вымот ав их до боли, совал мне палки в намят ые пальца.
— Ст учи — рас-дува, рас-дува! Трам-т а-т а-т ам! Ст учи ему — левы — т иха, правы —
шибка, т рам-т а-т а-т ам! — грозно кричал он, расширяя пт ичьи глаза.
Я бегал по полю с солдат ами вплот ь до конца учения и пот ом провожал их через весь
город до казарм, слушая громкие песни, разглядывая добрые лица, всё т акие новенькие,
-161-
т очно пят ачки, т олько чт о от чеканенные.
Плот ная масса одинаковых людей весело т екла по улице единою силою,
возбуждавшей чувст во приязни к ней, желание погрузит ься в неё, как в реку, войт и, как в
лес. Эт и люди ничего не боят ся, на всё смот рят смело, всё могут победит ь, они
дост игнут всего, чего захот ят , а главное — все они прост ые, добрые.
Но однажды, во время от дыха, молодой унт ер дал мне т олст ую папиросу.
— Покури! Она у меня — эт акая, никому бы не дал, да уж больно т ы — парень хорош!
Я закурил. Он от одвинулся на шаг, и вдруг красное пламя ослепило меня, обожгло мне
пальцы, нос, брови; серый солёный дым заст авил чихат ь и кашлят ь; слепой, испуганный,
я т опт ался на мест е, а солдат ы, окружив меня плот ным кольцом, хохот али громко и
весело. Я пошёл домой, — свист и смех кат ились за мной, чт о-т о щёлкнуло, т очно кнут
паст уха. Болели обожжённые пальцы, саднило лицо, из глаз т екли слёзы, но меня
угнет ала не боль, а т яжёлое, т упое удивление: зачем эт о сделано со мной? Почему эт о
забавляет добрых парней?
Дома я залез на чердак и долго сидел т ам, вспоминая всё необъяснимо жест окое, чт о
т ак обильно вст речалось на пут и моём. Особенно ярко и живо вспомнился мне
маленький солдат ик из Сарапула, — ст оит предо мной и, словно живой, спрашивает :
— Чт о? Понял?
Вскоре мне пришлось пережит ь ещё нечт о более т яжёлое и поразит ельное.
Я ст ал бегат ь в казармы казаков, — они ст ояли около Печёрской слободы. Казаки
казались иными, чем солдат ы, не пот ому, чт о они ловко ездили на лошадях и были
красивее одет ы, — они иначе говорили, пели другие песни и прекрасно плясали. Бывало,
по вечерам, вычист ив лошадей, они соберут ся в кружок около конюшен, и маленький
рыжий казак, вст ряхнув вихрами, высоким голосом запоёт , как медная т руба; т ихонько,
напряжённо выт ягиваясь, заведёт печальную песню про т ихий Дон, синий Дунай. Глаза у
него закрыт ы, как закрывает их зорянка-пт ица, кот орая част о поёт до т ого, чт о падает с
вет ки на землю мёрт вой, ворот рубахи казака расст ёгнут , видны ключицы, т очно
медные удила, и весь эт от человек — лит ой, медный. Качаясь на т онких ногах, т очно
земля под ним волнует ся, разводя руками, слепой и звонкий, он как бы перест ал быт ь
человеком, ст ал т рубою горнист а, свирелью паст уха. Иногда мне казалось, чт о он
опрокинет ся, упадёт спиною на землю и умрёт , как зорянка, — пот ому чт о ист рат ил на
песню всю свою душу, всю её силу.
Спрят ав руки в карманы и за широкие спины, вокруг него венком ст оят т оварищи,
ст рого смот рят на его медное лицо, следят за рукою, т ихо плавающей в воздухе, и поют
важно, спокойно, как в церкви на клиросе. Все они — бородат ые и безбородые — были в
эт у минут у похожи на иконы: т акие же грозные и от далённые от людей. Песня длинна, как
большая дорога, она т акая же ровная, широкая и мудрая; когда слушаешь её, т о
забываешь — день на земле или ночь, мальчишка я или уже ст арик, забываешь всё!
Замрут голоса певцов, — слышно, как вздыхают кони, т оскуя по приволью ст епей, как
т ихо и неуст ранимо двигает ся с поля осенняя ночь; а сердце раст ёт и хочет
разорват ься от полнот ы каких-т о необычных чувст в и от великой, немой любви к
людям, к земле.
Маленький, медный казак казался мне не человеком, а чем-т о более значит ельным —
сказочным сущест вом, лучше и выше всех людей. Я не мог говорит ь с ним. Когда он
спрашивал меня о чём-нибудь, я счаст ливо улыбался и молчал смущённо. Я гот ов был
ходит ь за ним молча и покорно, как собака, т олько бы чаще видет ь его, слышат ь, как он
поёт .
Однажды я видел, как он, ст оя в углу конюшни, подняв к лицу руку, рассмат ривает
надет ое на пальце гладкое серебряное кольцо; его красивые губы шевелились,
маленькие рыжие усы вздрагивали, лицо было груст ное, обиженное.
Но как-т о раз, т ёмным вечером, я пришёл с клет ками в т ракт ир на Ст арой Сенной
площади, т ракт ирщик был ст раст ный любит ель певчих пт иц и част о покупал их у меня.
Казак сидел около ст ойки, в углу, между печью и ст еной; с ним была дородная
женщина, почт и вдвое больше его т елом, её круглое лицо лоснилось, как саф ьян, она
смот рела на него ласковыми глазами мат ери, немножко т ревожно; он был пьян, шаркал
выт янут ыми ногами по полу и, должно быт ь, больно задевал ноги женщины, — она,
-162-
вздрагивая, морщилась, просила его т ихонько:
— Не дурит е…
Казак с великим усилием поднимал брови, но они вяло снова опускались. Ему было
жарко, он расст егнул мундир и рубаху, обнажив шею. Женщина, спуст ив плат ок с головы
на плечи, положила на ст ол крепкие белые руки, сцепив пальцы докрасна. Чем больше я
смот рел на них, т ем более он казался мне провинившимся сыном доброй мат ери; она
чт о-т о говорила ему ласково и укоризненно, а он молчал смущённо, — нечем было
от вет ит ь на заслуженные упрёки.
Вдруг он вст ал, словно уколот ый, неверно — низко на лоб — надел ф уражку,
пришлёпнул её ладонью и, не заст егиваясь, пошёл к двери; женщина т оже поднялась,
сказав т ракт ирщику:
— Мы сейчас ворот имся, Кузьмич…
Люди проводили их смехом, шут ками. Кт о-т о сказал густ о и сурово:
— Вернёт ся лоцман, — он ей задаст !
Я ушёл вслед за ними; они опередили меня шагов на десят ь, двигаясь во т ьме,
наискось площади, целиком по грязи, к от косу, высокому берегу Волги. Мне было видно,
как шат ает ся женщина, поддерживая казака, я слышал, как чавкает грязь под их ногами;
женщина негромко, умоляюще спрашивала:
— Куда же вы? Ну, куда же?
Я пошёл за ними по грязи, хот я эт о была не моя дорога. Когда они дошли до панели
от коса, казак ост ановился, от ошёл от женщины на шаг и вдруг ударил её в лицо; она
вскрикнула с удивлением и испугом:
— Ой, да за чт о же эт о?
Я т оже испугался; подбежал вплот ь к ним, а казак схват ил женщину поперёк т ела,
перебросил её через перила под гору, прыгнул за нею, и оба они покат ились вниз, по
т раве от коса, чёрной кучей. Я обомлел, замер, слушая, как т ам, внизу, т рещит , рвёт ся
плат ье, рычит казак, а низкий голос женщины бормочет , прерываясь:
— Я закричу… закричу…
Она громко, болезненно охнула, и ст ало т ихо. Я нащупал камень, пуст ил его вниз, —
зашуршала т рава. На площади хлопала ст еклянная дверь кабака, кт о-т о ухнул, должно
быт ь, упал, и снова т ишина, гот овая каждую секунду испугат ь чем-т о.
Под горою появился большой белый ком; всхлипывая и сопя, он т ихо, неровно
поднимает ся кверху, — я различаю женщину. Она идёт на чет вереньках, как овца, мне
видно, чт о она по пояс голая, висят её большие груди, и кажет ся, чт о у неё т ри лица. Вот
она добралась до перил, села на них почт и рядом со мною, дышит , т очно запаленная
лошадь, оправляя сбит ые волосы; на белизне её т ела ясно видны т ёмные пят на грязи;
она плачет , ст ирает слёзы со щёк движениями умывающейся кошки, видит меня и
т ихонько восклицает :
— Господи — кт о эт о? Уйди, бесст ыдник!
Я не могу уйт и, окаменев от изумления и горького, т оскливого чувст ва, — мне
вспоминают ся слова бабушкиной сест ры:
«Баба — сила, Ева самого бога обманула…»
Женщина вст ала и, прикрыв грудь обрывками плат ья, обнажив ноги, быст ро пошла
прочь, а из-под горы поднялся казак, замахал в воздухе белыми т ряпками, т ихонько
свист нул, прислушался и заговорил весёлым голосом:
— Дарья! Чт о? Казак всегда возьмёт чт о надо… т ы думала — пьяный? Не-е, эт о я
т ебе показался… Дарья!
Он ст оит т вердо, голос его звучит т резво и насмешливо. Нагнувшись, он выт ер
т ряпками свои сапоги и заговорил снова:
— Эй, возьми коф т у… Дашк! Да не ломайся…
И казак громко произнёс позорное женщине слово.
Я сижу на куче щебня, слушая эт от голос, одинокий в ночной т ишине и т акой
подавляюще власт ный.
Перед глазами пляшут огни ф онарей на площади; справа, в чёрной куче деревьев,
возвышает ся белый инст ит ут благородных девиц. Лениво нанизывая грязные слова
одно на другое, казак идёт на площадь, помахивая белым т ряпьём, и наконец исчезает ,
-163-
как дурной сон.
Внизу, под от косом, на водокачке пыхт ит пароот водная т рубка, по съезду кат ит ся
пролёт ка извозчика, вокруг — ни души. От равленный, я иду вдоль от коса, сжимая в руке
холодный камень, — я не успел бросит ь его в казака. Около церкви Георгия
Победоносца меня ост ановил ночной ст орож, сердит о расспрашивая — кт о я, чт о несу
за спиной в мешке.
Я подробно рассказал ему о казаке — он начал хохот ат ь, покрикивая:
— Ловко-о! Казаки, брат , дот ошный народ, они не нам чет а! А бабёнка-т о сука…
Он подавился смехом, а я пошёл дальше, не понимая — над чем же он смеёт ся?
И думал в ужасе: а чт о, если бы т акое случилось с моей мат ерью, с бабушкой?
VIII
Когда выпал снег, дед снова от вёл меня к сест ре бабушки.
— Эт о не худо для т ебя, не худо, — говорил он мне.
Мне казалось, чт о за лет о я прожил ст рашно много, пост арел и поумнел, а у хозяев в
эт о время скука ст ала гуще. Всё т ак же част о они хворают , расст раивая себе желудки
обильной едой, т ак же подробно рассказывают друг другу о ходе болезней, ст аруха т ак
же ст рашно и злобно молит ся богу. Молодая хозяйка после родов похудела, умалилась
в прост ранст ве, но двигает ся ст оль же важно и медленно, как беременная. Когда она
шьёт дет ям бельё, т о т ихонько поёт всегда одну песню:
Спиря, Спиря, Спиридон, —
Спиря, брат ик мой родной;
Сама сяду в саночки,
Спирю — на запят очки…
Если войт и в комнат у, она т от час перест аёт пет ь и сердит о кричит :
— Чего т ебе?
Я уверен, чт о она не знала ни одной песни, кроме эт ой.
Вечером хозяева зовут меня в комнат у и приказывают :
— Ну-ка, расскажи, как т ы жил на пароходе!
Я сажусь на ст ул около двери уборной и говорю; мне прият но вспоминат ь о другой
жизни в эт ой, куда меня сунули прот ив моей воли. Я увлекаюсь, забываю о слушат елях,
но — ненадолго; женщины никогда не ездили на пароходе и спрашивают меня:
— А всё-т аки поди-ка боязно?
Я не понимаю — чего боят ься?
— А вдруг он свернёт на глубокое мест о да и пот онет !
Хозяин хохочет , а я — хот я и знаю, чт о пароходы не т онут на глубоких мест ах, — не
могу убедит ь в эт ом женщин. Ст аруха уверена, чт о пароход не плавает по воде, а идёт ,
упираясь колёсами в дно реки, как т елега по земле.
— Коли он железный, как же он плывёт ? Небось т опор не плавает …
— А ковш ведь не т онет в воде?
— Сравнил! Ковш — маленький, пуст ой…
Когда я говорю о Смуром и его книгах, они смот рят на меня подозрит ельно; ст аруха
говорит , чт о книги сочиняют дураки и ерет ики.
— А псалт ирь? А царь Давид?
— Псалт ирь — священное писание, да и т о царь Давид прощенья просил у бога за
псалт ирь.
— Где эт о сказано?
— На ладони у меня, — я т е вот хвачу по зат ылку, и узнаешь — где!
Она всё знает , обо всём говорит уверенно и всегда — дико.
— На Печорке т ат арин помер, т ак душа у него горлом излилась, чёрная, как дёгот ь!
— Душа — дух, — говорю я, но она презрит ельно кричит :
— У т ат арина-т о? Дурак!
-164-
Молодая хозяйка т оже боит ся книг.
— Эт о очень вредно книжки чит ат ь, а особенно — в молодых годах, — говорит она. —
У нас на Гребешке одна девица хорошего семейст ва чит ала-чит ала, да — в дьякона и
влюбилась. Так дьяконова жена т ак срамила её — ужас даже! На улице, при людях…
Иногда я упот реблял слова из книг Смурого; в одной из них, без начала и конца, было
сказано: «Собст венно говоря, никт о не изобрел пороха; как всегда, он явился в конце
длинного ряда мелких наблюдений и от крыт ий».
Не знаю почему, но мне очень запомнилась эт а ф раза, особенно же полюбилось
сочет ание двух слов: «собст венно говоря»; я чувст вовал в них силу, — много они
принесли горя мне, смешного горя. Ест ь т акое.
Однажды, на предложение хозяев рассказат ь им ещё чт о-нибудь о пароходе, я
от вет ил:
— Мне уж нечего рассказыват ь, собст венно говоря…
Эт о их изумило, они закаркали:
— Как? Как т ы сказал?
И все чет веро начали дружно хохот ат ь, повт оряя:
— Собст венно говоря, а — ба-ат юшки!
Даже хозяин сказал мне:
— Плохо т ы выдумал, чудак!
С т ой поры они долго звали меня:
— Эй, собст венно говоря! Иди-ка подот ри пол за ребенком, собст венно говоря…
Эт о бест олковое издеват ельст во не обижало, но очень удивляло меня.
Я жил в т умане от упляющей т оски и, чт обы поборот ь её, ст арался как можно больше
работ ат ь. Недост ат ка в работ е не ощущалось, — в доме было двое младенцев, няньки
не угождали хозяевам, их пост оянно меняли; я должен был возит ься с младенцами,
каждый день мыл пелёнки и каждую неделю ходил на Жандармский ключ полоскат ь
бельё, — т ам меня осмеивали прачки.
— Ты чт о за бабье дело взялся?
Иногда они доводили меня до т ого, чт о я шлёпал их жгут ами мокрого белья, они
щедро плат или мне т ем же, но с ними было весело, инт ересно.
Жандармский ключ бежал по дну глубокого оврага, спускаясь к Оке, овраг от резал от
города поле, названное именем древнего бога — Ярило. На эт ом поле, по семикам,
городское мещанст во уст раивало гулянье; бабушка говорила мне, чт о в годы её
молодост и народ ещё веровал Яриле и приносил ему жерт ву: брали колесо,
обвёрт ывали его смолёной паклей и, пуст ив под гору, с криками, с песнями, следили —
докат ит ся ли огненное колесо до Оки. Если докат ит ся, бог Ярило принял жерт ву: лет о
будет солнечное и счаст ливое.
Прачки были, в большинст ве, с Ярила, всё бойкие, зубаст ые бабы; они знали всю жизнь
города, и было очень инт ересно слушат ь их рассказы о купцах, чиновниках, оф ицерах,
на кот орых они работ али. Полоскат ь бельё зимою, в ледяной воде ручья — кат оржное
дело; у всех женщин руки до т ого мёрзли, чт о т рескалась кожа. Согнувшись над ручьём,
заперт ым в деревянную колоду, под ст ареньким, щелявым навесом, кот орый не
защищал от снега и вет ра, бабы полоскали бельё; лица их налит ы кровью, нащипаны
морозом; мороз жжёт мокрые пальцы, они не гнут ся, из глаз т екут слёзы, а женщины
неуёмно гут орят , передавая друг другу разные ист ории, от носясь ко всем и ко всему с
какой-т о особенной храброст ью.
Лучше всех рассказывала Нат алья Козловская, женщина лет за т ридцат ь, свежая,
крепкая, с насмешливыми глазами, с каким-т о особенно гибким и ост рым языком. Она
пользовалась вниманием всех подруг, с нею совет овались о разных делах и уважали её
за ловкост ь в работ е, за аккурат ную одежду, за т о, чт о она отдала дочь учит ься в
гимназию. Когда она, сгибаясь под т яжест ью двух корзин с мокрым бельём, спускалась с
горы по скользкой т ропе, её вст речали весело, забот ливо спрашивали:
— Как дочка-т о?
— Ничего, спасибо, учит ся, слава богу!
— Гляди — барыней будет ?
— А т ого ради и учу. От куда баре, холёные хари? Все из нас, из чернот ы земной, а
-165-
от куда ещё-т о? Чем больше науки, т ем длинней руки, больше возьмут ; а кем больше
взят о, у т ого дело и свят о… Бог посылает нас сюда глупыми дет ьми, а назад т ребует
умными ст ариками, значит — надо учит ься!
Когда она говорила, все молчали, внимат ельно слушая складную, уверенную речь. Её
хвалили в глаза и за глаза, удивлялись её выносливост и, разуму, но — никт о не
подражал ей. Она обшила себе рукава коф т ы рыжей кожей от голенища сапога, — эт о
позволяло ей не обнажат ь рук по локт и, не мочит ь рукава. Все говорили, чт о она
хорошо придумала, но никт о не сделал эт ого себе, а когда сделал я — меня осмеяли:
— Эх т ы, у бабы разуму учишься?
Про дочь её говорили:
— Эко важное дело! Ну, одной барыней больше будет , легко ли? Да, может , ещё и не
доучит ся, помрёт …
— Тоже ведь и учёные не сладко живут : вон у Бахилова дочь-т о училась-училась, да и
сама в учит ельши пошла, ну, а коли учит ельша, значит — вековуша…
— Конешно! Замуж-т о и без грамот ы возьмут , было бы за чт о взят ь…
— Бабий ум не в голове…
Было ст ранно и неловко слушат ь, чт о они сами о себе говорят ст оль бесст ыдно. Я
знал, как говорят о женщинах мат росы, солдат ы, землекопы, я видел, чт о мужчины
всегда хваст ают ся друг перед другом своей ловкост ью в обманах женщин,
выносливост ью в сношениях с ними; я чувст вовал, чт о они от носят ся к «бабам»
враждебно, но почт и всегда за рассказами мужчин о своих победах, вмест е с
хваст овст вом, звучало чт о-т о, позволявшее мне думат ь, чт о в эт их рассказах
хваст овст ва и выдумки больше, чем правды.
Прачки не рассказывали друг другу о своих любовных приключениях, но во всём, чт о
говорилось ими о мужиках, я слышал чувст во насмешливое, злое и думал, чт о, пожалуй,
эт о правда: баба — сила!
— Как ни кружись, с кем ни дружись, а к бабе придёшь, не минуешь, — сказала однажды
Нат алья, и какая-т о ст аруха прост уженным голосом крикнула ей:
— А куда кроме? От бога и т о к нам уходят , монахи-т е, от шельники-т е…
Эт и разговоры под плачущий плеск воды, шлёпанье мокрых т ряпок, на дне оврага, в
грязной щели, кот орую даже зимний снег не мог прикрыт ь своим чист ым покровом, эт и
бесст ыдные, злые беседы о т айном, о т ом, от куда все племена и народы, вызывали у
меня пугливое от вращение, от т алкивая мысль и чувст во в ст орону от «романов»,
назойливо окружавших меня; с понят ием о «романе» у меня прочно связалось
предст авление о грязной, распут ной ист ории.
Но всё-т аки в овраге, среди прачек, в кухнях у денщиков, в подвале у рабочихземлекопов было несравнимо инт ереснее, чем дома, где заст ывшее однообразие
речей, понят ий, событ ий вызывало т олько т яжкую и злую скуку. Хозяева жили в
заколдованном кругу еды, болезней, сна, сует ливых пригот овлений к еде, ко сну; они
говорили о грехах, о смерт и, очень боялись её, они т олклись, как зёрна вокруг жернова,
всегда ожидая, чт о вот он раздавит их.
В свободные часы я уходил в сарай колот ь дрова, желая побыт ь наедине с самим
собою, но эт о редко удавалось, — приходили денщики и рассказывали о жизни на дворе.
Чаще других ко мне являлись в сарай Ермохин и Сидоров. Первый — длинный, сут улый
калужанин, весь свит ый из т олст ых и крепких жил, малоголовый, с мут ными глазами. Он
был ленив, досадно глуп, двигался медленно, неловко, а когда видел женщину, т о мычал
и наклонялся вперед, т очно хот ел упаст ь в ноги ей. Все на дворе удивлялись быст рот е
его побед над кухарками, горничными, завидовали ему, боялись его медвежьей силы.
Сидоров, т ощий и кост лявый т уляк, был всегда печален, говорил т ихонько, кашлял
ост орожно, глаза его пугливо горели, он очень любил смот рет ь в т ёмные углы;
рассказывает ли чт о-нибудь вполголоса, или сидит молча, но всегда смот рит в т от угол,
где т емнее.
— Ты чт о смот ришь?
— А может , мыша выбежит … Люблю мышей, т акие, кат ают ся, т ихонькие…
Я писал денщикам письма в деревни, записки возлюбленным, мне эт о нравилось; но
было прият нее, чем для других, писат ь письма для Сидорова, — он аккурат но каждую
-166-
суббот у посылал письма сест ре в Тулу.
Пригласив меня к себе в кухню, он садился за ст ол рядом со мною, крепко раст ирал
ладонями ст риженую голову и шепт ал в ухо мне:
— Ну, валяй! Сначала — как надо: любезнейшая моя сест рица, здравст вуй на много
лет — как надо! Теперь пиши: рубль я получил, т олько эт ого не надо и благодарю. Мне
ничего не надо, мы живём хорошо, — мы живём вовсе не хорошо, а как собаки, ну, т ы
про т о не пиши, а пиши — хорошо! Она — маленькая, ей чет ырнадцат ь лет всего —
зачем ей знат ь? Теперь пиши сам, как т ебя учили…
Он наваливался на меня с левого бока, горячо и пахуче дышал в ухо мне и шепт ал
наст ойчиво:
— Чт об она не давала парням обнимат ься с нею и т рогат ь её за груди и никак! Пиши:
если кт о говорит ласково, т ы ему не верь, эт о он хочет обманут ь вас, испорт ит ь…
От усилий сдержат ь кашель серое лицо его наливалось кровью, он надувал щёки, на
глазах выст упали слёзы, он ёрзал по ст улу и т олкал меня.
— Ты мешаешь!
— Ничего, пиши!.. Господам не верь больше всего, они обманут девушку в один раз. Он
знает свои слова и всё может сказат ь, а как т ы ему поверила, т о — т ебя в публичный
дом. А если накопишь рубль, т ак отдай попу, он и сохранит , когда хороший человек. А
лучше зарывай в землю, чт об никт о не видел, и помни — где.
Было очень груст но слушат ь эт от шопот , заглушаемый визгом жест яного верт уна
ф орт очки. Я оглядываюсь на закопчённое чело печи, на шкаф с посудой, засиженный
мухами, — кухня невероят но грязна, обильна клопами, горько пропахла жареным
маслом, керосином, дымом. На печи, в лучине, шуршат т араканы, уныние вливает ся в
душу, почт и до слёз жалко солдат а, его сест ру. Разве можно, разве хорошо жит ь т ак?
Я пишу чт о-т о, уже не слушая шопот Сидорова, пишу о т ом, как скучно и обидно жит ь,
а он, вздыхая, говорит мне:
— Много пишешь, спасибо! Теперь она будет знат ь, чего надо боят ься…
— Ничего не надо боят ься, — сердит о говорю я, хот я сам боюсь многого.
Солдат смеёт ся прикашливая:
— Чудачок! Как же не боят ься? А — господа, а — бог? Да мало ли!
Получив письмо от сест ры, он беспокойно просил:
— Чит ай, пожалуйст а, скорее…
И заст авлял меня прочит ыват ь написанное каракулями, обидно крат кое и пуст ое
письмо по т ри раза.
Был он добрый, мягкий, но к женщинам от носился т ак же, как все, — по-собачьи грубо и
прост о. Вольно и невольно наблюдая эт и от ношения, част о с поразит ельной и поганой
быст рот ой развивающиеся на моих глазах с начала до конца, я видел, как Сидоров
возбуждал у бабы доброе чувст во жалобами на свою солдат скую жизнь, как он
опьяняет её ласковой ложью, а после всего, рассказывая Ермохину о своей победе,
брезгливо морщит ся и плюёт , т очно принял горького лекарст ва. Эт о меня било по
сердцу, я сердит о спрашивал солдат а — зачем все они обманывают баб, лгут им, а
пот ом, издеваясь над женщиной, передают её один другому и част о — бьют ?
Он т олько т ихонько усмехался и говорил:
— Тебе не надо инт ересоват ься эт ими делами, эт о всё плохо, эт о — грех! Ты —
маленький, т ебе рано…
Но однажды я добился от вет а более определённого и очень памят ного мне.
— Думаешь — она не знает , чт о я её обманываю? — сказал он, подмигнув и кашляя. —
Она — зна-ет ! Она сама хочет , чт обы обманули. Все врут в эт ом деле, эт о уж т акое
дело, ст ыдно всем, никт о никого не любит , а прост о — баловст во! Эт о больно ст ыдно,
вот , погоди, сам узнаешь! Нужно, чт об было ночью, а днём — в т емнот е, в чулане, да!
За эт о бог из рая прогнал, из-за эт ого все несчаст ливы…
Он говорил т ак хорошо, т ак груст но, покаянно, чт о эт о немного примирило меня с его
романами; я от носился к нему более дружест венно, чем к Ермохину, кот орого
ненавидел и всячески ст арался высмеят ь, раздражит ь — эт о мне удавалось, и
част енько он бегал за мной по двору с недобрыми намерениями, кот орые т олько по
неловкост и редко удавались ему.
-167-
— Эт о — запрещено, — говорил Сидоров.
Чт о запрещено — я знал, но чт о от эт ого люди несчаст ны — не верилось. И видел, чт о
несчаст ны, а не верил пот ому, чт о нередко наблюдал необычное выражение в глазах
влюбленных людей, чувст вовал особенную доброт у любящих; видет ь эт от праздник
сердца всегда было прият но.
Но всё-т аки жизнь, помню, казалась мне всё более скучной, жёст кой, незыблемо
уст ановленной навсегда в т ех ф ормах и от ношениях, как я видел её изо дня в день. Не
думалось о возможност и чего-либо лучшего, чем т о, чт о ест ь, чт о неуст ранимо
являет ся перед глазами каждый день.
Но однажды солдат ы рассказали мне ист орию, сильно взволновавшую меня.
В одной из кварт ир жил закройщик лучшего порт ного в городе, т ихий, скромный,
нерусский человек. У него была маленькая, бездет ная жена, кот орая день и ночь чит ала
книги. На шумном дворе, в домах, т есно набит ых пьяными людьми, эт и двое жили
невидимо и безмолвно, гост ей не принимали, сами никуда не ходили, т олько по
праздникам в т еат р.
Муж с ут ра до позднего вечера был на службе, жена, похожая на девочку-подрост ка,
раза два в неделю днём выходила в библиот еку. Я част о видел, как она, покачиваясь,
словно прихрамывая, мелкими шагами идёт по дамбе, с книгами в ремнях, словно
гимназист ка, прост енькая, прият ная, новая, чист ая, в перчат ках на маленьких руках.
Лицо у неё пт ичье, с быст рыми глазками, вся она красивенькая, как ф арф оровая
ф игурка на подзеркальнике. Солдат ы говорили, чт о у неё не хват ает ребра в правом
боку, от т ого она и качает ся т ак ст ранно на ходу, но мне эт о казалось прият ным и сразу
от личало её от других дам на дворе — оф ицерских жён; эт и, несмот ря на их громкие
голоса, пёст рые наряды и высокие т урнюры, были какие-т о подержанные, т очно они
долго и забыт о лежали в т ёмном чулане, среди разных ненужных вещей.
Маленькая закройщица счит алась во дворе полоумной, говорили, чт о она пот еряла
разум в книгах, дошла до т ого, чт о не может занимат ься хозяйст вом, её муж сам ходит
на базар за провизией, сам заказывает обед и ужин кухарке, огромной, нерусской бабе,
угрюмой, с одним красным глазом, всегда мокрым, и узенькой розовой щелью вмест о
другого. Сама же барыня — говорили о ней — не умеет от личит ь буженину от т елят ины
и однажды позорно купила вмест о пет рушки — хрен! Вы подумайт е, какой ужас!
Все т рое, они были чужими в доме, как будт о случайно попали в одну из клет ок эт ого
большого садка для кур, напоминая синиц, кот орые, спасаясь от мороза, влет ают через
ф орт очку в душное и грязное жилище людей.
И вдруг денщики рассказали мне, чт о господа оф ицеры зат еяли с маленькой
закройщицей обидную и злую игру: они почт и ежедневно, т о один, т о другой, передают
ей записки, в кот орых пишут о любви к ней, о своих ст раданиях, о её красот е. Она
от вечает им, просит ост авит ь её в покое, сожалеет , чт о причинила горе, просит бога,
чт обы он помог им разлюбит ь её. Получив т акую записку, оф ицеры чит ают её все
вмест е, смеют ся над женщиной и вмест е же сост авляют письмо к ней от лица кого-либо
одного.
Рассказывая мне эт у ист орию, денщики т оже смеялись, ругали закройщицу.
— Дура несчаст ная, кривуля, — говорил Ермохин басом, а Сидоров т ихонько
поддерживал его:
— Всякая баба хочет , чт об её обманули. Она всё знает …
Не поверил я, чт о закройщица знает , как смеют ся над нею, и т от час решил сказат ь ей
об эт ом. Выследив, когда её кухарка пошла в погреб, я вбежал по чёрной лест нице в
кварт иру маленькой женщины, сунулся в кухню — т ам было пуст о, вошёл в комнат ы —
закройщица сидела у ст ола, в одной руке у неё т яжёлая золочёная чашка, в другой —
раскрыт ая книга; она испугалась, прижала книгу к груди и ст ала негромко кричат ь:
— Кт о эт о? Август а! Кт о т ы?
Я начал быст ро и сбивчиво говорит ь ей, ожидая, чт о она бросит в меня книгой или
чашкой. Она сидела в большом малиновом кресле, одет ая в голубой капот с бахромою
по подолу, с кружевами на ворот е и рукавах, по её плечам рассыпались русые волнист ые
волосы. Она была похожа на ангела с царских дверей. Прижимаясь к спинке кресла, она
смот рела на меня круглыми глазами, сначала сердит о, пот ом удивлённо, с улыбкой.
-168-
Когда я сказал всё, чт о хот ел, и, пот еряв храброст ь, обернулся к двери, она крикнула
мне:
— Пост ой!
Ткнула чашку на поднос, бросила книгу на ст ол и, сложив ладошки, заговорила густ ым
голосом взрослого человека:
— Какой т ы ст ранный мальчик… Подойди поближе! Я подвинулся очень ост орожно,
она взяла мою руку и, гладя её маленькими холодными пальцами, спросила:
— Тебя никт о не научил сказат ь мне эт о, нет ? Ну, хорошо, я вижу, верю — т ы сам
придумал…
Выпуст ив мою руку, она закрыла глаза и т ихонько, прот яжно сказала:
— Так об эт ом говорят грязные солдат ы!
— Вы бы съехали с кварт иры-т о, — солидно посовет овал я.
— Зачем?
— Одолеют они вас.
Она прият но засмеялась, пот ом спросила:
— Ты учился? Книжки чит ат ь любишь?
— Некогда мне чит ат ь.
— Если бы любил, нашлось бы время. Ну — спасибо!
Она прот янула мне щепот ью сложенные пальцы и в них серебряную монет у, — было
ст ыдно взят ь эт у холодную вещь, но я не посмел от казат ься от неё и, уходя, положил
её на ст олбик перил лест ницы.
Я унёс от эт ой женщины впечат ление глубокое, новое для меня; предо мною т очно
заря занялась, и несколько дней я жил в радост и, вспоминая прост орную комнат у и в
ней закройщицу в голубом, похожую на ангела. Вокруг всё было незнакомо красиво,
пышный золот ист ый ковёр лежал под её ногами, сквозь серебряные ст ёкла окон
смот рел, греясь около неё, зимний день.
Мне захот елось взглянут ь на неё ещё раз, — чт о будет , если я пойду, попрошу у неё
книжку?
Я сделал эт о и снова увидал её на т ом же мест е, т акже с книгой в руках, но щека у неё
была подвязана каким-т о рыжим плат ком, глаз запух. Давая мне книгу в чёрном
переплёт е, закройщица невнят но промычала чт о-т о. Я ушёл с груст ью, унося книгу, от
кот орой пахло креозот ом и анисовыми каплями. Книгу я спрят ал на чердак, завернув её в
чист ую рубашку и бумагу, боясь, чт обы хозяева не от няли, не испорт или её.
Они, получая «Ниву» ради выкроек и премий, не чит али её, но, посмот рев карт инки,
складывали на шкаф в спальне, а в конце года переплет али и прят али под кроват ь, где
уже лежали т ри т ома «Живописного обозрения». Когда я мыл пол в спальне, под эт и
книги подт екала грязная вода. Хозяин выписывал газет у «Русский курьер» и вечерами,
чит ая её, ругался:
— Чорт их поймёт , зачем они пишут всё эт о! Скучища же…
В суббот у, развешивая на чердаке бельё, я вспомнил о книге, дост ал её, развернул и
прочит ал начальную ст року: «Дома — как люди: каждый имеет свою ф изиономию». Эт о
удивило меня своей правдой, — я ст ал чит ат ь дальше, ст оя у слухового окна, и чит ал,
пока не озяб, а вечером, когда хозяева ушли ко всенощной, снёс книгу в кухню и ут онул в
желт оват ых, изношенных ст раницах, подобных осенним лист ьям; они легко уводили
меня в иную жизнь, к новым именам и от ношениям, показывая мне добрых героев,
мрачных злодеев, непохожих на людей, приглядевшихся мне. Эт о был роман Ксавье де
Монт епэна, длинный, как все его романы, обильный людьми и событ иями, изображавший
незнакомую, ст ремит ельную жизнь. Всё в романе эт ом было удивит ельно прост о и ясно,
как будт о некий свет , скрыт ый между ст рок, освещал доброе и злое, помогая любит ь и
ненавидет ь, заст авляя напряжённо следит ь за судьбами людей, спут анных в т есный
рой. Сразу возникло наст ойчивое желание помочь эт ому, помешат ь т ому, забывалось,
чт о вся эт а неожиданно от крывшаяся жизнь насквозь бумажная; всё забывалось в
колебаниях борьбы, поглощалось чувст вом радост и на одной ст ранице, чувст вом
огорчения на другой.
Я зачит ался до т ого, чт о, когда услыхал звонок колокольчика на парадном крыльце, не
сразу понял, кт о эт о звонит и зачем.
-169-
Свеча почт и догорела, подсвечник, т олько чт о ут ром вычищенный мною, был залит
салом; свет ильня лампадки, за кот орою я должен был следит ь, выскользнула из
держальца и погасла. Я замет ался по кухне, ст араясь скрыт ь следы моих прест уплений,
сунул книгу в подпечек и начал оправлят ь лампадку. Из комнат выскочила нянька.
— Оглох? Звонят !
Я бросился от пират ь двери.
— Дрых? — сурово спросил хозяин; жена его, т яжело поднимаясь по лест нице,
жаловалась, чт о я её прост удил, ст аруха ругалась. В кухне она сразу увидала сожжённую
свечу и начала допрашиват ь меня — чт о я делал.
Я молчал, т очно свалившись от куда-т о с высот ы, весь разбит ый, в ст рахе, чт о она
найдёт книгу, а она кричала, чт о я сожгу дом. Пришёл хозяин с женой ужинат ь, ст аруха
пожаловалась им:
— Вот , глядит е, всю свечу сжёг и дом сожгёт …
Ужиная, они все чет веро пилили меня своими языками, вспоминая вольные и
невольные прост упки мои, угрожая мне погибелью, но я уже знал, чт о всё эт о они
говорят не со зла и не из добрых чувст в, а т олько от скуки. И было ст ранно видет ь,
какие они пуст ые и смешные по сравнению с людьми из книги.
Вот они кончили ест ь, от яжелели, уст ало разошлись спат ь; ст аруха, пот ревожив бога
сердит ыми жалобами, забралась на печь и примолкла. Тогда я вст ал, вынул книгу из
подпечка, подошёл к окну; ночь была свет лая, луна смот рела прямо в окно, но мелкий
шриф т не давался зрению. А чит ат ь хот елось мучит ельно. Взяв с полки медную
каст рюлю, я от разил ею свет луны на книгу — ст ало ещё хуже, т емнее. Тогда я забрался
на лавку, в угол, к образам, начал чит ат ь ст оя, при свет е лампады, и, ут омлённый,
заснул, опуст ясь на лавку, а проснулся от крика и т олчков ст арухи. Держа книгу в руках,
она больно ст учала ею по плечам моим, красная со зла, ярост но вскидывая рыжей
головою, босая, в одной рубахе. С полат ей выл Викт ор:
— Мамаша, да не орит е вы! Жит ь нельзя…
«Пропала книга, изорвут », — думал я.
За ут ренним чаем меня судили. Хозяин ст рого спрашивал:
— Где т ы взял книгу?
Женщины кричали, перебивая друг друга, Викт ор подозрит ельно нюхал ст раницы и
говорил:
— Духами пахнет , ей-богу…
Узнав, чт о книга принадлежит священнику, они все ещё раз осмот рели её, удивляясь и
негодуя, чт о священник чит ает романы, но всё-т аки эт о несколько успокоило их, хот я
хозяин ещё долго внушал мне, чт о чит ат ь — вредно и опасно.
— Вон они, чит ат ели-т о, железную дорогу взорвали, хот ели убит ь…
Хозяйка сердит о и пугливо крикнула мужу:
— Ты с ума сошёл. Чт о т ы ему говоришь?
Я от нёс Монт епэна солдат у, рассказал ему, в чём дело, — Сидоров взял книгу, молча
от крыл маленький сундучок, вынул чист ое полот енце и, завернув в него роман, спрят ал
в сундук, сказав мне:
— Не слушайся их — приходи ко мне и чит ай, я никому не скажу! А если придёшь — нет
меня, ключ висит за образом, от опри сундук и чит ай…
От ношение хозяев к книге сразу подняло её в моих глазах на высот у важной и
ст рашной т айны. То, чт о какие-т о «чит ат ели» взорвали где-т о железную дорогу, желая
кого-т о убит ь, не заинт ересовало меня, но я вспомнил вопрос священника на исповеди,
чт ение гимназист а в подвале, слова Смурого о «правильных книгах» и вспомнил дедовы
рассказы о чернокнижниках-ф армазонах:
«А при Благословенном государе Александре Павлыче дворянишки, соврат ясь к
чернокнижию и ф армазонст ву, зат еяли предат ь весь российский народ римскому папе,
езуит ы! Тут Аракчеев-генерал изловил их на деле да, невзирая на чины-звания, — всех в
Сибирь в кат оргу, т ам они и исхизли, подобно т ле…»
Вспоминался «умбракул, распещрённый звёздами», «Гервасий» и т оржест венные,
насмешливые слова: «Проф аны, любопыт ст вующие знат ь наши дела! Никогда слабые
ваши очи не узрят оных!»
-170-
Я чувст вовал себя у порога каких-т о великих т айн и жил, как помешанный. Хот елось
дочит ат ь книгу, было боязно, чт о она пропадёт у солдат а или он как-нибудь испорт ит
её. Чт о я скажу т огда закройщице?
А ст аруха, зорко следя, чт обы я не бегал к денщику, грызла меня:
— Книжник! Книжки-т о вон распут ст ву учат , вон она, книгочея, до чего дошла, — на
базар сама сходит ь не может , т олько с оф ицерами пут ает ся, днём принимает их, я знааю!
Мне хот елось закричат ь:
«Эт о неправда! Она не пут ает ся…»
Но я боялся защищат ь закройщицу — вдруг ст аруха догадает ся, чт о книга-т о её?
Несколько дней мне жилось от чаянно плохо; мною овладела рассеянност ь, т ревожная
т оска, я не мог спат ь, в ст рахе за судьбу Монт епэна, и вот однажды кухарка
закройщицы, ост ановив меня на дворе, сказала:
— Принеси книгу!
Я выбрал время после обеда, когда хозяева улеглись отдыхат ь, и явился к закройщице
сконф уженный, подавленный.
Она вст рет ила меня т акая же, какою я её вст рет ил в первый раз, т олько одет а иначе: в
серой юбке, чёрной бархат ной коф т е, с бирюзовым крест ом на от крыт ой шее. Она была
похожа на самку снегиря.
Когда я сказал ей, чт о не успел прочит ат ь книгу и чт о мне запрещают чит ат ь, у меня от
обиды и от радост и видет ь эт у женщину глаза налились слезами.
— Ф-ф у, какие глупые люди! — сказала она, сдвинув т онкие брови. — А ещё у т воего
хозяина т акое инт ересное лицо. Ты погоди огорчат ься, я подумаю. Я напишу ему!
Эт о меня испугало, я объявил ей, чт о солгал хозяевам, сказал, чт о книга взят а не у
неё, а у священника.
— Не надо, не пишит е! — просил я её. — Они будут смеят ься над вами, ругат ь вас. Вас
ведь никт о не любит во дворе, все осмеивают , говорят , чт о вы дурочка и у вас не
хват ает ребра…
Выпалив всё эт о, я т от час понял, чт о сказал лишнее и обидное для неё, — она
закусила верхнюю