close

Вход

Забыли?

вход по аккаунту

?

Кравцова Р. На том бережечке

код для вставки
Автор продолжает проникновенный разговор с читателем - о нелёгких судьбах русских женщин, об утратах и обретениях, и о любви. Лирическую и философски углублённую прозу Раисы Кравцовой отличает тонкое понимание народной жизни, любовь к природе и род
Раиса КРАВЦОВА
НА ТОМ БЕРЕЖЕЧКЕ
Рассказы. Повести
Саратов
Журнал «Волга —XXI век»
2007
УДК 882
ББК 84(2Рос=Рус)6-44
К78
Кравцова Р.Д.
К78
На том бережечке: Рассказы. Повести. - Саратов:
Журнал «Волга - XXI век», 2007. - 188 с.
ISBN 978-5-91320-006-8
В новую книгу Раисы Кравцовой «На том бережечке» вошли
рассказы «На том бережечке», «Пахнет сеном январь», «Мартовский
снег» и повести «"Исходила младёшенька", или Восемь писем Сани
Никитиной», «Божество разрушенного храма». В них автор продолжает
проникновенный разговор с читателем - о нелёгких судьбах русских
женщин, об утратах и обретениях, и о любви. Лирическую и
философски углублённую прозу Раисы Кравцовой отличает тонкое
понимание народной жизни, любовь к природе и родному краю.
Лирическая героиня Р. Кравцовой, какие бы испытания не выпадали на
её долю, остаётся верна своим корням и нравственным устоям,
завещанным национальной традицией.
УДК 882
ББК 84(2Рос=Рус)6-44
ISBN 978-5-91320-006-8
© Р. Кравцова, 2007
НА ТОМ БЕРЕЖЕЧКЕ
Рассказы. Повести
Раиса Кравцова
МАРТОВСКИЙ СНЕГ
1
О
том, что Юрий Иванович Стрельников лежит в боль­
нице, Татьяна узнала не сразу. Она привыкла к его редким
звонкам, поэтому не беспокоилась даже тогда, когда он дол­
гое время не давал знать о себе. Обычно Татьяна терпеливо
ждала, когда Юрий Иванович объявится сам, но тут словно
кто подсказал позвонить.
С самого утра смутно было на душе и всё раздражало:
сверлящее гудение бормашин в зале, позвякивание инстру­
ментов, заунывный голос Анны Семёновны, поучающей мо­
лоденьких врачих: «Не лезьте в каналы, в каналы не лезь­
те...» Ощущение было такое, словно произошло что-то не­
поправимое, а что именно, невозможно вспомнить. Она по­
слонялась как неприкаянная по кабинету, выглянула в зал,
потом закрыла поплотнее дверь и взялась за телефонную
трубку, ещё не представляя, кому сейчас позвонит. Рука сама
набрала номер Стрельникова. Его домашний номер - цифры
тоже могут казаться родными... Ответил женский голос.
Первым желанием было бросить трубку, но вдруг мелькну­
ло: ведь звонить ему могли и из театра. Эта мысль приобод­
рила её.
Скажите, пожалуйста, будьте добры... - путаясь
в словах, начала Татьяна, - я хотела... мне нужно... - и, на­
конец, она с усилием выдавила: - Позовите, пожалуйста,
Юрия Ивановича.
4
- Юрия Ивановича?! - удивились по ту сторону. - Но...
Юрий Иванович в больнице. Кто его спрашивает?
- 3... знакомая из театра, - запнулась Татьяна.
- Девушка, Юрий Иванович уже месяц в больнице, и
в театре все об этом знают.
«Вот кошмар!» - похолодела Татьяна и еле сдержалась,
чтобы не отбросить от себя трубку. - Простите, я не знала.
Я... была в отпуске.
- Пожалуйста, пожалуйста, - подчёркнуто равнодушно
ответили ей, и по голосу женщины она поняла, что разговор
сейчас прервётся.
- Подождите! - воскликнула Татьяна. - Скажите, в ка­
кой он больнице? Женщина помедлила, но всё же ответила:
- В шестой. Второй корпус, восьмая палата, - и запеча­
тала молчание длинными гудками.
Несколько минут Татьяна сидела ошеломлённая, потом
вскочила, спешно засобиралась, упрекая себя, что забыла
спросить, чем же болен Стрельников. Ну ничего, сейчас уз­
нает; она немедленно отправится к нему и всё выяснит. От­
просившись на часок у главврача, Татьяна вышла на улицу.
Неподвижный, не по-мартовски тёплый воздух коснулся её
лица. От резкого света она зажмурилась; солнечные лучи,
отражаясь от чистого снега, жгли глаза.
Всего неделю назад искрящимся паром дышали корен­
ные морозы; потом два дня из туч валил густой крупный
снег, обильный и щедрый, какой посылает иногда зима в
марте, и теперь он, белый, сверкающий, пышный, лежал по­
всюду, словно в начале зимы, но без той тишины и покоя,
какие бывают в природе перед долгим неизбежным сном.
Пышность мартовского снега обманывала видимой
долговечностью; снежный покров уже начали разрушать лу­
чи солнца, и он влажнел, набухал, чтобы завтра зашуметь
ручьями и за короткий срок слиться с землёй. В другое время
Татьяна остановилась бы, вдохнула со вкусом плотный от
солнечного тепла воздух, полюбовалась на последний снег,
но сейчас ей было не до этого.
Юрий Иванович в больнице. Как он там оказался, чем
болен? И почему не позвонил ей? Ведь в больницах есть те­
лефоны.
Не зная, что ему можно и нужно, она купила лишь яб­
лок и в нетерпении подгоняла трамвай, который, казалось,
еле тащился и подолгу задерживался на остановках.
Но вот, наконец, и больница. Не разбирая дороги, осту­
паясь и проваливаясь в податливый снег, мчалась она ко
второму корпусу.
Дежурная, перекатывая папиросу в накрашенных губах
и по-мужски щурясь от дыма, строго спросила низким голо­
сом: «Вы куда, гражданка? Неприёмный час».
- Я... к Стрельникову.
- А! К актёру! - помягчел суровый страж. - Уважи­
тельный человек. А вы тоже из'театра?
- Д ... да, - еле выговорила Татьяна, ужасаясь, сколько
пришлось ей лгать за последний час.
Женщина пожевала папиросу, придирчиво окинула
Татьяну одним глазом (другой скрадывался в дыму) и вслух
подумала:
- Что же с тобой делать? Ну ладно, проходи. Халат
там, в гардеробе. Твой актёр на втором этаже. Да переобуть­
ся не забудь.
- Спасибо, большое спасибо! - на ходу крикнула Тать­
яна. - А халат у меня свой есть! - в ответ услышала: - Если б
он не актёр...
Она быстро разделась, бегом пробежала по коридору и
с отчаянно прыгающим сердцем взметнулась на второй этаж.
Вот и восьмая палата. Она в растерянности остановилась, не
решаясь открыть двери. В жёлтой от оконных штор комнате,
среди одинаковых полосатых пижам она не узнавала Юрия
Ивановича. Он сам окликнул её: «Яна!»
Татьяна, как слепая, двинулась на голос, но снова в не­
решительности остановилась: Яной звал её только Стрель­
ников, но голос был не его.
- Яночка, - снова позвали её, позвали хрипло, натужно,
словно прошипела испорченная пластинка старого тёткиного
патефона.
- Юрий Иванович? - сделала она шаг к мужчине с за­
бинтованной шеей.
- Не пугайся, Яна, - прошелестел Стрельников, и она
ужаснулась.
- Это, почитай, сейчас он кричит, - объяснил старик
с соседней койки, - а по первому времени шептал еле-еле,
ничего не слыхать было.
Кто-то услужливо пододвинул стул, опустилась на него,
нервно затеребила ручку сумки.
- Что с вами, Юрий Иванович?
- Ничего страшного. Опухоль вырезали.
Татьяна панически взглянула на бинты.
- Опухоль доброкачественная, Яночка.
Татьяна понимала, что ведёт себя по-идиотски, но спра­
виться со страхом не могла.
- Врачи сказали, голос постепенно восстановится.
Правда не петь мне больше. И в студии уже... не работать.
«Он о работе переживает, а ведь всё гораздо хуже. Опу­
холь... доброкачественная. Это же обычная отговорка вра­
чей», - соображала Татьяна, и невыносимо тяжело было ей
от таких мыслей.
Юрий Иванович догадался, о чём она подумала, взял её
руку в свои ладони:
- Не надо так мрачно, Яна.
Он ещё и утешает её! Она прижалась щекой к его руке.
- Прости.
- Вот и славно, - улыбнулся он, - сама не заметила, как
первый раз в жизни назвала меня на «ты». Спасибо. Давно
мне надо было заболеть. Как я раньше не догадался?! Гля­
дишь, и женой бы стала моей, а, Яна?
- Стала бы, Юрий Иванович.
Стрельников откинулся к стенке, пристально, без улыб­
ки, смотрел на неё.
«Даже здесь следит за собой, выбритый, причёсанный, подумала Татьяна, - и, если бы не полосатая пижама, на
больного не похож, словно и не перенёс тяжёлую операцию.
Но голос, голос!..»
- Я нужен тебе вот такой, Яна?
- Именно такой вы мне и нужны, Юрий Иванович.
- Странная ты! Почему не согласилась, когда звал тебя
в лучшие времена?
- Не надо было звать. Надо было накинуть аркан и та­
щить за собой.
- Против воли?
- Нет, не против. Просто деликатность не всегда уме­
стна бывает.
Юрий Иванович подвинулся к самому краю кровати,
снова взял её руку, поднёс к губам, поцеловал с тем нежным
почтением, которое изумляло её с первых дней их знакомст­
ва, когда она считала себя по сравнению с ним просто дев­
чонкой, не достойной внимания такого, как он, человека, из­
вестного всему городу оперного певца.
Татьяна прижалась губами к его седым волосам, не об­
ращая внимания на покряхтывание старика соседа. Двое дру­
гих больных догадались выйти.
- Ты понимаешь теперь, что отняла? - задал он свой
излюбленный вопрос.
- Тысячу лет счастья, - как обычно ответила Татьяна и
с надеждой подумала: может, не так всё плохо, если загово­
рил о самом сокровенном для них обоих. Где-то в глубине
души она чувствовала обманчивость своей надежды, но хо­
телось надеяться и верить вопреки всему.
- И я жалею о прошлом, сержусь на твою нерешитель­
ность, но радуюсь, что встретил тебя. Так всё сложилось
у нас... Теперь ничего не изменишь.
Ей не понравилось, как он сказал - будто прощался.
Подступили слёзы, но она сдержала их, постаралась улыб­
нуться и даже лихо встряхнула головой:
- А давайте, Юрий Иванович, сейчас всё перевернём! Я
не хочу больше без вас.
Стрельников грустно улыбнулся:
- Вот ты пришла ко мне, больному, и говоришь слова,
которые я ждал всю жизнь. И всё равно ты молодец. Кстати,
в этом году будет двадцать лет, как мы знаем друг друга. Ты
помнишь, когда мы познакомились? Помнишь первое свида­
ние? Это было в сентябре...
- Ничего подобного, Юрий Иванович! Вы всё напута­
ли! - Татьяна порадовалась светлому повороту в разговоре,
ни к чему сейчас эти копания в былых ошибках: слова не­
вольно звучали как прощальные, и она никак не могла пре­
одолеть это ощущение. - Первое свидание у нас было шесто­
го октября.
- Нет, Яна, ты путаешь.
- Я лучше вашего помню, Юрий Иванович, и не возра­
жайте. А началом нашего знакомства я вообще считаю со­
всем другой день. Сказать, какой? - она с улыбкой посмот­
рела на него. - Сказать?
- И сам догадываюсь, - улыбнулся в ответ Стрельни­
ков.
- Да, именно он, тот самый жаркий день в середине ав­
густа.
2
В жаркий августовский полдень под белые прохладные
своды стоматологической поликлиники шагнул Юрий Ива­
нович Стрельников и сразу же пошутил:
- Полцарства тому, кто вылечит мой зуб без боли.
Все оживились, заулыбались, на несколько секунд
смолкли бормашины, кто-то побежал за Валерией Викторов­
ной, заведующей, которая вскорости уже стояла перед
Стрельниковым, излучая сияние всем своим морщинистым
лицом.
- Кто это? Почему такой переполох? - спросила у Ин­
ны, своей подруги, Татьяна.
- Как! Разве ты не знаешь? Он же из оперного театра.
Изумительный баритон! Демон, Грязной, Евгений Онегин...
- Вижу, вижу, ты хорошо знаешь его репертуар, —пе­
ребила её Татьяна, —но напомни его фамилию.
- Стрельников. Юрий Иванович.
- А, знаю! Слышала. Но в жизни, без грима, их не уз­
нать, этих артистов.
Краем глаза она заметила, что заведующая и городская
знаменитость направляются в её сторону.
- Самые умелые и нежные руки у нашей Танюши, - го­
ворила Валерия Викторовна, - не пугайтесь её молодости,
в ней искра божья от рождения. Да, да, и в нашем деле это
нужно. Она справится отлично.
Татьяна исподлобья взглянула на артиста, и словно какой-то чёртик заговорил в ней:
- И даже бесплатно. Приберегите свои полцарства для
другого случая.
Стрельников улыбнулся и, опасливо усаживаясь
в кресло, проговорил:
- Браво. Один: ноль в вашу пользу. Ну, приступим, я
готов на всё, даже на муки.
- Хотите надеть венец мученика? А что люди обо мне
скажут?
- Милосердие очень к лицу хорошеньким женщинам, сказал Стрельников, чуть насмешливо глядя на Татьяну.
Этот взгляд, в котором угадывалось столько мужской
силы и уверенности, встревожил её. Она чувствовала, что
нравится. Правда была к этому привычной: у пациентов
мужского пола всегда в запасе находился комплимент для
неё... Но сейчас появилось какое-то новое чувство: сидев­
ший перед ней человек заинтересовал Татьяну. Было в нём
нечто такое, что отличало от её сверстников (в том числе и
от мужа), довольно нахальных, но тщедушных сердцем кава­
леров, мужчин «без тыла», как называла их Инна. От
Стрельникова, напротив, повеяло на неё спокойствием, мо­
щью и... внутренней интеллигентностью. Это нравилось. Но
именно потому, что нравилось, это и беспокоило, заставляло
говорить колкости.
- Не согласна, - парировала она. - Милосердие к лицу
всякому человеку, а некрасивому тем более. Уравновешива­
ет. Откройте рот.
Когда пломба застыла, Стрельников поблагодарил
Татьяну. Она проводила его взглядом, почему-то вздохнула
и заторопилась: ей надо было успеть на лекцию в Дом сани­
тарного просвещения. Скинув халат, она схватила сумочку и
выбежала на улицу; на минуту остановилась, раздумывая,
как быстрее доехать, автобусом или трамваем, и тут её ок­
ликнули: «Татьяна!..» Она не сразу поняла, что зовут из ма­
шины, стоящей у тротуара наискосок от поликлиники. За ру­
лём сидел Стрельников. Она подошла, вопросительно глядя
на него: - Вы ещё не уехали?
- Не мог. Приходил в себя, - он дотронулся до щеки и
улыбнулся. - Вы уже закончили работу?
- Не совсем. Мне тут... На лекцию опаздываю...
- Садитесь. Подвезу.
- Вот хорошо! - обрадовалась она. - Большое спасибо!
Не надо будет трястись в душном автобусе.
Татьяна уселась на переднее сиденье. Машина свернула
за угол. За угол свернула и её жизнь, до сих пор катившаяся
довольно прямо, определённо и... как-то слишком предска­
зуемо.
Они заговорили. Обычно не вдруг сходилась с людьми,
но сейчас сама себя не узнавала: так свободно и хорошо
смогла поддерживать разговор с человеком, который был
старше вдвое и совсем из другого мира. Она не только слу­
шает, не только отвечает на чуть насмешливые выпады
Стрельникова, но даже сама слегка его задирает, в душе за­
мирая от своей смелости и того чувства радостной лёгкости,
которое вдруг поднялось из самых глубин её уставшей за че­
тыре года замужества души.
- И вам нравится ваша работа? - спросил Стрельников.
- Нравится. Вы удивлены?
- Пожалуй. Ни романтической, ни даже просто эстети­
ческой её не назовёшь. Какая может быть эстетика в звуке
бормашины?! Брр!
- Моя работа прежде всего гуманна.
- и если к тому же делать её с душой, в которой есть искра
божья...
- Забудьте... Валерия Викторовна склонна к преувеличе­
ниям.
- Не скромничайте. Я убедился на личном опыте.
- А что же за щёку держались?
- По инерции. Хотите, я вам случай расскажу? У моего дру­
га разболелся зуб во время представления. Пел он в тот вечер не­
счастного горбуна Риголетто. Весь спектакль мой друг мужест­
венно держался, но в самом конце, когда развязывал мешок с уби­
той Джильдой, его прострелила дикая боль, и он так пронзительно
воскликнул «Джильда, дитя моё!», что весь зал содрогнулся. Газе­
ты потом писали: лучшая роль сезона. Представляете?
Татьяна смеялась над рассказом Стрельникова. Довольный,
что смог её рассмешить, Юрий Иванович с серьёзным видом до­
бавил:
- Видите, и зубная боль бывает кстати.
- Позвольте теперь и мне задать вам вопрос, тоже, конечно,
для вас не новый: какая ваша любимая роль?
- Григория Грязного. Мне нравятся натуры мятущиеся, глу­
боко чувствующие. Вы в театре часто бываете?
- Сто лет не была.
- Как вышли замуж и появился ребенок?
- Угадали. Но в юности мы не пропускали ни одной пре­
мьеры. Больше всего вы мне нравились в роли Мизгиря. Вот кто
глубоко чувствовал!
- А вы поете? - поинтересовался Стрельников.
- Нет. Умею только подпевать. В этом у меня нет искры
божьей, - лукаво взглянула она на него исподлобья.
- Какой теперь у нас счет? Три: ноль в вашу пользу?
- По-моему, уже пять: ноль.
- Злоупотребляете? Но ведь это нечестно! - опять насмеш­
ливо воскликнул Юрий Иванович.
«Сколько же ему лет?» - думала Татьяна. Со сцены он ка­
зался совсем молодым, но сейчас она дала бы ему лет сорок.
- Хотите, я угадаю, сколько вам лет? - спросил Стрельни­
ков, и она удивилась: он подслушал ее мысли?
- Странно. Я тоже подумала, сколько вам лет.
- Да? Ну вот... Вам - двадцать два А мне?
- Мне двадцать четыре. А вам... Сорок, да?
- Нет, Татьяна... как вас по отчеству?
- Просто Таня.
- Нет, просто Таня, мне уже сорок девять.
- Ей стало неловко за свою ошибку, показалось: грустно
было Стрельникову выговорить свои сорок девять. Разговор за­
канчивался нескладно: они словно примеривались друг к другу, а
всплывшая разница лет лишь умерила оживленность.
Юрий Иванович вдруг резко затормозил: дорогу перебегал,
стремительно падая вперед, пьяный мужчина. Татьяна ахнула.
Пьяный нашел опору - обнялся со столбом.
- Вот и кстати эта остановка. Я выйду здесь.
- Уже приехали? Так быстро? И вы сейчас уйдете?
- Я тороплюсь... - она не посмела назвать его по имени.
Стрельников проехал еще несколько метров, остановил ма­
шину у тротуара, перегнулся через Татьяну, открыл дверцу. Она
увидела перед собой гладко выбритую щёку, волосы и ворот пид­
жака; запахло хорошим одеколоном и свежестью. Но жест ей не
очень-то понравился, она вся подобралась, ожидая, что вот сейчас
бесцеремонно протянутая рука заденет её. Но... не задела Юрий
Иванович взялся рукой за переключатель и, не поворачивая в ее
сторону головы, сказал: «До свидания, просто Таня. Я вам позво­
ню!
Она выбралась из машины, захлопнула дверцу и заторопи­
лась к Дому санитарного просвещения.
3
На другой день Татьяна обо всем рассказала Инне, ко­
гда они вместе шли с работы. Подруга слегка прихрамывала:
в двенадцать лет она, съезжая с горы на лыжах, упала, сло­
мала ногу, врачи сделали что-то не так, и девочка осталась
калекой: сломанная нога беспомощно волочилась и была
тоньше другой. В глазах Татьяны этот изъян вовсе не портил
внешний вид подруги, но Инна стыдилась его и сторонилась
всякого знакомства с ребятами. Ребята тоже её сторонились,
но нашёлся один, кто не обратил внимания на болезненную
мнительность Инны, решив за двоих, что после окончания
военного училища он возьмёт Инну в жёны. Сейчас Игорь
слал письма, звал к себе, Инна размышляла.
Выслушав подругу, она восхитилась:
- Сам Стрельников! Как интересно! Ну а ты как?
- Старалась в грязь лицом не ударить. Обещал позво­
нить, послушаем, что скажет.
- Она послушает! - весело удивляясь, воскликнула Ин­
на. - Ей каждый день артисты звонят!
- У меня же есть Костя...
- Ах, я забыла! Прости! - насмешливо сказала Инна. Законный супруг. И не тебе от него тошно, а кому-то другому.
- Чему ты меня учишь?
- Терпеть не могу, когда ты начинаешь противоречить
сама себе, от этого все твои беды. Где-то я читала, что, живя
с нелюбимым человеком, женщина изменяет себе, природе и
всему доброму на свете...
Татьяна необидно рассмеялась:
- Милая моя, вот ты уже дошла до философии, а в жиз­
ни всё проще. Стрельников не всерьёз обещал позвонить.
Надо было что-то сказать на прощание. У артистов поклон­
ниц много, где ему помнить какого-то зубного врача.
...Татьяна оказалась права: Стрельников не позвонил ни
завтра, ни через неделю, ни через месяц. Всё он позабыл,
а она... она помнила ту встречу и ждала звонка. Но ждать
ведь тоже можно по-разному в разные моменты жизни. По­
звони Стрельников через день-два, она бы всё восприняла
довольно просто - известный артист захотел поразвлечься
с красивой женщиной. И хотя он нравился ей, на встречу она
бы не пошла, нет, ведь тогда всё было бы предсказуемо:
встреча, ресторан, гостиничный номер. Но сейчас, когда ми­
нуло столько времени... Было обидно, что она ничем, види­
мо, не задела умного человека. Однако эта же обида застав­
ляла её чисто по-женски оправдывать Стрельникова: а вдруг
он заболел, а вдруг стесняется? А вдруг считает, что слиш­
ком стар для неё. А вдруг... Оправданий находилось много.
Татьяна то верила в них, то обзывала себя дурой и убеждала
забыть всё. Но...
Хотя Татьяна и была замужем, и уже, как говорится,
хлебнула из семейного котла, оставалась она всё той же, не­
уверенной в себе девчонкой, какой была раньше, когда жила
в фантазиях, представляла себе книжных рыцарей, готовых
ради женщины на любые подвиги и умеющих понять, восхи­
титься, защитить... Вполне может быть, что эти фантазии, не
нашедшие подтверждения в реальности, и были главной
причиной прохладных отношений с мужем. В общем-то,
Костя был неплохой парень, по-своему любил её, хотя час­
тенько прикладывался к бутылке. А ещё донимал дикой рев­
ностью и, что там говорить, не походил на рыцаря из её грёз.
Стрельников показался как раз одним из тех, кого жда­
ла её девчоночья, в сущности, душа. Тем обиднее звучало
его молчание.
Она решилась и позвала подругу в театр.
- А стоит ли забивать себе голову? - спросила та, поза­
быв, что совсем недавно говорила другое.
Татьяна вернула подруге её же стрелу:
- Терпеть не могу, когда ты начинаешь противоречить
сама себе.
Они рассмеялись. Их мелкие стычки и споры всегда
были беззлобными и чаще всего заканчивались смехом.
Хочу развеяться, хочу в театр, а заодно - посмотреть
на него. Понимаешь, просто увидеть.
- Понимаю, я всё понимаю.
Татьяна говорила правду. Что поделаешь, не забывался
Стрельников. Это было как наваждение. От мужа она отда­
лилась ещё больше. И когда в спокойные минуты он дотра­
гивался до неё, прося, а не требуя ласки, она сжималась вся,
съёживалась, уменьшалась. Костя начинал злиться, упре­
кать - она замыкалась ещё больше.
Театральная атмосфера, торжественная и праздничная,
всегда передавалась Татьяне, всегда волновала её, обещая
встречу с чем-то необычным, удивительным. А теперь она
вот-вот должна была увидеть Стрельникова и её сердце сжи­
малось от какого-то особенно светлого, непередаваемого
волнения.
Прежде всего они с подругой подошли к стене, на кото­
рой были развешаны портреты певцов.
- Смотри, Инна, какой у него умный лоб, приятные
черты... и такой мужской подбородок.
- По-моему, вся красота его - именно в этом подбород­
ке, - поддразнивая подругу, засмеялась Инна.
- Как тебе не хватает смягчающего мужского влияния!
- Скоро будет, я еду к Игорю.
- Ну, наконец-то! - Татьяна обняла подругу. - Я рада
за тебя. Правда.
- Отбросим всё земное на пороге священного храма.
- Отбросим!
Они пошли на свои места.
В первый момент, когда на сцене появился Юрий Ива­
нович, Татьяна испугалась и спряталась за спину впереди
сидящего мужчины. Ей показалось: Стрельников смотрит со
сцены прямо на неё. Она только потом узнала, что артистам
зрительный зал не виден из-за ярких огней рампы.
- Вот сейчас он запоёт мою любимую арию, - шепнула
Инна.
«Не плачь, дитя, не плачь напрасно», - пел или говорил
ей, Татьяне, Стрельников.
Как хорошо, грустно и удивительно было смотреть на
Юрия Ивановича в образе Демона, сурового, чужого, непо­
нятного, далёкого от того простого и обаятельного человека,
каким он был тогда, в машине, слушать красивый голос,
полный страсти и муки. Кто он, Стрельников? И кто она,
обычный зубной врач? Да он просто забыл о ней, едва
скрывшись с глаз, ни разу не вспомнил тот случай, их поезд­
ку... До этого ли ему, если жизнь такая яркая? До этого ли?
до него».
- Оставь ты своё самоедство, - попыталась утешить
Инна. - Очень часто знаменитым людям не хватает простого
человеческого счастья, домашнего уюта.
Они уходили последними. Огни у подъезда погасли.
Темно, тихо, тревожно. То чувство прекрасного и необычно­
го, какое люди выносят из театра, начинает быстро раство­
ряться в окружающей реальности, и переход от праздника
к будням происходит не без грусти и сожаления.
Где-то раздался женский смех, послышался скрежет
трамвая на повороте, мужской голос задушевно пропел:
«И будешь ты царицей ми... и... ра...»
Подруги постояли немного, поглядели на притихшее,
ставшее уже чужим и будто уснувшее здание театра с поту­
шенными огнями и медленно побрели к остановке. Инна за­
хотела пить и отошла к заманчиво подрагивающему автома­
ту с газированной водой. Татьяна брела, погружённая в свои
мысли. Она не слышала тихих шагов за спиной, поэтому ис­
пуганно вздрогнула, когда кто-то крепко взял её за локоть.
- Просто Таня, не пугайтесь, это ваш бывший пациент.
Счастливая случайность свела нас с вами. Иду, смотрю, чтото знакомое...
Татьяна от неожиданности растерянно молчала. Замол­
чал и Стрельников.
Не совсем случайно, конечно, встретились они, но не
мог же Юрий Иванович рассказать, как перед началом спек­
такля смотрел в глазок и сидящая во втором ряду блондинка
показалась ему знакомой. Где-то он уже видел эти роскош­
ные, словно бы светящиеся волосы, когда-то встречал этот
очаровательный взгляд исподлобья. Он всмотрелся попри­
стальнее, и вдруг в памяти вспыхнул жаркий августовский
день, когда в машине рядом с ним сидела эта красивая жен­
щина; он вспомнил, что обещал позвонить, да так и не со­
брался, и не потому, что не нашёл времени, а потому, что
почувствовал в ней тогда далёкое от глупой восторженности
его поклонниц удивление перед ним. Ему нетрудно было по­
нять её: мечтательница, у которой мало что сбылось в жизни,
а мечту всегда легко обидеть...
И теперь, увидев милое и чуть встревоженное лицо,
пожалел, что не позвонил, потому и решил после спектакля
«случайно» встретить её у театра.
Они стояли, молчали и смотрели друг на друга. Стрель­
ников - изучающе, Татьяна - не в силах справиться со своим
волнением. Но вот она оглянулась - возвращалась Инна.
Юрий Иванович, торопясь, заговорил: «Завтра, в шесть вече­
ра, в детском парке, на правой аллее. Сможете?» Она кивну­
ла. Он свернул за угол.
- Стрельников? - догадалась подруга.
-Д а .
- Встречу назначил?
- Назначил.
- Хорошо. Я рада за тебя, а там будь что будет, - с
женской последовательностью заключила Инна.
4
Костя уже спал, когда они вернулись домой. В дверь за­
глянула соседка, прошептала: «Иришку я уложила, а этот
только что явился».
Татьяна поправила подушку дочери, подтянула повыше
одеяло, тяжело вздохнула.
- Заботливая она, Мария Фёдоровна, ничего не ска­
жешь, но болтливая. Теперь весь двор узнает, что он опять
пьяным пришёл. В гараже с дружками отметился. Ведь про­
сила не пить.
- Расходиться вам надо, - решительно сказала Инна.
- Давно бы ушла к родителям, да жалко его, пропадёт
совсем.
Татьяна поставила на газ чайник.
- Трезвый - нормальный вроде бы человек, а как вы­
пьет...
Инна слушала, жалела, пыталась давать советы. При
свете настольной лампы, в полутени, лицо Татьяны казалось
нежным, юным, незащищённым
- В молодости часто ревнуют, может, ещё перебесится.
- Ты как твоя мать. Пока он перебесится, я кончусь.
А ведь хотела его полюбить, старалась.
Попили чаю, разложили постели. Инна осталась ноче­
вать у Татьяны: родители её уехали на свадьбу, а она боялась
оставаться одна в пустой квартире.
Долго не могла уснуть Инна. То ли от выпитого чая, то
ли от разговоров... Тревога Татьяны словно бы передалась
ей. Она слышала, как тихонько поплакала в подушку подру­
га, как встал Костя, протопал в туалет и обратно, как мирно
капала вода из крана и кто-то этажом выше, размеренно и
глухо, словно домовой, шагал взад и вперёд по комнате...
На память пришли события недавних лет. К тёте Клаве,
живущей в соседнем подъезде, приехал из деревни племян­
ник Костя. Он не понравился подругам - замкнутое лицо, на­
стороженный пристальный взгляд, и всё-таки знакомство
произошло; он зачастил к Татьяне, садился в угол, угрюмо
молчал, осваивался медленно. Подруга не прогоняла его, хо­
тя наедине с Инной подсмеивалась над деревенским уваль­
нем. Встречалась она в то время с другим парнем, а потом
вдруг заявила, что выходит замуж за Костю.
- Как же так? - удивилась Инна. - А Вовка? Он ведь
любит тебя.
- Это я его люблю, а он любит себя.
- Нет, давай спокойно разберёмся.
- У меня было время подумать. Вовка любит себя, Кос­
тя - меня, я... я тоже полюблю его. Он тихий, будет послуш­
ным мужем.
Всё получилось не так. Правда, Костя любил, но любил
как собственник, как запасливый деревенский мужичок. По­
слушный муж не состоялся. Молчаливый робкий парень пре­
вратился в ревностного хранителя своей собственности. Как
это он выразился, когда на первомайские праздники пришли
Инна и Игорь с друзьями? «Не смотри по сторонам!» Потом
они смеялись, у них поговоркой стало это «не смотри по сторо­
нам», а в тот вечер Татьяна чуть не плакала: «С ума сойду от него,
весь бок протолкал...»
Именно так: не смотри по сторонам, знай кухню, корыто и
ребёнка; от мужа помощи не жди, он устаёт на работе, вечером
учится в институте. Всё правильно, Татьяна понимает его, не
ропщет, но... У вечно занятого супруга на выпивки время нахо­
дится.
Костя был хорош, когда всё было по нему, когда жена не
смотрела по сторонам, когда не пела песню про чьи-то голубые
глаза, когда не замечала пьянок.
И вот - жаркий полдень в августе. Что-то доброе, желанное
коснулось её. Разве могла она не вспомнить тот день? Разве могла
не пойти в театр? Увидеть ещё раз, поверить, что именно ей было
сказано: «Я позвоню вам». И вот нежданная встреча у театра...
Татьяна тоже не спит, Татьяна вспоминает. Он сказал:
«Счастливая случайность свела нас с вами...» Не просто случай­
ность, а счастливая. Почему, зачем счастливая? Что ему за счастье
встретиться с ней? Неужели так может быть, что она понравилась
ему? Но ведь сказал он ей: «...завтра в шесть вечера в детском
парке»! У неё и сейчас сердце замирает от этих слов. Завтра Зав­
тра придёт конец ожиданиям, она увидит его, услышит голос,
нежный и ласковый, то ли поддельный, то ли настоящий - она не
хочет задаваться вопросом, способен ли артист, избалованный
вниманием поклонниц, успехом, славой, дать ей то, о чём она
мечтает: стать любимой. Нет, сейчас она об этом не думает, это не
занимает её вовсе. Татьяна вся во власти нового чувства; отдалил­
ся Костя со своими пьяными придирками и ревностью, она про­
стила ему всё, думает о нём спокойно и отчуждённо, словно
Юрий Иванович бережно перенёс её в магический круг и она ста­
ла недоступной мелочам и обидам жизни - прошлой и будущей.
5
С утра день был ясный, тёплый, но к обеду стало пас­
мурно. Похолодало. Пошёл крупный снег. Татьяне кажется,
что с каждым годом зима ложится всё раньше. Вот и сей­
час - только начало октября, а уже идёт снег. Листья на де­
ревьях ещё зелёные, в этом году они мало меняли окраску:
кое-где пожелтели берёзки, покраснели рябинки, а тополя и
клёны оставались зелёными. И вот от первого снежка листья
дружно посыпались на землю. Редкостная картина: снегопад
и листопад одновременно.
Татьяна идёт по аллее парка и ничего не замечает. Ноги
еле передвигаются по зелёным листьям, припорошенным
снегом, волнения не унять. Но каждый шаг, даже такой роб­
кий и неуверенный, приближает её к цели. За поворотом ал­
леи видит она Юрия Ивановича. Он тоже увидел её, идёт на­
встречу. Подходит, целует руку; она же едва помнит себя,
но невольно отмечает, как он нежен и почтителен. Никто
никогда так не обходился с ней.
Стрельников улыбается, она опускает глаза.
- Можно называть вас Яной? - спрашивает он.
- Почему... Яной?
Она изо всех сил старается казаться уверенной, раско­
ванной, но голос выдаёт её, не слушается, дрожит.
Юрий Иванович по слогам произносит: «Тать-яна,
Яна» - и улыбается своей искренней открытой улыбкой. Она
смотрит на него исподлобья, испуганно, с ожиданием; он,
словно не замечая ничего, берёт её под руку, ведёт по аллее,
и она вдруг успокаивается; его рука на её руке - не требова­
тельная, но и не слабая, она передаёт ощущение лёгкости,
доброты и надёжности.
- Расскажите о себе: кто, что, как? - просит он.
- Только не сейчас. Потом, ладно?
Ей не хочется ни о чём говорить. Ей хочется с ним мол­
чать - красноречивым, радостным молчанием, которое сбли­
зило бы их быстрее всяких слов.
- У меня просьба... - начал Юрий Иванович после не­
долгого молчания, - давайте перейдём на «ты».
- Конечно. Говорите мне «ты».
- А ты?
- Я не смогу сразу. Когда-нибудь потом.
Но никогда не решится она на это. Разве можно было
назвать его на «ты» или Юрой? Нет, не пересилит она себя.
А Стрельников всю жизнь будет обижаться на неё.
Они бродят по пустынному парку. Смеркается. Новый
снег не тает, густо синеет на опавших листьях. В душе Тать­
яны зазвучала какая-то мелодия, и она тихонько, не разжи­
мая губ, пропела её.
Стрельников спросил:
- Вам нравится «Вечерняя серенада» Шуберта? Ваша
песня без слов оттуда.
- Спойте эту серенаду, - попросила она, - спойте, если
можно. Правда на холоде вам нельзя, я слышала от кого-то...
- Это не холод. Я с удовольствием напою.
И словно музыка её души стала осязаемой:
Песнь моя летит с мольбою
В тихий час ночной,
В рощу тихою стопою
Ты приди, друг мой...
Стрельников вполголоса поёт, поглядывает на неё серь­
ёзно. Ей хорошо и страшно. Последняя фраза долго держит­
ся в воздухе: «И на тайное свиданье ты приди скорей...» Они
пришли на тайное свидание, оба подумали об этом и знали,
что подумали вместе. Ей вдруг захотелось обнять его, при­
жаться к жёсткому ворсу пальто и заплакать. Почему рядом
с Костей ей никогда не хотелось плакать?
- Ты не любишь своего мужа, Яна?
- Не хочу говорить об этом. Я ошиблась, этого доста­
точно.
Получилось резковато, она подняла на него виноватые
глаза. Разве объяснишь в двух словах и разве признаешься
в таком: любила одного, вышла замуж за другого, надеялась
на признательную любовь тихого скромного парня.
Стрельников остановился. Притянул ее к себе, стал це­
ловать. Она не ожидала, но не эта внезапность разочаровала
её: не понравились суетливые руки, когда прижимал к себе, а
в поцелуях была та же грубость, что и у Кости. Она оттолк­
нула его.
- Нет, Юрий Иванович.
- Но почему?
- Мне надо домой, - отвернувшись, сказала она.
- Извини. Я понял.
Теперь он поцеловал её осторожно и бережно. Она
вздохнула.
- Всё правильно. Хорошо. Пусть отдалятся все неудачи
и будут светлыми эти минуты... - Юрий Иванович отступил
на шаг. - Смотри, первый снег, новый снег, новое чувство.
Мы недаром встретились, мы не могли не встретиться, это
судьба.
Юрий Иванович говорил, а Татьяна теряла ощущение
реальности; она отстранилась от себя, от этого вечера, от
Стрельникова, только голос его имел власть над ней, стран­
ную, околдовывающую власть, он вёл её душу за собой. И
стало ей и чисто, и удивительно, и можно теперь ни о чём не
думать, а слушать и слушаться и сколько угодно ждать.
6
И покатились годы раздвоенности. Весь смысл и цель
всей жизни Татьяны были в Юрии Ивановиче. Дом, семья,
работа являли бледную параллель той, второй, но главной её
жизни. И только Иришку она, кажется, стала любить больше
прежнего. Виноватой она чувствовала себя только перед до­
черью. Ни перед кем, ни перед чем больше.
Татьяна любила, делая изрядный крюк, ходить с работы
мимо театральной кассы, где висели снимки из разных опер.
Ей особенно нравился Юрий Иванович в роли князя Игоря;
казалось, сливались воедино благородство певца и образ,
созданный им.
Юрий Иванович часто бывал занят. Репетиции, кружки,
преподавание в консерватории, вечерами - спектакли.
Встречи были редки, да и встречаться было негде.
Ifll^ T Y lV
І^ѴЪЛѴТ/ЧПТѴТТ ТЛ/ЧѴ\Л
жш тт •
- Мне иногда кажется, что я первый мужчина в твоей
жизни. Вот добьюсь развода с женой и уведу тебя от Кости.
Не хочу больше прятаться, как мальчишка. Хочу, чтобы ты
была со мной всегда.
А дальше следовали такие слова, которые в устах любо­
го казались бы избитыми и затёртыми, только не в устах
Юрия Ивановича. Он один умел вложить в них свежесть и
неповторимость...
Сама Татьяна никогда не говорила нежностей Стрель­
никову. В ответ на упрёки, впрочем довольно редкие, она
брала его руку, прикладывала к щеке.
- Разве ваша ладонь не чувствует меня? Разве не чувст­
вуете вы, как легко и свободно мне с вами? Лучше вас я все
равно не сумею сказать.
- Я всё, конечно, чувствую. В тебе столько нежности. Я
боялся, что не смогу любить тебя. Боялся, что всё лучшее
осталось позади. Ты помогла мне. Вот за это спасибо тебе,
жизни, всему. Я стал другим.
Иногда у Татьяны мелькала мысль, непрошеная, неже­
ланная, помимо её воли: а скольким ещё Юрий Иванович го­
ворил, говорит и будет говорить вот такие красивые слова?
Мысль эта расстраивала её, отравляла горечью. Стрельников
улавливал её настроение.
- Глупая, - говорил он тогда, - никто мне не нужен.
Она успокаивалась на время; легко поверить, когда хо­
чется верить.
В городе появились слухи, что у артиста Стрельнико­
ва - новое увлечение, какая-то блондинка.
- Уж там такая любовь, такая любовь! - говорила одна
из врачих стоматологической поликлиники, завзятая теат­
ралка. - Самая настоящая!
Татьяна похолодела, услышав такую новость. Неужели
он играл очередную роль, когда признавался ей в любви, ко­
гда она поверила, что значит для него не меньше, чем он для
неё? Неужели он в свои зрелые годы остался увлекающимся
мальчиком, пустым и легкомысленным, а она не сумела раз­
глядеть его как следует? Но тогда она сама недальновидна,
доверчива, восторженная, как юная барышня. Нет! Всё не­
правда! Не могла она обмануться! Искренность его была не­
поддельной, такое не сыграешь, будь ты трижды талантлив.
Рядом с ним она умнела, хорошела, радовалась своей нужно­
сти... Но... слухи... Значат ли они, что она придумала его
себе?
- Слышишь, - шепнула ей Инна, - о вас уже говорят.
Татьяна замерла над карточкой больного. Она узнала
сплетню о себе самой! Это она - настоящая любовь артиста
Стрельникова!
После этого случая она успокоилась окончательно, пе­
рестала бояться быть счастливой. Одно лишь продолжало её
мучить - что они так редко встречаются. Иногда не видятся
месяцами, только телефонные звонки связывают их. Особен­
но плохо было летом, когда театр уезжал на гастроли. Пись­
ма они договорились не писать: уничтожить их Татьяне не
хватит сил, а хранить невозможно из-за Кости, от которого
она всё до поры до времени скрывала.
Стрельников развёлся с женой и однажды пригласил
Татьяну домой. Разговор мыслился большой. Она шла к нему
и волновалась, как в день первого свидания; у неё даже ды­
хание сбилось, когда поднималась по ступенькам лестницы.
Осматривая квартиру, Татьяна испытывала двойствен­
ное чувство: квартира притягивала и отталкивала. Здесь жил
он, но жил с другой женщиной, с женой, и следы её присут­
ствовали везде. Мебель, ковры, безделушки холодно и враж­
дебно смотрели на Татьяну, словно не принимали её, чужую
им, ведь совсем недавно их согревали другие руки. Но со­
гревали ли?
Юрий Иванович остановился перед ней:
- Яна, будь хозяйкой в моем доме.
Она ждала этих слов. Ждала. Но вдруг именно сейчас
ощутила по-настоящему всё, что происходило с ней эти
одиннадцать лет. Две жизни вела она. Две. Как-то слишком
отчаянно гнала от себя мысли, что вечно так продолжаться
не может, но откладывала решение «на потом». И вот это
«потом» наступило. Надо было строить одну жизнь, такую,
где будет хорошо ей с покорившим её человеком, но будет
плохо её Ирине, почти взрослой уже, начинавшей догады­
ваться об отношениях между родителями. Будет плохо Кос­
те, который давно утихомирился и с благодарностью прини­
мает её редкую ласку. Так что же выбрать? Надо решать. На­
до решать. А тут ещё непрошеные, подлые мысли о возрасте.
Скоро ему исполнится шестьдесят. Разница в двадцать пять
лет между ними становится все более заметной. Трудно на­
чинать жизнь сначала.
Татьяна промолчала, опустив голову.
Только позже она осмыслила и поняла, почему ей не
хватило решимости всё в жизни изменить. Стала причиной
семья? Отчасти. Годы Юрия Ивановича? И это было. И всётаки ни возраст Стрельникова, ни жалость к Косте, ни лю­
бовь к дочери не казались решающими. Через это она пере­
ступила бы; мучительно, но переступила. Главным было
другое. Татьяна привыкла, что муж принимал её такой, какая
она есть. Хозяйкой по настроению: хотела - стирала, не хо­
тела - бельё подолгу лежало в баке. Отлично готовила, но
если у неё не было желания - Костя готовил сам. Когда суп­
руг завирался - могла прикрикнуть на него, настоять на сво­
ём. Так и шло у них.
Сколько же «но» встало перед ней теперь! А если
Юрию Ивановичу не понравится, как она готовит, как ведёт
дом? Другая среда, другие люди. Одно дело встречаться из­
редка и переживать праздники любви, совсем другое - быть
рядом каждый день. А вдруг он разочаруется в ней? Нет,
обыденной жизни она с ним не представляла - привыкла мо­
литься как на бога.
Татьяна молчала. Она ничего не могла решить. Отло­
жить решение? Но и завтра, и через год будет то же самое.
Наступил тот момент, когда инициативу должен взять на се­
бя мужчина. Нет, не инициативу - ответственность.
Татьяна подняла голову. В глазах стояли слёзы. Тут бы
и сказать Юрию Ивановичу: «Все грехи беру на себя», про­
явить ту мужскую уверенность, которой он покорил Татьяну,
и всё решить за неё. Жизнь есть жизнь, всё бы как-то утряс­
лось...
Но молчал и Юрий Иванович. Он ждал её решения. Бо­
же, как он сейчас похож на Костю! «Да баба же я, баба! - хо­
телось крикнуть ей. - Ну заставь же меня!» - «А вдруг ты
будешь несчастна, станешь укорять меня?» - читала она в
любимых и любящих глазах, которые расплывались перед
ней в её слезах. Вот она уже и не видит их. Ничего не видит.
7
Прошло два года. У Татьяны теперь свой кабинет (Ва­
лерия Викторовна ушла на пенсию), она сидит в кресле,
держит телефонную трубку, говорит с Юрием Ивановичем.
Он не звонил ей целый месяц: назначил встречу и не пришёл,
и виновато, надолго замолчал. Это в его духе. Провинится,
исчезнет на месяц, а может - и на два, чтобы её гнев улёгся,
забылись слова упрёков.
Татьяна покачивает ногой, смотрит в открытое окно.
Май. Цветёт сирень. Светло, солнечно, тепло. Тихо журчит
голос Юрия Ивановича: что-то о работе, о предстоящих га­
стролях. Сейчас она напомнит ему, что на свидание-то он не
пришёл.
Татьяна представляет, как начнёт он оправдываться,
сколько нежных и красивых слов опрокинет на неё. Конечно.
Она долго была сердита, даже не столько сердита, сколько
огорчена. Много упрекать не будет. Уже не сердится. Он по­
звонил - и она рада.
- Вы ничего не хотите сказать в своё оправдание? - ос­
торожно начинает она.
- У меня была внеочередная репетиция, - сразу завол­
новался Стрельников, - потом кружок, потом запись на ра­
дио, потом встретил друга, потом...
- А землетрясения там заодно не было? - смеётся Татьяна.
- Землетрясения не было, а дождь был. Я, может, сам
несчастен, что не сумел выбраться. И даже несчастнее тебя.
_
__ ЦаЛТТАЛТиДА 1/АТѴЛ ТѴ
А К г ТПААПч
- Бывает. Ты до сих пор не дала ответа на мой вопрос.
Я устал стирать сам себе носки, - Юрий Иванович шутит, но
сквозь шутку хорошо слышна обида. На кого? На неё? Она
не решилась? А он что же? Ведь он мужчина! Чем же всё это
кончится? Ничем хорошим, конечно. И словно в подтвер­
ждение, после паузы голос из трубки: - Я женюсь, Яна.
До Татьяны не сразу доходят три последних слова. Она
продолжает улыбаться.
- Как женитесь?
- Как все. Я просил тебя. Понимаю. Мой возраст, а ты
так молода... Но у тебя семья, а я совсем один. Мне трудно.
Вот поэтому...
Рука Татьяны бессильно опустилась, трубка стукнулась
об стол. Татьяна еще слышала голос, зовущий её: «Яна,
Яна!». Нажала на рычаг. Долго сидела неподвижно. Солнце
красноватым пятном дрожало на стене, она не спускала с не­
го глаз, удивляясь, почему только что радостный свет стал
таким раздражающим? Устало пришла мысль: «А та - реши­
лась!»
Нет, Татьяна не чувствовала приближения трагедии.
После того давнего предложения она уже не вздымала высо­
ко крылышки своих чувств, встречаясь с Юрием Иванови­
чем, но не обиделась на него, нет. Так же радовалась ему, так
же слушала его рассказы о театре, об искусстве любить ис­
кусство. Он писал книгу. Читал ей. А она с каждой встречей
ощущала, как сама становится сильнее, увереннее в жизни.
Она удивлялась, замечая, что её коллеги и пациенты не толь­
ко любуются ею, но и слушают её. Всем этим она была бла­
годарна Стрельникову. И ещё теплыми вечерами любви.
И всё же она стала спокойнее при встречах, в ожидании
звонков...
И вот он женится. В письме к Инне (они с Игорем жили
теперь в Забайкалье) она жаловалась с начала до конца, по­
лучилось письмо-плач: «Неужели он разлюбит меня совсем?
Как я буду жить без него?»
Пришёл конец всему? Нет ничего страшнее для женщи­
ны, чем чувствовать себя брошенной. Татьяна металась, пла­
кала от тоски, от досады на себя, на него, на весь свет. По­
том стала приучать себя к жизни без него. Не очень-то полу­
чалось. Зачастила в театр. Слушая Юрия Ивановича со сце­
ны, думала: как ему живётся с молодой женой? Любит он её?
Или как домработницу взял? Чтобы стирала носки, разделяла
скуку в свободные часы. Наверное, она и мебель расставила
по-своему. От жгучей ревности всё пылало внутри.
Однажды Татьяна увидела их вместе. С досады смея­
лась и плакала: жена Юрия Ивановича была длинная, худая,
бесцветная, даром что одних с Татьяной лет! И это - сопер­
ница?! Что он мог найти в такой? Но что-то всё-таки нашёл?
Наверное, она умна, добра, обаятельна, ведь некрасивые
вполне могут быть обаятельными. Но всё равно. Рядом с та­
кой Яну свою забыть он не сможет. Он вернётся. Всё оста­
нется по-прежнему. Только надо подождать. Надо набраться
терпения и ждать, ждать.
И Стрельников вернулся. Вдруг - телефонный звонок.
Ничего не объясняя, он сказал:
Яночка, завтра мы уезжаем на гастроли в Таллинн.
Я соскучился по тебе. Приехала бы, а?
Это было обычаем: перед каждым отъездом он звонил и
звал её с собой. Татьяна не помнила, о чём они ещё говори­
ли, но после звонка плакала и смеялась и думала, как хоро­
шо. Что она одна в кабинете и никто не видит её такой.
Через неделю помчалась в Таллинн. Тяжкий груз спал
с души, ушло усталое ожидание; было ощущение, словно
поднялась она на ноги после тяжелой болезни.
Она не разглядела толком города, не до того было. Уже
потом, вместе с ним, исходит она, изучит и полюбит тесные
улицы в центре, просторные окраины, кварталы Старого
Таллинна, где время застыло и оставило свой грустный от­
печаток на домиках и улочках, таких маленьких, нереальных,
игрушечных, что казалось, смотрят она на людей со страниц
старинных сказок.
Всё это будет потом, а сейчас Татьяна торопится найти
театр, найти Юрия Ивановича. Встреча с ним произошла не­
ожиданно просто. Она думала, будет долго искать, многих
расспрашивать, а он стоял у подъезда театра с каким-то
мужчиной. Татьяна подошла, поздоровалась. Юрий Ивано­
вич оглянулся: «Яна!» И растворилась, исчезла обида целого
года. Как он воскликнул: «Яна!» Она поняла: без неё, даже с
молодой женой, Юрий Иванович оставался одиноким.
Татьяна приехала на неделю, и неделя эта очень быстро
пролетела.
В свободное от репетиций время они ходили по городу,
побывали в парке с домиком Петра Первого; после спектак­
лей любили прогуляться к морю. Днём оно казалось Татьяне
серым, невыразительным, зато ночью, под неярким светом
луны, было таинственным и огромным; веяло от него чем-то
очень древним, вечным, суровым и прекрасным. Таллинские
ночи их околдовывали; они больше молчали и были какимито притихшими и оба грустили, словно боялись очнуться и
узнать, что всё было лишь сном.
В последний день Юрий Иванович был свободен от
спектакля, от репетиций и мог проводить её до аэропорта.
Самолёт отправлялся вечером, поэтому на прощанье они ус­
пели обойти все полюбившиеся места. Вышли на маленькую
площадь в центре. Здесь толпились туристы, и до Татьяны
долетел голос экскурсовода:
- К этим кольцам, что вделаны в железные двери, при­
ковывали неверных жён.
Татьяна остановилась, потянула за собой Стрельникова.
- Давайте взглянем на лобное место. Вот живи мы
здесь раньше, я обязательно бы попала сюда, - невесело по­
шутила она.
- За любовь не казнят.
- Так ведь казнили же. Но я бы не побоялась.
- Это в природе женщины
-Ч то ?
- Нелогичность.
- Мы оба нелогичны.
- Не будем спорить. Мы ведь расстаёмся до сентября.
Ты будешь ждать меня?
Буду, - сказала она и спрятала глаза. Как хотелось ей
добавить: год ждала, а два месяца —вовсе пустяки, но нет,
только не это - не упрёки, не обида; надо молчать и таиться,
если он дорог. Она едва не поддалась привычке всех женщин
обвинять в ошибках кого угодно, только не себя, однако су­
мела удержаться. Они оба виноваты, и что пользы переби­
рать всякие «если»: «Если бы вы так сказали», «Если бы ты
так поступила»... Всё прошло, отболело; впереди - два ме­
сяца хороших ожиданий. Ожиданий с надеждой. Вот что
главное. Всё остальное надо принять как неизбежное.
...Они поехали в аэропорт. В автобусе народу было ма­
ло. Они прижались друг к другу. Как хорошо было сидеть
рядом! Когда она сказала, что будет ждать, - а самой так хо­
телось упрекнуть его, что заставил плакать, тосковать, пере­
живать боль и стыд, какие испытывают брошенные женщи­
ны, но вовремя почувствовала, что может рухнуть всё и он
не простит ей больше упрёков, - тогда она точно была у ре­
шающей черты. Но опасность миновала, всё вернулась на
круги своя, и к ней пришло такое умиротворение, какого не
знала она раньше.
Вот так и шла она по жизни почти двадцать лет, по
двум дорожкам сразу, по двум тропинкам, одна подле дру­
гой, рядом. Рядом - да, но никогда не сойтись им в одну.
Горькой и печальной была её любовь в последние годы, хотя
она никого не винила, ни о чём не жалела. В этом и была её
женская мудрость; она помогла ей сохранить любовь. Пе­
чальную, как поздняя осень, но всё же светлую. Ту самую,
которая сделала жизнь грустной и радостной, несчастной и
счастливой.
И сейчас, здесь, в больнице, когда Юрий Иванович си­
пит и хрипит, больной, беспомощный, она не имеет права
быть с ним и днём и ночью. Снова рядом, но не вместе.
Они смотрели в глаза друг другу.
Если бы Татьяна могла сказать вслух о том, что было
у неё на сердце, но не находило выражения в словах!
«Я не знала, как побороть свою нерешительность».
«А я был уверен, виной всему мои годы».
«Я могу служить слабому, а вы были слишком высоки
для меня, не дотянуться...»
«Ты не побоишься всё переменить теперь?»
«Не побоюсь».
«Мы так и сделаем, Яна, только подожди немного...»
«Я подожду, я привыкла ждать».
Они понимали друг друга без слов.
Через месяц Стрельников умер. Татьяна ушла от мужа.
То, что она не смогла сделать при жизни Юрия Ивановича,
она сделала после его смерти. Она дала ему молчаливое со­
гласие в тот мартовский день всё переменить. И переменила.
Пусть бросит в неё камень тот, кто безгрешен.
~т
ПАХНЕТ СЕНОМ ЯНВАРЬ
1
Вера Николаевна встретила меня на станции, обняла и
расцеловала, как родную.
- Умница, что приехала. Ну, молодец! Если честно, я
сомневалась. Но веб хорошо. Пойдём. Тут неподалёку наш
деревенский дожидается. Конюх. Он к дочери наведывался, я
договорилась - подвезёт нас. На автобус мы опоздали, те­
перь нескоро будет.
И вот я сижу в санях на сене, вдыхаю дивный аромат и
надышаться не могу; выдернула пучок и не отнимаю от лица;
никогда не думала, что может так пахнуть сено посреди зи­
мы. И на санях никогда в жизни не ездила: ни с чем не срав­
нимо ощущение плавного скольжения по снегу.
С Верой Николаевной мы познакомились летом про­
шлого года в доме отдыха. Она не была моей соседкой по
комнате и вообще жила в другом корпусе. Но однажды ве­
чером я поднялась в кинозал в новой вязаной кофте. Вере
Николаевне понравился узор. Она подошла и спросила, кто
вязал. Я ответила, что сама. Тогда она сказала:
- Поучите меня, а? Но... хочу предупредить: я - начи­
нающая. На старости лет надумала учиться вязанию. В мо­
лодости некогда было, да и неохота. Ну как, согласны пому­
читься?
Однако мне действительно пришлось помучиться; не
сразу освоила эту премудрость моя новая знакомая, но всётаки справилась. Благодарности не было конца, а я, конечно,
удивилась: стоит ли такой пустяк горячей признательности?
Но Веру Николаевну было не остановить:
Вы такая добрая, такая славная. Дайте ваш адрес, я
напишу.
За адресом дело не стало, но я была уверена, что пыл
Веры Николаевны скоро угаснет. Вот разъедемся по домам,
и всё забудется. Однако странная женщина слово сдержала,
прислала длинное письмо, где рассказала всю свою жизнь.
Они с сестрой Настей родились до войны, а младшие - Нина
с Митей - послевоенные. Отец умер рано, и всё-таки мать
всех поставила на ноги; жили бедно, но дружно, все получи­
ли образование, переженились и повыходили замуж, теперь
у сестёр дети и даже внуки есть, а ей ни детей, ни внуков Бог
не дал, живёт одна, мужа похоронила пять лет назад, а через
год умерла мать. Кофточку она вяжет, а как закончит, сфото­
графируется и пришлёт фото.
Письмо моей новой знакомой тронуло меня своей про­
стотой и искренностью, и я тепло ей ответила.
Месяца через два Вера Николаевна прислала цветную
фотокарточку. Снялась она возле палисадника на фоне жел­
теющей берёзы, а сама была в голубой кофточке. Я долго
держала фото в руках, с улыбкой глядя на доброе открытое
лицо Веры Николаевны. Ещё в доме отдыха она сказала, что
ей за пятьдесят, но годы бережно отнеслись к ней: худая,
статная, с живыми лучистыми глазами, с красивой сединой.
Хотелось бы мне так выглядеть, когда перевалит за пятьде­
сят.
Вот с таким человеком встретилась я в доме отдыха. Но
не примечательная внешность Веры Николаевны запала
в душу, хотя это само по себе стоило внимания (и вниманием
её отдыхающие не обделяли), а совсем другое. Я поехала на
отдых, сбежав от мужа и сына, с мстительным чувством пусть они там покрутятся без меня: побегают по магазинам,
сами себя накормят ужином и завтраком, сами помоют посу­
ду... Пусть. Устала я быть стряпухой, посудомойкой, прач­
кой, снабженцем и не слышать за все старания элементарно­
го «спасибо».
Мой муж Александр вообще-то был человеком с пере­
менчивым характером, а, когда пристрастился к выпивке,
стал вообще непереносимым. Пить он стал давно, и не ушла
я от него по двум причинам: некуда да и сыну нужен отец.
Вот и терпела, а что из этого получилось? Егорка вырос, от­
служил в армии, вернулся домой и... составил отцу компа­
нию - за бутылку садятся теперь вдвоём, а на работу уст­
раиваться и не думает. Ни уговоры, ни укоры, ни слёзы не
действуют на моих мужчин. Живу я как в страшном сне.
Поддержки никакой. Единственный брат мой Валерка (живёт
в нашем доме этажом выше) однажды высказался так:
- Сама воспитала сына таким.
- Конечно, я приучала его пить! Я, а не отец! - ответила
я упавшим, но яростным от обиды и злости голосом. Не бы­
ло сил закричать, а ведь момент подходящий: покричать бы,
выгнать брата... Но их трое, а я одна. Села и заплакала от
бессилия. Этот защитник сам не лучше: сказал мне гадость и
тут же уселся за стол, поставил ещё бутылку.
А накануне отъезда в дом отдыха мой благоверный по­
лез с кулаками.
- Если ты меня тронешь, - тихим от бешенства голосом
сказала я, - убью ночью... Когда уснёшь.
- Ну поезжай, заморочка, и не возвращайся.
«Заморочка» - это самое скромное из его ругательств,
но почему-то самое обидное.
...Само собой разумеется, что на новом месте я всех
сторонилась, не ходила на танцы, на прогулки; лишь иногда
моей соседке по комнате удавалось вытащить меня в кино.
Такое было настроение, что весь мир казался враждебным,
даже небо над головой. Мне хотелось тишины, покоя. И
больше ничего. Часами лежала я на кровати и читала что
попадётся. Увидела как-то заметку в газете «Жизнь после
жизни» и подумала: если только правда, что после смерти
встречает нашу душу кто-то бесконечно добрый, то не луч­
ше ли умереть? Ведь не от кого ждать мне в этой жизни лас­
ковых слов, никто не спросит заботливо, хорошо ли мне,
здорова ли, какое у меня настроение; ни муж, ни сын палец
о палец не ударят, чтобы хоть в чём-то помочь мне; родной
брат с ними заодно, а мать с отцом умерли. Уйти некуда,
разменять квартиру не дадут (заикалась как-то об этом), так
зачем жить, для кого? Ни во что хорошее я больше не вери­
ла, поэтому и чуждалась всех.
И вот, пожалуйста, впервые за последние годы услыша­
ла я от чужого человека слова, от которых давно отвыкла,
забыла даже, что они существуют: «Вы такая добрая, такая
славная».
Повеяло хорошим, родным, словно мать поцеловала,
положила руку на голову мне. И вдруг открылось - как об­
делена я хорошими людьми. На работе ни с кем не сблизи­
лась: наверное, моё постоянно угнетённое состояние и хму­
рый вид были причиной тому, что нет у меня подруг.
- Ну что вы, Вера Николаевна, - смущённо ответила
я, - мне ничего не стоило.
Она внимательно посмотрела на меня, взяла за руку и
сказала:
- Всё будет хорошо, Оля.
Потом она ещё несколько раз внушала мне, именно вну­
шала, глядя в глаза добрым умным взглядом и поглаживая
мою руку:
- Всё будет хорошо, всё образуется. В личной жизни тоже. Душа у вас ещё не остыла. Вы молодая, красивая...
- Молодая?! Мне уже сорок два!
- Только сорок два, - поправила она с улыбкой. - Бог
ещё вспомнит о вас.
Её пожелания отчасти сбылись сразу: по возвращении
домой я застала мужа каким-то притихшим. Хотя продолжал
пить каждый день, заморочкой называл реже. Но главное в
другом: Егорка, мой сын, устроился на работу, встретился с
девушкой, в октябре женился и жить ушёл к тёще, чтобы не
видеть больше пьяные застолья отца и не принимать в них
участия. Один камень свалился у меня с души, я вздохнула
свободнее. Если бы ещё и Александр образумился, но... это
пока остаётся мечтой. В деревню к Вере Николаевне отпус­
тил молча, и то хорошо.
2
- Далеко до Ильиновки? - спросила я Веру Николаевну.
- От станции - четыре версты.
Как необычайно и хорошо прозвучало это милое забы­
тое слово - «верста». Впрочем, для меня всё было удиви­
тельным, новым, всё нравилось: неторопливая поступь ло­
шади, снежные просторы по обеим сторонам дороги, серое
уютное небо и тишина, тишина. Осталась там, далеко, в го­
роде, постоянная, изматывающая душу тревога: в сильном
подпитии придёт с работы муж или не очень, с каким жела­
нием - продолжать накачиваться или притормозить, ругаться
начнёт или будет угрюмо молчать; отодвинулось от меня и
чувство невозможности изменить что-либо в своей жизни.
Сейчас здесь, в санях, прижавшись к плечу Веры Нико­
лаевны, я испытывала тихую радость, словно перенеслась
в детство или ещё дальше - в глубокое прошлое, когда люди
жили не торопясь, не растрачивая себя по мелочам, ибо ме­
лочи не были случайными и досадными, а полными значения
и смысла.
Я вырвалась на свободу и была счастлива. Даже в доме
отдыха ничего подобного не ощущала; там, как и в повсе­
дневной жизни, нет спасения от обязательности: вставай
и ложись по часам, по часам ходи в столовую и участвуй
в массовках.
- Зачем взяла отпуск зимой? - спросила Вера Никола­
евна. - Летом у нас лучше.
- Такой порядок: два раза подряд летом не отпустят.
Очерёдность. По графику на этот раз у меня - январь.
- Месяц?
- Двадцать четыре дня. Осталось восемь дней.
_ Л т і і р г л nouLvno u a п п п аѵо ттоО
Я пожала плечами и ничего не ответила. Святая она, что
ли? На неделю-то не хотелось обременять её, но уж очень она
звала, когда я безо всякой задней мысли пожаловалась, что
зимний отпуск проведу в четырёх стенах.
- А вы? Летом опять туда, в дом отдыха, поедете?
- Нет, хватит одного раза. Это меня сёстры заставили: от­
дохни, говорят, хоть раз в жизни. А какой отдых, если все
мысли о скотине да об огороде. Они, конечно, смотрели за хо­
зяйством, но всё не по-моему.
- По курортам и санаториям городские привычны разъез­
жать, - сказал молчавший до сих пор конюх, - а мы, деревен­
ские, не любим баловаться.
Я могла бы возразить, что хотя и городская, но в дом от­
дыха попала впервые прошлым летом, но ведь не скажешь, что
муж не пускал. А если бы, допустим, он не самодурничал,
спросила я себя, так ездила бы каждый год? Значит, конюх всётаки прав? Мысли повернулись к мужу. Не потому он меня не
пускал, что боялся, к примеру, измены с моей стороны, ему
давно плевать на это, а просто, чтобы досадить мне и показать
свою власть: жена да убоится мужа. Или о своих удобствах
беспокоился?
- Не озябла? - прервала мои невесёлые думы Вера Нико­
лаевна. Я ответила, что нет, но она всё равно накинула мне на
плечи овчинный тулуп.
- Не холодно, - тихонько проворчала она, - но и не тепло,
сидеть-то всё одно зябко.
Как мне хотелось, чтобы эта поездка не кончилась нико­
гда! Но вот за тощим перелеском, в обширной низине, откры­
лось село. Оно оказалось довольно большим, я же представля­
ла себе вымороченную деревеньку, о каких сейчас пишут в га­
зетах и говорят по радио.
- Да разве Ильиновка теперь большая? - возразила Вера
Николаевна, когда я поделилась впечатлением. - Около сотни
домов, а раньше, мать говорила, было дворов триста. Правда,
потихоньку отстраиваемся... Обещают газ подвести.
Дом Веры Николаевны стоял в самой середине, крепкий
дом, из толстых брёвен, под железной крышей, с крылечком из
тонких досок и палисадником с берёзкой, возле которой она
фотографировалась. Неужели Вера Николаевна одна живёт
в этом огромном доме?
- Нет, - ответила она, - во второй половине - брат Митя.
Двое нас здесь осталось. Жена от Мити давно ушла, год они
только прожили. Поехали на курсы повышения квалифика­
ции - она учительницей была, встретила другого, так в городе и
осталась. Хорошо, ребёнка не успели заиметь. Митя больше не
женился.
Мы вошли в сени; Вера Николаевна открыла дверь (избя­
ную - так она назвала дверь в комнаты) и пропустила меня
вперёд.
- Это кухня. А там - горница. Я тут, у печки, сплю, вот
моя лежанка, - показала она рукой на узкую кровать между
печкой и стеной, - тебя в горнице на диване устрою. А хочешь,
уступлю лежанку, здесь теплее.
- Нет, хочу в горнице. Никогда не спала в горнице. Я вспомнила песню: «В горнице моей светло...» Пусть и в этой
горнице будет светло все семь дней.
- Раздевайся, - говорила Вера Николаевна, вешая тулуп,
которым укрывала меня в дороге и пристраивая своё пальто. Сейчас обедать будем, у меня всё готово, в печке млеет. А по­
том истопим баньку и попаримся. Если хочешь, конечно.
- Конечно, хочу. Деревенскую баню только в кино виде­
ла...
Мне в самом деле всё было интересно. Я рассматривала и
печку, и стол, и низкое оконце. Села на деревянную скамейку
за деревянный стол. Столешница была из трёх досок - цвета
топлёного молока, и мне показалось, уже в который раз, что я
попала в мир старой доброй сказки.
3
Прошло три дня, три долгих дня, и каждый из них ка­
зался мне равным неделе. Уверена, ход времени зависит от
нас самих. Мне никуда не надо было бежать, спешить, бо­
яться опоздать; я приостановила свой бег по жизни - замед­
лилось и время. Но вот городское настроение не сразу оста­
вило меня, как почудилось в первый день.
В тот первый день после обеда мы с Верой Николаев­
ной затопили баню (она была срублена на берегу реки, за
огородом), натаскали из проруби воды, а потом лежали на
полках, обливались горячей водой. Вера Николаевна хлеста­
ла меня (в меру, как сказала она, а что же тогда не в меру?)
поочерёдно то берёзовым, то дубовым веником так, что дух
занимался. Лицо у неё при этом было сосредоточенно­
деловым, в глазах - лукавинка; она приговаривала что-то, да
я ни слова не разобрала, а объяснять она ничего не стала.
Из бани мы шли по узкой тропинке среди высоких сне­
гов, и мне казалось, что я была не я, а кто-то вместо меня новый, лёгкий, свободный. Мне никогда этого не забыть.
Как не забыть и запах мокрого дерева, и сухого жара от на­
гретых камней, и мгновенно испаряющейся воды в малень­
кой тесной баньке из чёрных брёвен с крошечным окошком
под потолком, что на ладонь выше моей головы.
Вечером мы допоздна проговорили с Верой Николаев­
ной обо всё на свете, а больше - о себе. Не знаю, как полу­
чилось. Но я выложила всё начистоту о муже, сыне, брате;
о них я никому никогда не рассказывала, даже женщинам,
с которыми проработала много лет. Вера Николаевна так хо­
рошо и участливо слушала... А от неё я узнала, что работала
она медсестрой в сельской больнице, с прошлого года на
пенсии; Настя - воспитательница в детском саду, а Нина, са­
мая младшая из сестёр, заведует библиотекой. Митя тоже
техникум окончил, но работает не по специальности, он шофёр в колхозе. Ещё мы с Верой Николаевной вспоминали
детство, юность, но из всего нашего длинного разговора
в первый вечер особенно запало в душу нечто необычное,
далёкое от повседневных забот. Над лежанкой Веры Никола­
евны висела икона; я спросила, старинная ли она?
Старинная, - ответила Вера Николаевна, - ей лет две­
сти, а может, и больше. Это наша реликвия. Намоленная.
Знаешь, что это значит? Я сейчас покажу тебе.
Она встала, прошла в горницу, вернулась с другой иконой.
- Вот эту купил в магазине Настин муж, Сергей. В про­
шлом году подарил, когда я уходила на пенсию. Протяни над
ней руки, чувствуешь что-нибудь?
Новодельная икона была яркой, лакированной - не то
фотография, не то репродукция. Я держала руки над лицом
Богородицы и недоумевала - что я должна чувствовать? Бо­
жья матерь смотрела куда-то вдаль и улыбалась, но так,
словно сама себе удивлялась, что способна ещё улыбаться.
На груди её, в терновом венце, багровело сердце.
- Ну что?
- Ничего, - пожала я плечами.
- А теперь - сюда.
На старой иконе Богородица была другой - строгой, ас­
кетичной. В её измученные тоской глаза невозможно было
смотреть без ответной скорби. Руки мои дрогнули, а голова
склонилась сама собой. И вдруг от иконы повеяло теплом. Я
оглянулась на Веру Николаевну, отняла руки.
- Почуяла тепло? Не бойся. Икону писал художник, пи­
сал с любовью и верой. Энергия его добрых рук и его чувств
осталась здесь, в красках, в линиях. Потом несколько поко­
лений людей смотрели на икону, молились на неё, поверяли
горести и благодарили за милость... Тепло их душ Господь
возвращает сейчас - нам на утешение. Постой ещё, подержи
руки, душа согреется.
- Может, потому такой сейчас ажиотаж вокруг старых
икон? - спросила я, послушно протягивая руки и снова улав­
ливая тепло, как если бы на мои ладони упали лучи мягкого
весеннего солнца.
- Если бы... - вздохнула Вера Николаевна. - Да уж нет.
Алчность - и всё. Ничего святого нет для некоторых.
...Таким был мой первый день в деревне. Вера Никола­
евна перекрестила меня на ночь, и я спокойно уснула.
А утром вернулось плохое настроение. Я лежала в чу­
жой постели, в чужом доме и спрашивала себя: зачем я
здесь, кому нужна? Стоило так обнажать перед Верой Нико­
лаевной свои болячки? Что она теперь будет думать обо
мне? Неудачница, нескладёха, не сумела устроить почеловечески свою жизнь. И ещё было чувство: доброта этой
женщины ничем мною не заслужена и нет от неё никакой
радости, одна неловкость.
И на третье утро я проснулась с невесёлыми мыслями:
а вдруг сегодня Вера Николаевна поймёт, что я не та, за кого
она меня принимает? Если муж и брат, а раньше и сын, за
человека меня не считают, значит, есть во мне что-то такое,
за что нужно не любить, и это рано или поздно увидит и Вера
Николаевна, и мне будет совестно так, будто я обманула её.
Вера Николаевна обычно уже спозаранку хлопотала
у печки; я выходила из горницы, говорила «доброе утро»
и с опаской ждала, как она ответит, как посмотрит, готовая
с покорной обречённостью принять перемену в её отноше­
нии ко мне. Но страхи оказывались надуманными. Вера Ни­
колаевна встречала меня с неизменной улыбкой, от которой
становилось теплее на душе, как от иконы Богородицы.
И вот мой четвёртый день. Я проснулась от запаха бли­
нов, горящей соломы, печного тепла, потянулась и неиз­
вестно чему улыбнулась. Пожалуй, за многие годы утро не
было печальным для меня. В незанавешанное окно (лишь
тонкие кисейные шторки до половины рамы, а ставни уже
были открыты) вливалось много солнечного света, отчего
горница выглядела праздничной. «В горнице моей светло...»
Я не торопилась вставать, так велела мне Вера Никола­
евна. Она с первых же дней не давала браться за дела, кото­
рые привыкла делать сама. Я, конечно, не послушалась и
помогала ей носить воду из колодца, дрова из сарая, поить и
кормить кур, овец, корову, одним словом, была на подхвате.
Но сегодня я задержалась в постели, хотелось продлить
ощущение покоя, безмятежности, какое я знала лишь в дет­
стве. И хотя этот деревенский дом ничем не напоминал на­
шу городскую квартиру, где жил теперь брат Валерка, почему-то казалось, это мама хлопочет у печки и готовит зав­
трак.
Как спалось? - спросила Вера Николаевна, когда я на­
конец вышла на кухню.
- Я у вас сплю, как в детстве.
- Вот и умница. Что снилось? - задала она ещё один
традиционный вопрос.
- Мне и сны снятся у вас особенные. Видела солнце,
оно луч протянуло ко мне, как руку.
- Это к счастью, - говорит Вера Николаевна, а я с удо­
вольствием смотрю на её белый платочек, на белый с ярки­
ми цветами фартук, голубое в мелкий горошек платье; вся
она - аккуратная, ладная, на раскрасневшемся лице - улыб­
ка. Радуется мне, как родному человеку. За что мне такое, не
понимаю?! И это в наше-то время!
- Сегодня праздник. Крещенье, - сказала Вера Нико­
лаевна за завтраком. - Вечером придёт родня. Это наш се­
мейный праздник. В этот день родилась матушка. Собира­
емся у меня, в нашем старом доме; здесь раньше жила вся
семья. Когда сёстры повыходили замуж, а Митя привёл мо­
лодую, тогда мы с ним и отгородились.
- Сколько лет было матери? - спросила я.
- Семьдесят восемь. На прощанье завет оставила: день
смерти не вспоминать, не плакать, но собираться всем вме­
сте в день её рождения. Вот мы и собираемся. Отца помина­
ем в день его смерти.
А я своих родителей не поминала никогда: ни в день
смерти, ни в день рождения. Помнить их помнила, но в ос­
новном потому, что плохо мне без них, что не к кому при­
слониться, некому заступиться за меня. Значит, думала я
о себе, не о них.
Вера Николаевна мысли мои читала, что ли, или по ли­
цу всё видела, только каждый раз угадывала моё настроение
и спешила успокоить:
- Всё поправимо, Оля. Никогда не поздно бывает на­
верстать упущенное. Хочешь со мной в церковь? Закажем
обедню за упокой души наших родителей, свечки поставим?
Я согласилась, и после завтрака мы пошли на другой
конец села. В Бога я верю и не верю, всю жизнь нас учили,
что Его нет, и хотя теперь всячески стараются вернуть бы­
лое, принять Бога сердцем я не могу. Умом - пожалуйста. Но
почему бы и не уважить старые обычаи, не сходить в Божий
храм и не поставить свечку?
Церковь мне навеяла тревогу, вид у неё был запущен­
ный - колокольня покосилась, ступени выщерблены, штука­
турка местами отвалилась, побелка облезла.
- Будут ремонтировать, - сказала Вера Николаевна, пока денег не хватает.
Она крестилась перед входом и внутри храма, а у меня
не поднялась рука. Отчего-то стыдно было, и я лишь глазела
на иконы и на роспись стен и потолка. Здесь успели всё об­
новить, но краски казались чересчур яркими. Шла служба, и
мне понравился хор: голоса звучали нежно и скорбно и та­
инственно замирали где-то под куполом.
Вера Николаевна подала служке записку с именами
усопших, своих и моих родителей, поставила свечи.
- Пойдём, Оля, хватит с тебя для начала. Я поставила
заодно свечку Богородице, чтобы у тебя всё было хорошо, и
помолилась за тебя.
- Спасибо, Вера Николаевна. Чем отблагодарить вас за
доброту?
- А ты уже отблагодарила, приехала, не отговорилась
делами.
Мне даже грустно стало от такого бескорыстия. Оказы­
вается, мир не без добрых людей, теперь я убедилась в этом
лично.
А потом наступил вечер и пришли родные.
4
К их приходу мы с Верой Николаевной навели чистоту
и блеск в доме, наготовили всего вдоволь. Управились с де­
лами, когда уже стемнело. Помылись, переоделись. Вера
Николаевна прилегла отдохнуть, а я села перед телевизором,
послушала новости, в которых не было ничего нового.
Я и не прислушивалась особенно, думала о том, как встре­
чусь с родными Веры Николаевны. Сёстры её, Настя и Нина,
забегали уже знакомиться со мной. Но... были ещё их му­
жья, дети, был Митя. Он уехал в город на три дня, и Вера
Николаевна всё беспокоилась, вернётся ли сегодня. Ещё я
думала, что у них, как и у каждой деревенской семьи, были
приусадебные участки, скот, и при этом никаких удобств в
доме. Как только они управляются?.. Мне лично времени ни
на что не хватает. Придёшь с работы, по пути побегав по
магазинам и поужасавшись на цены, сготовишь ужин, при­
берёшься в квартире и вот уже устала, делать ничего больше
не хочется, сил нет. Думаю, потому я так выматываюсь, что
всё делаю по принуждению, без души: всё равно никто не
похвалит.
...Но вот, наконец, и гости пожаловали: Нина с мужем и
сыном, Настя с мужем и внучкой.
- А где остальные? - спросила Вера Николаевна.
- Тамара с Олегом ушла к свахе, прихворнула она, - от­
ветила Настя. - Может, совсем не придут.
- А Митя?
- Митю я видела, - сказала Нина. - Он разгружается.
Скоро будет.
Я сидела в уголке за столом, ловила на себе короткие
ненавязчивые взгляды и деревянно улыбалась. Собрались
родные, любящие друг друга люди, а я что здесь делаю?
Мужчины ушли в горницу, там по телевизору передава­
ли хоккей. Вера Николаевна села на лавку рядом со мной.
Сказала:
- Подождём Митю.
Настя села на лежанку, к ней прижалась внучка, девоч­
ка лет шести, с большими серо-голубыми и очень серьёзны­
ми глазами. Она украдкой поглядывала на меня, я улыбалась
в ответ, а она смущалась и отворачивалась.
- Тёзка твоя, тоже Ольга, - пояснила Вера Николаевна.
Нина устроилась на стуле по другую сторону стола, на­
против меня, и теперь уже я, как моя маленькая тёзка, ук­
радкой разглядывала её. Всё в ней - и необычная причёска
(волосы двумя пышными волнами подняты вверх), и бордо­
вое платье с воротником-стойкой и голубыми фиалками,
вышитыми гладью, и красивые руки с длинными тонкими
пальцами (и это у деревенской женщины, пусть и библиоте­
каря), привлекало взгляд. Но больше всего - лицо: чистое,
свежее, открытое, не сказать красивое, но такое симпатич­
ное, что трудно было не смотреть.
Я не могла сразу определить, чем так похожи сёстры
друг на друга. Внешне они сильно отличались: плотная, ма­
ленькая, с тихим задумчивым лицом Настя, изящная Нина
(оживлённая и подвижная, она даже усидеть на стуле не
могла) и спокойная в предзакатной своей красоте Вера Ни­
колаевна. Но потом я поняла: общее у них - искренность и
непринуждённость. И я, всегда такая настороженная, на­
пряжённая с чужими людьми, быстро оттаяла и почувство­
вала себя, будто в кругу родных.
- У меня такое предложение, - сказала Нина, - пока все
соберутся, Вера нам погадает.
- Чего нам-то гадать, - возразила Настя, - всё уже дав­
но отгадано.
- Ну не скажи. В новом году будет что-то новое, другие
заботы и радости, встречи и знакомства. Вон Вера - отыска­
ла хорошего человека, а ещё в дом отдыха не хотела ехать.
- Вы ведь совсем меня не знаете, - смутилась я.
- Ты думаешь, мы живём по принципу: ты - мне, я - те­
бе? И только тех уважаем, от кого нам польза? А может, ты
нам просто ко двору?
- Вы понравились Вере, - сказала Настя. - А мы ей ве­
рим.
Нина взглядом подтвердила, что это так. А у меня тепло
стало на душе от слов Насти. Разве каждый из нас не надеет­
ся хотя бы раз в жизни встретить человека, который сумел
бы заглянуть в нашу душу, увидеть там то хорошее, что не
видят другие и что сами мы упрятываем поглубже, но ощу­
щаем всегда.
- Скажу по секрету, - громко зашептала Нина, - Вера
у нас - ведунья.
- Правда? - повернулась я к Вере Николаевне.
- Есть немного. Я давно живу на свете, много видела,
всю жизнь с людьми имела дело, присматривалась, сопос­
тавляла, делала выводы. А гаданию меня научила бабушка,
Царство ей Небесное. Хочешь, погадаю тебе? - она взяла
с подоконника колоду карт.
- Погадайте.
По-моему, все мы, даже закоренелые скептики, хотим
знать, что ждёт нас впереди, а я ни скептиком, ни мистиком
никогда не была, верила во веб понемногу.
Вера Николаевна разложила карты, поводила рукой над
ними, собирая по парам.
- Что у тебя было, сама знаешь, и я знаю с твоих слов,
карты говорят о том же, повторяться не будем. А что же они
нам предсказывают? Много хорошего: сын проживёт счаст­
ливую долгую жизнь, жена ему досталась любящая, верная,
заботливая, будут жить и радоваться. И ты, глядя на них, бу­
дешь радоваться. А вот лично у тебя... большие перемены
в скором будущем, большая любовь ждёт тебя, Оля. Вот он,
благородный король - у порога.
- Что вы, Вера Николаевна, какая любовь на пятом де­
сятке?!
- Душа у человека никогда не старится, до самой смер­
ти. А ты, можно сказать, ещё и не жила: любовь короткой
была, да уж и забыла ты о ней за таким мужем.
- Правильно! - вмешалась Нина. - Мы с тобой ровес­
ницы. Вера сказала, тебе тоже сорок два. Так и знай, я себя
старухой не считаю. Что мы, не современные женщины? Это
в прошлом веке нас уже списали бы в разряд бабушек... лет,
этак, с тридцати пяти. Скажи, Верусь, - повернулась она к
сестре, - а что дальше? Чем закончится эта большая лю­
бовь? Ведь не к мужу она вновь воскреснет? Возврата
к прошлому не бывает. Можешь сказать?
- Нет, не к мужу, а к кому - не скажу.
- Значит, тебе всё уже ясно? - спросила Настя.
- Почти. Непростая жизнь у Ольги, непростая она сама.
Ничего ей легко не даётся.
- А ты помоги, - посоветовала Нина.
- Пока не знаю как, мало информации. Не верит она
в хорошее, сомневается в себе. Но я научу, как вылечиться.
В сенях хлопнула дверь, послышались шаги, потом шур­
шание веника - кто-то сметал снег с обуви. Мы все сидели,
прислушиваясь.
- Тамара моя? - предположила Настя.
- Нет, это сынок, - сказала Вера Николаевна.
- «Сынок» - это Митя, - вполголоса объяснила Нина. Мы все у Веры сынки да дочки, а к Мите прилепилось как
имя собственное. Его и в селе так зовут, за глаза конечно:
Сынок да Сынок.
Сынок всё топтался в сенях, а в комнате установилась
тишина ожидания. Мне уже тогда эта тишина показалась не­
обычной, обещающей перемены, которые нагадала Вера Ни­
колаевна, и я, не отдавая себе отчёта, ждала, что же будет
дальше.
Наконец дверь открылась, и он вошёл.
5
А вот и благородный король у порога! - улыбнулась
Нина. - Вера правильно нагадала.
Ничего себе, благородный король! Да от него, наверное,
овчиной пахнет! Вон вешает тулуп, на плечах старый пид­
жак, брюки заправлены в сапоги. Неужели Вера Николаевна
такую любовь мне нагадала?! Мне стало смешно. По-моему,
только натосковавшись в одиночестве, можно кинуться на
шею такому, а уж чего другого у меня было в избытке, толь­
ко не одиночества. Хотя... как посмотреть. Если назвать
нормальной семейной жизнью постоянные ссоры, унижения,
злость на пьянство мужа, на его вечную раздражительность и
при всём том не иметь даже слабого намёка не то что на лю­
бовь, а на простое понимание, то что же тогда такое одино­
чество?
Сынок не обратил внимания на слова Нины, сел рядом
с Настей, погладил по головке девочку, она обрадованно
улыбнулась, да и сёстры с такой же радостью смотрели на
брата. Во мне шевельнулась зависть: на меня давно никто
Н а т о м бережечке
так не смотрел и мне некому было улыбаться со светлой ра­
достью. Сын? Да, Егорка перестал огорчать меня, да и толь­
ко. Теперь ему весь свет в окошке - его Любочка. Я, конеч­
но, радуюсь, глядя на своих молодых, зато своё одиночество
почувствовала острее. Мне стало жаль себя, как-то похорошему и тихо жаль, и это чувство сиротства в данную
минуту не было тягостным. До сих пор у меня не хватало
времени задуматься, расслабиться; приходилось защищаться,
доказывать и наступать, чтобы устоять и окончательно не
потерять себя. А сейчас, среди этих любящих друг друга лю­
дей, я поняла, как устала быть нелюбимой.
Вера Николаевна не стала знакомить нас с Митей с обя­
зательным протягиванием рук, а попросту сказала, как при
знакомстве с сёстрами: «Это Ольга, прошу любить и жало­
вать».
Сынок окинул меня быстрым взглядом, по лицу его
прошла лёгкая улыбка.
- Если ты велишь, буду любить и жаловать.
Нина улыбнулась, Настя с удивлением остановила на
мне взгляд, а я опустила голову, как невеста на выданье.
- Теперь все собрались, - объявила Вера Николаевна. Идите в горницу, накрывайте на стол, а я в сени схожу.
Нина зашептала мне: «Сейчас попробуем терновой на­
ливки. Только у Веры получается такая... особенная».
И мы сидели за столом, пили домашнее «особенное»
вино (в самом деле, необыкновенно вкусное) и чай со слив­
ками, ели пироги и прочие яства. На буфете, особняком,
стояла налитая до краёв и прикрытая куском пирога гранёная
рюмка - печальная дань матери. Но печали у собравшихся не
было - только любовь, живая память и благодарность.
- Она у нас верующая была, - сказала Нина, когда мы
все выпили не чокаясь первые рюмки, - никто ей не мешал,
хотя мы росли атеистами. Кроме Веры, конечно. Она у нас
даже не в матушку, а в деда. Мама просто верила, а дед был
ясновидящим.
- Да, кое-что он умел, - поддакнула Настя. —Например,
сказал старшему сыну, что тот вернётся с войны без цара­
пинки, а дядя Вася будет ранен в руку. Так всё и вышло.
- Хочу тоже быть ясновидящим, - сказал Нинин сын
Кирилл, очень красивый молодой человек, на мой взгляд,
даже слишком красивый: глаза тёмные, губы - лук Амура,
цвет лица - позавидовать можно, а волосы... Чёрные, пуши­
стые, словно взбитые. «Как ангел», - пришло на ум сравне­
ние, однако этот ангел кинул на меня несколько взглядов, и
значение их было яснее ясного: «Ну как, и ты любуешься
мной?» Я приняла безразличный вид: нечего потакать тще­
славию.
- Жаль, я не застал прадеда, - продолжал Кирилл, - я
бы у него поучился колдовству. Тёть Вер, научи меня ты.
Или сделай так, чтобы в армию не забрали.
- Не бойся, Кирюша. В армии ты послужишь, но с то­
бой ничего не случится, вернёшься домой цел и невредим. Я
и о душе твоей позабочусь, чтоб не растоптали. А яснови­
дящим нужно родиться.
- У тебя слабая энергия, - похлопал его по плечу На­
стин муж Сергей, высокий, белобрысый, плотный, под стать
Насте. И у Нины муж был под стать ей: смуглый, красивый,
хотя и не настолько, как его сын. Нет, что ни говори, с инте­
ресными людьми столкнула меня судьба.
- Это у меня-то! - возмутился самолюбивый юноша.
- Он имеет в виду биологическую энергию. Читать надо
больше, сыночек. - Нина погладила его по волосам, Кирилл
дёрнулся, пробурчав: «Ну, чего ты...»
Нина продолжала: - У нашей Верочки биополе гораздо
сильнее, чем у простых смертных. Сейчас Вера закрылась от
нас, да?
- Конечно.
«Вера Николаевна - ведунья, - подумала я, - а что она
может? Ну, мысли мои несколько раз угадала, и всё...»
- Мы с тобой как-нибудь опыт проведём, - вдруг зашеп­
тала мне на ухо Вера Николаевна. Уйду из дома и ничего не
скажу, не предупрежу предметы. Если кто-то придёт неожи­
данно... Ну, ты сама увидишь, что случится.
Она опять прочитала мои мысли, но какие мысли?! Мне
стало неловко и немного страшно: не хотела бы всегда быть
для кого-то прозрачной, мало ли что приходит на ум.
На том конце стола о чём-то разговаривали Митя и Павел.
- Давай послушаем, - сказала Вера Николаевна. С Сынком иногда странные вещи случаются.
- Вышел я на улицу, - говорил Митя, - тьма жуткая,
глаз выколи. Но я на своей улице не собьюсь, каждый ка­
мень знаю. А дело было в последнюю субботу перед Пас­
хой. Мать не пускала, говорит - грех, да я только посмеялся.
На гулянку хотелось. Решил позвать в клуб дружка своего.
Подошёл к его дому, нащупал ногой ступеньку крыльца и
только шагнул - с двух сторон волки...
- Как же вы их увидели, если темно было? - перебила я.
- А словно молния вспыхнула, и при её свете - волки
в прыжке через перила, уже в воздухе. Такой мгновенный
кадр: крыльцо, перила, волки в прыжке, оскал, здоровенные
клыки. Я - назад. Всё исчезло. Фу, померещилось, думаю.
Снова на ступеньку, опять вспышка, опять волки... Сколько
лет прошло с тех пор, а вижу, будто вчера было.
- Больше не ходил на гулянку в Страстную субботу? спросил Павел.
Я думала, что Нинин муж сейчас рассмеётся - уж очень
нелепой показалась мне вся история, но Павел и не думал
смеяться, и все остальные серьёзно и сосредоточенно смот­
рели на Митю.
- Да нет, - ответил Митя, - ничего такого больше не
было.
Ну вот, сейчас кто-нибудь скажет, что ему просто всё
померещилось. Я ждала, но все молчали. Тогда не выдержа­
ла я:
- А может, вам всё это показалось?
После моего недоверчивого вопроса что-то неуловимо
изменилось в самом воздухе, он стал каким-то другим. Я не
МЛГПЯ ПЛНаТк ігяѵим UMPUim ТЛПСЬ*Л ОППѴГ ПЛИѴПЛТПЛРЯПЯ
себя лишней за столом, отъединённой ото всех. А они все
дружно склонились над тарелками, один Кирилл взглянул с
любопытством, а потом тоже молча принялся за еду, как и
его родня.
Наконец Митя отложил вилку, отодвинул тарелку и,
глядя поверх моей головы, начал новую историю. Он хотел
в чём-то убедить меня, но в чём, я пока не понимала. Однако
после его слов склонённые головы поднялись, и я снова бы­
ла принята в доверительный круг.
- Однажды моя машина сломалась на полпути от стан­
ции до Ильиновки. Я пошёл пешком. Снег, луна, светло. От
станции дорога чуть в гору, далеко видно, и ни души вокруг.
Пустая дорога. И вдруг... человек впереди. Откуда он мог
взяться? Ни кустика, ни деревца. Я догнал его. Он - весь
в чёрном, на голове - капюшон, и хотя лица не видно,
знаю - старик, и не из нашего села. Мы поздоровались, по­
говорили о погоде, о том, какая ночь светлая, какие звёзды,
какой будет урожай в этом году. Вот и Ильиновка показа­
лась. Спутник мой и говорит: урожай будет, только жатва кровавая; беда идёт, унесёт много народу. Какая беда, спра­
шиваю, война, что ли, с кем? А он: нет, не война, взойдёт
полынь-звезда. Ну, думаю, заговаривается старый, выжил из
ума, а я с ним ещё всерьёз разговаривал. Свернул он у край­
ней избы, у той, где живёт бабка Елена. Вот. А было это
в марте восемьдесят шестого. В апреле - Чернобыль... Тоже,
скажете, мне показалось?
Я пожала плечами, не зная, что ответить. Не привыкла
к таким разговорам. Мои мужчины дома, и муж, и брат, уж
точно ни во что не верили, ни о чём не задумывались, ни на
что не оглядывались, и мне странно было, что есть совсем
другие люди...
- Я верю в нечто высшее над нами, - заговорила первой
Нина после непродолжительного замешательства и молча­
ния, - и очень довольна, что восстанавливают церкви, хотят
оживить старые обычаи, обряды, праздники.
- Да, над человеком что-то есть, - то ли с улыбкой, то
ли всерьёз сказал Митя. - Зачемтто ещё мы живём на свете,
а не просто затем, чтобы есть, спать, а потом умереть.
С этим я была согласна. Сама иногда думала: как же
так - живёшь, любишь, страдаешь, а потом - всё, конец,
прах? Какой смысл в нашем существовании? Я называла это
тоской о бессмертии.
- И зачем же мы живём? - спросила я.
- Ответ знает только Бог, - сказала Вера Николаевна.
- А когда мы узнаем ответ, то сами станем богами, пошутил Павел.
- Мне кажется, мы затем здесь нужны, - снова перехва­
тила разговор Нина, - чтобы подпитывать космическую
энергию, а она - белая и чёрная; добрые дела и чувства уси­
ливают белую энергию, злые - чёрную.
- И всё? - вырвалось у меня.
Нина засмеялась:
- Я столько же знаю, сколько и ты. Другое дело, во что
я лично верю, а верю я во многое: деревья исцеляют, домо­
вые и духи существуют рядом нами; верю, что есть парал­
лельные миры, верю во Вселенский разум; если бы у чело­
века, у нас с вами, включились все клетки мозга, то мы ста­
ли бы равны богам, как сказал Павел. Ещё я верю, что чело­
век родится несколько раз. Вот, например, в другой жизни
ты была, наверное, нашей сестрой, иначе чем объяснить на­
шу внезапную симпатию к тебе? Ведь ни ты нас, ни мы тебя
толком не знаем, а вот хорошо рядом с тобой, и всё тут...
- А можно и по-другому объяснить, - перебил Нину её
красивый супруг, - совпадением энергополей.
- Моя версия кажется мне интересней. - Нина поверну­
лась к Сергею. - Вот ты - врач, у тебя были случаи клини­
ческой смерти. Почему все говорят одинаково? Душа отде­
ляется от тела, летит по туннелю, видит умерших родных и
близких, видит светящуюся субстанцию.
- Я не могу ответить на все твои «почему». Как говорит
Верочка, нет зацепок. Ты веришь, ты хочешь верить, вот и
верь на здоровье. Иногда ты сомневаешься, собираешь фак­
ты, ищешь, делаешь выводы. Тоже хорошо.
- Да, я сомневаюсь иногда. Проснусь утром и думаю,
всё это ерунда, умрём - и ничего не будет, смешаемся с зем­
лёй... и вдруг вспоминаю: а почему, когда Настя заболеет,
матушка приходит к ней во сне и говорит: «Опять ты забо­
лела»? А Тамара наша? Пошла на могилку Кости-афганца,
школьного друга, положила цветы, но застала там его мать,
отца и тётку. В ту же ночь Костя приснился. «Ты не вовремя
пришла, - сказал он Тамаре, - видишь, я занят с родными,
приходи в другой раз». Вот поразмышляю я так, вроде опять
верю, а потом снова сомнения одолевают. Как объяснить,
что Вера умеет читать мысли, видит прошлое и может пред­
сказывать будущее? Как это объяснить?
- Я согласна с тобой, - сказала Настя. - Мы все с то­
бой согласны: не просто так живёт человек на земле. И про­
должение после смерти есть.
- Я только одно не могу понять, - уже тише и спокой­
нее продолжила Нина, - если Бог - это свет, любовь, добро­
та, то зачем Он допускает страдания?.. Человек должен ро­
диться только для радости.
- А закон единства противоположностей? - возразил
Сергей. - Борьба добра и зла: если одно из этих начал ис­
чезнет, нарушится симметрия, воцарится хаос, а это - ко­
нец...
Я в разговор не вступала, хотя у меня и были свои со­
ображения. Мне понравились слова Нины, что человек ро­
дится несколько раз, только, не дай Бог, и в новом рождении
встретиться с Александром. Да, ничего мы не знаем и не уз­
наем никогда, но как хотелось бы считать эту жизнь черно­
виком, а потом, переписав её набело, прожить светлую радо­
стную жизнь среди любящих и любимых людей. Но если бы
кто мне сказал, что я должна страдать для того, чтобы кто-то
был счастливый, тогда я не роптала бы...
Я так задумалась, что не слышала, о чём пошёл дальше
разговор; опомнилась, когда Нина воскликнула: никакой по­
литики, а Вера Николаевна поддержала её: ну и хватит об
этом, а то наша гостья заскучала.
- Забудь обо всём, Оля, - Положила она свою руку на
мою, - не вспоминай. Это наши разговоры расстроили тебя.
Давай-ка ещё чайку организуем. Митя, принеси чайник, он
на загнётке.
Я через силу улыбнулась. Что это, в самом деле, без
конца возвращаюсь к одному и тому же.
- Научу тебя, как погадать, - продолжала Вера Никола­
евна утешать меня. - Сны в Крещенскую ночь - вещие.
- С зеркалом или с картами? - спросила Нина.
- А это наш секрет, - отшутилась Вера Николаевна.
Митя принёс чайник, придвинул ко мне варенье, тарел­
ку с пирогами, а мне от его молчаливого внимания плакать
захотелось. Настя разливала чай.
Моё первое впечатление о Мите как о деревенском не­
отёсанном мужике, от которого пахнет овчиной, оказалось
неверным. Да, лицо его обветрено, грубо, и руки не белые, и
ноги обуты в сапоги. Но делали его симпатичным и умение
держаться, и непринуждённость, такая же, как у сестёр. И
пахло от него, кстати, сеном.
Мои городские мужчины считают себя интеллигентами,
ведро с отходами без галстука не выносят к мусорке, на ра­
боту не пойдут во вчерашней сорочке, даром что глаза крас­
ные и физиономия серая и помятая после очередной попой­
ки. Александр - заместитель главного энергетика, Валерка начальник участка, но, увы, не должность или высшее обра­
зование делают человека интеллигентом и не место красит
человека. В минуты просветления, после очередного сканда­
ла, Александр покаянно говорит: «Устаю на работе, хоть до­
ма расслабиться».
И вот сидят со мной за одним столом другие мужчины:
они тоже устали, они отдыхают, они расслабились, но ведь
не за стаканом водки.
Наверное, гадание Веры Николаевны и все разговоры
о необычном повлияли на меня так, что я начала сравнивать.
U ~
___________________I Г _______________________________________________________________________ Я . ______________
простосердечных я впервые задалась вопросом: ради чего
или кого терплю я свою не лучшую половину? Я что, раба
его или крепостная, которой барин не даёт вольную? И неу­
жели так уж и ничего нельзя придумать, чтобы положить ко­
нец несносному существованию? Ерунда. Можно, если силь­
но захотеть, и никто помешать этому не сумеет.
6
Прежде чем разойтись по домам, сёстры навели поря­
док в горнице, перемыли и перетёрли посуду, тепло попро­
щались, и мы с Верой Николаевной остались одни.
- Оля, - сказала она, присев на краешек дивана, где я,
уже раздетая, лежала с книжкой в руках, - ты согласна по­
гадать?
- Не верю я в гаданья, Вера Николаевна. Да и стара о
суженых загадывать. Есть один суженый, сыта им по горло.
- Вот в том-то и дело, что хорошего с ним ты мало ви­
дела. Ну, решать тебе. Только я думаю, не надо терять инте­
рес к жизни.
- Что ж, если ради интереса, - согласилась я, - да всё
равно, смешно в моём возрасте.
- Ладно тебе о возрасте. Вот возьми расчёску, это твоя.
Расчеши волосы. Так. А теперь положи под подушку и ска­
жи: суженый мой, приди, причеши меня. Мы и узнаем, кто
придёт. Если твой муж, значит, с ним надо будет всё поновому налаживать. Спи спокойно.
Она перекрестила меня и ушла к себе в закуток, а я ле­
жала, смотрела в плотную темноту и перебирала в уме весь
вечер. Незаметно уснула.
Сны, которые приснились мне, я запомню на всю
жизнь. Думаю, если Вера Николаевна действительно веду­
нья, то, скорее всего, были они навеяны её стараниями.
Вижу в небе радугу из цветов; дух захватывает от боже­
ственной красоты необычайного явления. Стою и смотрю,
охваченная восторгом и чувством освобождения от собст­
венных невзгод. А вот я в речке, иду по песчаному дну, во­
ды - по пояс; пошла к одному берегу - там плохо, тина, вода
тёмная, повернула к другому - вода чистая, приветливая,
жёлтый твёрдый песок под ногами. А потом... потом с суже­
ным. Нет, он не держал расчёску и не причёсывал меня. Мы
с ним, или это наши души, отделившись от тел, парили гдето в высоте, среди звёзд. Я не видела лица, но знала, что это
Митя.
Проснулась я и подняла руки к перегруженной ночны­
ми видениями голове, но вовремя спохватилась, слышала когда-то, что нельзя этого делать: сны исчезнут, улетучатся,
как уходит при заземлении электрическая искра. А мне не
хотелось расставаться с ними.
Я так довольна, что хотя бы во сне ощутила то, что на­
яву никогда не знала. Я не пыталась разгадать, что всё это
значило. Я просто лежала и переживала заново чувство пол­
ного слияния с близкой душой.
Конечно, Вера Николаевна выспросила про сны, рас­
толковала их: радуга - к счастью, речка - жизнь моя повер­
нётся к хорошему доброму берегу. А про Митю я ей не рас­
сказала. Это моё, только моё и ничьё больше.
Внушение то было или ещё что, не знаю, только эта
ночь изменила меня. Что-то засветилось в душе и не гасло. Я
с утра ждала, когда придёт Митя. Мне казалось, он тоже те­
перь другой: думает обо мне, тоже ждёт встречи, только пока
не может оторваться от работы и заскочить на минутку. Не
может такой сон не быть обоюдным, мои ощущения, конеч­
но, передались ему.
И я не ошиблась.
Он подъехал на машине после обеда. Вера Николаевна
ушла навестить больную сваху. Я сидела у окна. В доме ти­
хо, только равномерно постукивал маятник часов. В руках у
меня было вязание, но я беспрерывно откладывала его и вы­
глядывала в окно. И всё же Митя появился неожиданно.
Просмотрела я, как подъехала машина, как прошёл он по не­
огороженному двору, не слышала шагов в сенях.
Я не испугалась, нет, я обрадовалась: дождалась! Но
молчала. И комната, и весь дом вдруг замолчали. Странная
тишина какая-то наступила —ещё тише, чем раньше. Митя
снял шапку, шагнул ко мне.
- Заметили?
-Ч то?
- Часы встали. Значит, Вера не предупредила их, что я
приду. Впрочем, она не знала. А может, знала, её не пой­
мёшь.
- Она опыт обещала провести.
- Понятно.
У меня голова пошла кругом: неужели это правда и она
может договариваться с предметами? Да нет, глупости.
- Это простое совпадение, - сказала я. - Не бывает та­
кого.
- Хочешь со мной в райцентр? Просто так. Я по делу,
а тебе развеяться надо.
Я согласилась, стала одеваться. Он подал пальто, и ка­
залось всё это само собой разумеющимся - и что заговорил
на «ты», и что подал пальто, словно всегда так у нас с ним
было. Я боялась лишний раз взглянуть на него, потому что
для меня сон продолжался, но когда наши глаза встретились,
я вздохнула с облегчением: Митя не смущал меня ожидаю­
щим взглядом, смотрел спокойно и дружески.
Мы поехали с ним по той дороге, по которой четыре
дня назад весело мчалась я с Верой Николаевной в санях.
Как недавно и как давно это было!
Сегодня день солнечный, морозный, небо высокое,
а поля будто расширились. Всё бело до самого горизонта.
В машине я совсем успокоилась. Мы ещё поговорили с Ми­
тей о таинственных и необъяснимых случаях. Мне хорошо и
легко говорилось с ним, было приятно сидеть рядом и не
вспоминать ни о чём таком, что осталось позади. Как будто
на его машине ехала я в новую жизнь. Может, поэтому у ме­
ня вырвалось, когда он свернул на дорогу к станции: «Увези
меня, Митя, на край света». А он живо откликнулся, точно
ждал этих слов: «Как скажешь, так и сделаю. Всё зависит от
тебя».
- Если бы, - выдохнула я чуть слышно и отвернулась,
сдерживая слёзы. Мы подъехали к магазину. Митя достал из
бардачка какие-то бумаги, сказал «я быстро» и выбежал на
крыльцо. Он в самом деле вышел быстро, но... в сопровож­
дении продавщицы в белом халате. Была она высокая, фигу­
ристая, красивая. Они стояли на крыльце, о чём-то говорили
и смеялись. Продавщица держала Митю за рукав и, кокет­
ничая, заглядывала ему в глаза.
Вот тут я только опомнилась. Господи, с ума, что ли,
сошла? Вот кто ему пара: весёлая, молодая, уверенная в себе,
и, наверное, незамужняя, если так откровенно, никого не
стыдясь, заигрывает с ним. Хорошо, что он взял меня с со­
бой. Вовремя поставил на место, не успела вознестись. Всё
к лучшему.
Митя сел за руль, несколько раз оглянулся на меня. Ко­
нечно, он заметил перемену в моём настроении, но ничего не
сказал. Я молчала, упиваясь своим «горем», а он весело по­
глядывал то на дорогу, то на меня. Так, молча, доехали до
Ильиновки. Я долго не могла открыть дверцу кабины. Митя
спрыгнул, обошёл машину, распахнул дверцу. Всё произош­
ло так неожиданно, что я не успела запротестовать: он под­
хватил меня на руки и поставил на крыльцо.
- А я осталась стоять, как оглушённая. По его лицу, по
улыбке и даже по молчанию в машине я поняла, что не нуж­
на Мите никакая продавщица. Я ему нужна, я! А мне нужен
он. И хорошо, что не стал оправдываться за разговор и лю­
безничанье с другой, как хорошо, что молчал всю дорогу.
Оправдываются виноватые, а ему не в чем было оправды­
ваться. На руках донёс меня до крыльца... Никто никогда не
носил меня на руках, даже Александр в самые лучшие наши
дни.
Вечер я провела, словно во сне: ходила, говорила, чтото делала, но всё механически; всеми мыслями и чувствами
была рядом с Митей, а он был рядом со мной. Казалось, рас-
через порог, и нисколько не страшит неведомое. Вера Нико­
лаевна поговорила о своём опыте с часами, но я осталась
равнодушной к её объяснениям. Я еле дождалась, когда
можно будет уйти к себе, буквально рухнула в постель, за­
рылась в подушку, но наедине с ней не осталась: всю горни­
цу занимал Митя. И как же светло в ней было.
...Митя заскочил к нам утром, сказал, что после обеда
мы снова поедем - на этот раз в соседнее село, у них там ка­
кая-то бартерная сделка.
- Никуда не бери её с собой, - сказал он сестре.
- Вот и хорошо, - ответила та, - я опять сваху навещу.
Не знаю, что со мной творилось: радостно было на ду­
ше и... тяжело. Я бы сказала - какая-то больная радость по­
селилась во мне. Тот огонёк, чудесный и светлый после
цветных снов, быстро превращался в тревожное пламя. Я и
хотела видеть Митю. И не хотела. Я ведь послезавтра уез­
жаю... К чему, зачем мне видеть его? Чего ждать? Хотела
легко думать о нём, но не могла, не получалось. За что ни
бралась - полы ли помыть, воды принести, обед сготовить, всё давалось с превеликим трудом. Нет, не совесть перед
мужем терзала меня, не стоил он этого, и не сомнение - мо­
жет ли Митя полюбить меня?.. Сама не знаю, что мучило,
только каменная тяжесть, не переставая, давила на сердце.
Время тянулось нестерпимо медленно. Если раньше каза­
лось, что оно приостановило свой бег, то теперь вообще за­
стыло. Двух суток не прошло, как я узнала Митю, а вмести­
лось в них столько дум, чувств, переживаний, сколько не на­
берётся за всю мою жизнь. Никогда со мной такого не было:
голова пылает, а руки ледяные, губы пересыхают, а глаза на
мокром месте.
После обеда Вера Николаевна ушла, сказав на проща­
ние, что предупредила часы и всё остальное о приходе Мити.
Ну сказала и сказала, мне безразлично. Часы всё равно для
меня как будто стоят, я выпала из обычного хода времени.
До приезда Мити оставалось около часа. Я заварила
травы - ромашку и мяту, найдя их под притолокой, умылась,
подкрасилась и села к окну - ждать. Заборов в Ильиновке я
не видела, дома стоят на семи ветрах, дорога из окна в обе
стороны хорошо просматривалась. Митя, наверное, был уже
где-то рядом, потому что тревога моя нарастала. Это была не
просто тревога, это какой-то ураган разыгрался, какой-то
бред охватил меня. Я вспомнила Нину: если и правда суще­
ствует над нами какое-то разумное начало, то зачем награж­
дать меня таким внезапным мучительным чувством?! В са­
мом деле, почему не могу проще взглянуть на всё? Мужа
своего я не понимаю, мы стали давно чужими людьми, Митя
мне нравится, он свободен, ко мне потянулся. Чего ещё на­
до? Откуда эти страсти-мордасти? Умом я всё понимала, а
успокоиться не могла.
Было уже без пяти два, а Митя сказал, что приедет к
этому часу. Вот в эти минуты мне и стало совершенно не­
вмоготу. Тогда я взмолилась: «Господи, спаси меня от него!»
Я, такая неверующая, в трудный миг обратилась за по­
мощью к Богу: пусть освободит меня от этого непереносимо­
го чувства, ведь оно было, как удар из-за угла - болезнен­
ный, тяжёлый удар.
«Господи, спаси меня от него!» —попросила я, сложив
ладони и подняв глаза к небу.
И тут подъехала машина. Митя вышел из кабины. Я
ждала: вот сейчас откроется дверь. Но она всё не открыва­
лась. Так и не открылась. Через минуту, а то и меньше Митя
вернулся к машине. Что такое?! Почему не зашёл? Ведь
обещал! Я бросилась в сени, выбежала на крыльцо. Я видела,
как Митя садится в машину. Крикнуть? Позвать? Но я оне­
мела, крикнуть не могу, голос пропал. Да он и не услышит,
словно невидимая сила разделила нас.
Прежде чем машина скрылась из глаз, Митя высунулся
из кабины, оглянулся. Он не мог не видеть меня. И всё-таки
уехал. Забыл о своём обещании? Зашёл зачем-то домой и уе­
хал. Но разве не порядочнее было бы с его стороны просто
сказать, что взять меня с собой не может. Пусть бы лучше
солгал. Я ведь не навязывалась, сам предложил съездить
в деревню.
Я вернулась в дом, села на лежанку Веры Николаевны,
сняла со стены икону Богородицы, прижала к себе и посиде­
ла так с закрытыми глазами. Нет, я не молилась, ни одной
молитвы не знаю, просто попросила: «Помоги мне понять
всё...» Не заметила, как стемнело. Вера Николаевна долго не
возвращалась, она ведь считала, что я уехала с Митей. Зим­
ний день короток, но мне он показался вечностью: сего­
дняшнее утро сияло давным-давно. Я встала, включила всю­
ду свет, легла на диван в своей горнице и накрылась с голо­
вой одеялом. Нет, не для радости и счастья родилась я на
свет. Ну, так тому и быть. Скорее бы послезавтра, билет уже
взят... Уеду в свою привычную жизнь, где поединок с полу­
пьяным мужем мигом развеет всякие бредни. Да, теперь я
отдохнула, сил прибавилось, и поединок будет на равных.
Я готова к нему, даже не терпится в бой, словно застоялась
без дела.
Хлопнула сенная дверь. Это Вера Николаевна, но мне
не хотелось никого видеть, а её особенно. Она поймёт всё,
прочтёт, как по книге, что здесь произошло, и даже если ни­
чего не скажет, всё равно я буду чувствовать себя раздетой
донага.
Я отвернулась к стенке: пусть думает, что сплю. Вот
она всё ближе, вот её рука на моём плече.
- Оля.
Я вскочила, как ужаленная.
- Ты?!
- Ну я, не привидение же. Чего ты так испугалась?
- Я думала... это Вера Николаевна.
- Где ты была? - спросил Митя каким-то медленным
голосом, будто с трудом выговаривая слова.
- Нигде.
- Ты же обещала поехать со мной.
Он сел на другой конец дивана и смотрел прямо перед
собой. Я молчала. Он ещё меня обвиняет!
- Я приезжал. Толкнул дверь, она заперта.
- Видела, что приезжал, - наконец выговорила я глухим
голосом, мне казалось, он звучит у меня в голове, а до Мити
доносится слабо, как и его голос - до меня. Будто бы мы раз­
говариваем по разные стороны закрытого окна.
- Зачем заперлась?
- Не запиралась я.
- Как же не запиралась, если я не мог открыть дверь?
- Не знаю. Только я не запиралась. Я видела тебя. Вы­
бежала на крыльцо, а ты уже поехал. Ещё оглянулся.
- Да. Но я не видел тебя.
Я лежала, он сидел, мы оба были в оцепенении. Неви­
димая, прозрачная стена продолжала разъединять нас. Мы
понимали слова, но себя не понимали.
Митя встал, посмотрел на меня отчаянным прощальным
взглядом, и я ответила таким же: поезд уходил, я уезжала, он
оставался. С чем ещё можно было сравнить наше состояние
в тот вечер?
...Пришла Вера Николаевна, стала рассказывать о сва­
хе, как тяжело она больна, у неё открылась язва, увезли
в больницу.
Она не замечала моей оцепенелости или делала вид, что
не замечает, но мне было так даже лучше. Я всё думала и
думала, что же произошло. И вдруг осенило, молнией сверк­
нуло в голове: ведь я же обратилась к Богу: «Спаси меня от
него!» И Он спас. Спас! Я заперла дверь, но не на крючок, не
на задвижку. Я заперла её словом! Слово заперло дверь? Нет,
это невероятно, этого не может быть! Да, но взмолилась-то я
всерьёз, всем сердцем. И Митя, конечно, не лжёт, зачем ему?
И я сама видела, как он приезжал. Теперь я сопоставила: да,
за эти несколько секунд он не успел бы даже дойти до двери
своей половины дома. Он подошёл к моей двери, толкнул,
а она не открылась.
Мне стало страшно. Неужели правда над нами кто-то
есть? И неужели слово действительно может обладать такой
силой? Слово закрыло дверь, значит, я передала ему свою
силу? Но ведь не от Мити, а от того удручающего свинцово­
го чувства к нему, какое навалилось на меня и никакой радо­
сти не принесло, просила я меня защитить. Я произнесла не­
обдуманное, неосторожное слово, и оно сработало в прямом
смысле, а не в том, какой я подразумевала.
Голова моя шла кругом.
7
И вот наступил мой последний день отпуска в деревне,
завтра утром отправляюсь восвояси. Время продолжало свою
странную игру со мной - почти не двигалось. И я не торопи­
ла его, но не жалела, что оно всё же отбирает оставшиеся ча­
сы и минуты последнего дня. И в душе у меня словно всё за­
мерло на одной точке: я не хотела домой, но и здесь оста­
ваться не собиралась. Мной владело состояние потерянно­
сти, неопределённости, когда и жить не хочется, и умирать
тоже. Тяжесть продолжала давить на сердце, и я не знала,
как избавиться от неё. Мне казалось, что я в плотной обо­
лочке, а мысли и чувства, не имея выхода, мечутся внутри.
И вот такая, спелёнатая, я пытаюсь подняться по крутой ска­
ле, и сердце от напряжения колотится, воздуху не хватает,
в глазах темнеет. Но я суетилась, разговаривала, что-то де­
лала...
Приходила попрощаться Настя, сказала несколько тёп­
лых слов в дорогу, а я смотрела на её тихое милое лицо, как
смотрят, наверное, сквозь стекло: поезд мой медленно тро­
гался, но скорости ещё не набрал.
Нина просидела целый час. Она почти меня успокоила.
Если бы не эта странная замкнутость у меня внутри...
К концу дня я так устала под своей непосильной ношей,
что села на стул, всплеснула руками и воскликнула: «Госпо­
ди, если угодно Тебе, чтобы пришла ко мне такая любовь, то
пусть...»
Никогда и никому не поверила бы я, расскажи мне кто
другой такое, но всё это случилось лично со мной. Как толь­
ко вырвалась моя мольба, так сразу же спала тяжесть, рухну­
ла, ушла, испарилась. Я задышала легко, засмеялась. Выгля­
нула в окно и удивилась: там - дома, деревья, снега и небо, и
всё это приняло меня к себе, вернуло из замкнутого круга.
Вошла Вера Николаевна, сказала:
- Умница. Сама справилась.
- Вы знали?
- Догадывалась. А теперь, если сможешь, если доверя­
ешь, расскажи подробнее.
- А я думала, вы всё знали, всё видели.
- Много ты от меня хочешь.
Я рассказала всё как на духу и спросила:
- Что же это было, Вера Николаевна?
- Это был знак, возможно, от Бога. Ты передала слову
энергию души, оно заперло дверь, завернуло тебя в энерге­
тический кокон, поэтому было так тяжело, а потом, опять же
с помощью слова, ты освободилась.
- Значит, я тоже могу?..
- Не знаю, но вот со словами нужно обращаться осто­
рожнее. А мы что делаем? Ругаемся, обзываемся... Мы
стреляем словами и медленно убиваем друг друга. Доброе
слово лечит душу и тело. Люди не понимают этого. Они за­
были, что в начале было Слово...
Весь день я ждала Митю, хотя он и не обещал прийти.
Но я ждала. Попрощаться-то он может? Наступил вечер,
ранний январский вечер. Вера Николаевна складывала в мою
сумку банки с грибами, со сметаной, с маслом, не слушая
протестов. Потом села на лавку и сказала:
- Я думаю, тебе уже лучше, я кое-что подсчитала, вер­
нее, подправила...
-Ч то ?
- Линию твоей жизни. С сыном всё в порядке. Ты - хо­
рошая мать.
- Откуда в вас это?
- От природы, наверное. Объяснить не могу. Порой та­
кое получается, самой страшно. Ехали как-то раз с Митей
в его машине. Летом это было, началась гроза. Гром, мол­
ния... Ну, я взяла да и представила на крыше кабинки антен­
ну. Ты не поверишь, что произошло! Сверкнула такая мол­
ния, так ударило в эту антенну, что заглох мотор. Я скорее «пе­
ревела» антенну на провода. Мотор заработал, а Митя меня от­
читал. Ты, говорит, поджариться захотела? Больше я не экспе­
риментирую. Вот и скажи, откуда это у меня?
Мы замолчали, и грустью повеяло в комнате: завтра уже
не будет меня здесь, увидимся ли ещё когда-нибудь с Верой
Николаевной? И Митя не идёт...
- Митя идёт, - сказала Вера Николаевна, обняв меня за
плечи, - и мы с тобой не навсегда расстаёмся. Приготовься и
ты, причешись, покрутись перед зеркалом. Женщина может по­
хорошеть от одного желания похорошеть. Митя уже принаря­
дился и торопится к тебе. Господь вас благослови.
Митя в самом деле принарядился, а главное, скинул наконец-то свои сапоги. И пахло от него опять-таки сеном. Помню,
когда девчонкой была, бросила одного парня только из-за того,
что душился он на редкость противным одеколоном. Нет, я, ко­
нечно, сначала сказала ему, что не переношу этот запах, а он
ответил: привыкнешь. Привыкнешь... всю жизнь старалась
привыкнуть к мужу. Не получилось.
По лицу Мити я поняла: предстоит серьёзный разговор,
решающий. Что он скажет, как повернётся моя судьба? На что
решусь сама? Пока я этого не знаю, хотя он и сказал, что всё
зависит от меня. Не так-то просто отказаться от прожитых лет,
груз их будет тянуть назад. Вот только если Митя поможет...
- Давай погуляем? - предложил Митя. - На улице так хо­
рошо!
Я быстро оделась и вышла на крыльцо. Митя задержался.
Наверное, сестра благословляла его.
На улице и вправду было хорошо. Белый снег и тёмное
небо слились у горизонта; оттуда надвигался сумрак. Безлюд­
но, тихо, тепло; ни стука, ни лая, ни скрипа. И душу мою оку­
тала живая ласковая тишина деревенской улицы. Снова почу­
дился запах сена, как уже было не раз. Кажется, и дома, и снег,
и всё вокруг с лета запаслось ароматом скошенных трав. Как
хорошо! Пахнет сеном январь. Я глубоко и умиротворённо
вздохнула.
Митя вышел на крыльцо и встал рядом.
НАТОМБЕРЕЖЕЧКЕ
1
Уходили последние дни марта, холодные, сумеречные,
то с дождём, то со снегом. Солнце было закрыто такими тя­
жёлыми тучами, что их не мог сдвинуть даже крепкий ветер,
вымещавший своё бессилие на ветках клёнов с прошлогод­
ними бурыми крыльями семян.
Елена подхватила простуду. Её кидало то в жар, то
в холод, кости ломило, она никак не могла удобно устроить­
ся в постели. Перекатывая тяжёлую голову по подушке, она
тихонько постанывала.
За стеной у соседей гремело:
На пароходе музыка играет,
А я одна стою на берегу...
Голос певицы казался Елене жалобным, тоскующим.
«Бедная, - подумала она, - стоит одна... И я тоже одна. Не­
кому даже воды подать...»
Некому. Муж и падчерица на работе, сын - офицер,
служит на Дальнем Востоке, никого из родных в городе нет.
Конечно, с работы придут сослуживцы, но не сразу, она хво­
рает лишь первый день, и навестят, скорее всего, не днём, а
вечером. В заводской типографии много работы, людей не
хватает.
Мысли мелькают в голове Елены, не задерживаясь. Ни­
чего ей сейчас не нужно, ничего не хочется. Боль отдалила
её от всего, перенесла в прошлое.
Елена то ли дремлет, то ли грезит наяву; отрывочные
картины детства вспыхивают, сменяя одна другую.
Видит себя Елена девчушкой лет семи. Вместе с под­
ружками бежит она с ледянкой в руках к Михееву омуту, что
за третьим домом Выселок. Там - крутой берег, укатанный
спуск, там хорошо кататься на ледянке. Ледянка новенькая,
её принёс вчера дедушка, слепил из конского навоза, облил
водой, заморозил. Ну чем не санки? Санки у неё тоже есть,
но на ледянке кататься интереснее. Она летит с горы как
стрела, нужна только сноровка, чтобы не давать, ей крутиться
и сойти с дорожки. Девчата будут завидовать и просить съе­
хать хотя бы разочек, ведь ни у кого из них нет такого де­
душки, как у неё, Еленки. Она, конечно, даст прокатиться, ей
не жалко. Они устроят кучу малу и будут смеяться до упаду.
Катались у Михеева омута, пока не стемнело. Пальто
вываляно в снегу, снег набился в валенки, покрылись ледя­
ной коркой.
Домашние уже сидят за столом, ужинают при свете ке­
росиновой лампы.
- Посмотрите на неё, - смеётся старшая сестра Катери­
на, - в сосульку превратилась!
- Выйди и отряхнись на улице, - строго говорит мать.
Все начинают снова стучать деревянными ложками о
деревянные миски (их вырезает летом дедушка, когда выез­
жает на пасеку).
Еленка, обиженная, неохотно плетётся в сени, потом
выходит на крыльцо. Скинув валенок, прыгает на одной но­
ге, вытрясает снег. Затем то же самое проделывает с другим
валенком, а сама с опаской оглядывается по сторонам. Уже
совсем стемнело, и от безлюдной улицы, от снежного без­
молвия Еленке становится страшно. Кажется ей, там, за до­
рогой, на вырубках, что-то таинственно посверкивает, а за
Павловкой, за дальним концом её, вроде слышен вой волка.
Она уже готова опрометью кинуться в дом, но тут хлопает
избяная дверь, слышатся шаркающие шаги в сенях, и на
крыльцо выходит бабушка Акулина с большим платком на
плечах.
- Ну что, голубица, намаялась? - ласково ворчит ба­
бушка, помогая Еленке отряхнуть пальто. - Зачем дотемнато кувыркаться? Поди, чай не маленькая, в школу уже хо­
дишь. Идём в избу, распаренная ты, застудишься.
- Ты сама застудишься, покрой голову-то платком.
- Ах ты моя жалелыцица, - умиляется бабушка, уводя
Еленку с крыльца. - Сейчас я липового цвета заварю и уложу
тебя на печке.
Переодевшись в сухое, Еленка наскоро проглатывает
ужин, выпивает чашку липового отвара с мёдом и лезет на
печку.
Домашние садятся за убранный стол, опускают лампу
пониже, дедушка открывает Библию. Мать и бабушка берут­
ся за вязание шалей, отец сучит дратву, сестры склоняются
над учебниками.
В тишине полутёмной комнаты слышит Еленка посту­
кивание спиц, жужжание дратвы (ею отец будет ставить за­
платы на протёртых пятках валенок), робкие пересмешки
сестёр, Катерины, Нины, и монотонный голос деда, читаю­
щего о прекрасном Иосифе.
На печке пахнет овчиной и полынью. От тепла Еленку
разморило: глаза слипаются, голова тяжелеет. И тут же ей
видится, как падает она с ледянки. Еленка вздрагивает и
просыпается. Свесив голову с печи, смотрит, что там делают
взрослые. Но ничего нового нет, всё те же лица, всё те же
самые дела. Но нет, есть и новое: дедушка закрыл Библию,
все слушают рассказ матери.
- А была я чуток старше Еленки, девять или десять лет
мне было. Тогда как раз ломали церковь, ну и... разорили за­
одно склеп. Открыли крайний гроб, а там девушка лежит,
как живая. Старухи потом говорили, что это была поповская
а я подойти не посмела. Ночью спала плохо, всё стоял перед
глазами гроб и как девчонки рвут её платье на клочки для
кукол. И вот проснулась снова и вдруг вижу: стоит в углу та
девушка, но только вся в чёрном, и плачет. Так каждую ночь
стала она являться мне; я не сплю, в лоскутном стёганом
одеяле дырку проделала, пряталась, но ничего не помогало:
всё равно слышу, как она плачет в углу. Похудела я, кожа да
кости остались. Матушка заметила, что я таю, как свечка,
подступила с расспросами, а мне почему-то стыдно было
рассказывать о ночных видениях, потом всё же решилась деваться некуда. Она повела меня на кладбище, заставила
бросить на могилку девушки три горсти земли - к тому вре­
мени её уже похоронили...
- Страсти-то какие, - шепчет бабушка Акулина, свек­
ровь Еленкиной матери. - Ну и что опосля?
- Ночью проснулась я, как всегда, в тот час, как попов­
на появлялась, вижу: пусто место, нет её, и подняла глаза
к потолку, а там... лицо мужчины, расплывчатое немного,
смотрит на меня, улыбается... С тех пор стала я спать спо­
койно.
- Всё это ты внушила себе, Татьяна Васильевна, - го­
ворит отец, отрываясь на минуту от своего дела.
- Может быть, - не спорит мать.
- Но ведь она видела всё своими глазами! - возражают
дружно Катерина и Нина.
- Со страху и не такое может привидеться, - поддер­
живает сына дедушка.
Еленка поёживается, ей страшно от рассказа матери;
долго лежит с открытыми глазами, живо представляя себе
всё, что видела мать, потом незаметно засыпает.
Лето. Еленка сидит с соседскими девчонками на зава­
линке дома Сорокиных. Все плетут венки из ромашек.
- Завтра воскресенье, пойдём за ягодами? - предлагает
самая старшая из подружек Тоня Захарова, что с другого
конца выселок. Всего на Выселках девять домов, самые
крайние - Еленкин и Тонин. - Папаня сено вчера косил, продолжает Тоня, - говорит, пропасть земляники на Займище.
Займищем зовётся лес за сыроварней. Это недалеко, ро­
дители должны отпустить.
Все соглашаются, начинают перечислять, кто во что
оденется. Пойти в воскресенье в лес за ягодами - праздник.
Еленка! - зовёт с крыльца мать. - Пойдём картошку
полоть.
Еленка спрыгивает с завалинки, надевает на голову го­
товый веночек, бежит через сад Сорокиных к своей избе.
Мать одобрительно смотрит на Еленку, но вместо по­
хвалы говорит:
- Вырастешь, поедешь в город учиться. Может, и за­
муж там выйдешь. Нечего всю жизнь в земле копаться.
Еленка ничего не отвечает, так далеко вперёд в свои де­
сять лет она не заглядывает, берёт мотыжку и молча идёт за
матерью.
Картофельное поле начинается сразу за хлевом, сара­
юшкой и стогом сена; по правую руку, через тропку, тоже их
огород, поменьше, там растут огурцы, капуста, помидоры,
морковь.
Еленка любит свои огороды, чистые, ухоженные, как
горница в избе. Они, мать и дочери, каждую свободную ми­
нуту копаются здесь: то полют, то продёргивают, то полива­
ют. Сейчас сёстры ушли с отцом на сенокос.
Пололи до вечера. От горячей земли и от картофельной
ботвы шёл пряный дух, ноги утопали в рыхлой земле. Вено­
чек из ромашек привял. Еленка повесила его на куст ивы, ко­
гда бегала к реке охладиться, смочить руки и ноги, да так и
забыла про него.
Солнце уже клонилось к крышам заречной Свищёвки,
земля остывала.
- Ну, будет на сегодня, - говорит мать, разгибая оне­
мевшую спину. - Пойдём искупаемся.
Еленка относит мотыжки в сарай, бежит по тропке меж
Двух огородов к реке. Мать уже плавает, машет ей рукой.
- Иди скорее - вода как парное молоко.
Еленка на бегу сбрасывает платье, прыгает. Они с мате­
рью забарахтались, засмеялись. Их голоса далеко разносятся
в неподвижном вечереющем воздухе.
Потом они сидят на противоположном песчаном берегу,
отдыхают.
Со стороны Свищёвки полилась песня. В предзакатной
тишине чистый девичий голос вывел отчётливо и звонко:
«На речке, не речке, на том бережечке мыла Марусенька бе­
лые ноги...»
- Это Оля Прохорова, - узнаёт мать.
Еленка и сама знает, что Оля. Ни у кого больше, ни в
Павловке, ни на Выселках, нет такого голоса, как у Оли из
Свищёвки.
«Мыла Марусенька белые ноги, плыли к Марусеньке
серые гуси...» - легко выводит Оля.
В песне - молодая радость и нежная грусть, сердце
у Еленки замирает, хочется ей сделать что-то хорошее, и она
говорит матери:
- Пойдём, мам, скоро стадо встречать.
Мать улыбается, гладя её по голове, приговаривая:
- Надёжа ты моя.
Они возвращаются на свой берег, переплыв речку; не
спеша идут по тропке. Ромашки и донник выше головы
Еленки. Она срывает жёлтое пёрышко донника, нюхает, по­
том пристраивает в косу. Волосы у Еленки, как у матери и
старшей сестры Катерины, - густые, длинные, вьющиеся. У
средней сестры Нины - посветлее и пожиже, она больше по­
хожа на отца.
...Стадо встречать идут в Павловку. Здесь, у околицы
села, пастух разделит его на две неравные части: большую погонит в село, остальная сама побредёт к Выселкам. Мать и
Еленка выходят с запасом времени, чтобы поговорить с со­
седями, обменяться новостями.
Несколько женщин и девчонок с Выселок собираются
возле старого клёна. Солнце уже почти скрылось, остался
лишь небольшой краешек, но вот исчез и он. Розово­
сиреневая заря разлилась почти на полнеба. Еленка смотрит
и думает: «Вот бы побывать там».
Мать легонько трогает её прутом: «О чём задумалась?»
- Красиво! - вздыхает Еленка.
- Первый раз, что ли, видишь? - смеётся Тоня.
- Эх, милая, - говорит бабушка Савельевна, - на белый
свет никогда не наглядишься. Мне вот восьмой десяток до­
ползает, а умирать не хочется.
Тоня прыскает в кулак, а Еленка с жалостью смотрит на
жёлтое, иссохшееся лицо бабушки Савельевны и думает, что
она-то, Еленка, успеет наглядеться на белый свет, у неё вся
жизнь впереди.
- Завтра праздник, - продолжает бабушка Савельев­
на. - Раньше мы жили здесь, в Павловке, и было у нас заве­
дено в этот день переодеваться так, чтобы не узнать друг
дружку. Посмеёмся, душу встряхнём. Сам староста не брез­
говал.
Встретили стадо, подоили корову, слили молоко
в горшки, спустили в погреб. Еленка подавала, мать прини­
мала.
Вернулись с покоса отец и сёстры. Бабушка Акулина
собрала ужинать. Сели за стол. Не было только деда Ивана
Фомича - лето он проводил на пасеке. За столом вяло пере­
говаривались, все устали за день.
Отец, худой, с глубоко посаженными глазами, острым
носом и тонкими губами, ел из отдельной миски - так он
привык, - низко наклонялся, чтобы не уронить ничего на
стол.
Наконец он положил ложку.
- Пора и на покой. Постели мне, Татьяна Васильевна.
- Уже постелено, Алексей Иванович.
Бабушка с дедушкой всегда называют друг друга по
имени и отчеству, мать с отцом - иногда, старшие сёстры
переглядываются при этом с усмешкой, а Еленке нравится.
- Завтра до солнца вставать, - добавил отец, поднима­
ясь из-за стола.
Он уходит. Девчонки, подождав, пока закроется дверь
в горницу, смотрят умоляюще на мать:
- Завтра воскресенье, за ягодами охота.
- Летом один день год кормит, - спокойно, но твёрдо
говорит мать. - Я тоже пойду на покос. Еленка с бабушкой
останутся за хозяек.
Молча перемыли посуду, отправились спать. Катерина
с Еленкой постелили себе на сеновале; Нина боялась мышей,
осталась в избе.
Уснули сразу, но за ночь Еленка просыпалась два раза,
видела туманную, съёжившуюся, розовую луну, мельком
думала: «к дождю» - и засыпала снова. Перед утром стало
зябко, сёстры ушли в избу. Но уже серело небо, пропел пер­
вый петух, мать разбудила всех. Пока готовила завтрак, пе­
ребирая рогачами у печки, Еленка подоила Зорьку, отогнала
её, да ещё овец и коз, в стадо. Мать сказала, что она сегодня
остаётся за хозяйку, и Еленка с утра приступила к своим
обязанностям. Бабушка Акулина не встала с лежанки, разла­
мывало кости - видно, к непогоде.
Над Павловкой поднималось солнце, но в стороне Сви­
щёвки из-за горизонта уже выглядывал край тучи.
Старшие ушли на сенокос. Еленка подмела полы в избе,
в сенях, на крыльце. Потом спахтала масло, опустила в по­
греб. Пора было поить телёнка. Слила ему пахту, разбавила
тёплой водой. Сгибаясь под тяжестью ведра, пошла к выруб­
кам. Раньше здесь была роща из дубов, берёзок, осин, но её
вырубили ещё в войну, до рождения Еленки, и она знала
только вырубки - с высокой травой, скромными цветами
между пеньков, с молодой зеленью новой поросли.
Телёнок пил, суча ногами и бодая Еленку в живот куд­
рявым лбом с маленькими рожками.
- Но, не балуй, - подражая матери, строго говорит
Еленка, а сама гладит ласково Буяна по холке, отгоняет ве­
точкой мух.
Дома Еленка подсела к бабушке Акулине.
- Управилась, голубица? - погладив по голове внучку,
спрашивает бабушка.
- He-а, ещё морковку пополоть надо. Повитель разрос­
лась.
- Я сама пополю. Вот маленько оклемаюсь и пополю.
А ты иди к подружкам.
Еленке очень хочется убежать к подружкам, но и ба­
бушку жалко.
- Иди, иди, - понимает её колебания бабушка. - Вер­
нёшься, поможешь мне.
- Покажи «пятницу», - просит Еленка, не зная, что ещё
хорошего сказать бабушке.
Бабушка Акулина рассказывала, что жила в Свищёвке
старуха Замятина с дурным глазом, портила коров. Сглазила
и их Ночку, и та перестала даваться хозяйке. Когда бабушка
подошла к ней с подойником, Ночка мотнула головой и рас­
секла бабушке руку ниже локтя. Ранка изболелась до самой
кости, оставив на всю жизнь памятку - ямку.
Еленка любила трогать ямку. Это была родная ямка на
доброй бабушкиной руке. Еленка прозвала её «пятницей»,
наверное, потому, что запомнила: корова пырнула бабушку
в пятницу.
- Да вот она, твоя «пятница», - улыбнулась бабушка.
Еленка поводила пальцем по ямке, спросила:
- А тебе не будет скучно одной?
- Не будет, голубица, иди.
Еленка быстро переоделась в чистое платье, достала из
комода малиновый шёлковый платочек, который надевала
только по праздникам и выходным, и, чмокнув бабушку
в морщинистую щёку, схватила бидончик и убежала.
Подружки уже собрались у дома Тони Захаровой на
другом конце Выселок.
- Мы уж хотели за тобой идти, - сказала Тоня, - а ты
сама тут как тут.
Здесь собрались все девчонки Выселок: сёстры Сороки­
ны, Нюра и Оля, беленькие пухлые погодки, и Надя Храмо­
ва, смуглая угрюмая девочка, и Тоня - главный верховод, а
теперь и Еленка присоединилась. Мальчишек тут не было,
если не считать пятилетнего Витеньку.
- А если дождь будет? - хмуро взглянув на небо, спро­
сила Надя.
Все посмотрели на тучу. Она ещб не оторвалась от го­
ризонта, но заметно прибавилась.
- Дождь будет не скоро, - заверила подружек Тоня.
Они, весело переговариваясь, спустились в пологий ов­
раг, заросший лопухами; миновали сыроварню, вдыхая при­
вычный запах скисшего молока, пахты, гнилого болота, куда
стекали отходы, поднялись по пригорку - и вошли в лес.
В лесу оказалось сумрачно и пусто, девчата скоренько про­
бежали к Займищу. Тут была невысокая густая трава, в ней
краснели ягоды земляники. Подружки рассыпались вдоль
опушки. Ягоды, крупные, спелые, сами просились в руки.
Еленка увлеклась, не следила за небом. А туча всё набухала,
чернела. На поле вдали упала её круглая тень.
Вот потянул ветерок, солнце спряталось, лес недоволь­
но зашумел.
Девчата бегом припустили домой. Сверкнула молния,
но гром глухо пророкотал где-то вдали.
На краю Выселок вдруг увидели невесть откуда взяв­
шуюся незнакомую старуху. Принялись гадать, кто это мог
быть, своих вроде всех знали, и павловских тоже, и свищёвских. Подошли ближе, пытаясь заглянуть старухе в лицо. Но
она, согнувшись над клюкой, прятала глаза под низко надви­
нутым платком. Девчонок оторопь взяла, и, хотя над головой
грохотало всё громче, любопытство их было сильнее.
- Чья вы, бабушка? - спросила Еленка.
Старуха вдруг выпрямилась и засмеялась. Это была ба­
бушка Савельевна, которая рассказывала вечор о милом
обычае своей молодости.
- Не угадали, пичужки!
Девчата смеялись всю дорогу, обсуждая происшествие.
Еленка вихрем ворвалась в кухню, брякнула о стол би­
дончиком.
- Телкй, телк& загони скорее, - простонала бабушка,
поднимаясь с лежанки.
Я сейчас, а ты не вставай, - крикнула Еленка, на ходу
срывая малиновый платочек и кидая его на скамейку.
Туча растекалась по небу, гром гремел прямо над голо­
вой. Жмурясь от ярких вспышек молний, Еленка помчалась
на Вырубки. Телёнок стоял, свесив голову и покорно подста­
вив спину редким крупным каплям дождя. Верёвка опуталась вокруг пеньков. Еленка с трудом размотала её. Телёнок,
почуяв свободу, взбрыкивая, побежал к дому. Еленка за ним.
Дождь брызнул гуще, оставляя на пыльной дороге тём­
ные лунки. Только добежали до хлева, обрушился ливень,
словно вся туча упала на землю.
В хлеву кудахтали куры, они заблаговременно спрята­
лись под крышу.
2
Елена открыла глаза, нащупала на табуретке стакан
с водой, отпила, откинулась снова на подушку, вдруг за­
мёрзнув, натянув до подбородка одеяло.
«Таких гроз, как в детстве, нет больше, - подумала она,
всё ещё переживая мысленную встречу с прошлым, - или
места наши притягивали грозы?»
Закрыла рукой глаза, из-под пальцев скатилась слезин­
ка. Нет больше бабушки Акулины с её милой «пятницей» и
рассказами про старину, нет на свете и дедушки Ивана Фо­
мича, пропала куда-то его Библия...
Елена пошевелилась, сжалась в комок от озноба. Захо­
телось, чтобы поскорее пришли с работы муж и падчерица.
На табуретке лежат рецепты, кто-нибудь сходит за лекарст­
вом.
Она перевела взгляд на окно. Сквозь тюлевые занавески
виден пятиэтажный дом напротив, кусок чёрно-синего уг­
рюмого неба, серые ветки клёнов, махающие ржавыми ме­
тёлками. Где-то высоко в тучах тоскливо гудит самолёт.
Будто не в силах справиться с непогодой.
«Хочу домой, хочу на Выселки», - словно маленькая,
подумала Елена, и сердце её сжалось. Не попасть ей больше
домой. Выселки остались только в памяти, на месте домов пашня. Катерина живёт под Москвой, а с ней - состарившие­
ся, немощные родители и ставшая инвалидом средняя сестра
Нина.
И снова перенеслась Елена в прошлое, вспомнила, как
заболела однажды. Она училась тогда в десятом классе. Ка­
терина уже вышла замуж и уехала. Они вдвоём с Ниной
в холодный сентябрьский вечер пошли на речку выполоскать
бельё. Ветер продувал насквозь, но девчата не обращали
внимания, приходилось полоскать бельё и зимой, в проруби,
и когда ничем не болели.
Но в тот раз Нину миновало, а она свалилась с темпера­
турой - засаднило горло, вздулись пузыри на губах.
Бабушка поила отваром липового цвета, молоком с мё­
дом, чаем с малиной, Еленка держала её за руку, гладила
«пятницу», и вроде легче становилось, голова меньше боле­
ла, тело переставало гореть.
Бабушка приговаривала:
- Вот приедет вечор Иван Фомич, свежего медку приве­
зёт, в баньке тебя попарю, на печку положу, хворь как рукой
снимет.
Еленка не слышала, как приехал дед, спала. Он подо­
шёл к ней, маленький, сухонький, - Еленка сразу просну­
лась, - потрогал заскорузлыми пальцами лоб.
- Ничего, отудобеет, - сказал хриплым голосом.
От деда пахло полем, мёдом и хлебом. Елена, вдохнув
знакомый с детства запах, улыбнулась.
Беда с Ниной случилась позднее. Под Новый год она
сломала ногу, долго лежала в больнице: кость срослась не­
правильно, долбили, вставляли шурупы... То ли от нестер­
пимой боли, то ли ещё почему - врачи так и не объяснили
толком - Нина начала терять зрение. Вначале никто особен­
но не встревожился.
...Длинными осенними и зимними вечерами семья со­
биралась за чистым столом под висячей керосиновой лам­
п о й - электричества не было на Выселках, доживающих свой
век. Люди постепенно перебирались в райцентр или в город.
В Павловке и Свищёвке тоже появились дома с забитыми
окнами; кое-где на месте домов уже зияли чёрные ямы.
Еленка любила вечерние часы, когда вся семья была
в сборе. Монотонный хриплый голос деда, читающего Биб­
лию, не мешал ей учить урок, наоборот, казалось, она быст­
рее усваивает всё, если над ухом жужжит дедов голос, сту­
чит по ставням дождь или завывает вьюга. А в избе тепло,
уютно, рядом любимые родные лица.
После уроков начинался разговор о странных, загадоч­
ных явлениях в жизни, о домовых, о ведьмах.
Еленка, сложив учебники в портфель, тоже брала в руки
вязание, как мать и бабушка, - без дела никто не сидел, даже
Николай, - и начинала внимательно слушать.
- Сейчас народ неверующий пошёл, а ведь много смут­
ного бывает на свете, - заводила речь бабушка Акулина. Вот, к примеру, случай с Марфой Ивановной. Я хоть и ма­
ленькой была, а хорошо её помню, и смерть её помню. Об­
мыли, обрядили тётку Марфу как полагается и положили
в гроб. Мы, девчонки, венок ещё плели из полевых цветов.
Было это, как сейчас помню, на Троицу. Ночью старухи си­
дели у гроба, читали заупокойные молитвы, а тётка Марфа
возьми да и встань из гроба-то. Посыпались они со скамейки,
как горох, да на карачках-то - в сенцы, а Марфа Ивановна им
вослед: «Куда же вы, подруги?» Так воскресла из мёртвых
наша Марфа. Старухи давай её пытать, что она там видела,
есть ли Бог? Марфа отвечала: «Что я там видела, рассказы­
вать не велено, а то обратно не пустят, но Бог есть». И зря ты
усмехаешься, Иван Фомич. Марфа Ивановна - женщина
серьёзная, не балаболка какая-нибудь.
- Не серчай, Акулина Петровна, - сделав серьёзное ли­
цо, ответил дед, - но я так разумею: если есть Бог, то почему
он допустил войну и гибель безвинных детей?
- Пути Господни неисповедимы, - уклончиво ответила
бабушка. Она искренне верила в Бога и в то же время всерьёз
могла говорить о привидениях, домовом. Еленка не раз слы­
шала, как она обращалась к домовому, называя его «батюш­
кой». Однажды бабушка поделилась со своей снохой, Елен­
киной матерью, что видела домового своими глазами. Еленка
тогда лежала на печи и всё слышала.
«Оженили нас с Иваном Фомичом по сговору родите­
лей, а у меня не лежит к нему душа, и всё тут. Постылым
был он мне. Вот раз легла спать. Луна в окошко светит, в из­
бе светло как днём. Вдруг распахнулась дверь, крючок так и
подскочил, будто кто сбросил его. Заходит мужик, огром­
ный, заросший, борода ниже пояса, и - прямо ко мне. На ме­
ня столбняк напал, смотрю, не сморгну. А он подошёл да как
плюнет в лицо, мне будто щёку ожгло. Я под Ивана Фомича
зарываюсь. С тех пор полюбился он мне. Знамо, это хозяин
был, осерчал он на меня за Ивана Фомича».
В бабушкины сказки верили и не верили, но слушать
любили.
- Мы из Павловки переезжали сюда - на Выселки, —
рассказывала бабушка в другой раз, - я в пояс поклонилась,
позвала: «Хозяин-батюшка, пойдём с нами в новый дом, на
другое жильё». А старые хозяева, видно, своего не позвали,
вот они в первую ночь и подрались на чердаке. Топот стоял!
Помнишь, Иван Фомич? Мы все проснулись, Алёшенька за­
плакал...
Еленкин отец, не поднимая головы от работы (он под­
шивал валенки), предположил:
- Кошки, наверное, подрались.
- Кошки без крику не дерутся, - возразила бабушка.
- Крысы это были, - сказал дедушка.
- Библию читаешь, а ни во что не веришь, - с улыбкой
укорила своего Ивана Фомича бабушка.
- Писание - это народная мудрость, а у тебя, Акулина
Петровна, всё в голове перемешалось, не пойму, в кого ты
веришь? В Бога или во всякую нечисть?
- Все от Бога, - покорно вздохнула бабушка.
- Это лишь фантазия, - возразила Нина.
- А дурной глаз —тоже фантазия? - тут же осердилась
бабушка.
- Отчего, ты думаешь, несчастья на тебя посыпались?
Помнишь день, когда тебе сломать ногу, утром пришла к нам
Варвара Найдёнова? Как она расхваливала тебя? Хорошая у
вас девка, красивая, работящая... - передразнила бабушка
Варвару. - Сглазила она тебя!
- Тётка Варвара ведьма? - ужаснулась Еленка. Она
всей душой верила в то, во что и бабушка Акулина, и нико­
гда не сомневалась в её правоте.
- Не ведьма. Сглазить любой может, - ответила бабуш­
ка. - Слово большую силу имеет. Нынче люди завидуют друг
другу, злобятся, оттого и кавардак всюду такой творится, как
перед концом света. Отсель все муки, что не верят сейчас ни
в Бога, ни в чёрта, Господи прости!..
3
Елена вздохнула, повернулась на спину. Стало жарко,
она сбросила одеяло, напилась воды.
Ох, как права была бабушка Акулина! Злобятся люди,
даже те, кому по родству любить друг друга положено.
Вот сегодня утром заспорили отец и дочь, кто вызовет
врача ей, Елене. Привыкли, что она спозаранку на ногах, а
тут вдруг оборвалась привычная жизнь: по утрам Елена бу­
дила их на работу, а на столе уже ждал приготовленный зав­
трак.
Отец попросил дочь:
- Тебе удобнее, Неля. Зайди, это самое, в поликлинику.
- Я могу опоздать, - ответила та, вертясь перед зерка­
лом. Елена слышала, как она роняла щётки, перебирала ка­
кие-то баночки.
- Позвони с работы.
- Сам позвони.
- От нас трудно дозвониться. Я тебя как человека про­
шу, - повысил голос Николай Максимович.
- Чего ты кричишь на меня? - раздражённо спросила
Неля.
- Да тебя пороть надо!
- Даже так? Поздно спохватился, - Неля хлопнула две­
рью.
Николай Максимович присел на кровать к Елене.
- Ты не волнуйся, я вызову врача. Эх, упустили мы
Нельку.
Она права, теперь поздно, раньше надо было...
- Поркой добру не научишь, - ответила Елена. - Жалела я.
- Вот мы и дожалелись!
Николай Максимович ушёл, а Елена осталась лежать,
чувствуя неловкость, как во время ссоры отца с дочерью, что
причинила им столько хлопот. Много раз переносила про­
студу на ногах, а сейчас вот свалилась и от этого ощущала
себя виноватой.
Хорошо ей было только в родной семье, а как вышла
замуж, будто в другой мир попала, запутанный, неласковый.
Так было с первым мужем, так оказалось и со вторым.
Первый муж - Виктор Козырев...
Елена вспомнила ясное июльское утро, она шла от ко­
лодца и несла на коромысле два ведра воды.
После десятого класса она не поехала в город учиться
дальше, как мечтала мать, не захотела, решила работать на
птицеферме в Павловке.
Елена боялась города. Она любила Выселки, любила
отца и мать, бабушку и дедушку, больную сестру Нину (она
почти ослепла и осталась хроменькой на всю жизнь), любила
свой дом, свои огороды, любила речку и песни Оли Прохо­
ровой из Свищёвки... С радостью ходила она и на птице­
ферму, к своим несушкам, что, суетясь и квохча, бежали за
ней к кормушке.
Но вот оказался на её пути от колодца к дому демоби­
лизованный матрос Виктор Козырев; он приехал погостить
к тётке Варваре Найдёновой, увидел Елену и промолвил
удивлённо:
- В такой глуши и такая красавица!
Выселки всегда были глушью, а теперь вообще оста­
лось пять домов; парни после службы не возвращались
в Павловку и Свищёвку, женихов не стало. А тут - матрос
в тельняшке, глаза голубые как небо, густые тёмные волосы,
смелый восхищённый взгляд. Устоять ли было Еленке перед
таким молодцом?
Вечером, собираясь на свидание, достала Еленка свой
заветный малиновый платочек, глянула в зеркало.
Домашние очень переживали: бабушка Акулина вспом­
нила, как сватали её за Ивана Фомича, какие ленты вплетали
в волосы; Нина и радовалась за Еленку, и потихонечку пла­
кала, предчувствуя своё одиночество. Мать, сдерживая ра­
дость, говорила:
- Хороший парень, свой, павловский. Отца и мать его
хорошо знала. В город они подались ещё до войны...
Еленка пришла на вечерней зорьке к Михееву омуту,
села рядом с Виктором на сухое бревно. Он по-хозяйски об­
нял её одной рукой за плечи, другой - снял малиновый пла­
точек.
- А вот это ни к чему. Я из тебя сделаю городскую. Да и
волосы такие незачем прятать.
Еленка смущённо поправила рассыпавшиеся волосы,
густые, волнистые, как у матери.
- Такая ты мне больше нравишься, а платочек возьму
на память.
И не спросил можно или нет.
Сидели до глубокой ночи, луна взошла над рекой, пол­
ная, щедрая, по берегу протянулись две тени и то сближа­
лись, то отстранялись.
Счастливая, Еленка тихонько запела:
На речке, на речке, на том бережечке
Мыла Марусенька белые ноги...
Виктор закрыл ладонью её губы.
- Не надо. Это деревенская песня. Я научу тебя другим,
городским, - сказал он и пропел:
А кто-то грезит о черноокой аргентинке,
Грустя и веря в любовь далёкую свою.
Песня Еленке понравилась. Ей, не искушённой жизнью
и не избалованной вниманием парней, всё нравилось в Вик­
торе.
Через две недели они расписались в сельсовете.
Родня провожала Еленку в город. Бабушка Акулина и
Нина плакали, отец и мать хмурили брови, лишь Иван Фо­
мич (он приехал с пасеки по такому случаю) один был твёрд
и даже шутил:
- Ну что вы, навек, что ли, расстаётесь? Теперь будет
к кому в город поехать.
Еленка на прощанье окинула взглядом горницу, две за­
навески, за которыми стояли кровати родителей и через тон­
кую перегородку - девчат; стол, за которым любила сидеть
вся семья и слушать дедушкину Библию или бабушкины не­
былицы; посмотрела на Нину, бледную, худую, в очках
с толстыми линзами, и сердце её больно сжалось.
- Ну всё, пора, - подтолкнула её к двери мать. Но когда
Еленка, подняв сумку, пошла к телеге, на которой предстоя­
ло добираться до станции, она вдруг крикнула:
- Еленка! Ты куда?!
Еленка повернулась к матери с улыбкой сквозь набе­
жавшие слёзы.
- Ничего, ничего, это я так, - тоже натянуто улыбаясь
сквозь слёзы, проговорила мать. - Поезжай с Богом.
Еленка поехала, но долго ещё стоял в ушах крик мате­
ри: «Ты куда?!» Боль, недоумение, растерянность слышались
в этом крике: от родителей уезжала младшенькая, самая лю­
бимая.
Поначалу жизнь с Виктором пошла ровно. Свекровь и
свёкор приняли её неплохо, а потом и вовсе полюбили как
родную дочь. И трудно было не полюбить её за спокойный
нрав, за трудолюбие. Всё умела делать Еленка, всё делала
с душой. Она убиралась в комнатах, стирала и гладила бельё,
вкусно готовила, ни минуты не сидела праздно - шила, вяза­
ла, вышивала...
Свекровь, тучная, одышливая, удивлялась её сноровке.
- У меня тоже всё в руках горело, когда молодой была,
и всё же не так, как у тебя. А теперь уж и говорить нечего:
астма замучила, диабет привязался. Тебя сам Бог послал мне,
дочка.
На Виктора мать даже покрикивала порой, когда он,
бывало, особенно раскомандуется: принеси то, подай это.
- Угомонись, - говорила она, - Еленка тоже работает,
да ещё дитя на руках. Барин какой...
У них уже был сын Шурик. После его рождения Виктор
устроил жену к себе в типографию - переплётчицей. Работа
ей нравилась: не тяжёлая, но и сидеть не даёт; нравился на­
чальник, строгий, но справедливый, когда надо, всегда от­
пустит, хотя и поворчит беззлобно: «Вечно вам, женщины,
что-то надо».
Минуло несколько лет. Шурик в школу пошёл. Росточ­
ка он был небольшого, в прадедушку Ивана Фомича удался,
а глубоко посаженные глаза и светлые волосы - как у де­
душки Алексея. Еленка любила выискивать сходство сына со
своей роднёй. Учился Шурик сносно, хлопот здесь ей не бы­
ло. Всё больше тревожила свекровь. Они сильно сдала, це­
лыми днями не поднималась с постели. Еленка кормила её
с ложечки, а та тихо плакала.
- Не плачьте, мама, - уговаривала её Еленка, - попра­
витесь, всё будет хорошо.
Но свекровь не поправилась, умерла. После неё семья
стала разваливаться. Свёкор через три месяца привёл другую
жену. Виктор начал попивать, по пьянке лез на отца с кула­
ками - не мог простить скоропалительную женитьбу, доста­
валось и новоявленной мачехе, и Еленке, когда она пыталась
остановить его. Одно утешение находила Еленка: поездки
с сыном к родителям на Выселки. Старалась так подгадать,
чтобы и Катерина с детьми была там. В душе её поднима­
лись былые радость и любовь. Всем она была нужна, все её
любили, и она нарадоваться не могла, что есть на свете уго­
лок, где можно приклонить голову.
Родителям Еленка не рассказывала, что творится у неё
в семье, не хотела расстраивать, но старшей сестре поведала
всё, не жалуясь, не спрашивая совета, как жить дальше.
- Малиновый платочек мой он порвал. Птичницей зо­
вёт, я же ведь не черноокая аргентинка из его любимой пес­
ни. Но всё это по пьянке, а трезвый - хороший. Только живёт
Виктор так, будто чего не хватает ему, а чего - не говорит
или не понимает сам.
- Характер такой, - сказала Катерина, - неустойчивый.
Может, ещё переменится?
Катерина была неторопливой в суждениях, с выводами
не спешила, точь-в-точь как отец. У неё с мужем так сложи­
лось: сначала грубоватый, нетерпимый, с годами стал спо­
койнее, признался в любви Катерине, когда уже двое сыно­
вей у них было.
- Так в жизни и бывает, всё вперемежку, - успокоили
себя сёстры.
Не удалось обмануть лишь Нину. Обострённым чувст­
вом больного человека она догадалась, что не всё хорошо
в семье сестры.
- Я чувствую, понимаешь, чувствую.
- Что ты, родная, - прижималась к плечу Нины Елен­
ка, - всё хорошо. Свекровь вот только жалко, могла бы ещё
пожить.
- Ладно, не говори, - обиделась как-то Нина. - Я и так
знаю, неладно у тебя в семье.
Елена промолчала. И как объяснить сестре то, что она
сама не совсем понимала? Видела, чувствовала какую-то не­
успокоенность, напряжённость Виктора, словно точит его
что-то изнутри.
- Почему ты всё время оглядываешься на мнение лю­
дей? - спрашивала его Елена. - Откуда в тебе такая неуве­
ренность? Тебе мало, что ты для меня самый лучший?
Вечная душевная неуверенность Виктора передавалась
и ей. Елене начинало казаться, что всё она делает не так. Она
никак не могла приспособиться к его скачкам в настроении:
то он бывал грубым, не терпящим никаких возражений, то
раскисал и начинал жаловаться, как много у него врагов.
Всего тридцать четыре года исполнилось Виктору, ко­
гда погиб по пьянке. Ничем не мог он заглушить свою трево­
гу и неудовлетворённость, кроме как водкой. Она и погубила
его. Пьяная компания... Железная дорога... Незамеченный
поезд...
Елена ушла с сыном на съёмную квартиру. Её зарплаты
и пенсии не хватало, она стала шить на дому, недосыпая но­
чами. За год похудела, подурнела, появилась первая седина.
Начальник - Николай Максимович - как-то спросил:
- Вы не больны, Елена Алексеевна?
- Нет, я здорова, - покраснела она.
- Когда-то вы всегда вот такой были - румяной.
А через несколько дней он вызвал её к себе в кабинет.
- Садитесь и рассказывайте, - потребовал он.
Елена испугалась: вдруг что не так сделала по работе?
- О чём? - робко спросила она.
- Обо всём. Только правду: где живёте, как живёте?
- Живём с сыном, снимаем квартиру, - улыбнулась
она, обрадованная, что у начальника замечаний нет. - Вече­
рами подрабатываю - шью.
Николай Максимович встал, зачем-то вышел, тут же
вернулся.
- Вот что, Елена Алексеевна, - неожиданно проговорил
он, - я предлагаю вам перейти ко мне.
- Как? - не поняла Она.
- Как жена. Вы ведь знаете, что я вдовец. В общем, так,
Нельке моей мать нужна, а Шурику - отец.
Она растерялась, молчала, опустив голову.
- Подумайте, Елена Алексеевна. Я не тороплю.
- Подумаю, - ответила она, не поднимая головы.
Шурику в то время было одиннадцать лет, и она не
могла без его совета решать свою судьбу.
- Шурик, Николай Максимович зовёт нас к себе. Как ты
Думаешь? Стоит мне выходить за него замуж?
- А он пьёт? - первое, что спросил сын.
- Нет, сынок, не пьёт.
- А он сильный?
Елена опустила глаза, комок застрял в горле: не дога­
дывалась она, как сыну, оказывается, нужен был отец, за­
щитник.
- Сильный, - сказала она.
- Тогда стоит.
- Ну что же, решимся. Хуже, чем было, не будет.
Так сказала Елена, а сама задумалась.
Прошла растерянность первых минут после неожидан­
ного, без лишних слов и подготовки, предложения Николая
Максимовича. Подобная напористость кого угодно могла
привести в замешательство, если бы... Вот об этом «если
бы» и задумалась Елена. Может быть, внезапные слова и ог­
лушили бы её и заставили бы ответить отказом, если бы не
почувствовала вдруг от Николая Максимовича сильную, от­
кровенную волну симпатии, доброты, заботливой нежности.
В первый момент дух захватило и что-то вроде сомне­
ния шевельнулось в душе: правда ли всё это, не слишком ли
много и вот так сразу? Но теперь вот сидит, улыбается и
уговаривает себя: «Глупая, это же хорошо, ведь от Виктора
ничего подобного, никогда...» И стало ей вдруг хорошо и
надёжно; оказалась просто необходимой та волна нежности,
что окутала её в кабинете начальника и стёрла грубоватую
прямолинейность его слов.
Так и началась жизнь в новой семье: легко, спокойно,
светло. Николаю Максимовичу Елена сразу сказала: «За дочь
не беспокойся, сироту я не обижу».
Она стирала, гладила, готовила, убирала трёхкомнат­
ную квартиру. Всё спорилось у неё в руках, повсюду она ус­
певала, любила порадовать чем-нибудь свою новую родню:
сшить падчерице платье, связать кофточку, приготовить
вкусненькое или что-нибудь особенное, чего они никогда не
ели.
Муж тучнел, дети подрастали. Шурик окончил школу,
поступил в лётное училище, окончив его, уехал по назначе­
нию техником лейтенантом по обслуживанию самолётов.
Хорошего сына она вырастила, внимательного, доброго.
Его любила вся родня, а бабушка Таня души не чаяла, о дру­
гих внуках, Катерининых сыновьях, так не скучала, как о
Шурике.
- Он наш, Кожухин, чтит нашу родню, а Катеринины
больше любят отцову.
Для Николая Максимовича, как поняла со временем
Елена, слово «родня» было пустым звуком. Жили в Тамбове
его родные брат и сестра, но он с ними даже не переписы­
вался.
Иногда Елена напоминала ему:
- Поздравь хотя бы с праздником. Родные ведь.
- Ну и что? - безразлично спрашивал Николай Макси­
мович. - Кто же в наше время роднится? Чужие скорее вы­
ручат, а родня что, только посплетничать.
Странно было слышать Елене такие рассуждения.
Когда она рассказывала, как вечерами их семья собира­
лась за столом, каждый со своей работой, а дед читал Биб­
лию или бабушка рассказывала о старине, Николай Макси­
мович молчал, словно ему и вспомнить нечего было. Неля же
начинала скучать и бралась за книгу.
По дому ни отец, ни дочь ей ни в чём не помогали. Шу­
рик любил возиться с ней на кухне, а Неля не отрывалась от
книг и только недовольно поджимала ноги, когда мачеха
мыла полы, согнувшись в три погибели перед падчерицей.
Елена пробовала привлечь Нелю к какому-нибудь де­
лу - научить её вязать, шить или вышивать, или готовить, но
девочка неизменно отговаривалась занятостью: то уроки на­
до делать, то книгу дочитать, то передачу интересную по­
смотреть по телевизору. Николай Максимович Елену не под­
держивал, и она оставила свои попытки приучить падчерицу
к хозяйству.
Подруг у Нели не было. Если случалось зайти комунибудь из одноклассников или соседских девчонок, она пря­
талась и просила мачеху: «Скажите, меня дома нет».
Елену она никак не называла: ни матерью, ни по имени.
После школы Неля окончила институт иностранных
языков, но работала в научно-исследовательском институте
не по специальности и, кажется, ни к чему больше не стре­
милась, даже к замужеству.
А Елене так хотелось зажить тихо и спокойно с Нико­
лаем Максимовичем, вернуть те времена, когда он был неж­
ным и ласковым с ней. Как незаметно он переменился! Вро­
де бы всё оставалось по-старому, но это лишь внешне. Дочь
выросла, и отец встал на её сторону, и проявлялось это в ты­
сячах мелочах.
Однажды Елена упрекнула Николая Максимовича, не
утерпела всё-таки, что он гвоздя в доме не вобьёт. За него
ответила Неля:
- Вы же знали, за кого шли.
Елена почувствовала себя уязвлённой. За что так? За то,
что обстирывала и обшивала, не находя порой времени для
себя? Она взглянула на Николая Максимовича, невольно
ожидая поддержки, но он смотрел в окно, словно ничего не
слышал. Елена с ужасом поняла: он согласен с дочерью.
Пожалуй, с того случая всё и началось. Ободрённая
молчаливой поддержкой отца, Неля участила наскоки на ма­
чеху.
- Мы с папой едим чёрный хлеб, а наша мама - белый.
«Наша мама» ласково не прозвучало, напротив, сказано
это было с ехидством, хотя прекрасно знала падчерица, по­
чему Елена не может есть ржаной хлеб: годы воздержания
сказались на здоровье.
«Мы с папой» - постоянно стала слышать Елена.
А она - с кем?
4
Елена повернулась на бок. В окно заглядывали поздние
сумерки. Ни Нели, ни мужа всё ещё не было с работы, а ей
вдруг так захотелось, чтобы знобкая тишина в доме согре­
лась человеческим теплом, захотелось услышать живой го­
лос. Она не переставала надеяться, что когда-нибудь так и
будет.
Первой явилась Неля, не разуваясь, прошла в свою
комнату, чем-то грохнула там, с шумом отодвинула стул.
Елена встрепенулась, приготовила фразу: «Неля, сходи,
пожалуйста, за лекарством». Однако произнести её вслух так
и не пришлось. Неля долго не появлялась, а когда, наконец,
возникла в проёме двери, то недовольно воскликнула:
- Это что же, мне самой и ужин готовить?!
- Там суп есть, - еле выговорила Елена, так она была
поражена вопросом взрослой девицы.
- Кто же ужинает супом? - продолжала возмущаться
Неля.
- Ну, не знаю... - прошептала Елена.
Неля повернулась и ушла, в коридоре щёлкнул замок
входной двери.
«Господи, за что мне такое? - впервые в жизни зароп­
тала Елена. - Неужели права была бабушка Акулина, что
люди стали злыми, как перед концом света?»
«Перед концом добра и милосердия, - по-своему пере­
делала слова бабушки Елена. - Но почему?»
Почему ей, Елене, нравится делать людям добро, чтобы
все уходили от неё довольные - и свои, и чужие? Почему
Неля не понимает, что давать - большее счастье, чем прини­
мать? Почему перестал понимать свою жену Николай Мак­
симович?
«Что я не так делаю?» - спросила себя Елена, смахивая
слёзы.
Тяжело ей не находить отклика в людях, для которых
только и жила она. Потому и тосковала о годах детства и
юности, когда все любили её и для всех она была хороша.
Елена вспомнила, как ездили они в прошлом году с Ни­
колаем Максимовичем в Подмосковье.
Родители давно уже перебрались к старшей дочери.
Алексей Иванович и Татьяна Васильевна состарились, труд­
но им стало управляться с огородами и скотиной, и Катерина
взяла их к себе. Их и сестру Нину. Нина почти совсем ослеп­
ла и тоже требовала ухода, а старикам только-только за со­
бой уследить.
К Елене родители не захотели переехать, а она их звала,
но не настойчиво. Знала, плохо им будет рядом с Нелькой...
и даже с Николаем Максимовичем. Он сторонился её шум­
ной родни; бывая в гостях, прятался за газетой или целыми
днями пропадал на рыбалке.
Им всем тоже лучше было без него, своим отчуждён­
ным видом он вроде бы как замораживал их, мешал чувство­
вать себя в собственном доме свободными и весёлыми.
Елена слышала голоса родных:
- Еленка, посиди со мной, - звала Нина, - расскажи
что-нибудь.
- Дочка, сядь, отдохни, - говорила мать. - Всё хлопо­
чешь и хлопочешь.
- Еленка, - просила Катерина, - сходи со мной в магазин.
Приходили племянники, Катеринины сыновья, - сами
уже отцы, а льнули к ней, как в детстве: расспрашивали о
здоровье, рассказывали о себе.
Их дети тоже не отпускали от себя тётю Лену, ходили
за ней, как привязанные.
- Расскажи сказку, покружи, почитай книжку!
Елена только успевала поворачиваться: пекла пироги
(«Такие только у Еленки получаются», - хвалил отец.), шила
платья сёстрам, матери; внучатым племянницам связала
крючком панамки.
Такой «отдых» не тяготил её, она любила радовать дру­
гих и сама радовалась, когда помогала кому-то.
- Ты как солнышко у нас, - шептала ей Нина. - Как бы
мне хотелось всегда с тобой жить.
- Вот и поедем ко мне.
- Да-а, а твой?
- Он ни слова не скажет.
- Вот то-то и оно, что не скажет. Уж лучше бы говорил,
а то не знаешь, что у него на уме. А дочь его? Ни разу к нам
не приехала, как выросла. Но она и маленькая была не особенно-то ласковой. Вот если бы ты с нами жила...
- Ты не представляешь, Нинок, как я сама хотела бы
этого. А ещё лучше было бы всем нам вернуться на Высел­
ки. Увы, всё осталось на том бережечке.
- Песню нашу любимую вспомнила? - улыбнулась Нина.
- Я и не забывала.
Елена водила сестру в ванную, купала, потом расчёсы­
вала светлые редеющие волосы, заплетала в тощую косицу,
крепила её на затылке, а перед сном читала Нине какуюнибудь книгу.
Однажды в свободный час Катерина увела Елену к Москве-реке. Они сели на тёплый берег у куста боярышника.
- Трудно тебе, моя хорошая, я вижу, - сказала Елена,
обняв сестру. - Чем я могу помочь тебе?
- Ничего. Я сильная. Привыкла ухаживать за мужика­
ми. Сыновья теперь разлетелись, а Пётр помогает мне. Нет, я
не жалуюсь.
Жаловаться они не любили никогда, спросить совета да, пожалеть друг друга - тоже, но только не взваливать свои
трудности на плечи другого.
- Нину вот жалко, - продолжала Катерина. - Всю жизнь
сердце щемит за неё. Да и тебе не сладко. Не спорь. Что я, не
вижу? Как приедешь, сразу глаза-то грустные, я заметила,
потом оттаиваешь. Обижают они тебя?
- Да нет, в общем, я тоже не жалуюсь.
- Понятно. Ты и смеяться-то разучилась.
- Да нет, не забирай себе в голову. Николай Максимо­
вич - х;ороший человек. Вот только дочери немного поддал­
ся, жалеет её, наверное, ведь без матери росла.
- Да какая мать так ухаживала бы за своим дитём, как
ты за Нелькой! Избаловала ты её!
- Он молчал, а я что? Боялась обидеть лишним словом.
Давай лучше Выселки вспомним. В последнее время просто
тоска гложет, как хочется опять попасть туда. Старею, навер­
ное, пятый десяток разменяла. Говорят, к старости бывает такое.
- Ничего себе старость...
- Мне кажется, я сто лет на свете живу.
- Это потому, что мало радости было.
- Ладно об этом. Давай споём нашу любимую.
...Быстро пролетели дни. Елена сидела в поезде и невесело
смотрела в окно, представляя, как вернётся в безрадостный дом
под холодный взгляд падчерицы. Праздник кончился.
Николай Максимович был непривычно тих, неловок и, как
заметила Елена, почему-то прятал от неё глаза. Лишь когда опус­
тилась ночь, и они улеглись на жёсткие лавки под полусырые про­
стыни, он тихонько позвал её:
- Мать, а мать, ты спишь?
- Нет, - откликнулась она.
Соседи по купе, отец и сын, уже похрапывали на верхних
полках.
Николай Максимович встал, сел в ногах Елены.
- Слушай, хочу поговорить с тобой.
- Сейчас? - удивилась она. - О чём?
- О многом. Иди ко мне поближе.
Она села, прижалась плечом к плечу мужа.
- Я, это самое, хочу сказать... Ну, в общем, я слышал ваш
разговор, - наконец выговорил он.
- Какой разговор? - не поняла Елена.
- Там, на Москве-реке, с Катериной.
- Подслушивал? - неприятно поразилась она
- Нет, ты не подумай. Так получилось. Сначала я не дога­
дался, что это вы. Стою, смотрю на поплавок, вдруг слышу голо­
са... Хорошо было слышно, но я не прислушивался, стерёг удоч­
ку. Вот только после слов «ты и смеяться-то разучилась» мне лю­
бопытно стало, кто это смеяться разучился, выглянул... а это вы с
Катериной. Я опешил, а когда опомнился, вы уже ушли. Вот так
всё получилось. С тех пор всё думаю о нас с тобой. Права Катери­
на: плохо тебе у нас, перестала ты смеяться, как раньше. А я лю­
бил твой смех, ещё когда моя Гапя была живая. Приду на работу, а
там твоя улыбка, твой смех. Сколько раз украдкой любовался то­
бой. А в первые годы как у нас всё хорошо было!.. Когда я тебе
предложение сделал, знала бы ты, как боялся, что откажешь. Ты
первого мужа своего любила?
Елена была ошеломлена: сколько лет прожили вместе, а он
ни разу не спросил об этом и сейчас говорит так, вроде и спраши­
вает, и утверждает. Всегда ревновал или только сейчас вдруг
вздумал?
- Любила я Виктора, только до конца не понимала. В нём
будто два человека сидело: один - щедрый, открытый, умный,
а другой - подозрительный, с оглядкой, несдержанный. Беспо­
койно мне с ним было. С тобой лучше... поначалу.
Елена замолчала: вдруг ожило давно исчезнувшее чувство
понимания с Николаем Максимовичем, лёгкости, света, и это не­
ожиданно возвращение утраченного озадачило её и обрадовало.
А Николай Максимович продолжал:
- Я не заметил, когда ты перестала смеяться. Пашешь и па­
шешь на нас, вроде так и должно быть. Чего уж кривить душой,
твои рассказы о родне считал ерундой, наивностью. У меня само­
го ничего подобного в жизни не было. Отец пропадал у чужих
баб, мать была занята своими переживаниями. Я рос, как сорняк.
Мне бы слушать тебя да учиться: таких, как ты, помнящих своё
родство, сейчас днём с огнём не сыщешь. В душе я всегда тебе за­
видовал. Тебе есть что помнить, есть чем держаться в жизни. Я,
это самое, ничего обещать не буду, сама увидишь... Нельке бы
своей семьёй обзавестись, да вот не ладится у неё... Я виноват пе­
ред тобой, перед ней.
Он замолчал, Елена погладила его по руке.
- Теперь мне будет легче.
5
В комнате стемнело. За оконом разбушевался ветер.
«Который теперь час?» - подумала Елена. - Почему до
сих пор нет с работы Николая Максимовича? И куда могла
уйти Неля, расстроенная, голодная?»
Горько стало на душе у Елены и за себя, и за падчерицу,
и за мужа: не сумела она сделать так, чтобы отец с дочерью
торопились домой. Хорошо, что не стал он ничего обещать
ей тогда, в поезде, ведь всё осталось без изменений. Правда
Николай Максимович чаще покрикивает на дочь, но что
пользы? Неля ещё больше замкнулась.
И вдруг Елена поняла: счастливой она никогда больше
не будет, для этого надо вернуться в детство, в милые Вы­
селки: полоть огурцы, чувствуя босыми ногами горячую
землю, поливать капусту, плеща на ноги тёплой речной во­
дой, ходить в Павловку встречать стадо, доить Зорьку, уда­
ряя звонкими струями о стенки ведра, слушать грозы над го­
ловой, какие были только в детстве, и вторить девичьему го­
лосу:
На речке, на речке, на том бережечке
Мыла Марусенька белые ноги...
Нет, не прижилась Елена в городе, до сих пор чувствует
себя чужой здесь; город подминает под себя людей, превра­
щает их в толпу, а она, Елена, осталась вне этой толпы, не
слилась с ней. Наверное, поэтому оказались они на разных
берегах: отец с дочерью - на этом, а она - на том, на родном
берегу безымянной речки родных Выселок. И то ли спит
Елена, то ли грезит. Но снова она видит родные места: идёт с
подружками на речку, в руке шляпка подсолнуха, мякоть се­
мечек тает во рту. На лугу пахнет скошенным сеном, разо­
млевшей землёй, речной свежестью.
- Еленка!
Кто это зовёт её? Мать, отец, бабушка, дедушка? Ка­
жется, нет, но никто больше в целом свете не звал её Елен­
кой.
- Еленка, ты дома?
«А где же...» - хочет ответить она, но почему-то не
может выговорить ни слова, и не может понять, откуда и чей
это голос, и хочется ей думать, что он прилетел из детства.
«ИСХОДИЛА МЛАДЁШЕНЬКА»,
ИЛИ ВОСЕМЬ ПИСЕМ САНИ НИКИТИНОЙ
Письмо первое
Завтра суббота, нерабочий день. Впереди у меня два оди­
ноких дня и в придачу - вечер сегодня. Время имеет одно не­
удобное свойство - растягиваться, когда человеку плохо, но я
решила перехитрить его: по дороге с работы зашла в магазин,
купила тетрадь, решила писать тебе письма, Никита.
Прошло три дня, как ты уехал в какую-то там команди­
ровку. Три дня, всего только три. Вот если по пальцам посчи­
тать: один, два, три - совсем немного. Три кратких мига
в обычное время, а сейчас они растянулись в бесконечность.
Я буду писать тебе, и мои письма ускорят время и твой
приезд.
Не хочу загадывать заранее, но если ты вернёшься таким,
каким я проводила тебя, то мы вместе почитаем эти письма и
посмеёмся над моими охами и ахами, которые через месяц ос­
танутся позади и будут казаться сущим пустяком.
Но если всё закончится нашей единственной встречей, то,
по крайней мере, в длинные тоскливые вечера, я буду не одна.
Я мысленно соберу в моей комнате всех друзей, знакомых и
любимых; они заговорят со мной со страниц писем живыми го­
лосами; не будет больше моих безответных монологов перед
портретом мужа, погибшего четыре года назад на границе, и
перед фотокарточкой дочери Юли с сыном Ярославиком на ру­
ках, которые живут в Ленинграде и ждут окончания последнего
курса военной академии своего папы Юры. Скоро, вероятно,
они уедут от меня ещё дальше.
Писать письма надоумила меня, сама того не подозревая,
Светлана Козина. Светлана тоже работает в библиотеке, но не
в художественной, как я, а в технической, расположенной в
главном корпусе, тогда как наша ютится на окраине заводской
территории перед глухим унылым забором.
- Здравствуй, Санечка! - жизнерадостно прокричала она
в трубку перед самым концом рабочего дня.
С тех же самых слов началось наше знакомство с ней око­
ло четырёх лет назад. Помню, я шла тогда по одной из аллей
между заводскими корпусами; всё для меня здесь было новым,
необычным; никогда до этого я не бывала на заводе, всю жизнь
проработала в библиотеке военного городка, никогда не видела
цехов, только в кино, но живого духа их по фильмам не почув­
ствуешь.
Меня удивило, что заводской двор так зелен и ухожен,
с клумбами ярких цветов, с кустами цветущей сирени, с чисты­
ми асфальтированными дорожками.
Я шла из главного корпуса с кипой газет и журналов, шла
медленно. Тяжесть недавней утраты налила свинцом мои ноги,
парализовала волю. Минуло всего два месяца, как тело моего
мужа привезли в наш город и опустили в землю недалеко от
братских могил; ещё на одну красную звезду стало больше
в том скорбном месте.
В военном городке я остаться не захотела. Мы с Мишей
вернулись в город на Волге, по-разному вернулись, но это было
единственное родное место на земле для нас, детей войны.
Здесь прошли наши детство и юность и по-прежнему смотрит
окнами на Волгу наш детский дом, превращённый теперь в ин­
тернат.
Я шла светлым тёплым днём по ликующей земле, но ни­
чего, кроме боли в сердце, не ощущала.
- Здравствуй, Санечка! - вдруг раздалось рядом, и я
вздрогнула. Чужой радостный голос больно ударил по нервам.
Мимо меня, ни на миг не задерживаясь, прошагала молодая неЧ Н Я ІГ П М Я Я
ТТРПѴІІТІГЯ
Я
П ГП ЯН Ѵ П ЯГк
Лмѵіпітя гтпрмитепкнп ѵля-
лялась, высокая, стройная, в лёгком платье с разлетающейся
воздушной оборкой.
«Ну и ну, - удивлённо покачала я головой, - на «ты» и
«Санечка», а я ведь в матери её гожусь, моя Юля старше. И со­
всем по-летнему одетая, а на улице совсем не жарко, или это
просто я всё время мёрзну?»
Но странно, фамильярность незнакомки не задела меня,
а, напротив, понравилась, отвлекла от тяжёлых мыслей.
- Здравствуй, Санечка, - прокричала в трубку Светлана. Что ты собираешься делать в выходные?
- Не знаю.
- Наверное, опять перед портретом плакать? Или на клад­
бище отправишься?
- Не знаю, - повторила я.
- Дома не сиди, - приказным тоном, но смеясь, сказала
она. - Сходи в кино, на Волгу, к знакомым, приходи к Попо­
вым, я буду у них. И вообще, займись чем-нибудь, слышишь?
А то ты у меня такая... Ну счастливо, не горюй.
Светлана каждую пятницу, как заклинание, повторяет
мне: «Счастливо, не горюй». Этот ритуал остаётся неизменным
все годы нашей дружбы. Она так же одинока, как и я. Была за­
мужем, но счастье длилось недолго, всего полгода. Молодой
супруг заболел безобидным гриппом, получил осложнение и
остался навсегда прикованным к постели. Родители забрали
сына к себе по его собственному желанию, гордый Саша не за­
хотел принимать никаких жертв от жены и из лучших побуж­
дений мучает её вот уже несколько лет, не понимая и не желая
понять, что, к своему счастью, встретил женщину, для которой
именно в жертвенности заключается смысл жизни, и в горе она
любит его еще сильнее.
Светлана говорит, то ли в шутку, то ли всерьёз: от благо­
получных мужчин её тошнит, а самые хорошие чувства вызы­
вают те, кого нужно пожалеть.
«Займись чем-нибудь» - сказала на мне, и я стараюсь
быть послушной: открыла купленную тетрадь и с её лёгкой ру­
ки пишу тебе своё первое письмо, Никита.
Захотелось немного пофилософствовать: какой была моя
жизнь до тебя? Вот, например, живут спокойно люди, относи­
тельно спокойно - суета по мелочам не считается, а потом
вдруг в какой-то случайной точке пересекаются два пути и взрыв. В свете его вспышки становится до боли ясно: прежняя
размеренная жизнь не была вовсе жизнью. Настоящая жизнь
вспыхнула только сейчас и с такой силой перевернула всё, что
порой становится жаль того тихого существования, упорядо­
ченного до отупения, которое по привычке называлось жизнью.
Невольно ищешь лазейку в своё прежнее понятное состояние,
не находишь её и мечешься. Но эта вспышка, мощная и тре­
вожная, полна предчувствия счастья, и добровольно от неё не
откажешься, хотя в первый момент она может сбить с ног.
Если бы пришёл волшебник и сказал: «Закрой глаза, жен­
щина, я проведу рукой по твоему лбу, и ничего не будет. Ты
вернёшься к прежней жизни, будешь долго идти по ней, но до
заветного перекрёстка никогда не дойдёшь».
«Не надо, мой добрый волшебник, - попрошу я, - пусть
всё остаётся, как есть. Да, я жалею о былом, но без этого сожа­
ления не будет полным счастье в настоящем».
«А если впереди только слёзы и мука? Не забывай, ты
свободна, а он - нет. Что, кроме страдания, даст тебе эта лю­
бовь?»
«Страдать о живом человеке - значит, жить».
...Всё началось в один серый нахохленный день, какие
часто бывают в начале февраля, когда в комнате жмутся мрач­
ные тени, протягивая щупальца из пыльных углов, и с утра до
вечера не выключается в библиотеке электрический свет. Жёл­
тый и скучный, он не разгоняет унылой тишины пасмурного
февральского дня, незаметно погружающегося в мокрую тем­
ноту ночи. Я стою у окна, на время бросив расставлять книги
по полкам, смотрю, как чёрный край неба, слившийся с такой
же полоской земли, подбирается к высокому забору грязно­
зелёного цвета. Ещё несколько метров - и тьма коснётся моего
окна. Мне хочется понаблюдать, как сольётся слабый отсвет
дня с темнотой, проверить, возможно ли поймать этот миг, как
вдруг хлопает дверь, голос, слишком громкий для книжной
тишины, спрашивает: «Есть тут кто живой?»
«Есть, есть», - откликаюсь я и отрываю взгляд от окна.
Это пришёл ты, Никита.
Я пятый год работаю в библиотеке, но тебя заметила не
сразу. Да, вернее сказать, я никого не замечала, не выделяла, не
запоминала, я тосковала о муже, погибшем на заставе.
Восемнадцать лет жизни с Мишей пролетели, как сон.
«Это потому, что вы любили друг друга», - говорит Сергей
Николаевич, теперь начальник бюро пропусков, а в прошлом начальник штаба, Мишин друг.
Каждое утро майор в отставке Сергей Николаевич {Фи­
липпов стоит в проходной. Не знаю, может, так надо по долж­
ности, но думается мне, когда я пройду мимо и мы поздорова­
емся, с улыбкой кивнув друг другу, он оставляет свой пост до
следующего утра. Так или иначе, неважно, но если, случается,
его нет на привычном месте, мой день начинается бестолково,
а настроение становится мрачнее обычного.
Никита, я отвлеклась, но ты должен понять: Сергей Нико­
лаевич - это моё прошлое. Он - Мишин друг, он помнит его, в
ушах его ещё звучит Мишин голос, руки его закрыли Мише
глаза и бросили горсть земли на крышку гроба. Мне очень
нужно, чтобы Филиппов каждое утро стоял на проходной и мой
день начинался с его доброй улыбки.
Вернусь к тебе, Никита. К нам с тобой. Так вот, какое-то
время все читатели были для меня на одно лицо, но твоё одна­
жды высветилось, и не из-за красоты твоей, перед которой пре­
клоняются все наши женщины; здесь совсем другое.
Особенно неравнодушна к тебе наша заведующая Нинель
Борисовна, молодая интеллигентная дама, умная, обаятельная.
Мы все зовём её Анулькой, за глаза конечно, и в этом она сама
виновата: как-то поделилась с нами, что в детстве её так драз­
нили и это выводило её из себя. Прозвище быстренько приви­
лось и среди коллег Нинель Борисовны. Мне нравится звать её
Анулькой, это немного приземляет и приближает к нам нашу
несколько надменную заведующую.
...Впервые я «увидела» тебя, Никита, год назад. Я уже за­
писывала книги в твой формуляр, когда вошла Анулька.
- Никита?! - удивилась она, скрывая радость под маской
напускного достоинства, отчего её голос прозвучал почти офи­
циально. - Почему не зашёл ко мне? Саня, ты предложила ему
что-нибудь интересненькое?
Я не удивилась преувеличенному вниманию к тебе заве­
дующей, давно уже притерпелась. У Анульки есть привычка
вот так обхаживать читателей, исключительно мужчин, конеч­
но. Это у неё называется - заводить друзей. Анулька страшно
одинока, хотя и замужем: муж пьёт без просыпу, а пьяный че­
ловек и не человек вовсе, одна видимость.
Из хранилища вышла всегда хмурая, как будто придав­
ленная тяжестью томов Людмила, женщина без возраста. Уны­
ло, плоско и невыразительно её лицо, поэтому, наверное, она и
обрекла себя на заточение в хранилище, а на выдаче книг почти
не бывает. Но тут и она нарушила свой обет, выползла из «но­
ры», встала в дверях и уставилась на тебя тяжёлым неподвиж­
ным взглядом.
Не хватало только Ирины из читальни, тогда весь наш
коллектив был бы в сборе. Но вот и она выглянула на звуки го­
лосов. Право, такой свитой не всякий читатель может похва­
литься. Тебя принимали как высокого гостя. Я подняла голову:
надо же было и мне рассмотреть, кого это окружили таким по­
чётом. Вот тут-то и открылось в тебе нечто такое, что перевер­
нуло потом всю мою жизнь.
- Красив как бог! - сказала Анулька, когда за тобой за­
крылась дверь. Некрасивая Людмила в знак солидарности по­
хлопала белыми ресницами.
- Самый видный на заводе, - непререкаемым тоном доба­
вила заведующая.
- Ничего подобного, - возразила Иринка, - есть и покра­
сивее.
- Знаем, знаем, кто, - многозначительно произнесла
Анулька, а Людмила стукнула дверью за собой: разве можно
быть спокойной, если у кого-то двое мужчин - муж и любов­
ник, а V тебя - ни одного.
- Я чисто объективно, - попыталась объяснить Ирина, но
Анулька объяснений выслушивать не стала, удалилась в свой
кабинет. - Подумаешь, - проворчала она, когда спина заве­
дующей скрылась за дверью, - и говорить не захотела.
- Варимся мы тут в собственном соку и устраиваем бурю
в стакане воды, - сказала я.
- Она меня не так поняла, - продолжала расстраиваться
Ирина, - я никого не имела в виду, я вообще сказала.
А мне ни до кого не было дела, мне жить не хотелось без
моего Миши.
За год, что прошёл с того дня, Никита, ближе мы не по­
знакомились. Ты появлялся, брал книги и торопливо уходил,
избегая встреч с нашей заведующей. Но мне стало нравиться
смотреть на тебя, просто смотреть, и всё.
И вот наступил тот особенный сумрачный февральский
вечер, хотя, если взглянуть со стороны, ничего особенного как
раз и не произошло, но для меня всё оказалось необычным и
памятным.
Во-первых, ты не заторопился, как всегда, а заговорил со
мной. Ты знал: по четвергам нашей начальницы не бывает, она
уходит после обеда на комплектование в бибколлектор и над
тобой не повиснет угроза навязчивого внимания Анульки.
Я не понимаю, почему тебя не заинтересовала наша заве­
дующая? Она молода, красива, всегда модно одета, и фигура её
в духе нашего времени - не расплывшаяся, а стройная и подтя­
нутая. И умна наша Анулька, и начитана. Что ещё нужно?
Правда при общении с представителями сильного пола
Анулька напускает на себя некую простоватость. Это выше
моего понимания. Почему даже самые умные из нас любят
прикидываться перед мужчинами дурочками?
...Ты шагнул, Никита, в уныло застоявшуюся тишину
библиотеки, и ярко и нарядно стало вокруг. Есть люди со сча­
стливой внешностью, они заметны всегда и всюду, они допол­
няют праздничность солнечного дня и рассеивают хмурость
сумерек.
Красавчиком и чистюлей называют тебя в нашем коллек­
тиве. В самом деле, ты одет так, словно не от станка оторвался,
а от кульмана в конструкторском бюро.
Я вышла из-за стеллажа, ты улыбнулся мне навстречу, и я
уловила что-то до боли знакомое в твоей улыбке: та же в ней
детскость и незащищённость, как и у Миши.
- Подберите мне что-нибудь, Александра Ивановна, впервые обратился ты ко мне с просьбой. - Совершенно теря­
юсь среди такого множества книг. Как угадать, какие хорошие,
какие плохие? Поройтесь в своём семейном фонде.
- В каком это семейном? - не поняла я.
- В том, что у вас под прилавком.
- Ну, вас-то мы не обижаем, - заметила я не без иронии. Что вы любите?
- Что-то вроде «Тайс Афинской» Ефремова. Читали?
- У меня своя есть.
- Правда, необыкновенная книга?
- Не сказала бы, хотя со всех сторон слышу восторженные
отзывы.
- Да вы что?! - удивился ты так, как если бы я назвала че­
пуховым роман Льва Толстого, и меня позабавила твоя горяч­
ность. - Вы перечитайте, обязательно! Там ведь сплошные
афоризмы!
- Ну, это чисто субъективное мнение.
- Ефремов - настоящий русский писатель, - выдал ты
свой последний козырь.
Позже я поняла, высшая похвала у тебя - причастность ко
всему русскому: к русской старине, к русским традициям,
к русскому характеру. Ты сам весь пропитан русским духом,
даже имя у тебя такое редкое и чисто русское - Никита. Ирония
судьбы - ты Никита, я Никитина. И, может, поэтому пересек­
лись наши судьбы, ведь, как верили предки славяне, слова
имеют магическую силу.
- А Бондарев, Распутин разве не русские? - спросила я.
- Русские, - согласился ты. - Ваши любимые?
-Д а.
Я не сказала тебе, что полюбила этих писателей, когда не
стало Миши. Это он прежде любил их и перечитывал по много
раз, а я увлекалась романтикой Брет Гарта, сестёр Бронте, Эд­
гара По, преклонялась перед Чеховым, Лермонтовым, Фейх­
твангером, читала Тургенева, Алексея Толстого. Потом всё
сместилось для меня: вникла в то, что нравилось Мише.
- С вами легко и просто, Александра Ивановна, - вдруг
с откровенностью заговорил ты. - Не представляю, чтобы так
свободно, по душам, я мог беседовать с вашей заведующей.
- И напрасно. Она очень умная.
- Не заметил.
- Умные женщины, к сожалению, стараются скрыть свой
ум. Где-то я читала, что вы, мужчины, любите нас глупеньки­
ми.
- Это глупые мужчины любят глупых женщин.
Мы посмеялись. Я взглянула на твой формуляр, там зна­
чилось: фрезеровщик пятого разряда, образование среднее, ис­
правленное на среднетехническое.
- Что вы кончали? - поинтересовалась я.
- Сначала десять классов, потом наш заводской техни­
кум, - ты улыбнулся, понял, о чём я подумала. - Мне предла­
гают работать мастером. Пока не решаюсь. Но, наверное, со­
глашусь. А вообще-то никаких талантов у меня нет.
- А ваши руки?
Я вспомнила строчку из песни: «Руки рабочих создают
все богатство на свете». И сама вдруг прониклась живым по­
ниманием этих слов. По рукам можно узнать человека. Есть
руки добрые и злые, надёжные и лживые, трудовые и праздные,
искренние и хитрые, умные и никудышные. Мне очень нравят­
ся твои руки, Никита, твои рабочие руки. Я заметила, как бе­
режно они умеют держать книгу, точно хрупкую деталь, вроде
тех, с которыми ты каждый день имеешь дело.
Мы целый час проговорили с тобой в тот унылый фев­
ральский вечер, но он уже не был унылым, он наполнился ин­
тересным разговором, и это походило на неожиданный подарок
для меня в однообразной веренице дней, недель, месяцев.
А ещё ты меня рассмешил. «Баре от скотско-дворовой
инфантерии», - процитировал ты кого-то, говоря о тех, кто
учит правилам хорошего тона на примере оттопыривания ми­
зинца. Я давно так не смеялась.
Мой рабочий день подошёл к концу. Торопиться было не­
куда, но за стеной «Мила людям», то бишь Людмила, уже то­
пала тяжёлыми шагами, собираясь домой, и я не хотела, чтобы
она окатила нас своим недобрым взглядом, погасив нечаянную
радость. Я посмотрела на дверь в хранилище, ты понял, изви­
нился и быстро ушёл.
Я кинулась в читальный зал к Ирине.
- С кем ты смеялась? - спросили она, наводя перед зерка­
лом красоту.
Ирина и двух шагов не сделает за пределы читальни, не
подпудрив носа и не поправив причёски.
- С Никитой Гусевым.
- О чём же вы говорили, если не секрет?
- Обо всём. Ах, Ирина, какой он, оказывается, интерес­
ный!
- Ну, это все знают.
- Я не о внешности. С ним так интересно говорить!
И это - простой рабочий?!
- Сейчас рабочие не очень-то простые, некоторые даже
с высшим образованием. Мой Володя год работал за станком
с дипломом инженера в кармане.
- После Миши я впервые такого человека встречаю.
- Я рада за тебя, Саня.
- Да я не в этом смысле.
- И я не в этом. Я прекрасно понимаю, как хорошо встре­
тить человека, родственного тебе по духу. Просто поговорить
с ним.
Как хорошо, что у меня есть Ирина!
Мимо открытой двери читальни прошла Людмила, по­
прощалась с нами. Мне вдруг стало её жаль. Раньше никогда
такого чувства не возникало. Я была замороженная, как и она,
но сейчас по-другому взглянула на её отчуждённость. В самом
леле. я ѵнесѵ сегплня с гпбпй впечатление гут интепеснпго паз-
говора, буду долго жить этим, а её неизменной любовью останутся
только книги.
Вскоре и мы с Ириной покинули опустевшую библиотеку,
заперли темноту за дверями, погрузили в неё стеллажи с книгами,
замуровали наши слова, и шаги, и жесты, и взгляды, и тревоги, и
радости - всё, чем жили с утра до вечера, и, мне кажется, это оста­
нется не тронутым до следующего утра, пока новый свет не развеет
следы прошедшего дня.
К остановке трамвая мы шли с Ириной неторопливым шагом,
хотя падал довольно крупный дождь. Мы с ней не любим быстро
расставаться: мне страшно возвращаться в пустую квартиру, Ирине
нужен слушатель, терпеливо сносящий все её вздохи по поводу
душевной раздвоенности между мужем и Володей. Обычно я
очень внимательно её слушаю, молчу, или вставляю реплики, или
даже спорю, смотря по настроению, но в тот вечер под тихое жур­
чание её голоса и под монотонный стук дождя о зонтик я внутрен­
не улыбалась своим мыслям. Лужи подрагивали, остатки снега
мягко проваливались под ногами, воздух, сырой и свежий, пах уже
немного весной, - и всё это так нравилось! Во мне пела строчка:
«Не знала я, что так земля красива, покуда мне ни улыбнулся
ты...», только вместо «не знала» само собой выговаривалось «за­
была». Знала я всё, да забыла. От этого хотелось плакать. Но свет­
лые слёзы ещё не родились, а горькие были не к месту.
Пускай всю жизнь весна меня ведёт!
Чтоб нас вести, на то рассудок нужен.
Чтоб мы не стали холодны, как лёд,
Живой душе пускай рассудок служит!
Это Николай Рубцов, твой любимый поэт, Никита. Я буду
в каждом письме посылать тебе по нескольку его строчек, пусть
они станут оберегом, заклинанием моим, чтобы всё у нас было вы­
соко, чисто, правдиво.
До свидания, Никита, русский человек с милым русским
именем. До завтра.
Саня
Письмо второе
После нашего разговора в тот хмурый февральский вечер,
Никита, я словно вышла из оцепенения: взглянула на себя
в зеркало и ужаснулась. Как много на лице моём морщин, какое
оно серое и усталое, как тусклы и неухожены волосы, какое не­
броское на мне платье! Захотелось всё срочно исправить. Я не
следила за собой совсем, это правда. Без Миши не стало радо­
сти к людям, к природе, к вещам, к самой себе. Я самой себе
была не рада. Я хотела только одного, чтобы меня, как в давно
прошедшие времена, похоронили вместе с мужем, только бы не
оставляли вдовой в этом мире.
Вдова... Какое страшное слово! Никогда не думала, что
оно застит свет передо мной. Где-то, кто-то, но не я... После
войны - это объяснимо. А в мирное время... И почему именно
мой Миша?! Все вернулись живыми и невредимыми с задания.
Мишу принесли на руках. Враг успел только раз выстрелить.
Только раз. И моего мужа не стало. Почему именно моего?
Знаю, стыдно так думать, не я, так другая стала бы вдовой; и
всё-таки думается вопреки всему...
Слово «вдова» у меня всегда сближалось почему-то со
словом «старуха», а мне было только тридцать девять лет, ко­
гда погиб Миша, и старой я себя не чувствовала. Странное де­
ло: четыре года как нет в живых Миши, а мне кажется, тот чёр­
ный день нагрянул вчера. Со мной - восемнадцать лет жизни
с любимым человеком, его дочь и моя память, моя надёжная
память: она хранит Мишину улыбку, его голос, его привычки.
Значит, я не одинока.
Не одинока... На самом деле это не так. Никакая память
не заменит живого человека. Наверное, поэтому случилось, что
я полюбила тебя, Никита, и предала своего мужа.
Когда я равнодушно записывала книги в твой формуляр,
а мои сослуживцы описывали круги почёта возле тебя, и когда
мне захотелось взглянуть на триумфатора, я увидела то, что за­
ставило меня задержать свой взгляд на твоём лице: в глазах,
тый характер и искреннее, чуть наивное желание нести людям
только хорошее. Удивительно здоровое отношение к жизни
было у него. Он никогда не оглядывался - мол, как бы чего не
вышло. Не лгал, не изворачивался, не хитрил, не ловчил, не
приспосабливался. Беспокойный, живой, весёлый, беспечный и
мудрый, добрый и, когда надо, непримиримый - всё это от ду­
ши, от самых глубин его богатой души. Жизнь в детдоме не
сделала его угрюмым и настороженным, напротив, весь мир
принадлежал Мише, и он - всему миру. Он защищал наш мир:
совсем не намного капитан Никитин опередил своих товари­
щей, и единственная пуля врага досталась ему.
Я увидела, Никита, как ты похож на моего мужа, и всю
ночь проревела в подушку. Наваждение не проходит и сейчас:
вы и разные, и одинаковые. Я и полюбила-то сначала в тебе
своего Мишу, и радовалась, и досадовала, и поднималась ду­
шой, и погружалась во мрак, и не понимала себя, и мучилась.
Когда ты пришёл в библиотеку в тот февральский вечер,
тоска отступила в тёмные углы, ярче засияли лампочки, а ведь
мы за весь год и двух слов не сказали друг другу, хотя я ждала
каждого твоего прихода, как встречи с Мишей.
Наш разговор, Никита, словно пробудил меня от спячки.
Всего лишь маленький толчок, но он сделал своё дело. Я при­
шла домой, взглянула в зеркало. Миша не похвалил бы меня.
Он любил, когда я была красивой и нравилась другим.
Ты пришёл, Никита, через две недели и не узнал меня. Ты
сдержанно произнёс: «Вы сегодня хорошо выглядите, Алексан­
дра Ивановна». Но по лицу твоему я поняла, как ты удивлён,
доволен мной, а уж я постаралась. Впервые за последние годы
во мне проснулся интерес к собственной внешности.
Ты снова не торопился уходить, а я притворялась перед
тобой, что это ничего не значит. Я-то увидела в тебе своего
мужа, а какой интерес у тебя, семейного человека, мог быть ко
мне? Только как к библиотекарю, дающему редкие книги из
семейного фонда. И ты подтвердил мои предположения, когда
сказал:
- Я вам стольким обязан, Александра Ивановна, Как мно­
го хороших книг я прочитал за последний год! Чем мне отпла­
тить за вашу доброту?
- Отплатить? - переспросила я, удивившись, потом пошу­
тила: - Ну если вы хотите вернуть долг... Сделайте мне запас­
ной ключ. Я все растеряла. Один остался.
- Дайте взглянуть, - протянул ты руку. - Что ж, к вечеру
будет готово.
А потом, уже закрывая за собой дверь, поинтересовался:
- Но... разве ваш муж... не может?
Я, помолчав, еле выдавила из себя:
- У меня нет мужа. Погиб.
- Извините, Александра Ивановна, - эта фраза словно на­
готове была. Осталось ощущение, что ты всё знал обо мне, но
всё-таки задал вопрос. Это в тебе не Мишино.
Вечером ключи были готовы. Ты принёс их, увидел мою
отчуждённость, и по лицу твоему я поняла, что ты догадался о
её причине. Позже убедилась: ты буквально читал мои мысли,
улавливал настроение и всегда знал, какое слово сказать, умело
переключая моё внимание на себя.
Я перебираю весь путь к тебе, шаг за шагом.
...Новенькие ключи звякнули, когда я уже собиралась
домой.
- Вот, возьмите, Александра Ивановна, готово.
- Спасибо, - сухо ответила я.
Ты отвёл глаза, но я успела увидеть в них лёгкий стыд за
фальшивый вопрос о муже, ответ на который был тебе известен
заранее. Тут же ты прямо, открыто посмотрел мне в глаза, и че­
стно признался:
- Я свалял дурака, простите.
Мне не надо было ничего говорить в ответ, как и тебе не
было нужды извиняться. Мы без лишних слов поняли друг дру­
га, но сила условности привычнее немого языка взглядов. Ты
извинился и ничего этим не испортил.
.. .Дальше. Анулька послала меня к начальнику цеха спро­
сить, готов ли стенд, который мы заказали ещё месяц назад. Я
узкому коридору слева пестрели двери контор, а справа тянул­
ся ряд окон. Сквозь мутные стёкла виден был внизу цех с ров­
ными рядами станков.
Из двери, в которую должна была войти я, вышел ты, Ни­
кита.
- Александровна?! - то ли обрадовался, то ли удивился ты. Здравствуйте. К начальнику? Он занят, подождите немного.
Мы встали у окна с наполовину разбитым стеклом.
- Вон мой участок, - показал ты рукой куда-то в самую
гущу станков, откуда доносился грохот, лязг, гул моторов, уда­
ры какого-то гигантского молота. - Приходите в гости, посмот­
рите, как мы работаем. Или вам не интересно?
- Очень интересно! Приду... с обзором книг. Заодно по­
смотрю на эти шумные станки, я их только издали вижу.
- Приходите, я покажу вам свой фрезерный. Вблизи.
...Позже:
- Поздравляю вас с праздником, - это по телефону.
- С каким?
- С масленицей!
Я прикрыла улыбку, словно ты мог её увидеть. Всё-таки
нашёл повод, чтобы позвонить мне лишний раз.
...И ещё:
- Поздравляю с Женским днём. Желаю счастья, любви.
А я в отпуск ухожу, Александра Ивановна, на полтора месяца.
...Твой отпуск, Никита, пролетел незаметно. Да, тогда
ещё незаметно. Ты вернулся весёлый, посвежевший. Анулька
подоспела с расспросами: где отдыхал, как отдыхал? Ты отве­
тил, что никуда не ездил, провёл отпуск дома.
- А кажется, на море был, - польстила Анулька, - загорел,
похорошел...
В её кабинете зазвонил телефон, она ушла, а ты наклонил­
ся над столом и тоном заговорщика сказал:
- А я вас видел, Александра Ивановна. В кино. Мы опо­
здали немного. Ищу своё место, смотрю: бог ты мой, да ведь
это же Александра Ивановна!
- Значит, и я не ошиблась тогда. Я видела в темноте опо­
здавших, не узнала вас, но почему-то всё время казалось, вы
рядом. А вы и в самом деле были рядом. Интересно! Ваша же­
на?
- Да, - коротко бросил ты и перевёл разговор на другое.
...Однажды я посоветовала тебе прочитать «Приди в зе­
лёный дол» Уоррена. Твоя реакция ошеломила меня.
Чепуха всё это! Никто от любви с ума не сходит. Я не
встречал таких.
- Так рассуждают только те, кого обошло настоящее чув­
ство, - сказала я первое, что пришло на ум.
- Считайте, меня обошло, - с непонятной улыбкой отве­
тил ты. - Дайте что-нибудь для души.
- Возьмите Тендрякова «Затмение». Кстати, разрешите
наш спор со Светланой Козиной, кто в этой повести прав, а кто
виноват.
...Я никогда не говорила, Никита, с тобой о своём муже,
но, видно, постоянно чем-то выдавала себя, и ты однажды ска­
зал:
- На мой взгляд, вы слишком убиваетесь, Александра
Ивановна. Французы говорят: можно предаваться горю, но не
превращать его в трагедию. Вам надо развеяться, отвлечься.
Скрытого смысла его слов я не поняла, меня надо было
ударить сильнее, чтобы, наконец, дошло что к чему. Ты это и
сделал чуть позже, по телефону, когда среди лёгких, ничего не
значащих фраз, прозвучало короткое: «Позовите меня в гости».
И тут же деловым голосом: «Я переделаю вам всё, что слома­
лось».
- Да, да, там... многое надо делать... - не помня себя,
проговорила я в ответ.
- Тем лучше, - бросил ты, как мне показалось, довольно
сухо, а гудки в трубке словно продлили многоточие.
Твои слова, Никита, оглушили меня. Я восприняла их, как
последний толчок, который привёл в движение огромную ла­
вину из тех незаметных и незначительных мелочей, что копи­
лись, копились, а потом разом обрушились на меня, и я задох­
нулась под их тяжестью.
Ночью я не сомкнула глаз, будильник в темноте оглуши­
тельно выстукивал: «позовите меня... позовите меня...». «Глу­
пости, отмахивалась я от него, - что это я о себе возомнила?
Просто он очень добрый человек, понимает, как трудно в доме
без мужской руки. Он придёт кое-что подремонтировать, толь­
ко за этим. Разве не в моей власти, в конце концов, остановить
его, если вдруг...»
Вот так рассуждала я, спорила с собой, со своей совестью
и с каким-то внутренним голосом, который назвала своим доб­
рым волшебником. Он сказал мне той ночью, заглушив стук
будильника:
«Ты правильно поняла, женщина, не потому он напросил­
ся в гости, чтобы только заиграл проигрыватель и разогрелся
утюг. Ещё не поздно, позвони и откажи».
«Но, мой добрый волшебник, Никита так напоминает мне
Мишу!»
«Не обманывай себя, так тебе показалось только с первого
взгляда. Между ними нет ничего общего. Откажи, пока не
поздно. Подумай, что тебя ждёт впереди».
«Лучше всю жизнь ждать, было бы кого...»
«Тогда не мучайся, что он женат. В семье не всё ладно,
значит, не ты, так другая».
«Твои слова обнадёживают. Наверное, я стала эгоисткой.
Раньше я не смогла бы переступить через такое».
«Это сейчас ещё не последнее твоё слово. Но что бы там
ни было, жизнь пробудилась в тебе и это уже волшебно».
В горьких невзгодах прошедшего дня
Было порой невмочь.
Только одна и утешит меня Ночь, чёрная ночь.
До свидания, Никита.
С аня
Письмо т ретье
«Как ты, милая, там, за берёзками?» - спрашивает поэт.
И я тоже спрашиваю: «Вспоминаешь ли ты меня, Никита,
в своём далеке или забыл давно?»
Почему до сих пор не нужно было, что бы кто-то пом­
нил обо мне? Почему не замечала, что живу все годы с тенью
прошлого, которая отгородила меня от настоящего? Нужно
ли было возвращаться? Да только не вольна я в этом.
«Любовь позвала тебя наконец, Санечка», - сказала
Ирина.
«Ты только не возноси его, Саня, а то у тебя все хоро­
шие, а потом окажется - самый заурядный человечишка», предостерегала Светлана Козина.
А Людмила мрачно изрекла:
- Не родись красивой, а родись счастливой.
- Что ты имеешь в виду? - спросила я, холодея от пред­
чувствия, что её слова окажутся пророческими.
- Предательство.
Она словно камень повесила мне на шею, стало тяжело
и страшно. Миша говорил: «Ты только люби меня, Саня,
всегда люби, и всё будет у нас хорошо». Ему нужна была
моя искренность, обмана он не переносил и сам не был на
него способен. И на наши с тобой отношения, Никита, я
смотрю просто и ясно, по-другому не умею.
Ты сказал: «Позовите меня в гости». А сам исчез, пере­
стал ходить и звонить. Дни потянулись, как вечность, я жда­
ла твоего прихода, но не так, как недавно. Теперь я была во
власти пустых медленных дней без тебя, а любила всё силь­
нее.
«Куда ты спешишь, женщина? - пытался вразумить ме­
ня мой добрый волшебник, моя вторая полноправная поло­
винка души. - Ты книги читаешь с конца?»
«Зачем он тебе, Санечка? - вопрошала Ирина. - Тебе
нужен свободный человек».
«Не внушает мне доверия твой Никита, - вторила ей
Светлана Козина. - Выброси его из головы».
Да, они правы. Они умно и правильно советовали мне.
Я всё знаю, понимаю, со всем соглашаюсь. Но... поздно,
поздно!
Если бы ты, Никита, на полшага опередил меня, нечто
подобное укорам моих друзей я обрушила бы на свою голо­
ву, но ты чуть замешкался, и мой здравый смысл приказал
долго жить. «Да пропади пропадом твоя несвобода!» - ска­
зала я себе к концу третьей недели. Волей или неволей, но
ты сам подвёл меня к этому, Никита, и помог с лёгкостью
перешагнуть через все сомнения. Поманить и исчезнуть самый верный способ влюбить в себя.
Через три недели всё прояснилось, но, как я уже сказа­
ла, было поздно: моё чувство стало необратимым.
- Вы считаете меня, наверное, болтуном, Александра
Ивановна, а я болел. Всё время думал: наобещал всё переде­
лать, а сам...
- Ничего, ничего, я привыкла сама, - бормотала я не­
весть что, внутри у меня всё похолодело, будто я сидела в
самолёте, а он быстро нёсся к земле.
- Если не возражаете, я приду сегодня после работы.
Ты пришёл поздно вечером, когда уже перестала ждать.
Но если бы ты только знал, каким было это ожидание, ты
поспешил бы пройти мимо моей двери. Я очень не хотела,
чтобы ты пришёл.
«Ну зачем, зачем я согласилась?! - металась я по ком­
нате. - Я ведь не люблю его, нет, не люблю!» И хотела, да не
могла вернуть себя к мысли, что ты идёшь по делу. Для меня
самой было диким и странным это ощущение после стольких
Дней ожидания.
Как не владела я собой ещё совсем недавно, как готова
была искать и звать тебя! Только крепкие путы условностей
Удержали, не дав наделать глупостей и унизиться. Унизить­
ся! Унижением я это не считала. Как и при Мише, верила,
что любовь - награда, нечаянный дар.
Но вот они, условности: Анулька стала до тошноты
вежливой и официальной, «Милая людям» многозначительно
поглядывала в мою сторону, и на лице её было написано:
«Вот и святошу эту не обошло наше обычное, бабское...» А
Ирина, всё понимающая моя подруга Ирина, была особенно
озабоченна в те дни своим неразрешимым, разъедающим
душу двойственным чувством: к мужу и к любовнику.
Да, очень не хотелось, чтобы ты пришёл. А ты и не то­
ропился, и к десяти часам я успокоилась. И тут раздался зво­
нок. Я открыла дверь. Ты спросил через порог: «К вам мож­
но? Если можно, отпущу такси...»
Всё смешалось в голове: мы твёрдо договорились, что
придёшь, а вопрос твой прозвучал, будто ты нечаянно загля­
нул. Я сухо ответила: «Да». И получилось так: «Да, если хо­
тите».
Ты удалился на несколько минут, и я попыталась прий­
ти в себя, но - тщетно. И до самого твоего ухода меня не ос­
тавляло чувство нереальности происходящего.
Всё прояснилось потом. Сегодня весь день передо мной
твоё лицо, Никита, склонённое над сломанным утюгом, рас­
красневшееся, с капельками пота, такое славное, милое, ум­
ное лицо, очень смуглое, как у моего Миши. Как сейчас
слышу лёгкую укоризну и тревогу в твоём голосе: «Не тро­
гайте! Убить может!» Это когда я затеребила расхристанную
розетку, со всеми электрическими потрохами вывалившуюся
из стены.
- Пусть тогда сразу, - сказала я, а ты взглянул при­
стально и мягко пожурил:
- Не надо так, Саня.
Мне захотелось разреветься: повеяло давно забытым,
горло сдавило тисками... И не просто разреветься захотелось
мне, а разрыдаться до истерики: в комнате повеяло Миши­
ной нежностью. Ты поспешно нагнулся к розетке, понял: ещё
одно твоё слово - и слёз не избежать.
За один вечер, конечно, ты не смог всё перечинить, но
розетка не выскакивала больше из стены, и багеты послушно
успокоились на своих местах. Всё спорилось в твоих умелых
руках, Никита.
Потом мы, отдыхая, сидели на диване, и мне было ра­
достно и странно, что тень Миши витала рядом с нами. И то­
гда ты сказал: «Не думай, что предаёшь его».
Эти слова потрясли меня, ведь я думала молча. Я всётаки заплакала. Ты поцеловал руку, я не отняла, зато попы­
талась высказать то, что вынашивалось так долго, а потом
заслонилось твоим исчезновением на целых три недели.
Я попыталась, но мой слабый и вялый протест ты пресёк
в самом начале: «Жену свою я не люблю». И все дальнейшие
рассуждения на этот счёт стали неуместными.
А потом как начало новой главы: «Где ты была раньше?»
И в словах этих снова услышала я нежность и какую-то
растерянность. И в этот миг вы оба, Ты и Миша, стали для
меня одним человеком. Я вас перепутала, смешала, не разли­
чала больше.
«Где ты была раньше?»
Давно душа блуждать устала
В былой любви, в былом хмелю.
Давно понять пора настала,
Что слишком призраки люблю.
До свидания.
Саня
Письмо четвёртое
Сегодня было много читателей, я очень устала и боялась,
что не хватит сил написать тебе вечером письмо, Никита.
Дома меня ждал сюрприз: в почтовом ящике лежало два
письма, одно от дочери, другое с заставы от Гали Землян­
ской. Какая это радость - два пухлых, увесистых конверта!
Дочь прислала фотокарточку. Юля с Ярославиком под
зонтиком; в Ленинграде, как всегда, сыро. Правда сейчас и
у нас, как в Ленинграде: за окном шумит дождь, ему вторит
ветер, мокро шелестят деревья. Но на меня непогода не дей­
ствует, я смотрю на фотокарточку, смеюсь и плачу и целую
родные лица.
Ярославик - копня Миши: те же поднятые кверху угол­
ки губ, тот же подбородок с ямочкой, те же отчаянно отто­
пыренные уши, но больше всего сходства у внука с дедом во взгляде больших карих глаз. Смешливые и озорные, они
только на секунду приняли покорное выражение, пока не
вылетела «птичка», а на мордашке написано: «Вот подожди­
те, дайте только окончиться представлению с «птичкой» и я
уж наверстаю упущенное». И наверстает, никто в этом не
сомневается.
Юля пишет, Ярославик очень подвижен, и это - в два
годика! Про Мишу так же говорили в детдоме: самый непо­
седливый в группе, самый подвижный в классе.
Как это удивительно: внук во всём повторяет деда,
пусть только минует нашего Ярославика его горькая судьба;
пусть к тому времени, как он вырастет, покончено будет с
войнами, враждой и... границами.
Вклеила фотокарточку в альбом, здесь уже много сним­
ков Ярославика. В день совершеннолетия он получит от меня
интересный подарок, если дочь не заленится присылать фо­
тографии. Сама она слишком нетерпелива и разбросанна,
чтобы заниматься этим кропотливым делом.
Беру второе письмо. Поистине вечер неожиданностей!
моё растекается в улыбке, и от благодарности на глаза набе­
гают слёзы.
Галя перекрасила волосы, стала блондинкой, и напрас­
но: тёмные шли ей больше. Она у нас самая красивая на за­
ставе: высокая, полная, с плавными жестами. Командир звал
её русской красавицей. И муж у Гали под стать ей - медли­
тельный, добродушный. Миша очень уважал его за спокой­
ный нрав, за бескорыстие.
А вот дочь Землянских Оксанка - сущая юла. Она мне
нравилась, эта худющая весёлая девчонка, теперь семнадца­
тилетняя девушка с косой до пояса и красивыми материн­
скими глазами. Как всё-таки бежит время!
Умница Галя, догадалась прислать фотокарточки, но
вот письмо её оставляет желать лучшего, писать она совер­
шенно не умеет: ни слова о новостях на заставе, всё какие-то
пустяки. Вопросы задавать ей бесполезно, она не отвечает на
них. Я не пойму, то ли она теряет мои письма, пока соберёт­
ся ответить, то ли ей с близкого расстояния не заметны ни­
какие перемены.
Землянские приглашают приехать к ним на день погра­
ничника. Я подумаю.
Так вот, Никита, радостный вечер у меня получился,
усталость как рукой сняло. Забыт тяжёлый день, когда из-за
наплыва читателей я не смогла даже поговорить с Иринкой о
тебе.
Ирина всё ещё не изжила свою раздвоенность. Вчера
видела, как она плакала. Мы собирались домой. Повернув
два раза ключ в замке, она вдруг припала к косяку и горько
всхлипнула, потом отвернулась от двери, сделала два шага,
опустив голову в руки, и столько было в её позе прекрасного
отчаяния, что я невольно залюбовалась. Я не оговорилась,
именно прекрасного отчаяния, когда человек стремится по­
скорее добраться до самого дна своего страдания, в полном
слиянии с ним испытать сладость отчаянной жалости к себе
и найти в этом облегчение. Чтобы так по-детски, чисто и ис­
кренне, легко и красиво плакала сорокалетняя женщина, я
видела впервые.
В какой-то необъяснимой связи с плачем Ирины оказа­
лась сегодняшняя музыкальная передача по радио. Пели рус­
ские народные песни и арии из опер. Я особенно не прислу­
шивалась, отвлекали читатели, но вдруг одна песня потрясла
меня, песня, слышанная много раз, в тот момент прозвучала
настоящим откровением. Она увела меня в прошлое, соеди­
нила просветлённой, до звона натянутой нитью с судьбой
русской женщины, через столетия заглянувшей в глаза мне,
теперешней, и я почувствовала свою личную сопричастность
к извечно тяжёлой в России доле женщины, на чьи плечи в
первую очередь падают ужасы войн и невосполнимых утрат.
И сх о ди л а м л ад ёш ен ьк а все л у га и б о л о та.
Песня навеяла грусть и ощущение тесной связи с горь­
кой участью вдов всех времён. Может быть, в песне и нет то­
го смысла, какой я услышала в ней, но она весь день не вы­
ходила из головы, не оставляет меня и сейчас. Я, как та мла­
дёшенька, хожу по своей нелёгкой жизни и всё-таки остаюсь
младёшенькой, так же, как и прекрасно плачущая Ирина ос­
таётся младёшенькой, иначе давно бы уже не плакалось ей
так легко и сладко.
- О чём ты? - спросила я подругу.
- Так не б ы в а е і^ u * <Га'м° - У меня же есть.
- Кого-то из них ты любишь больше.
- Володю.
- Уйди к нему.
- Не могу. Мужа жалко.
- Ты обоих мучаешь. Надо сделать выбор.
- Легко сказать. Мой уход убьёт мужа.
- Неопределённость убьёт тебя.
- Пусть. Хуже, она убивает Володю. Он уже стал сер­
дечником.
- Неужели нельзя найти выход?
-Н е т.
- Дичь какая-то! У меня в голове не укладывается. Все­
гда можно что-то придумать.
- Я не могу ничего придумать.
- А Володя? Он, в конце концов, мужчина!
- Он тоже жалеет жену. Мы уже все варианты переби­
рали. Вот если бы мой муж сам не захотел жить со мной...
Но он всё знает и... прощает. Видишь, что получается? Вы­
хода нет.
Под влиянием разговора с Ириной долго не могла ус­
нуть в прошедшую ночь. Мне её терзания понятны, сама на­
хожусь почти в таком же положении.
Я не спала, Никита, и всё думала о нас с тобой, о нашем
свидании. Если бы оно не было единственным, я не копалась
бы, не перебирала, не обдумывала без конца каждую мелочь,
каждое слово, оставшееся неподтверждённым другими,
вновь сказанными словами... Если бы...
Ночь умеет обнажать подлинную суть нас самих без
привычного растворения нашего «я» в дневных предметах и
событиях, в дневном свете.
Этой бессонной ночью я снова решала неотвязный во­
прос: люблю ли тебя? Или в тебе люблю своего Мишу? Мо­
жет, просто внушила себе, потому что всюду вижу его: ктото похоже взмахнул рукой, кто-то напомнил походкой, осан­
кой, лицом, смехом...
Не выходят из головы твои слова: «Я не люблю свою
жену». А меня? Этого вопроса я себе пока не задавала. Я по­
любила тебя, и в тебе - Мишу, и ни о чём не рассуждала,
а эта ночь испугала меня, вдруг представив всё в ином свете.
Но хорошо, что она уже осталась позади.
Сегодня четверг, день комплектации. Анулька обычно
отправлялась в бибколлектор, а ты приходил менять книги.
Я настолько привыкла к этому, что сегодня в каждом рабо­
чем высматривала тебя. И в какой-то миг неожиданно про­
мелькнула мысль: продолжения у нас быть не может. Вряд
ли сумею приручить тебя к себе. Прикрытая Мишиной лю­
бовью, я не приобрела ничего из арсенала женских хитро­
стей. Если только ты сам вдруг заболеешь мной... Если ты
вообще способен на это...
Что-то сегодня я слишком сурова к тебе. Наверное, по­
тому, что так долго не вижу тебя.
Ирина сказала: «Не думала, что всё так далеко зайдёт...
Лучше бы вам остаться просто друзьями». Она забыла, что
совсем недавно говорила как раз противоположное.
Мой добрый волшебник нашёптывал: «Полюбить тебя
он как раз сможет. Старайся быть сама собой, как и всегда.
Хитрить ты не умеешь й не надо, всё равно не получится.
Хуже не будет. А дальше сама увидишь. Только... если он
будет наполовину с тобой... Но ты поймёшь тогда, как себя
вести».
Но ничего-то не понимаю и не вижу, я оказалась на
распутье.
« И с х о д и л а м л а д ёш ен ьк а все л уга и б о л о т а ...»
Как мне хочется, Никита, заглянуть в твои глаза, по­
смотреть, что в них там ко мне? Хочется быть для тебя самой
лучшей на свете, самой доброй, красивой, умной! Чтобы ты
полюбил меня, как Миша, сильно и нежно, не спал ночей изза меня, дорожил каждым словом, взглядом, каждой встре­
чей, чтобы не находил места, так хотел бы ко мне, и понимал
всегда. Это главное - понимать. Тогда будет нам легко, и
просто, и хорошо. Мы ведь, в сущности, совсем не знаем
друг друга, и нам предстоит ещё узнавание и привыкание.
Но сумеешь ли ты открыться или будешь стыдиться откро­
венности, начнёшь ускользать, отнекиваться?..
Ну вот, я опять скатилась к сомнениям. Тебя нет, Ники­
та, рядом, и не от кого услышать возражение, и некому вне­
сти ясность в неразбериху моих мыслей и чувств.
Ирина сказала: «Вначале всегда тяжело ждать, потом
мы привыкаем».
Буду ждать, когда привыкну тебя ждать.
Решила больше не писать, на сегодня хватит, а то от
моей неожиданной радости не станется следа, посмотрю
лучше ещё раз на фото: Юля с Ярославиком, Галя Землян­
ская, Оксанка... Нет, я не одна, не одна. Вот и томик Рубцо­
ва со мной. Открываю, и взгляд мой падает на подбадри­
вающие слова:
Кто мне сказал, что во мгле заметеленной
Глохнет покинутый луг?
Кто мне сказал, что надежды потеряны?
Кто это выдумал, друг?
До свидания, Никита.
Саня
Письмо пятое
Здравствуй, Никита.
Сегодня, как и всегда, день не прошёл без тебя: я от­
правилась с книжным обозрением в ваш цех. Потом мы уст­
роили Анульке проводы, она взяла отпуск.
Но всё по порядку. С каким удовольствием я пошла
в твой цех! С тех пор, как я тебя узнала, мне нравится бывать
в главном корпусе, где твой цех, твой участок. Заходишь - и
сразу обрушивается на тебя шум, грохот, стук, а для меня всё
это звучит музыкой. Шум станков, удары гигантского моло­
та, невидимого за перегородками, и сотни других мелких
звуков, сливающихся в мощный гул, - всё это самая пре­
красная в мире рабочая музыка.
Иду медленно, чтобы подольше побыть там, где ты бы­
ваешь каждый день. Самое великое, значительное, нужное
делается рабочими руками. Помнишь, как ты пожаловался
однажды, что никаких талантов у тебя нет, а я вспомнила
строчку из песни: «Руки рабочих создают все богатства на
свете»? И твои тоже, Никита, добрые, хорошие, умные руки.
Как бы я хотела сейчас прижаться к ним щекой и губами.
Никита, если бы ты знал, как я скучаю! Сегодня только
восьмой день идёт, а мне кажется, минул, по меньшей мере,
целый месяц. С Мишей мы не могли расстаться даже на один
день.
О новых книгах я рассказала быстро, но рабочие не то­
ропились расходиться, у них был обеденный перерыв. Они
сдержанно похвалили, что хорошо умею говорить, но за этой
сдержанностью я почувствовала столько уважения!.. Мне
стало радостно.
Засаленные спецовки, чёрные рукава (отмываются ли
они когда-нибудь добела?), доброжелательные лица. Мне
нравится их чуть снисходительное и ласковое отношение ко
мне, словно они все очень взрослые люди и давно поняли то,
что не понимают пока ещё дети, вроде меня. Я думаю, такое
в них - от уверенности в себе, от осознания своей нужности.
Я очень люблю свою работу, считаю её очень важной, но всё
же - передний край здесь, в заводских цехах, и судьбы всего
сущего в руках рабочих людей.
Ваш начальник цеха просил почитать «Затмение» Тенд­
рякова (с тобой поговорить об этой повести не пришлось).
Я взяла журнал и после обзора пошла в контору. Там на­
чальника не оказалось. Сказали, он сидит в цеху, в самом
дальнем закутке. Как уж это называлось? Да, бытовкой. Мне
понравилось это слово: бытовка. Идти надо было через твой
участок. Вот у той лестницы мы как-то встретились с тобой.
Я тогда шла с почтой через твой цех. На мне была новая
шляпа, и так хотелось, чтобы ты увидел меня в ней. И ты
вдруг возник из-за станков. Я улыбнулась про себя: стоило
лишь подумать - и ты передо мной.
- Вы к нам в гости, Александра Ивановна? - остановил
ты меня своим любимым вопросом.
- Нет, мимоходом.
- И минутки не найдётся?
- Минутка найдётся.
Ты повёл меня на свой участок, показал станок. Не про­
сто станок, а станок с программным управлением. Объяснил,
как закладывается программа, на какие кнопки надо нажи­
мать, включил его, и он задвигался, как живой. УдивительНПР
Ы
Н РМ Н П ГП
■ я г ѵ т іг п р
И П ^Х ІЯ Т П ^И И Я і
п п п и ш л п и ТТЯ
гуга
ЛАМ П.
стоятельно работающая громадина, словно сидел в ней ктото невидимый, независимый и мудрый и легко управлял тя­
жёлой конструкцией из металла.
Гудела вращающаяся фреза (видишь, как я подковалась
рядом с тобой), навстречу ей медленно плыла площадка с за­
креплённой деталью, потом останавливалась, весь станок
слегка вздрагивал, голова с фрезой наклонялась, нежно каса­
лась детали, проводила в ней бороздку, скрытую наполовину
стружкой и эмульсией, потом поворачивалась, и всё начина­
лось сначала.
С восторгом смотрела я на работу станка.
- Так и думал, что вам понравится, - сказал ты. Я вни­
мательно поглядела на тебя и поняла: встречаясь с тобой
только в библиотеке, настоящего тебя не знала. Тихий, не­
ловкий, немного растерянный среди стеллажей с книгами, ты
оказался совсем другим возле станка. Здесь твоё владение,
здесь ты хозяин, тебе послушны эти умные машины, ты рас­
кован, оживлён, глаза сверкают от гордости, в движениях и
голосе уверенность, необидная снисходительность. Улыба­
ясь новой, непривычной для меня улыбкой, ты спросил:
- Александра Ивановна, у вас есть книга Андрея Пла­
тонова «В прекрасном и яростном мире»?
- Есть, если не на руках.
- А вы читали?
- А как же!
- Я хочу ещё раз перечитать. Необыкновенный писа­
тель.
- Настоящий русский? - пошутила я
- Совершенно верно.
Вот и всё, Никита. Мне запомнилась эта встреча; вроде
ничего особенного, но ощущение такое, что ты перевернул
всю мою жизнь.
...Сегодня наконец-то увидела тебя во сне: будто плы­
вём на корабле по заливу, небольшому такому заливчику,
видны даже берега, и должны выйти в открытое море, только
надо немного подождать, а потом будем плыть на просторе,
стоять на палубе, взявшись за руки. Взметнутся солёные
брызги, загудит ветер; на всей земле - никого, только мы
вдвоём, а всё остальное исчезнет в другом времени и про­
странстве, вернее, это мы будем в ином измерении, где вла­
стна любовь, где смещается время, где нет условностей,
а есть только свобода и жизнь.
Хорошо я истолковала сон, Никита? У меня сегодня во­
обще хорошее настроение: во-первых, я была в твоём цехе,
словно повидалась с тобой, во-вторых, прекратился дождь,
мир стал зелёным и светлым, в-третьих, уехала Анулька, и
с меня спал груз несуществующей вины и её ледяной вежли­
вости, а главное - скоро я поеду на заставу. Впервые, после
того как...
Сегодня был у нас в библиотеке Сергей Николаевич,
принёс на обмен книги. Он читает в основном военные ме­
муары, здесь наши интересы расходятся, зато с какой любо­
вью вспоминаем мы нашу заставу, наших былых друзей.
- Ну, как твои дела, голубушка? - спросил Сергей Ни­
колаевич после того, как я поменяла ему книги. В его ласко­
вом «голубушка» слышалось искреннее участие. Филиппов единственный человек, который не боится своей жалостью
обидеть меня. И мне очень нужно его сочувствие, от которо­
го твёрдый застывший внутри комок растапливается и ста­
новится легче.
- Какие у меня дела, Сергей Николаевич? - отвечаю я
неопределённо. - Нет у меня никаких дел.
- Да, жизнь наша с тобой разделилась на две половинки
и лучшая осталась там. У меня тоже так, одни воспоминания.
А сейчас чем жить? Вот книги, в лес люблю ходить. Пахнет
знакомым. Помнишь, Саня, как пахло в лесу на заставе?
- Помню, - я улыбаюсь, а на глаза навёртываются слёзы.
- Ну, ну, не надо, голубушка. Держись. Если чем могу,
то я всегда...
Лицо его краснеет от волнения, дыхание становится тя­
жёлым. Ещё с войны сидит в его голове осколок: и трогать
его нельзя, и жить с ним трудно.
Теперь уже я с жалостью смотрю на Сергея Николаевича.
- Сергей Николаевич, скоро День пограничника.
- Да, я еду, а ты? Как всегда?
- Нет, на этот раз тоже еду с вами.
Не знаю, Никита, почему вдруг у меня появились силы
без страха встретиться с прошлым.
- Вот и славно, - обрадовался Филиппов, - давно бы
так, голубушка. Соблаговолите ответить, каким вагоном по­
едем? Я достану билеты.
- Зачем вагоном, полетим самолётом.
Филиппов медленно краснеет, а я запоздало спохваты­
ваюсь: его контузия! У меня из головы вылетело, что не мо­
жет он самолётом. Совсем я очерствела в своём горе.
- Любым вагоном, Сергей Николаевич, - виновато го­
ворю я, пряча глаза, - любым, мне всё равно.
- Не обращай внимания, Саня, - утешает он, - я уже
привык.
Привык. К чему? К людской бестактности, к болезни?
Но ни к тому, ни к другому привыкнуть нельзя, можно лишь
притерпеться.
Мы договариваемся с Филипповым о поездке, и он ухо­
дит, оставляя после себя чувство лёгкой грусти о былом.
Забегала менять книги и Светлана Козина. Бывают та­
кие дни, когда все твои знакомые, словно по уговору, наве­
щают тебя.
Со Светланой мы сначала поговорили о том о сём и не­
заметно снова заспорили о повести Тендрякова «Затмение».
Боюсь, слишком бурно заспорили, и Светлана больше не по­
звонит и вообще не захочет знать, и я никогда не услышу её
пожеланий по пятницам, её благословения на выходные дни.
Светлана считает, что героиня Тендрякова правильно
поступает, когда покидает любимого человека ради помощи
слабаку.
- Все считают Павла хорошим, а он поднял руку на че­
ловека. Если бы не этот постыдный поступок... Он, как тол­
чок, - Майя уходит. Павел слишком какой-то благополуч­
ный, ей скучно с ним. Майя всё время что-то ищет. - Это
Светланина точка зрения.
- Гоша Чугунов вовсе не слабый, если умеет пойти про­
тив всего общества, противопоставить себя всем. Он крепкий
подонок, тунеядец, рядится в одежды Христа. Если Майю
потянуло к нему, значит, она тоже нищая духом.
- Пусть у Гоши дикие заскоки, зато видно, чем он ды­
шит, а с Павлом Майе трудно, она не понимает его, он по­
давляет её чувства своей положительностью. Гоша искренен
в убеждениях.
- В заблуждениях, которые отстаивает с тупым фана­
тизмом. Не понимаю, Светлана, почему разгильдяй и про­
хвост вызывает твоё сочувствие. Перечитай ещё раз, пой­
мёшь, что не права.
- Нет, Саня, нет. Я права. Нет.
- Что ты заладила «нет» и « нет». Это не аргумент.
Не обязательно иметь общие взгляды и вкусы, чтобы
дружить. Но обязательно надо уважать чужое мнение в спо­
ре. А в коротком Светланином «нет» проступало что-то
обидное и высокомерное, словно моё мнение было сущим
бредом. В общем, мы разругались.
Правда у Светланы хватило такта не хлопнуть дверью,
она спокойно прикрыла её за собой, но на прощание ещё раз
произнесла своё «нет», и я чуть не взвыла, а потом долго ос­
тывала, машинально заполняя чьи-то формуляры и додумы­
вая наш спор. Постепенно до меня дошло, что по-другому
она и не может рассуждать. Майя бросает Павла ради слабо­
го и беззащитного (по её мнению) Гоши Чугунова. Светлане
по душе её жертвенность, она сама способна на такое...
В доме Поповых лежит эгоист похлеще Гоши Чугунова (так
считаю я). Г оша примет жертву от Майи, будет пускать слю­
ни, жалеть себя и поносить весь свет, а Попов из-за ложной
гордости калечит чужую жизнь, отталкивает от себя вер­
ность и преданность, и Светлана бессильна что-либо изме­
нить.
Мы расстались со Светланой как чужие, я думала, на­
всегда, но она позвонила через час.
- Саня, у тебя был сегодня Антонов?
__ X J а т 1
тіa
- Странно, ведь он уезжал вечером. Насовсем. В М оск­
ву. С женой развёлся наконец.
- Вот как! То-то он позавчера сдал все книги и ничего
не взял.
- Ему сейчас трудно. Позвони, Санечка, ведь вы с ним
друзья.
Светлана преувеличивает: таких друзей, как Антонов,
у меня ползавода. Просто мы из одной касты одержимых
любовью к книгам, отсюда родство душ, почти дружба.
Что я могу сказать Сергею? Лезть в душу? Если не за­
хотел поделиться со мной, как иногда бывало раньше, зна­
чит, ему так тошно, что не до откровенностей. Ну ладно,
просто пожелаю счастья.
- Инженер Антонов? - спрашиваю по телефону, хотя
прекрасно знаю голос Сергея.
- Здравствуй, Саня, - без энтузиазма откликается он.
Я меняю официальный тон на доверительный.
- Серёжа... «со мною вот что происходит: ко мне мой
старый друг не ходит»...
В трубке молчание.
- Алло. Алло, Сергей! Где ты? - вопрошаю я.
- Здесь.
- Почему молчишь?
- Я думаю. По твоему голосу слышу, ты всё уже знаешь
обо мне.
- Да, знаю. И считаю: ты поступил, как настоящий муж­
чина. Нельзя допускать, чтобы тебя унижали.
В трубке снова молчание. Я всё-таки не удержалась,
полезла в душу человеку. С хорошими намерениями. Но, как
говорится, благими намерениями вымощена дорога в ад.
- Прости, - говорю в замолкнувшую трубку.
- Я напишу тебе, Саня, - слышу в ответ.
Разговор чем-то расстроил меня. Стало жаль Сергея
Антонова, жаль заодно себя и даже... Анульку. Она уходит
в отпуск, чтобы повезти своего супруга к какой-то знамени­
тости лечить от алкоголизма.
В обед Анулька позвала нас к себе в кабинет, там был
уже накрыт стол: торт, конфеты, чай.
- Устроим девичник, - сказала она, - пожелайте мне
удачи. Если уж Шатский не поможет, то я собственноручно
наполню ванну водкой и утоплю свою половину в родной
ему стихии.
- Не надо, Неля, всё будет хорошо, - сказала Людми­
ла. - Я слышала, что Шатский творит чудеса.
- Да, я тоже слышала, - подтвердила Ирина. - И ещё я
слышала: если после уколов человек выпьет хоть каплю, то
умрёт. Так что тебе не надо будет грех на душу брать.
- Смерти он у меня боится. Ну, будем надеяться.
- Лучше бы мой Миша пил, только бы жил, - сказала я.
- Ещё чего! - возмутилась Анулька. - Ты просто не зна­
ешь, что такое вечно пьяный муж. Уж лучше похоронить.
- А вы не знаете, что такое похоронить. У тебя, Неля,
есть надежда вернуть к жизни Виктора, а когда и надежды не
остаётся...
Все замолчали, потом перевели разговор на другое, но я
их не слушала, думала о своём. Конечно, это ужасно, когда
человек пьёт, не лучше, когда он уходит к другой женщине,
но... можно злиться, проклинать и всё-таки верить, что он
исправится и вернётся к тебе. А когда внезапно приносят
бездыханное тело мужа, и потом, когда целуешь его ледяное
лицо, а сердце твоё тоже застывает, что можно поставить ря­
дом?
После обеда Людмила закрылась в хранилище пережи­
вать отъезд подруги. Рядом с ней она чувствует себя не та­
кой несчастной и одинокой. Анулька ценит «Милу людям»
за то, что та умеет работать как одержимая - обрабатывать
книги, ходить за должниками по цехам, отделам и даже по
домам, безропотно проводить бесконечные обзоры книг, и
ещё за то, чего ей самой не хватает: за ровный спокойный
нрав. Анулька относится к Людмиле, как старшая сестра.
«Мила людям» пришла работать в библиотеку юной девоч­
кой, тихой и застенчивой, сразу попала под влияние заве­
дующей, которая взяла её под свою опеку, хотя обижать это
скромное создание никто и не собирался.
Обо всём этом рассказала мне Ирина.
- Анулька жалеет Людмилу, видите ли, она несчастнее
всех. Но попомни, Саня, она ещё будет счастливее нас.
Моя подруга считает себя тонким психологом, гордит­
ся, что может предвидеть события и, как ни странно, часто
бывает права.
- Ну и пусть, - великодушно разрешает она, - всем хо­
чется быть счастливыми.
У Ирины наступила полоса относительного спокойст­
вия, она счастлива сама и того желает всем.
Но я всё равно не совсем понимаю её: как можно лю­
бить сразу двоих? Эту тему мы стараемся не затрагивать,
иначе наши споры выльются когда-нибудь в крупную ссору.
В конце концов, каждому своё.
Вот какая я сегодня!
Не буду думать об этом, чтобы не испортить хорошее
настроение. Я и так знаю, что нет мне оправдания.
Нет, сама себя в два счёта оправдаю: я люблю!
Где-то в глубине сидит мысль: чем всё это кончится?
Но я стараюсь не выпускать её на волю. Пока. По крайней
мере, сегодня..
Неспокойные тени умерших
Не встают, не подходят ко мне.
И, тоскуя всё меньше и меньше,
Словно Бог, я хожу в тишине.
До свидания, Никита.
Твоя Саня
Как давно мне хотелось так подписаться, но я ведь не
твоя и никогда твоей не стану.
Буду твердить, как заклинание: «Приезжай завтра, при­
езжай завтра»! Я ведь колдунья, умею читать мысли и снить­
ся во сне.
Письмо шестое
22 мая, понедельник
Не помогло заклинание, Никита, ты не приехал. Ника­
кая я не колдунья, а слабое и невезучее создание, заболевшее
любовью на склоне лет, любовью, которая тебе не нужна и у
которой нет будущего. Но зачем думать о будущем? Пока
нет ещё и настоящего.
Тебя нет здесь, Никита, и я не думала, что мне будет
так плохо. Предсказание Ирины не сбывается, не могу при­
выкнуть спокойно ждать тебя. Наоборот, чем дальше, тем
хуже. Особенно эти два дня тяжело прошли. Ты обещал
приехать, я ждала, никуда не уходила, боялась на минуту от­
лучиться. Чтобы не свихнуться от ожидания, заставила себя
заняться делами. С великим трудом, преодолевая апатию, во­
зилась по дому: перемыла окна, полы, погладила давно вы­
стиранное бельё. Наконец, наступил вечер, потом ночь. Не
спала до двух часов, всё мерещилось: вот-вот ты позвонишь.
А потом представила: ты приехал, а ко мне не идёшь, и не
придёшь больше никогда.
Видишь, сама себе выдумываю страхи и мучаю сильнее
всякого инквизитора.
В воскресенье с утра поехала на кладбище, надо было
посадить цветы. Погода пасмурная, холодная, людей почти
нет. Мишина могила за братским кладбищем, на краю, у ов­
рага. За оврагом - новые дома, виден аэропорт, по ней ребя­
та на мотоциклах носились, но всё равно было жутковато,
пугал шорох бумажных цветов. Подумала, как ты сказал бы
с доброй улыбкой: «Зачем ты одна сюда ходишь, Саня». Как
тогда, когда я потянула сломанную розетку, а ты с тревогой
воскликнул: «Не трогайте! Вас ведь убить может!» В кото­
рый раз за последнее время я подумала, как мало, бедно и
скучно жить одними воспоминаниями, не сравнится с ними
никогда тёплое участие живого человека. Да простит мне
Миша такие мысли. Останься в живых он, я благословила бы
его на новую любовь, а не на поклонение теням. Я не кривлю
душой, просто поняла: память сердца и живая любовь со­
вместимы.
Когда возвращалась, меня догнал Филиппов. От пере­
житого страха, от неожиданности я ему очень обрадовалась:
- И вы здесь, Сергей Николаевич?!
Вместо ответа он сказал мне те самые слова, которые я
хотела бы услышать от тебя, Никита: «Зачем ты одна сюда
ходишь, Саня». Мне вдруг захотелось разрыдаться и при­
жаться к его руке, но я этого не сделала. Филиппов и так всё
понял. Он обнял меня за плечи и увёл с кладбища.
Вечером я снова ждала тебя, Никита, хотя, если здраво
рассудить, раз не пришёл в субботу, то не придёшь и в вос­
кресенье, ведь завтра тебе надо быть уже на месте. А я всё
равно ждала, попирая своим безрассудством и здравый
смысл, и все законы логики. Ждала на этот раз до часу ночи,
потом уснула, но и сквозь сон слушала, не раздастся ли твой
звонок.
Каюсь, опять подумала: зачем я только тебя узнала!
Жила себе тихо, незаметно, ужас после гибели Миши приту­
пился, я почти приспособилась, даже праздники уже не так
пугали, и вдруг - ты!
Я заболела тобой, Никита, а ты уехал. Никогда не дума­
ла, что ожидание может быть таким мучительным; мы с
Мишей никогда не разлучались надолго, а когда не стало
его, не стало и меня. По земле ходила лишь моя оболочка, а
ты, Никита, вдохнул душу в эту пустую скорлупу, вернул к
жизни. А зачем? Чтобы снова страдать, только по-другому?
И почему послали в колхоз именно тебя? Разве мало людей
на заводе?
Разворчалась я не в меру. Эти выходные дни выбили
меня из колеи. Но вот, наконец, они кончились. Сегодня по­
недельник, на работе стало полегче.
Если бы ты, Никита, догадался написать хотя бы строч­
ку. Какое счастье было бы знать, что ты помнишь обо мне,
думаешь, не забываешь. Я завидую тебе, Никита, не терза­
ешься нестерпимым желанием видеть меня. На такое спо­
собны только женщины.
Мне порой всё кажется сном: да полно, был ли ты, об­
нимали меня твои руки или всё померещилось? Разве сидели
мы рядом на диване, когда можно было прикоснуться к пле­
чу, дотронуться до руки... Никита, где ты?!
Когда стою во мгле,
Душе покоя нет, И омуты страшней,
И резче дух болотный,
Миры глядят с небес,
Свой излучая свет,
Свой открывая лик,
Прекрасный и холодный.
Письмо седьмое
Долго не писала тебе своих безответных писем, Никита.
Во-первых, они перестали приносить облегчение; во-вторых,
мы ездили с Филипповым в Дубки, как и планировали.
С первого километра пути, обгоняя пространство и
время, мысли мои устремились к военному городку. Я и жа­
ждала встречи с ним, и боялась.
Я вспоминала ясные летние дни, наши походы в лес за
ягодами, на речку. Как счастливы и веселы были мы в то
время! Как дружно и хорошо жилось нам, всем офицерским
жёнам, а тревога за наших мужей ещё больше объединяла
нас.
Осенью в тихий дождь отправлялись за грибами. Жёл­
тые от маслят поляны, запах хвои и влажной земли, песни
Гали Землянской.
Зимой мы фотографировались в сугробах под снежны­
ми кружевами деревьев. Весной собирали цветы и загорали
в затишье.
Это было раньше, а когда ехала в поезде, мне казалось,
что сейчас в военном городке тусклыми стали солнце и зе­
лень; запустение и одичалость в Дубках.
Но я ошиблась. Всё на заставе осталось таким же: ярко
светило солнце, цвела сирень, развевались красные флаги,
играла музыка. Дубки не стали без нас с Мишей мрачными,
но тень отчуждения всё-таки появилась. Что-то вроде этого я
всегда предполагала, поэтому столько лет не возвращалась
сюда.
Мы приехали с Филипповым в субботу утром, в воскре­
сенье вечером уезжали обратно. Два дня ходила я по знако­
мым местам; я знала каждый камешек здесь, каждую сту­
пеньку штаба, каждую тропинку в лесу, но и офицерские до­
ма, и солдатские казармы, и подступавшие со всех сторон
леса смотрели на меня словно издалека.
Я думала, не удержусь от слёз, но слёз не было, одна
лишь боль, что всё отодвинулось так далеко в прошлое, ос­
талось застывшим там навсегда, а здесь, в городке, теперь
новые люди, новые дела, всё новое, уже не наше с Мишей.
Даже Галя Землянская изменилась. Раньше не чувствовалось
в ней этой беспечности, склонности к беспричинному смеху,
будто поменялась она местами со своей Оксаной, которая
стала степенной, спокойной, даже чуть-чуть угрюмой.
А лучший друг Миши - Паша Землянский - вёл себя
так, словно я никуда из военного городка не уезжала, и мой
Миша жив, и ничего не случилось, и всё у нас хорошо, всё
по-старому. Я поняла: он не хотел случайно сделать мне
больно, но только ещё больше подчеркнул мою отвержен­
ность от жизни на заставе.
Женщины расспрашивали, как я живу, как дочь. Я пока­
зывала всем фотокарточки Юли, Ярославика, хвалилась, ка­
кой он уже большой и как похож на деда. И... смеялась.
Я не заплакала даже в штабе, когда в комнате боевой
славы увидела Мишин портрет; я дала волю слезам на опуш­
ке леса, куда мы с Мишей любили приходить в часы отдыха.
Лес угнетает, - сказал как-то Миша. - А здесь так
вольно дышится, мы ведь с тобой степняки. В наших краях
таких лесов нет. Помнишь, даже пионерский лагерь стоял на
бугре, на семи ветрах.
Мы садились с ним на пригорок и долго любовались
полями, убегающими к горизонту, глаза наши отдыхали на
белых облаках и синеве небесной, грудь наполнялась степ­
ным воздухом.
Здесь я наревелась. Только здесь время остановилось и
оставило нетронутыми и поля, и воздух, и простор синевы.
На обратном пути я пожаловалась Филиппову:
- Никто тёплого слова не сказал о Мише, будто его ни­
когда и на свете не было. Даже Землянский отмолчался.
- Не так, голубушка, всё не так, - положил свою руку
на мою Филиппов.
Мы сидели по обе стороны столика в купе, за окном то­
ропливо прятались в ночи редкие огни.
- Они тебя щадили, Саня. Не хотели душу растравлять.
А со мной только о Никитине Михаиле и речь была. Много,
Саня, говорили, хорошо говорили. Никто не забыл его, это
ты напрасно.
Я отвернулась к окну, изо всех сил стараясь не распла­
каться. Не хотелось, чтобы Филиппов жалел меня, почему-то
невыносимой была для меня сейчас его обычно приносящая
облегчение жалость. Он догадался о моём состоянии и за­
молчал.
На работу я пошла прямо с поезда. Ирина подступила
с расспросами, но я попросила её подождать до завтра, сей­
час у меня нет сил для рассказа.
День прошёл невесело. Вечером, придя домой, я доста­
ла альбом и пачку Мишиных писем, поздравительных теле­
грамм и открыток, стала перечитывать.
После окончания школы я поступила в библиотечный
институт, а Миша в погранучилище, и, хотя мы оставались с
ним в одном городе, он часто писал мне, а по воскресеньям
приходил ко мне в студенческое общежитие.
Как-то раз Миша не пришёл, я напрасно прождала его
допоздна. Вернувшаяся со свидания Катя Абрамова сообщи­
ла, что видела Мишу в городском саду с другой девушкой.
Через день я получила от Миши письмо, он объяснял,
что не смог прийти, так как схлопотал наряд вне очереди
(придёт, расскажет подробно), но я ему не поверила и серди­
то написала в ответ, что если он разлюбил, то пусть честно
скажет об этом, а не выставляет меня на посмешище перед
подругами, разгуливая со всякими там девицами по городу.
Катя Абрамова, мол, собственными глазами видела.
Миша ответил, что Катя явно обозналась, и в доказа­
тельство своей невиновности грозился привести самого ко­
мандира взвода, который подтвердит, что такого-то числа и
месяца курсант Никитин Михаил Андреевич собственноруч­
но чистил некое интересное место в погранучилище на улице
имени Ленина. А в середине письма крупными буквами было
выведено:
«Я ЛЮБЛЮ ТОЛЬКО ТЕБЯ, ШУРИК».
Прижав письмо к лицу, я заплакала.
К тому времени, как пришла ко мне Светлана Козина,
мой плач давно перешёл в истерику. Я хотела остановиться и
не могла.
- Санечка, что такое?! - воскликнула Светлана, пере­
ступив порог.
Я протянула ей Мишино письмо и закрыла руками лицо.
- Зачем ты растравляешь себя! - почти сердито крикну­
ла она. - Сколько можно плакать!
Она потащила меня в ванную, заставила умыться, по­
пить воды.
- Наша жизнь - магнитофонная лента, - принялась она
по-своему утешать меня, когда мы уселись за стол. - Кончи­
лась запись, кончилась жизнь. Значит, столько у твоего Ми­
ши было записано. А ещё раз не прокрутишь, плачь не плачь.
Так просидели мы с ней весь вечер. Светлана листала
альбом, я поясняла каждое фото. Вот мы вчетвером на ска­
мейке около фонтана напротив здания штаба: Галя Землян­
ская, Галя Суркова, Люба Полозова и я. У молоденькой Гали
Сурковой мужа комиссовали по болезни, сейчас они живут в
Ростове. Полозовых перевели за границу, я - здесь, и только
одна Галя Землянская из всей неразлучной четвёрки осталась
на Заставе.
- А вот Дубки, это наш дом. А здесь - коллективная по­
ездка на речку.
- А это кто?
- Это моя мама. Единственная фотография. Она умерла
в блокаду. Мне было четыре года, но кое-что помню. Пом­
ню, мы лежали с ней в одной кровати, я думала, она спит, и
не будила её, только тихонько плакала, очень есть хотелось.
А что было дальше, не помню, одни лишь смутные отрывки:
вот мы долго едем куда-то, сначала на машине, потом на по­
езде. Я тебе уже говорила, что мы с Мишей выросли в дет­
доме?
- Говорила. А где твой отец?
- Отец ушёл от нас ещё до войны. Она служил сначала
на Балтике штурманом, потом его перевели на Дальний Вос­
ток капитаном. От него сохранилось два письма, в них он
звал нас к себе, но мама почему-то не поехала, и он перестал
звать, женился во второй раз. А тут война. Он погиб в сорок
четвёртом. Об этом я узнала уже после войны, когда стала
разыскивать его по старому адресу.
- Интересно. Откуда письма? Тебе же всего четыре года
было. Ты не могла прихватить их с собой.
- Не могла. Это сделали те, кто собирал по квартирам
нас, уцелевших. Мне кажется, мама заранее все документы,
письма, фотокарточки сложила в сумочку. Я до сих пор её
храню.
Мы помолчали. Светлана продолжала листать альбом.
- А это что за жизнерадостный рахит? - спросила она
с явным намерением отвлечь меня от тяжёлых воспомина­
ний.
- Это - старшина-сверхсрочник Володя Устинов, пра­
вая рука Миши. Миша очень уважал его. Устинова все ува­
жали. Он надёжный такой, сильный. Мишу на руках принёс
в санчасть. Да только поздно было, врачи ничем помочь не
смогли. Миша так и не пришёл в сознание, часа два ещё ды­
шал, потом перестал. Мне не сразу сказали.
- Санечка, а где фотография отца? - снова перебила она
меня.
- Здесь где-то. Вот она.
- Да он настоящий красавец у тебя!
Отец в форме морского офицера действительно произ­
водил впечатление.
- Вы с ним совсем не похожи.
- Я на маму похожа.
- Санечка, а это ты?
-Я .
- «Чернильница» ещё.
- Это перед отъездом в Дубки. Мы с Мишей закончили
учёбу в один год. Он получил назначение, вечером мы долж­
ны были уезжать, а днём решили побродить по городу,
встретили Землянского с фотоаппаратом. Они с Мишей вме­
сте учились.
...Светлана просидела допоздна. Если бы не она, не
знаю, что было бы со мной.
Вот видишь, Никита, это письмо получилось сплошь из
воспоминаний. Ты отодвинулся от меня далеко-далеко. Были
даже такие моменты, когда я хотела вспомнить тоску о тебе,
но её не было. Может быть, ты приходил в субботу или в
воскресенье, когда я была на заставе, но если и так, мне не
жаль.
Сегодня ночью ты мне приснился. Мелькнул всего на
одну секунду, но так ясно, так живо, что всё вернулось на
круги своя. Во мне осталась радость. С утра думаю, как хо­
рошо, что ты есть, Никита, что мне есть кому писать, есть
о ком думать, кого ждать.
После сна осталось ощущение - ты где-то рядышком.
Особенно сильным оно было после работы, когда я стояла
в очереди в магазине, что рядом с твоим домом. Казалось, ты
следишь за мной, но это, наверное, потому, что я была на
Улице, где живут невидимые знаки твоего постоянного при­
сутствия. Я даже подумала: ты вернулся, только мне почемуто не показываешься. Я так сильно ощущала тебя рядом, как
т°гда, в кинотеатре, когда ты сидел недалеко от меня, а я не
знала, но всё равно чувствовала, а ты всё равно был рядом,
как признался потом.
Что-то мне тревожно, Никита, я привыкла верить своим
ощущениям, они меня никогда не подводили. Неужели это
правда? Ты приехал, а ко мне не идёшь? Но ещё не поздно,
сейчас только девять часов вечера, вдруг ты позвонишь, по­
стучишься?..
Знаешь, о чём я думала в очереди? Как ты сказал: «Я не
люблю свою жену, жалею, что женился». Мне стало так жаль
тебя. Гораздо сильнее, чем ты сам себя жалеешь. Я-то ведь
не вижу, каким образом ты приспосабливаешься к такой
жизни, а у человека есть это свойство - приспосабливаться.
Передо мной - правда в чистом виде: твоя семейная жизнь
не удалась, это трагедия, мне страшно за тебя, как ты будешь
жить дальше?
Смотрела на женщин в очереди, хотела представить
твою жену. Какая она? Красивая или нет, умная или дурочка,
достойна она сожаления или так ей и надо? И почему только
я у тебя ни о чём не расспросила?
А у нас новость, невероятная новость: «Мила людям»
выходит замуж.
Мы с Ириной сидели в читальном зале, она подшивала
газеты, а я подбирала материал для очередного обзора книг.
Вдруг широко распахнулась дверь и на пороге появилась
улыбающаяся женщина. Представь себе, Никита, в первый
момент мы не узнали в этой красавице нашу Людмилу:
обычно унылое лицо её сейчас светилось счастьем, огромные
жуткие глаза стали прекрасными, она вся сияла радостью, и
эта радость совершенно преобразила её. Нам так непривычна
была такая Людмила, что мы с Ириной недоуменно перегля­
нулись, а потом изумлённо и вопрошающе уставились на
неё.
Поздравьте меня, девочки, я выхожу замуж. Пригла­
шаю на свадьбу.
Мы просто онемели, и не потому, что нас удивила но­
вость, а потому, что Людмила впервые заговорила о себе.
- Людочка! - первой опомнилась Ирина. - Поздравля­
ем! Кто он?
- Узнаете на свадьбе, - ответила Людмила.
- Что я тебе говорила! - торжествующе посмотрела на
меня Ирина, когда «Мила людям» ушла. - Я говорила, она
ещё будет счастливее нас. Вот. Впрочем, я рада за неё.
А я подумала о нас с тобой, Никита. Что будет с нами?
Придёшь ты ко мне раз, другой, третий, пусть много раз. На­
конец, наступит момент, когда наша тайна откроется. Обяза­
тельно отроется. Ведь не напрасно говорится, что нет ничего
тайного, что не стало бы явным. И мне страшно подумать,
какими сплетнями окружат нас, как извратят и переиначат
наши отношения. Ведь не объявишь всем, что я люблю тебя.
А если ты не успел полюбить, как я, то разве перенесу твоё
отступничество, когда ты дрогнешь, испугавшись неумоли­
мой людской молвы. Не за себя я тревожусь. Пусть ничто
грязное не коснётся тебя.
Умом я понимаю, что лучше не продолжать встреч, ко­
торые заведут в тупик, ведь будущего у нас с тобой нет. Но
то умом, а сердцем я живу в настоящем и заглядывать в бу­
дущее не хочу.
...Сегодня в обеденный перерыв мы гуляли с Ириной
вдоль цветников на заводской территории. Ирисы, тюльпа­
ны, незабудки... С каким вкусом наш садовод Верочка под­
бирает цветы для каждого месяца! Вместо весенних цветов
позже закачаются ромашки, пионы, а потом запестреют космеи, заалеют сальвии, распустятся розы.
- Люблю тюльпаны больше всех цветов, - сказала Ири­
на, - а ты, Саня? Да ты не слушаешь меня?
- Я думаю, неужели Никита ни разу не смог вырваться?
Как я устала ждать!
- Не вкладывай ты столько души, Санечка.
- Не умею по-другому. Или всё или ничего.
- А я боюсь услышать «нет». Пусть лучше всё идёт так,
как идёт. Только ничего не выяснять.
- Нет, мне по душе простые, ясные отношения.
- Ты знаешь, Саня, я всё хотела тебе сказать, да не реша­
лась... Ведь бывает так: побыли люди вместе, им было хорошо, и
всё. Главное, никаких обязательств, мужчины этого очень боятся.
- Как? Без любви?
- Ну, симпатия есть, конечно...
- Никита не такой. Вообще, зачем ты мне это говоришь?
- Хочу подготовить. Он может не вернуться к тебе.
- Но почему?
- Я всё сопоставила и пришла к выводу: ты должна была
сдержаннее отнестись... Не торопить события.
Я поняла её, но внутри всё похолодело. Неужели она права?
Мне не надо было торопиться, но ведь я не могла! Неужели ты,
Никита, этого не понял? Я ведь полюбила по-настоящему, ты не
мог этого не почувствовать!
Нет, Ирина не права, она перестраховывается. Всё будет хо­
рошо. Ты скоро приедешь, Никита, я загляну в твои глаза и снова
увижу в них то ласковое, что относилось только ко мне, ведь не
призраком ты был, не видением, твои руки обнимали меня, а разве
могут они солгать? И зачем, зачем?
Как мне хочется скорее, сейчас, сию минуту, немедленно
увидеть тебя
Никита, Никита, приезжай скорее, развей мои сомнения. На­
верное, никогда я этого не дождусь!
Вокруг меня всё стало так уныло!
Но в наши годы плакать невозможно,
И каждый раз, себя превозмогая,
Мы говорим: «Всё будет хорошо».
Письмо восьмое
20 июня, вторник
Вот и пишу тебе, Никита, прощальное письмо.
Утром ходила за почтой и, когда возвращалась, столк­
нулась с тобой в твоём цехе. Это произошло так неожиданно,
меня обожгла радость: «Приехал! Наконец-то»! Но ты отвёл
глаза, сухо поздоровался и... проскользнул мимо. Оглушён­
ная, я пробежала ещё несколько шагов с глупой улыбкой на
лице, а потом всё вдруг во мне задрожало, ослабело, словно
я несла перед этим непосильный груз. С трудом добралась до
библиотеки и долго ревела в хранилище, не стыдясь Людми­
лы и не слушая утешений Ирины.
- Это они должны плакать, когда теряют нас, - сказала
моя подруга.
- А плачем всё-таки мы, - мягко возразила Людмила. И вообще, я считаю, женщина выше мужчины на голову
в эмоциональном плане.
- Смотря какая женщина и смотря какой мужчина, - на­
зидательно произнесла Ирина. - Есть мужчины, избалован­
ные женщинами, таким верить нельзя, - это уже специально
для меня, - они не умеют глубоко чувствовать.
Потом она мне рассказала:
- Он давно уже приехал, Санечка. Помнишь, мы гуляли
с тобой в обеденный перерыв? Я ещё сказала, бывает, побу­
дут люди вместе... он уже вернулся, его отозвали раньше,
нужен был мастер. Его назначили вместо Васильева, тот на
пенсию ушёл.
- И ты всё время молчала?!
- Я хотела как лучше.
- А так лучше? Лицом к лицу... А у него... чужое!
- Я тебе и раньше говорила: вы разные люди. Женщина
идеализирует мужчину, когда любит, а часто он вовсе не та­
кой.
- Нет, Никита всё равно такой. Я сама что-то не то сде­
лала.
- Ты лишила его возможности завоевать тебя. Некото­
рым мужчинам это очень нужно. Все мы разные. Терпение и
выдержка - вот наши помощники.
- Не было у меня терпения и выдержки, я была как не­
нормальная. Этого не объяснишь.
- Не нужен он тебе, Саня.
- Нужен!
- У тебя не любовь, а неосознанное желание очнуться
от горя, и Никита помог тебе в этом. Ты должна уехать на
время, чтобы забыться.
Да, Никита, продолжения не последовало. Я понимаю,
это самое лучшее в нашем положении. Не будет огласки,
клеветы, издёвок... А я как-нибудь переживу. Я выстрою в
своей душе заслон из твоих недостатков и непонятных по­
ступков: ты можешь сказать «позвоню» и не позвонить, ты
можешь сказать «приду» и не прийти. Пусть хоть на время
защитит меня эта крепость от боли, пока не будет опрокину­
та новым взрывом любви и отчаянья. А пока буду приучать
себя к мысли, что между нами всё кончено. Я не сойду с ума,
как Кесси из романа «Приди в зелёный дол», ведь её люби­
мого казнили, а ты живёшь и ходишь по земле, и мне доста­
точно этого, чтобы продолжать любить тебя.
Конечно, жаль, что некому мне будет писать письма,
читать стихи Рубцова, нельзя уже будет ждать тебя, твоих
телефонных звонков, надеяться стать самым нужным чело­
веком для тебя.
Горько и больно, Никита. Но всё это не смертельно.
Напротив: любовь - дар Божий, и не всякому он даётся,
а меня осенило, и я не жалею. Не жалею, что долгие дни
ждала тебя, писала письма. На сколько-то после этого я ста­
ла мудрее, пусть хоть на самую малость, но стала, обяза­
тельно стала. Ведь всё это жизнь, не застой, не покой, не
безразличие, а жизнь.
Страдания я потом забуду, но останется изумление пе­
ред своей способностью ТАК любить, останется светлая
грусть о несостоявшейся любви, останется в сердце память,
она не потускнеет никогда. Благодаря тебе, Никита.
Вернулась из отпуска Анулька, довольная, всем хвали­
лась: «Целую неделю не пьёт». Увидела меня, ахнула:
- Как ты похудела, Саня. Собирайся-ка в отпуск. Пу­
тёвку сейчас не достать, поезжай дикарём. Или нагрянь к до­
чери. Это развеет тебя.
И никаких расспросов. Я, конечно, разревелась.
Так и сделаю. Уеду. Сначала к дочери, потом на юг,
иначе мне с собой не справиться.
«Посоветуй мне что-нибудь, мой добрый волшебник.
Как жить дальше?»
«Моих советов ты не слушала. Отчего ты плакала?»
«От обиды».
«Не от унижения?»
«Нет. Никита правильно поступил».
«Ты оправдываешь его, потому что любишь».
«Потому и люблю, что верю. Не хочу думать о нём, как
Ирина. Я знаю, он понял, как серьёзно у меня к нему, потому
и отступился. Нельзя предать такое осмеянию».
«А если он придёт к тебе, женщина, и скажет: "Я вино­
ват перед тобой"? Что ты ответишь ему?»
«Отвечу, "Нет, не виноват нисколько. Ты хорошо сде­
лал, что не пришёл. У меня не хватило бы сил первой..."»
«Ты ни о чём не жалеешь?»
«Я благодарна Никите, он сумел внушить такое чувст­
во... Благодарна вдвойне. Горе сделало меня чёрствой.
Вспомни, как я относилась к Людмиле и Анульке? Одну счи­
тала злорадной, другую легкомысленной. Теперь вижу: оши­
балась».
«Это давно известно, страдание очищает».
«Любовь очищает. Хочу закончить своё прощальное
письмо Никите словами его любимого поэта:
Мы сваливать
не вправе
Вину свою на жизнь.
Кто едет,
тот и правит,
Поехал, так держись!
Я повода оставил.
Смотрю другим вослед.
Сам ехал бы
и правил,
Да мне дороги нет...
«Прекрасно сказано. Ты с Никитой прощаешься, а со
мной?»
«С тобой мы ещё много-много раз встретимся в мои
бессонные ночи и долго будем говорить о Никите, о стран­
ных поворотах судьбы и о смысле жизни. С тобой я не про­
щаюсь, мой добрый волшебник. Я только Никите говорю:
"Прощай"».
Прощай навсегда, Никита.
Саня
БОЖЕСТВО РАЗРУШЕННОГО ХРАМА
Иронически-фантастическая повесть
ГЛАВА 1
Покинутое жилище
Кладбищенский сторож Прокопыч, давно пришедший
по здравому рассуждению к выводу, что покойники на то и
есть покойники, чтобы мирно лежать в могилах, и что ни бе­
лая, ни чёрная магия никого и никогда не поднимала ещё с
вечного и надёжного ложа, а потому никто из них не нуж­
дался и с его стороны в крепкой охране, сладко выспался
в эту ночь, как и во многие другие, ещё не ведая, что его спо­
койной и размеренной жизни пришёл конец.
По старой деревенской привычке он проснулся вместе
с солнцем и приступил к сложному ритуалу подъёма, не­
укоснительное исполнение которого, как он считал, было за­
логом его долгой жизни. Сегодня, в день своего стосороколетия, он приглашён на студию как последний участник Ве­
ликой Отечественной войны и один из самых древних дол­
гожителей планеты, потому особенно тщательно и целеуст­
ремлённо приступил к выполнению хитроумной системы уп­
ражнений для укрепления тела и духа.
Для начала он пошевелил руками и ногами, согнул их
в тех местах, которые ещё гнулись без скрипа, и, глядя на
жёлтые от солнечных лучей занавески, весело проговорил:
«Хорошо! Всё хорошо! Мир прекрасен, и я люблю его, и ме­
ня все любят, и день меня ждёт интересный. Я здоров и кре­
пок, и таким увидит меня сегодня весь мир, и все будут
удивляться и спрашивать, как удалось прожить сто сорок лет
и сохранить память и здоровье, а я охотно поделюсь секре­
том: надо любить жизнь и людей, не завидовать, не жадни­
чать, не злиться, не копать яму ближнему; добро продлевает
годы, зло укорачивает их. Вот и Андриановна моя тоже при­
ближается к ста сорока, а шустра, как девчонка, бодра и дея­
тельна, поскольку с пониманием и душевностью относится к
жизни. А кстати, где она, моя Марьюшка? Куда навострилась
ни свет ни заря? Ах да, с вечера собиралась пойти обиходить
могилку сестрицы Аннушки, почившей много лет назад...»
Аннушка... Милое, кроткое существо, жить бы и жить
ей на белом свете (по временной шкале Прокопыча), да свела
её в могилку тоска по жениху Василию, погибшему в той да­
лёкой страшной войне с фашистами, которая для всех стала
историей, но не для Прокопыча, живого её свидетеля и уча­
стника.
...Вывозили они с Аннушкой с поля раненых, на пере­
праву налетели немецкие самолёты. Посыпались бомбы. Од­
на попала в санитарный фургон. Среди раскиданных и изу­
родованных тел отыскала Аннушка своего Василия, пуле­
мётчика стрелкового батальона, и до конца своих дней со­
хранила верность жениху, похороненному в братской могиле
с остальными погибшими у переправы.
...Думы Прокопыча от времени легки и покойны; всё
уже отболело и ушло, осталось немногое - любоваться но­
вым миром, за который не зря отдали жизни такие, как Аннушкин Василий.
Прокопыч старательно приступил к массажу пальцев
рук, но тут вдруг резко хлопнула дверь в коридоре, ходуном
заходили половицы.
Он удивлённо приподнялся, кряхтя сел, свесил ноги с
ложа. В этот момент в спальню влетела Андриановна, да так
стремительно, будто кто с силой пихнул её сзади.
- П... Прокопыч! Ох, ах... - ей не хватало воздуха, и
мешал избыток волнения. - Там... Святые Угодники, Матерь
Божья, спаси и помилуй!
Вообще-то Андриановна в Бога верила вполсилы, но
в минуты страха или тревоги не забывала прибегать к его
помощи.
- Что такое? - суровым голосом вопросил Прокопыч, по
опыту зная, что только мужская твёрдость духа способна
привести его половину в чувство. Сработало и на этот раз.
Старуха прикусила конец платка, сползла по косяку двери на
пол, так как ноги отказали, но связность речи восстанови­
лась.
- Пошла я, значит, к могилке Аннушки сирени в банку
поставить.... В этом году сирени страсть сколько уродилось.
Иду, значит, потихоньку, вспоминаю её, мою касатку, моло­
дой, как мы с ней сирени охапками набирали и приносили
матушке, она большая охотница была до сирени...
«Ну, завела», - поморщился Прокопыч, но перебить не
рискнул, перебьёшь - всё заново начнёт, поэтому он только
крякнул и потёр лысину.
- Иду, значит, к могилке Аннушки, подхожу, а... - Ан­
дриановна коротко всхлипнула, - а могилки-то нет.
- Как нет? Что ты мелешь?
- Ничего не мелю. Могила раскрыта, гроб украден, всё
чисто и гладко, будто никогда и не хоронили в том месте
Аннушку. Только большая ровная яма, как колодец...
- Да ты здорова, Андриановна? - забеспокоился Проко­
пыч. - Вечор я видел, ты грибков маринованных поела на
сон грядущий, знать, переела, вот и начались видения.
- Видения, видения! - рассердилась Андриановна, под­
нимаясь с пола. - Пойди сам посмотри. Сторож, называется!
Могилку свояченицы проворонить!
- Не болтай глупостей! - прикрикнул слегка сбитый
с толку Прокопыч. - Кому, скажи, понадобился гроб, от ко­
торого уже прах один остался?
- Он из пластика был, - возразила Андриановна.
- Да, верно. Но ежели для опытов учёным, то делается
это по договорённости, заранее. Ладно, - потянулся старик
за одеждой, - прежде всего властям надо сообщить.
Прокопыч допрыгал до диска, придерживая полунадетые брюки, дёрнул за рычаг.
- Дежурная слушает, - послышался нежный девичий
голосок.
- Украден гроб, - без всякого вступления проговорил
в микрофон Прокопыч. - Кладбище номер два, участок де­
вятнадцатый, могила восьмая, Никифорова Анна Андриа­
новна, шестьдесят восемь лет.
- Сообщение принято. - В диске помолчали, потом вы­
бросили нервное: - Что?!
Дальнейшие события происходили для кладбищенского
сторожа словно в тумане. Он бежал с Андриановной на де­
вятнадцатый участок, стоял над развёрстой могилой и не ве­
рил глазам своим: на месте могилы была яма правильной
круглой формы, с гладкими, точно отполированными стен­
ками.
Появились какие-то люди, спрашивали о чём-то, и Прокопычу казалось, что он бойко и умно отвечает на вопросы,
а на самом деле лишь беззвучно шевелил губами.
Женщина в белом, с ликом Аннушки, поднесла к его
руке тонкую трубочку, что-то вспрыснула, но старик ничего
не почувствовал. Ему виделась свояченица Аннушка в белом
саване, с кроткой улыбкой на устах, но голос её почему-то
смахивал на голос Андриановны. Постепенно он начал раз­
бирать слова: «В твоё покинутое жилище прими цветы мои.
Подобно владыке моему ты умеешь ждать. Время идёт, и я
погружаюсь в пучину скорби моей. Вечной странницей при­
ми, Господи, меня у врат Твоих...».
Чужой голос перебил речитатив Андриановны: «Жен­
щ и н у- в лечебницу, сторожа... Вроде, оклемался. Немед­
ленно переселить в город...»
Сознание возвращалось к Прокопычу. Сначала он ощу­
тил себя, потом воспринял окружающих в их настоящем об­
личье, а потом даже смог произнести длинную фразу: «Что
же это такое, скажите?! И всё из-за того, что я не устерёг?..»
Женщина в белом, врач, а не Аннушка, как пригрези­
лось Прокопычу, снова поднесла трубочку и успокаивающе
сказала:
- Ещё одна инъекция, голубчик, и можете жить ещё
столько же. Подруге вашей уколы противопоказаны, мы ей
поможем. А вы как сторож здесь ни при чём. На первом
кладбище произошло то же самое.
- И что странно, нарушены захоронения только жен­
щин, - добавил мужчина с седыми висками. - Будет прове­
дено тщательное расследование, виновники, несомненно,
найдутся, - авторитетно закончил он свою краткую речь, и
Прокопыч окончательно пришёл в себя, то ли от уверенного
тона мужчины, то ли от укола. Его бережно подхватили под
руки и повели к зелёному электроплану, а слегка очумевшую
Андриановну - к белому, с красным крестом. Она совсем
расслабилась, бедная, от сочувствия окружающих.
- Дня через два мы вернём её вам целой и невреди­
мой, - остановили ринувшегося, было, к ней старика. - Ишь,
какая привязанность... вековая, - необидно пошутили со­
провождающие.
Электроплан бесшумно взмыл вверх, внизу зелёным
пятном качнулось кладбище, навстречу метнулись облака.
Прокопыч со вздохом прислонился к спинке кресла и
стал смотреть сквозь толстое стекло на раскинувшиеся
в майском цветении поля и леса, луга и долины, на свою род­
ную землю, по которой ходит он так давно и всё не может
налюбоваться её красотами, а в памяти всплывают последние
слова его свояченицы Аннушки, прошептавшей перед тем,
как навсегда закрылись её ясные, не тронутые временем очи:
«В час моей разлуки с землёй, пусть будет моим прощаль­
ным словом: то, что я видел - несравненно».
В час разлуки с землёй
Прокопыч не бредил: умирая, Аннушка в самом деле
прошептала слова одной из своих странных молитв. Так по­
лучилось, что к концу жизни свояченица уверовала в Бога,
Библию, читала и перечитывала. Среди заброшенных книг на
чердаке тихо старившегося вместе с Аннушкой родительско­
го дома нашла она растрёпанный молитвенник, зачастила в
церковь и покрыла голову чёрным платком.
На уговоры старшей сестры не отгораживаться от жиз­
ни, ответила, что, дескать, всё это верно, но каждому - своё,
и она постарается остаток земного пути пройти так, чтобы
накопить больше добрых и чистых дел и в жизни после
смерти попасть на тот уровень бытия, где обязательно долж­
на обитать душа погибшего на войне Василия, ведь он за ко­
роткую жизнь не успел отяготить свою душу грешными де­
лами...
И так далее и тому подобное. Андриановна в отчаянии
махнула рукой на причуды младшей сестры и больше разго­
воров на эту тему не заводила.
Среди жёлтых ломких листков обветшавшего молит­
венника, найденного ею чердаке, попались Аннушке какието ещё небольшие разрозненные листки. Она осторожно взя­
ла их в руки, обсыпала платье трухой, но даже не заметила
этого, так понравились ей первые попавшиеся на глаза стро­
ки: «В час моей разлуки с землёй, пусть будет моим про­
щальным словом: то, что я видел - несравненно». Не замети­
ла она и одного упавшего на пол листка, где значилось: Ра­
биндранат Тагор. Цветы моего сада. Аннушка решила, что
это тоже молитвы, только из другой книги, выучила их наи­
зусть и читала поочерёдно с «Отче наш» и прочими молит­
вами, так до конца своих дней и не узнав правды.
После того, как схоронила она в братской могиле своего
жениха Василия, затосковала Аннушка, зароптала на судьбу,
что так безжалостно обошлась с ней, оставив незамужней
вдовой, и постепенно обратилась к Богу, чтобы иметь хоть
призрачную, но всё-таки надежду на встречу с Василием
в потустороннем мире. И, умирая, иссохшими губами еле
слышно выдохнула навсегда запомнившиеся слова, надеясь,
что её, раскаявшуюся в своей гордыне и обращённую на путь
истинный, Бог примет в вечную обитель, где ждёт её Васи­
лий.
...Аннушка открыла глаза от лёгкого, как утренний ве­
терок, прикосновения чьей-то десницы. Прямо перед собой
увидела она склонённое лицо в обрамлении чёрных кудрей.
«Умерла я или не умерла?» - мелькнула мысль. Ей хо­
рошо помнились озабоченные взгляды врачей, больничная
палата, плачущая Марьюшка.
«Похоже, что умерла, - решила она, а этот чернокудрый
юноша с кротким приятным лицом не иначе как архангел
Гавриил». ‘
Аннушка блаженно улыбнулась: «Благодарю Тебя, Гос­
поди, что сподобилась милостей Твоих...»
- Как ты себя чувствуешь, сестра? - спросил архангел.
- Слава Отцу-вседержателю, - прошептала она в ответ,
в самом деле чувствуя себя здоровой: правый бок не болел,
колени не ныли, голова лёгкая и ясная, зрение острое - дале­
ко всё видать.
А увидела Аннушка небольшую комнату в два окна без
переплётов, в них заглядывало синее небо с белоснежными
облаками; в углу приютился аккуратный столик, над кото­
рым возвышался расписной кувшин, наподобие тех, что
встречаются в краеведческих музеях, только новый; из узко­
го горлышка тянулся и шевелил листочками невиданной кра­
соты цветок.
- Где я? - спросила она у архангела.
- В преддверии рая, сестра, - ласково ответил Гавриил.
Аннушка рывком села и неистово запричитала:
- Хвала Господу Иисусу Христу, что даёт мне, недос­
тойной, лицезреть Царство своё Небесное, и чертоги свои, и
сферы свои, и не отринул, не презрел рабу свою... - она
в порыве благодарности схватила руку архангела и прижа­
лась к ней губами, не заметив, что рука дрогнула, а в голосе
Гавриила прозвучало смущение, когда он еле внятно про­
бормотал: «Да благословит тебя Господь, сестра».
Аннушка отпустила руку архангела, закрыла лицо и
всхлипнула.
- О чём ты, сестра? - обеспокоился он.
- «В едином приветствии тебе, Господь мой, пусть рас­
кроются все мои чувства и коснутся этого мира у ног Тво­
их», - завела снова Аннушка, а Гавриил слегка сморщился. Скажи мне, - спросила вдруг нормальным голосом она, - ты
ведь правда архангел Гавриил? Скажи, а Васю я увижу?
Аннушка открыто и наивно глядела в лицо чернокудро­
го, сочтя неуверенный кивок его за согласие с именем, кото­
рым наградила, и продолжала пытать:
- Скажи, увижу? Ведь души убиенных на войне сразу
в рай попадают, это уж я точно знаю. Если меня, недостой­
ную, Господь Бог наш допустил к вратам рая, то Васю тем
более. Ради всего святого, - заволновалась она, увидев, как
по лицу юноши пробежала тень, - ответь на мой вопрос.
- Всё в воле Господа, - уклончиво ответил архангел и
отвернулся. - Мне пора, сестра, - и грустно взглянул в глаза
Аннушки. - Тебе надо отдохнуть, пока... не пробьёт час и...
Господь не призовёт предстать пред ликом своим.
Архангел пошёл к двери. Аннушка посмотрела ему
вслед и похолодела: на его спине не было крыльев!
«Дьявол! Дьявол искушал меня!» - ужаснулась она и
собралась, было, закричать, но какая-то сладкая истома
вдруг обволокла её, склонила на ложе и крепко смежила ве­
ки.
Аннушка уснула.
Венок готов для жениха
Сатианолог и главный врач экспериментально­
восстановительной лаборатории Дагея наклонилась над эк­
раном видеофона: старая женщина успокоилась на своём
ложе, и можно было приступить к следующему этапу обнов­
ления функций организма первой партии людей, поступив­
ших с Сатианы на Карос. Начальную стадию - оживления и
общих поправок - они прошли в медицинском отсеке на
звёздной станции межгалактической связи.
Большая комната операторской была разгорожена на
множество кабин с экранами, приборами, системами пере­
дач. Раздавался лёгкий гул голосов обслуживающего персо­
нала.
- Эза, - обратилась Дагея к женщине, сидящей за край­
ним пультом, - дайте в шестую камеру максимальный тон
биостимулятора, экземпляр по сатианским параметрам - на
среднем уровне сознания и изношен не по годам.
Руки Эзы замелькали над кнопками. Дагея увидела, как
воздух в камере сатианки поголубел, потом стал синим и,
наконец, превратился в густой фиолетовый туман.
- Так, хорошо, - проговорила Дагея. - Гетан, включай
фильтры, Эза, приготовь стимулятор Б-3. - Дагея повернула
регулятор, укрепила изображение сатианки. Фиолетовая
смесь в камере растаяла, воздух вновь стал прозрачным, но
Дагею занимало другое: превращение старой женщины в мо­
лодую. Она видела, как разглаживаются морщины на ма­
леньком личике, как темнеют и густеют волосы, распрямля­
ются скрюченные пальцы рук, исчезают бугры и узлы, на­
громождённые временем на беззащитном теле человека.
- Да она прехорошенькая, наша бабулечка! - улыбну­
лась Дагея. - Подойди поближе, Гетан. Чем не невеста тебе?
Нравится?
- Нравится, - искренне ответил юноша.
- Ну и прекрасно. Давайте теперь послушаем биотоки
её мозга. Подключи датчики.
В комнате сначала с помехами, а потом всё яснее и чёт­
че зазвучал нежный голос сатианки:
- Если мне не суждено встретить тебя в этой моей жиз­
ни... то дай мне чувствовать, что я лишилась созерцания
твоего образа. Вася, Васенька... Всё, что я имею, на что я
надеюсь, и вся моя любовь - всё вечно и сокровенно текло
к тебе. Цветы сплетены, венок готов для жениха. После вен­
чания невеста оставит дом свой и одна встретит его в молча­
нии ночи...
И долго ещё звучал взволнованный голос сатианки из
шестой
камеры
под
сводами
экспериментально­
восстановительной лаборатории. Каросцы недоумевающее
переглядывались.
Эза предположила:
- Наверное, она при жизни была поэтом.
- Нет, - поправила Дагея, - просто она очень религиоз­
на, как все женщины Земли. Это молитвы, но среди богов
Сатианы я не слышала о боге по имени Вася.
- Вася не бог, а жених её, - сказал вошедший в опера­
торскую «архангел Гавриил», он же Астор.
- Жени-и-их, - протянула Дагея.
- Да, он погиб на какой-то там их войне. Кажется, она
до смертного часа не забывала о нём.
- Пустяки, - возразила Дагея, - параметры этой сатиан­
ки не слишком широкого диапазона. Любому юноше не со­
ставит труда завоевать её бесхитростное сердце. Главное,
наш опыт удался, можно приступать к работе с остальными
камерами.
Дагея шла вдоль длинного ряда кабин, смотрела на
фиолетовое свечение экранов, слушала записи биотоков моз­
га. Постепенно она заметила одну странность: никто из сатианок не упоминал имя Бога.
- Ничего не понимаю, - обратилась она к Астору, отхо­
дя с ним к центральному пульту. - Ты помнишь, Астор, то
монастырское кладбище возле старой церкви?
- Конечно, мы вместе его нашли. Захоронение мона­
шек, на Земле - восемнадцатый век. Всё правильно.
- Так отчего же мысли этих монашек, кроме сатианки
из шестой камеры, далеки от Бога, ведь при жизни они все
были верующими?
Астор не успел ответить, раздался взволнованный голос
Эзы:
- Дагея, Дагея, сюда! Посмотри на стрелки! Они ушли
вл ев о , а д о л ж н ы вппяпо!
- Сколько ввели единиц биотона?
- Семь. В схеме указан средний уровень сознания сати­
анки, вот мы и дали побольше. Закрепитель ещё не ввели и
до предела целый час, а она...
- Датчики в порядке?
- Гетан проверил, в порядке.
Дагея смотрела на экран.
- Невероятно! Она встаёт! Какой же это средний уро­
вень? Внимание! Тревога! - объявила она. - Немедленно за­
блокировать двери всех камер, иначе у сатианки может быть
шок. Оставить свободной малую студию. Гетан, ступай туда,
встреть её. Операторы! В остальные камеры срочно введите
состав Ф-2, пусть спят все до завтра. Астор, пойдём в круг­
лый зал, там как раз собрались советники. Вместе подумаем,
как быть дальше. А подумать есть о чём.
Дагея со вздохом взяла юношу под руку, и они покину­
ли операторскую.
ГЛАВА 2
Под чужой сенью
Прежде чем потерять сознание, Дарья Михайловна уви­
дела в какие-то доли секунды разлетающиеся осколки при­
боров, разламывающуюся надвое стену лаборатории, па­
дающего навзничь своего помощника Юру Павлова. Грохота
взрыва она уже не слышала.
Ей показалось, она тут же очнулась, тело ещё испыты­
вало боль от падения.
Дарья Михайловна обвела глазами потолок, задержа­
лась взглядом на противоположной стене, машинально оты­
скивая запомнившуюся трещину, но стена была гладкая и
ровная, и не синего, а зелёного цвета. Она поднялась и
с удивлением обнаружила, что находится не в лаборатории.
«Значит, я в больнице, - решила она, - а что с Юрой?»
Ни о чём больше не думая, как только о том, что же
стало с помощником, Дарья Михайловна встала с постели и
заторопилась к выходу с одним желанием - поскорее найти
врача, даже не обратив внимание, на то, что ноги босы, а те­
ло едва прикрыто рубашкой. Она поправила сползший с пле­
ча рукав и начала своё странствие по пустынным коридорам
и лестницам. Нигде не было ни души, и ни одна дверь не от­
крылась в ответ на её усилия.
«Что за чертовщина!» - не раз ругнулась про себя сби­
тая с толку женщина.
Наконец она увидела неплотно прикрытую дверь, с об­
легчением вздохнула и направилась к ней. Но не успела Да­
рья Михайловна сделать и двух шагов, как дверь исчезла,
словно растворилась в воздухе.
«Чертовщина, да и только», - ещё раз подумала она и
шагнула через порог.
Комната оказалась небольшой, полукруглой, с очень
высоким потолком, так что Дарья Михайловна невольно
подняла голову, как будто ей в первую очередь нужно было
определить границы этой высоты, и только потом посмотре­
ла прямо перед собой.
У стены возле кресла стоял высокий смуглый юноша,
с густыми волосами до плеч, одетый в странный наряд:
длинный, до самого пола балахон, какие носили в старину
священники, монахи или какие-то служители церкви, Дарья
Михайловна точно не помнила.
- Тебе ещё рано вставать с постели, сестра, - с непо­
нятным акцентом сказал «послушник», как окрестила про
себя Дарья Михайловна молодого человека.
- Вы врач?
- Нет, я не врач.
- Ну а мне нужен врач. Как его увидеть?
- Сейчас не время, сестра. Придётся подождать. Вер­
нись в свою па... в свою палату. Я провожу тебя.
- С какой стати вы обращаетесь ко мне на «ты»? - воз­
мутилась Дарья Михайловна. - Попрошу быть вежливым и
немедленно проводить меня к главврачу.
- Простите,... но видите ли, сестра...
- Какая я вам сестра!
- Я не хотел вас обидеть, с... сестра, - промямлил «по­
слушник», и в глазах его мелькнула растерянность, когда он
увидел, как сердито сдвинулись брови женщины.
- Где я, в конце концов, нахожусь?! - воскликнула
она. - В больнице или в обители святош?
- Вы в преддверии рая, с...сестра, - заикаясь, ответил
странный молодой человек.
- Что-о?! - шагнула к нему Дарья Михайловна.
«Послушник» проворно юркнул за высокое кресло. Да­
рья Михайловна решила достать его и там, но тут раздался
мелодичный звон, и на левой стороне стены ярко засвети­
лось овальное пятно. Через секунду проявилось мужское ли­
цо, в таком же обрамлении пышных кудрей, но с более ум­
ным и энергичным выражением.
- Добрый день, Дарья Михайловна, - несколько натяну­
то улыбнулся человек с экрана. - Как вы себя чувствуете?
- Добрый день, - удивлённо ответила Дарья Михайлов­
на. - Вы главврач? Что с моим помощником? Юра жив?
- Это нам неизвестно.
- Почему? Если я здесь, значит, вы должны быть в кур­
се, что же произошло в лаборатории?
- Нет, мы не в курсе.
- Где у вас телефон? Я сама всё узнаю. Что вы молчите?
Где телефон?
- Завтра всё узнаете, Дарья Михайловна, - ответил муж­
чина, лишь на миг опустив глаза под её пристальным взгля­
дом. - Прощайте. Вас проводят на... ваше место.
Изображение исчезло, стена вновь стала пустой. Дарья
Михайловна потрогала её рукой: на месте овала стена оста­
валась ещё чуть тёплой. «Странно, - подумала она, этот вид
связи мне почему-то незнаком».
- Пойдёмте, сестра, - вышел из своего укрытия «по­
слушник».
- Скажите, любезный, где находится эта больница?
В Прибалтике? - спросила Дарья Михайловна пугливого
юношу. - Не пойму я что-то ваш акцент.
- Да, сестра, - ответил «послушник», и по голосу его
Дарье Михайловне стало ясно, что вопроса он не понял,
а поддакнул на всякий случай.
«Уж не в психлечебницу ли я попала?! - ужаснулась
она. - Только этот монашек больше похож на психа, чем я».
И вдруг ей, не верящей ни в сны, ни в предчувствия,
привыкшей беспокоиться только о своей работе, стало бес­
причинно тревожно, смутно на душе и тоскливо. Она не за­
метила, как дошла до палаты и как исчез её провожатый. Ук­
ладываясь на просторное удобное ложе, она только сейчас
заметила, что полураздета. И в таком виде разгуливала по
коридорам и вела разговоры с мужчинами?!
Дарью Михайловну охватил запоздалый стыд, но на
краткий миг. Тревоги внезапно отпустили её, голова потяну­
лась к подушке.
Параметры характеристик
Главный советник планеты Эдион щёлкнул клавишей,
убирая изображение сердитой сатианки, и резко повернулся
к собравшимся двенадцати членам Высшего Совета. Они
восседали полукругом в креслах с высокими спинками, куда
были вмонтированы батареи микроклимата (старейшины
всегда зябли), напряжённо и выжидающе смотрели на него.
«Внешне молоды, а душою стары, - с горечью подумал
Эдион, - четверо уже попросили лицензию на исход от уста­
лости. Стареет планета, стареет».
- Надо ли мне напоминать вам, мудрейшие советники, заговорил Эдион о деле, - чего стоит доставка с Сатианы хо­
тя бы одной её представительницы? Или вы считаете, что
наши энергетические ресурсы неисчерпаемы? Неужели мы
ошиблись в выборе планеты?
- Скорее всего, это ошибка частного порядка, - возра­
зил ему самый старый из советников Пракот, с лицом моло­
дым, но утомлённым грузом прожитых лет. - Пусть объяс­
нит Дагея.
- Наверное, виновата я, - заволновалась Дагея, поправ­
ляя вспыхнувшие красным волосы. - Данные со звёздной
станции пришли без подписи, а я оставила это без внимания.
- Кто передавал? Мы узнаем. Это нетрудно! - зашеле­
стели советники.
- В девятую камеру, - продолжала Дагея, - мы ввели
усиленную дозу препарата, рассчитанную на средний уро­
вень, как было указано в сопроводительной. А сатианка ока­
залась восстановленной раньше срока: до полного передела
оставался целый час.
- С сегодняшнего дня все данные со звёздной станции
обязательно перепроверять! - зашумели советники.
Эдион слушал их, наклонив голову. Его волосы и
складки белой одежды колыхал ветерок, который, заблудив­
шись в кронах деревьев, словно ненароком попадал через
распахнутое окно в комнату, полную сильных и красивых
людей, однако с такими страдающими лицами, будто все
они, вопреки цветущему виду, собрались покончить счёты
с жизнью.
- Эдион, - прервала его молчание Дагея, - я предлагаю
ещё раз посмотреть запись посещения Земли.
- Пустая трата времени, - заворчали советники, - всё
изучено: и язык, и нравы, и обычаи. Что нового можно по­
черпнуть?
- Если вам всё так хорошо известно и понятно, - под­
нялся со своего кресла старейшина Пракот, то кто возьмётся
объяснить агрессивное поведение сатианки? Никто. И я не
берусь. Да, мы изучили материал, проанализировали. Знаем,
что, согласно параметрам характеристик, сатианки кротки,
покорны, религиозны, верят в загробный мир; исключение
составляет ничтожно малый процент, практически нулевой;
уровень науки и техники на Земле восемнадцатого века
весьма низкий... - Пракот закрыл рукой глаза, покачнулся и
почти упал в кресло. Длинная речь обессилила его. Эдион и
Дагея переглянулись, без слов поняв друг друга: вероятно,
Пракоту одному из первых придётся дать разрешение на ос­
вобождение от жизни.
Подавив тяжёлый вздох, Эдион кивнул Дагее: «Говори».
- Ну что ж, давайте ещё думать, - сказала она, включая
экран. - Насколько нам позволили запасы энергии, мы обле­
тели планету. Сами видите, ничего похожего на контуры
нейтринного накопителя мы не обнаружили. Следовательно,
возможность прямого контакта отпадала и мы приступили
к осуществлению варианта номер два.
- Послушайте, - подал голос отдышавшийся Пракот, а что если всё объясняется гораздо проще, например, каки­
ми-либо неполадками в системе межзвёздных трансляций?
- Ничего подобного! - крикнули с крайнего места. Это исключено! Звёздный пульт в исправности. Я сам прове­
рял.
- А вспомните, что недавно натворил генетик Бризон на
спутнике восьмой планеты? Тогда вы тоже лично проверяли
систему.
Но то, что произошло на спутнике восьмой планеты, так
и осталось необсуждённым. Резкий луч света внезапно раз­
резал пространство в круглом зале, и не успели присутст­
вующие удивиться, как в пустовавшее кресло Главного Со­
ветника Эдиона мягко опустилось странное создание в обра­
зе лысого сморщенного старика в невиданной одежде.
Мудрейшие советники, с грохотом опрокидывая кресла,
дружно кинулись в противоположный конец зала.
Эдион и Дагея застыли у окна.
Старейший советник Пракот первым пришёл в себя:
- Ну, что я говорил? Это всё кинетик Бризон!
- Где я? - пронзительно крикнуло сморщенное созда­
ние, ошалело вращая головой, две волосинки на макушке
стояли дыбом. - Что же такое? Хожу я, значит, тихо и мирно
среди вечного покоя, исправно несу службу, как то и поло­
жено кладбищенскому сторожу, и вдруг - трах-бах! Огненняа
irn tip
p u u ttq
Л
гп р
una
Л и п п м сіи л ои о? — п л м и л п р и и и и
взором наконец обвёл Прокопыч (а это был, конечно, он)
присутствующих. - И где я сам нахожусь?
Прокопыч встал с кресла, удивлённо развёл руками:
Здесь никак симпозиум, да? И без Прокопыча опять
заковыка?
Никто не успел ему ответить. Снова огненный луч - и
в освободившееся кресло плюхнулась спутница жизни Про­
копыча - Андриановна.
Кресло Главного Советника сегодня явно пользовалось
особым вниманием диспетчера-кинетика Бризона, дежурив­
шего в данный момент на станции межгалактической связи.
Небеса горят зарёй
С того памятного утра, когда опустела могилка свояче­
ницы Аннушки, кладбищенский сторож Прокопыч потерял
покой и сон, а потому немедленно приступил к исполнению
своих прямых обязанностей, дабы собственноручно изловить
злоумышленника и в корне пресечь дальнейшее появление
развёрстых могил в священном месте, предназначенном для
вечного покоя и тишины.
Съехать с насиженного места они с Андриановной на­
отрез отказались, и, чтобы не травмировать стариков, им
пошли на уступку.
Снаряжаясь с вечера на дежурство с тщательностью
бывалого солдата, уходящего в глубокую разведку, Проко­
пыч преисполнился былой отваги и решимости постоять за
правое дело до конца. Вновь зазвучали трубы для ветерана
войны, и пусть поле боя было несколько своеобразным, но
солдат всегда солдат, он не допустит нарушения спокойствия
даже среди тех, кому уже всё равно. Зато не всё равно живу­
щим на земле.
Прокопыч так основательно проникся важностью мис­
сии, что позабыл о застарелом ревматизме и бодро вышаги­
вал ночами среди могильных плит с ружьём за плечами.
Вернувшаяся после недолгого отсутствия Андриановна,
целёхонькая и здоровёхонькая, собралась, было, пристроить­
ся в помощники отважному стражу, но её благородный по­
рыв не оценили и приказали сидеть дома, поддерживать
в горнице свет, дабы послужил он тому, кто взял на свои
мужские плечи всю тяжесть решения стратегической задачи.
Андриановна не стала спорить с изученным ею вдоль и
поперёк супругом, не первый год жила, знала, что это беспо­
лезно, для видимости смирилась, покорно нагнув голову и
спрятав непокорность в глазах, а сама каждую ночь, как
тень, следовала по пятам неутомимого часового.
Но всё было тихо и спокойно на кладбище, развёрстые
могилы на вверенном им участке больше не появлялись, и
Андриановна уже начала подумывать, что пора пустить в ход
все средства, какие используются при осаде неприступной
крепости, дабы заставить её сдаться, то бишь отказаться от
пустой траты времени, как вдруг случилось небывалое в ту
самую ночь, какую наметила она сделать последней в длин­
ной цепи рьяных бдений Прокопыча.
Ночь эта неспешно приближалась к концу, и Андриа­
новна уже могла узреть на востоке загорающиеся алой зарей
небеса и на их фоне силуэт Прокопыча, как вдруг широкий
луч нестерпимо яркого света озарил могилу актрисы Марга­
риты Отсебякиной, трагически погибшей месяц назад. Анд­
риановна сразу увидела виденную не единожды табличку на
каменной плите и фотокарточку улыбающейся Отсебякиной
с кокетливым локоном над правым глазом; и еще она успела
узреть, как Прокопыч сорвал с плеча ружье и изготовился
к бою, но тут голубой луч вобрал супругов в сферу своего
ослепительного блеска и, после растворения в зыбком и
смутном состоянии, длившемся неведомо сколько времени,
выпустил их одного за другим в мягкое кресло в большом
круглом зале с каменным полом и стоявшими несколько по­
одаль красивыми людьми в длинных белоснежных одеждах.
Дивны дела твои, Господи, - сказала испуганная Анд­
риановна, когда картина ранней утренней зари на кладбище
- Бог здесь ни при чем, - урезонил ее обретший к тому
времени твердость духа Прокопыч, - это чудесит как всегда
ученый народ. Но по какому праву такому они оторвали нас
без спроса от исполнения наших обязанностей?
В пылу справедливого негодования старик не заметил,
как проговорился, насколько хорошо ему было известно о
тайном поведении его половины.
- Симпозиум симпозиумом, но надо и совесть иметь, сказал Прокопыч Эдиону, инстинктивно признавая в нем
старшего, - вы как хотите, а нам с Андриановной домой на­
до, ночь не спавши. Прощевайте, люди добрые. Не обессудь­
те. - и Прокопыч направился к двери. Андриановна засеме­
нила следом. Все еще не обретя ясности сознания, она ти­
хонько бормотала себе под нос одну из странных молитв
усопшей сёстры: «В час моего ухода, пожелайте мне, друзья,
счастья! Небеса горят зарей, и путь мой будет прекрасен».
* * *
После ухода стариков мудрейшие советники несколько ми­
нут удрученно молчали.
- Кажется, эксперимент становится неуправляемым, - выра­
зил общее мнение Астор.
Советники зашевелились, стали рассаживаться по местам,
шептаться:
- Это все звездная станция... Нет, именно кинетик Бризон...
Что-то там у них вообще...
Дагея подошла к пульту, передала в микрофон:
- Ника, срочно перехватите стариков с Сатианы, под любым
предлогом переведите в 36-ю камеру. Программу выполнять не
надо, они супруги. - Она щелкнула клавишей, повернулась к со­
ветникам: - Прерывать эксперимент не будем, доведем до конца.
Я права, Эдион?
- Конечно. Это были лишь досадные недоразумения. А вы
как считаете, мудрейшие советники? Симпозиум нам действи­
тельно нужен. Астор, оповести физиков-кинетаков, нейтралыциков, а первую очередь - физиков луча. Необходимо срочно найти
ГЛАВА3
В преддверии рая
Инженер-настройщик Гетан разблокировал двери всех
камер, подал сигнал пробуждения. Проследив по видеофону,
как сатианка Аннушка спустилась в сад, он сказал стоящему
рядом другу Астору:
- Пойдем и мы, «архангел Гавриил», посмотрим вблизи
на очаровательных сатианок, хотя, видит их земной Бог, не
по душе мне все это. Не так надо было начинать, не с обмана.
- Не надо мудрствовать лукаво, каросец ты или нет?
Я другого выхода не вижу.
- А я вижу...
Продолжая спорить, друзья направились в сад.
* * *
Прокопыч с Андриановной проснулись от тихой неж­
ной мелодии, умиление коснулось их душ.
- Райская музыка! - прошептала Андриановна, подни­
маясь с ложа.
- Не знаю, в раю никогда не был, - по привычке возра­
зил ей Прокопыч.
Заспорить они не успели, в комнату вплыла женщина
в странном монашеском одеянии, волосы ее отливали розо­
вым цветом.
Старики, разинув рты, уставились на нее. Андриановна
догадалась первой:
- Слышь, Прокопыч, знать, мода такая пошла...
- Да не жужжи ты, старая, - отмахнулся Прокопыч. ЧёгО ей от нас надо?
Женщина наклонила голову и жестом пригласила ста­
риков следовать за собой.
Все вместе вышли на крыльцо. Дивная картина откры­
лась их взору: невиданные деревья стояли вдоль дорожек,
цвели цветами несказанной красоты. Порхали чудные птицы
и пели сладкими голосами. Серебристые струи фонтанов па­
дали на изумрудный ковер трав и на низкие кустарники. Коегде группками стояли прекрасные юные девы.
- Господи, Твоя воля, - поневоле взмолилась Андриа­
новна, так велико было ее удивление, и Прокопыч ни слова
поперек не сказал, а только крякнул в ответ. Он повернулся к
розововолосой, чтобы узнать, куда это она их привела, но
той уже рядом не было.
- Я так думаю, Андриановна, не иначе как мы попали
на курорт, - авторитетным тоном заявил Прокопыч, считая,
что не к лицу мужчине проявлять растерянность.
- Отродясь не видала такой красоты, - потянула его
с крыльца Андриановна. - Пойдем прогуляемся.
Они спустились по широким ступеням крыльца и по­
шли по одной из аллей. За поворотом увидели молодую де­
вушку. Она стояла у фонтана и подставляла под струи краси­
вую тонкую руку.
- Скажи, дочка, - обратилась к ней Андриановна, - как
называется этот курорт?
При первых звуках её голоса девушка обернулась, вдруг
сильно побледнела и сдавленно вскрикнула: «Марьюшка!»
Потом сделала несколько неуверенных шажков и упала на
руки подоспевшей к ней Андриановны.
- Что с тобой, милая? - обеспокоено вопрошала Анд­
риановна, не вглядываясь в лицо незнакомки. - Посиди вот
тут на травке, охолонись. Обмерла, сердечная, а отчего - ума
не приложу. Ты хоть что-нибудь понимаешь, Прокопыч?
Старик пожал плечами. Девушка приходила в себя.
- Отколь ты знаешь, как меня кличут, голубка? - спро­
сила её Андриановна и вдруг, ойкнув, зажала ладонью рот.
- Марьюшка, - подняла на неб светлые лучистые глаза
девушка и протянула руки, - неужто ты меня не узнаёшь?
Я сестрица твоя, Аннушка.
- Свят, свят, свят. - попятилась А ндриановна,но ведь
ты... ведь ты....
- Привёл Господь, свиделись мы с тобой, Марьюшка. Девица поднялась с травы, выпрямила стройный стан, сдела­
ла два упругих шага к старикам. - Какая радость! И Проко­
пыч здесь! Вы что же, в одночасье? Оба? Вот и собрались мы
вместе у подножия Господнего престола. А ты говорила,
Марьюшка, Бога нет и того света нет. А это что? Видишь?
Теперь только ещё Васю повстречать, и сердце моё успоко­
ится, и райское блаженство осенит душу, и воспоём хвалу
Господу нашему...
Девица наступала, старики отступали.
Вдруг с громким криком Андриановна кинулась прочь,
но, как слепая, ткнулась в дерево и без чувств упала в траву.
- Что это ты, душа моя, спектакль разыгрываешь? укорил девушку Прокопыч. - Неужто можно так людей пу­
гать? Слов нет, схожа ты с её сестрицей, но наша Аннушка
давно преставилась, а мы покамест живы. Ну-ну-ну, - при­
крикнул старик, увидев, что девица снова собирается упасть,
теперь уже рядом с Андриановной, - давай без глупостей.
- Ничего не понимаю, - прошептала девушка и обессиле­
но прислонилась к дереву, забормотав вполголоса: - В едином
приветствии Тебе, Господь мой, пусть раскроются все мои чув­
ства и коснутся этого мира у ног Твоих.
Поражённый Прокопыч воззрился на девицу: так гово­
рить могла лишь его свояченица. Ноги у старика подкоси­
лись, и он присел рядом со своей половиной.
К девице подошёл длинноволосый парень и увёл её по
аллее.
Прокопыч обнял плачущую Андриановну. Смутные
предчувствия терзали его душу.
♦ * *
Астор нашёл друга в ротонде, почти целиком увитой
лианами.
- Почему ты один? - спросил он Гетана.
- Я сбежал. Не могу изображать небесного жителя.
Стыдно.
- А ты, пожалуй, прав, - сказал Астор, присаживаясь
рядом с Гетаном. - Твоя Аннушка встретилась с сестрой...
Помнишь, я рассказывал тебе о стариках, приземлившихся
в круглом зале? Там плач, стенания. Я тоже сбежал. Не знаю,
как быть.
- Нужно рассказать всю правду. Дескать, так и так, ни
на каком вы не на том свете, не в раю, а на планете Карос, и
мы вам не ангелы и не архангелы, и Бога среди нас нет. Вам
дали вторую жизнь из-за таких-то обстоятельств. По-моему,
так будет гуманнее.
- А межгалактический устав? А инструкции?
- Инструкции тысячелетней давности! Устав, советни­
ки - всё устарело, одряхлело, покрылось плесенью. Затея с
сатианками - низкий обман. Почему не спросили мнение мо­
лодых? Наше, например, с тобой?
- Да, несправедливо, - согласился Астор. - Но, друг Гетан, пусть устарел устав, отупели наши советники, но Эдион
и Дагея? Им я верю.
- Разве ты не видишь, друг Астор, что они стали рабами
традиций? Всё - только с одобрения советников.
- Не зачёркивай их прошлые заслуги. Сам знаешь, что
мудрейший Пракот...
- Вот именно, что прошлые заслуги, - не дослушал его
Гетан, - но не будем спорить. Я от своего мнения не отка­
жусь, надо честно рассказать обо всём девушкам.
- Ну, хорошо, давай попробуем. Проведём свой экспе­
римент, - согласился, наконец, Астор. - Ты иди к Аннушке.
Мне понятнее сатианка по имени Маргарита. Она быстрее
всё поймёт и легче примет.
*
*
*
Актриса Отсебякина ходила от одной группы девиц
к другой, спрашивая зеркало, но никто её горю помочь не
мог. Маргарита мучилась от невозможности немедленно
взглянуть на себя, как привыкла делать обычно. Нервно по­
правляя кокетливый локон над правым глазом, она умоляю­
ще смотрела на каждого, кто попадал в поле её зрения.
Луч света, доставивший по назначению Прокопыча
с Андриановной, вполне справился со своей задачей каса­
тельно актрисы, и она прошла все стадии «гостеприимства»,
которым подверглись все представительницы её пола на этой
планете, широко раскинувшей для них свои объятья, хотя об
этом никто не догадывался.
Отсебякина подошла к высокой красивой девице со
строгими синими глазами.
- Послушай, душечка, - обратилась к ней Маргарита. Нет ли у тебя зеркальца?
- Я вам не душечка, уважаемая, - пресекла фамильяр­
ность юной нахалки Дарья Михайловна, ибо то была она.
- Подумаешь! - вскинула голову актриса. - Никогда не
считала слово «душечка» оскорбительным. К тому же мой
возраст позволяет мне...
- Что-о?! Ваш возраст? - задохнулась от возмущения
Дарья Михайловна. - Да я в два раза старше вас! Что за дер­
зость!
- Ха-ха-ха, - сказала Отсебякина. - В два раза! Вы про­
сто сошли с ума, душечка!
Тут Маргарита увидела направлявшегося к ним «мо­
нашка» и поспешила навстречу.
- Послушай, дружок, - сказала она, оглядываясь на Да­
рью Михайловну, - не сможешь ли ты раздобыть мне зерка­
ло?
«Монашек» недолго отсутствовал, вскоре протянул ак­
трисе предмет её вожделения. Довольная Маргарита заверте­
ла головой перед зеркальцем.
- Благодарю вас, молодой человек, - лукаво посмотрела
она вбок, - вы меня просто вернули к жизни.
- Это уж точно, - поддакнул, усмехнувшись, «мона­
шек».
- Будем знакомы, - протянула руку актриса. - Маргари­
та. А как ваше имя, если не секрет?
- Не секрет. Меня зовут Астор.
- Астор? Странное имя. И говорите с акцентом. Вы
с Кавказа?
- Нет, сестра.
- Сестра?! - еле сдерживая смех и бросив исподлобья
игривый взгляд, переспросила Отсебякина. - Вот не знала,
что у меня есть такой брат!
- А вы знаете о том, что находитесь в преддверии рая?
- В преддверии чего? Рая? - округлила смешливые гла­
за Маргарита. - Как мило вы шутите!
- А если не шучу? Вот сейчас выйдет на крыльцо ваш
Создатель....
- Наш? А ваш? - рассмеялась актриса. - Будет вам, пра­
во, - она шаловливо стукнула зеркальцем по руке юноши.
- А вы сами как думаете, где находитесь?
- В Крыму. В санатории. Я попала в горах под обвал. И
вот - спасли и вылечили.
- Нет, Маргарита, вы не в санатории и не в преддверии
рая, я в самом деле пошутил. Вы - на планете Карос.
- С вами не соскучишься, Астор. Ценю ваш юмор.
Очень рада знакомству. А сейчас извините, мне надо закон­
чить спор вон с той самоуверенной девицей. Подождите ме­
ня, я скоро.
Отсебякина подошла к Дарье Михайловне и протянула
зеркало.
- Полюбуйся на себя, душечка, - не без ехидства сказа­
ла она, - и тогда рассуждай, кто старше.
Дарье Михайловне не оставалось ничего другого, как
взять зеркало в руки.
- Странно, - проговорила она, внимательно разгляды­
вая вещицу, - это что угодно, только не стекло. Почему я не
знаю, какой это материал?
- Подумаешь! - фыркнула Маргарита. - ОНА не знает!
Профессорша нашлась!
- Я доктор физико-биологических наук, - рассеянно
промолвила Дарья Михайловна, увлечённо рассматривая
предмет.
- Доктор! Ты такой же доктор, как я народная артист­
ка, - продолжала издеваться Отсебякина. - Взгляни лучше
в зеркало, - и она рывком повернула зеркальце к лицу занос­
чивой девицы.
Дарья Михайловна машинально взглянула и, увидев от­
ражение юного полузабытого лица, отпрянула и побледнела.
- Вот то-то, - удовлетворённо заключила Маргарита, девчонка, а туда же... - О себе она решила, что просто очень
хорошо выглядит сегодня.
Дарья Михайловна, сбросив оцепенение, широким ша­
гом направилась к зданию с твёрдым намерением добиться
на этот раз правды, какой бы горькой и неожиданной она ни
была. Уж она заставит главврача, или как он себя величает,
объяснить, больница здесь, приют душевнобольных или ста­
ционар для проведения гипноза над беззащитными женщи­
нами? Куда, в конце концов, она попала? Это сладкое пение
птиц, незнакомые запахи, цветочки и фонтанчики, юные де­
вы, необъяснимое омоложение её собственной персоны, бол­
товня служителей о рае.... Если это психбольница, пусть так
прямо и скажут, неопределённость хуже всего.
Желание Дарьи Михайловны объясниться исполнилось
скорее, чем она предполагала. На крыльцо вышел тот самый
мужчина, с чьим изображением она разговаривала накануне
и кого считала за главного здесь. Странная свита окружала
его: мужчины и женщины, одетые в непривычно просторные
балахоны; все - молодые, стройные, красивые; крупные чёр-
ныв кудри обрамляют лица мужчин, волосы женщин перели­
ваются всеми цветами радуги.
Эта удивительная группа поразила не одну Дарью Ми­
хайловну; юные девы, подтягиваясь к крыльцу, недоумённо
переглядывались.
- Это что, театр? Нет, скорее цирк...
Но такое объяснение Дарью Михайловну не устраивало.
Она поставила ногу на ступеньку крыльца и сказала:
- Вас-то мне и надо, уважаемый. Вчера вы обещали всё
объяснить. Так вот, прошу выложить начистоту, что здесь
происходит?
- Для этого мы и собрались, - ответил, не глядя на неё,
главный. - Слушайте все! Я обращаюсь к вам, возвращённые
к жизни в запредельном мире. Чтобы чувства пришли в ти­
шину и мысли оставили всё земное, примите благословение
Господа вашего всевидящего и... причаститеся животворя­
щих его таинств...
- Уж не вы ли этот самый Бог? - воскликнула Дарья
Михайловна, но ответа не получила, не удостоилась. Лишь
на секунду смешался главный, но тут же продолжал с новым
вооду ше влен ием:
- Покинув земную юдоль, предстаёте вы перед Влады­
кой в царстве его вечном, и отныне волен Он исцелить не­
мощи ваши и ввести в. царствие своё, и обещает Он беско­
нечные жизни наслаждения. И будет Его воля законом для
юных, кои станут продолжательницами жизни, получив по
Его воле избранника.
Маргарита Отсебякина ловила бархатный взгляд своего
нового знакомого и наигранно стыдливо опускала глаза.
- А ты говорил, это не преддверие рая, а
другая пла­
нета. Слышишь глас Божий? Он изрекает истину, а ты - са­
тана! Изыди!
Она вышла вперёд, упала на колени, простёрла к «Отцу
небесному» руки:
- Господи, когда настанет час безмолвного служения
Тебе в тёмном полуночном храме, о повели мне, Владыко
мой, предстать перед тобой с песнопением... Введи в Царст­
вие Твоё вечное, Ты, ибо еси мой Сотворитель и всяческому
благу Промысленник и Податель, на Тебя же всё упование
моё. Повели, Владыко мой, увидеться с женихом моим, ибо
милости Твои неисчерпаемы...
В толпе девиц раздались смешки: разыгравшуюся сцену
большинство приняло за репетицию спектакля. Одна лишь
Дарья Михайловна не знала, смеяться или негодовать. Она
намеревалась серьёзно поговорить с главным, но он понёс
такое, что все сомнения отпали: решительно она в сума­
сшедшем доме и мнимый врач - такой же больной, как и все
остальные, если не хуже. Но... Было несколько этих «но»,
которые заставляли задуматься. Во-первых, странные, рас­
творяющиеся в воздухе двери; во-вторых, возникшее из ни­
откуда изображение на гладкой стене при разговоре с глав­
ным; в-третьих, незнакомый блестящий и лёгкий материал,
из которого сделано зеркальце; и самое главное, что-то не­
уловимо чуждое было в природе и облике мужчин и женщин,
особенно женщин, не тех юных дев, что собрались сейчас
у ступенек крыльца, а женщин в белых одеждах. При всём
своём невнимании к чисто женским атрибутам, Дарья Ми­
хайловна всё же заметила необыкновенное свойство их волос
меняться в цвете.
Словом, было над чем поломать голову. Но фактов для
выводов не хватало, и она решила сделать ещё одну попытку
объясниться.
Подняв с земли плачущую Аннушку, Дарья Михайлов­
на сказала:
- Успокойся, голубушка. Это всё недоразумение, оно
должно развеяться.
- Я позабочусь о ней, - сказал Гетан.
- Будьте так любезны.
Дарья Михайловна повернулась к группе на крыльце и
спросила главного, произнёсшего только что свою пламен­
ную речь:
- Вы утверждаете, что вы - Владыко, Бог и Верховный
судья?
Тот неопределённо пожал плечами, оглянулся на своих
спутников.
- Так. На сумасшедшего, вроде, не походите, так как же
прикажете понимать ваши высказывания? Что за этим кроет­
ся? Или всё-таки бред сумасшедшего?
- Погодите, погодите, - главный потёр рукой лоб, - я
думаю...
- А что тут думать! - раздался громкий возмущённый
голос. Это Прокопыч со своей Андриановной, растолкав
юных дев, пробились к ступеням крыльца. - Дай-кось, ми­
лая, я лично всё выскажу. Сторожу это я, значит, священные
могилы, - обратился он для начала с разъяснительной речью
к Дарье Михайловне, - хожу себе среди ночи в нерушимой
тишине, и моя Андриановна, незримо и неслышимо, крадёт­
ся за мной след в след, всё чин чином, как всегда. Уж и ночь
была на исходе, и небеса на востоке заалели, как вдруг сияние, потом тьма, и вот мы тут. Где, спрашивается, по­
гост? Где священные могилы? - повернулся он к Эдиону. Почему моя покойная свояченица, давно преданная земле,
разгуливает здесь в образе молодой девы и, знай, твердит
свои чудные молитвы, по коим и признали мы её с Андриа­
новной? Как всё это понимать? Вот я и говорю, что тут ду­
мать? Надо всё поставить на свои места.
- Неужели не ясно? - робко возразил один из длинно­
волосых. - Вы находитесь в преддверии рая... перед ликом
вашего Господа Бога...
- Это он - Бог?! - крикнули в два голоса старики, впер­
вые в жизни проявив единодушие.
- Мы требуем разъяснений, - поддержала их Дарья Ми­
хайловна, поднимаясь на крыльцо.
Вся группа попятилась к двери, заговорив на непонят­
ном языке.
♦
*
*
- Всё провалилось, вся наша операция, - сказала Дагея,
устало прислонясь к двери. - Не представляю, как быть
дальше. Сатианки не поверили нам. Неужели наша экспеди­
ция на Землю ошибка? Всё-всё ошибка!
- Не надо, Дагея. Наша экспедиция ни при чём.
Эдион скрестил руки, наклонил голову, как бы сам себе
проговорил: «Петля Голубой спирали». Советники поняли
его.
На симпозиуме физиков было установлено, что луч Сиверона, возвращающий из земной экспедиции Дагею и Астора, прошёл сквозь рукав туманности и получил небольшое
отклонение из-за мощного источника энтропии, неизвестно
откуда появившегося в петле Голубой спирали. Никто из
учёных не мог определённо сказать, какие последствия по­
влечёт почти незаметное отклонение луча. Гипотезы выска­
зывались настолько противоречивые, что пришлось прервать
собрание учёных.
- Да, мне кажется ...нет, я почти уверен, - поднял голо­
ву Эдион, - всё дело в петле. Что ж, остаётся одно - сказать
сатианкам правду, другого выхода пока не вижу.
- Ты думаешь, они поверят правде? - усомнилась Да­
гея. - Я уж не знаю, что ещё можно ждать от людей Земли.
- Надо попытаться, Дагея. И сделаешь это ты. Поговори
сначала с сатианкой Дарьей Михайловной, она самая требо­
вательная из всех.
- Хорошо, Эдион, я попробую. Кстати, вчера вечером
прислали с межгалактической станции параметры её харак­
теристики. Конечно, там напутали. Её индекс очень высок:
она - учёный физик-биолог.
- Тем лучше. Во имя Кароса, иди, Дагея, и пусть успех
сопутствует тебе.
*
*
*
Напрасно Дарья Михайловна прислушивалась к незна­
комой речи. Не сумев определить, на каком языке изъясня­
лись длинноволосые, вдруг увидела, как стали исчезать они
за дверью, которая не растворялась в воздухе, подобно дру­
гим, а оставалась твёрдой и надёжной.
Дарья Михайловна растерянно пожала плечами: снова
её попытка выяснить обстановку натолкнулась на непонят­
ное сопротивление. В чём же дело? Она так задумалась, что
не заметила, как появилась на крыльце и медленно подошла
к ней женщина с огненными волосами.
- Вы не откажитесь выслушать меня? - спросила она,
нервно поправляя свои необыкновенные волосы. - Только
прошу, Дарья Михайловна, успокойте стариков и девушек.
Мы оказались не состоятельными в разговорах. Я всё объяс­
ню вам сейчас, - предупредила она возражение Дарьи Ми­
хайловны. - Скоро всё будет понятно.
- Ну ладно, - смягчилась Дарья Михайловна и поверну­
лась к девицам: - Займитесь чем-нибудь, уважаемые, погу­
ляйте по саду. И вы тоже, - улыбнулась она Прокопычу
с Андриановной. - Потерпите немного, вы вернётесь к своим
обязанностям, обещаю вам.
Уверенный тон серьёзной молодицы усмирил стариков,
и они отправились на поиски девушки с ликом их любимой
Аннушки, чтобы поговорить на этот раз спокойно и обстоя­
тельно.
Красное свечение
- Меня зовут Дагея. Я сатианолог, то есть специалист
по истории Сатианы, так мы называем вашу Землю, - начала
рассказ Дагея. - Сатиана - значит, подобная. Подобная на­
шей планете. Садитесь в это кресло, вам будет удобно, и мы
разумно всё обсудим.
Дагея отошла к небольшому пульту у левой стены ком­
наты, на что-то нажала, перевела какие-то рычажки, и перед
Дарьей Михайловной прямо из воздуха возник блестящий
серебристо-чёрный шар.
- Смотрите на этот шар, Дарья Михайловна. Всё, о чём
я буду рассказывать, вы увидите здесь.
Дарья Михайловна решила ничему не удивляться, на­
браться терпения и до конца выслушать женщину, хотя уже
сейчас терзалась множеством вопросов.
- Вы, Дарья Михайловна, и ваши соплеменницы нахо­
дитесь в данный момент на планете Карос. - Дагея опусти­
лась в кресло по ту сторону шара. - Каким случаем вы здесь
оказались, я объясню позднее.
Она поправила волосы, которые из огненных постепен­
но становились каштанового цвета с зеленоватым отливом.
- Заранее хочу извиниться за некоторую неточность ре­
чи. Ваш язык мы изучали по записям биотоков мозга, - Да­
гея улыбнулась извиняющейся улыбкой. - Так вот, Карос на­
ходится в созвездии Андромеды. Земля - ближайшая сосед­
ка, населённая гуманоидами, с полным сходством с нами.
Расстояние между нашими планетами равно всего одному
переходу луча Сиверона. Вы по умению - учёный физик, и
вам будет понятным, если я скажу, что речь идёт об исполь­
зовании нейтрино. Луч Сиверона - нейтринный луч-лазер.
Сейчас вы видите башню с нейтринным накопителем. На
Земле мы такой не наблюдали.
Наша цивилизация не намного старше вашей, но по
ритму жизни мы опередили вас. Мы никогда не знали войн,
никогда нашу планету не печалили религиозные и террито­
риальные распри. Много веков мы были счастливы, творили
искусство и технику, развивали науки и совершенствовали
общество.
На блестящей поверхности шара, который пульсировал,
то уменьшаясь, то увеличиваясь в объёме, перед Дарьей Ми­
хайловной, как в калейдоскопе, менялись картины природы,
возникали и исчезали города и строения, мелькали смею­
щиеся одухотворённые лица людей. Дагея называла имена
учёных, изобретателей, художников, поэтов. Но с особой
гордостью она отметила двоих.
Это вот Сиверон, изобретатель нейтринного накопи­
теля и нейтринного луча. А это - Аксен, учёный, биолог. Он
со своей группой получил биостимулятор против старения
клетки, так что старость для каждого жителя нашей планеты
отодвинута на неопределённый срок, пока не появится уста­
лость духа; тогда подаются заявки на распыление. Сейчас
всеобщая молодость прежней радости нам не приносит, так
как планета стареет целиком, нет смены поколений. Дело
в том, что примерно лет тридцать назад астрономы заметили
на орбите Кароса новые спутники. Их было много, и понача­
лу предполагалось, что мы вошли в незнакомый пояс асте­
роидов. При более тщательной проверке установили: спут­
ники имеют искусственное происхождение. Применили
дельта-луч, опустили один из спутников на поверхность
планеты. Он оказался... космическим кораблём. Вот он пе­
ред вами, Дарья Михайловна. Вы видите, как открываются
люки и выползают невиданные существа. Длилось это очень
кратко. Корабль взорвался, пришельцы погибли. Это был
инородный мир, наша атмосфера погубила его. В эту же ночь
произошло обильное падение метеоритов, а наутро воздух
Кароса засветился красным. Учёные наши не могли понять
природу красного свечения, но его связь с ночным выпаде­
нием метеоритов очевидна. Понадобилось время, пока мы
открыли, что какие-то неизвестные частицы вступили в связь
с молекулами азота. Чем грозило Каросу красное свечение,
сразу не дознались, но что это дело рук пришельцев, не вы­
звало сомнений. С помощью дельта-лучей чужие корабли
были отброшены за пределы галактики, но чёрное дело уже
было сделано. Прошло несколько лет, и мы заметили, что
маленькие дети вырастают, а новые не рождаются.
Вы теперь поняли, Дарья Михайловна, зачем прибыли
к нам чудовища? Они пришли убить жизнь, и на освобож­
дённой планете расположиться самим.
Наш Карос стареет. Скоро останутся давно живущие
люди, и тех всё меньше и меньше: усталость накапливается,
и всё чаще поступают заявки на исход. Люди стали быстрее
уставать жить после красного свечения.
Дагея замолчала, провела рукой по волосам, они снова
пылали.
- Вы удивляетесь, Дарья Михайловна, - поняла взгляд
своей слушательницы Дагея, - это тоже результат красного
свечения: цвет волос женщин Кароса соответствует их на­
строению. Я волнуюсь, простите. Но трагедия наша не в цве­
те волос. Учёные занялись тщательным исследованием, по­
чему перестали рождаться дети, и пришли к выводу: красное
свечение разрушило структуру молекулы, носительницы на­
следственности, причём только у женщин. Социологи пола­
гают - по причине более тесной связи природы и женщины.
Вам понятно, Дарья Михайловна, в чём нуждается Ка­
рос для продления жизни? В известном нам регионе галакти­
ки нет гуманоидов, во всём подобных нам, тогда мы начали
поиски новых миров. Так мы открыли Землю. Но уровень
развития у нас оказался разным. Межгалактический устав
налагает строгий запрет на прямой контакт двух неодинако­
вых цивилизаций, иначе нарушится последовательность:
знания, приобретённые скачком, приносят вред; причина и
следствие должны находиться в равновесии. Я понятно вы­
ражаюсь?
- Продолжайте, Дагея, - ответила женщина, хотя по­
нятно было не всё, но она ждала дальнейших разъяснений.
- Изучая вашу планету, мы обнаружили, что на Земле
тех, кто расстался с жизнью, не сжигают, не распыляют на
атомы, как у нас. Получив параметры характеристик с жи­
вых, узнали, что сатиане верят в Бога, в рай после кончины.
Здесь для нас нашлось решение вопроса: если сатианки хотят
рая, они получат его. Но мы столкнулись с необъяснимым:
вместо того, чтобы испытывать счастье попадания в рай, ва­
ши женщины проявляют недоверие, равнодушие и даже со­
противление. Тогда мудрейшие советники поручили мне
объяснить вам нашу ситуацию и попросить, чтобы вы по­
могли нам понять, почему никто не поверил, кроме Аннуш­
ки, что перед ними предстал любимый и чтимый ими при
жизни Бог?
Дарья Михайловна рассмеялась. Она не помнит, когда
в последний раз смеялась так откровенно, от души.
- Что здесь смешного? - обиделась Дагея.
- Простите меня, - стараясь унять смех, извинилась Да­
рья Михайловна. - Нет, а всё же... вдруг я сплю и мне всё
это снится?
- Как можно не верить мне? - с достоинством выпря­
милась Дагея.
- Ещё раз простите, - становясь серьёзной, сказала Да­
рья Михайловна. - Я вас выслушала, теперь послушайте вы
меня. Как я поняла из ваших объяснений, вы оживляете на­
ших умерших женщин, пока неясно, каким способом, но не
в этом дело, так?
- Так.
- И взяли на себя роль святых небожителей? Так?
- Так, Дарья Михайловна.
- Как вы могли додуматься до такого? Вы - цивилиза­
ция высокого научного потенциала, с нейтринными накопи­
телями, с чудо-лучами, способными проникнуть в любую
точку Вселенной, не нашли ничего лучшего, как прибегнуть
к примитивнейшему способу спасти жизнь на своей планете?
- Позвольте, Дарья Михайловна, к примитивной жиз­
ни - примитивный способ, не так ли?
- Поясните, я вас не поняла.
- Пожалуйста. Я лично была на Земле, видела храм и
богослужения, монастыри и... Вот, убедитесь сами... - Дагея
подошла к пульту, пощёлкала клавишами, - смотрите на
шар, Дарья Михайловна, это - запись нашей экспедиции:
Земля, кладбище рядом с монастырём, восемнадцатый век...
- Как вы сказали?! - вскочила с кресла Дарья Михай­
ловна, - восемнадцатый век?
- Да, я не оговорилась. Мы посетили Землю восемна­
дцатого века.
- Но ведь на Земле сейчас не восемнадцатый, а два­
дцать первый век! Вы ошиблись!
- Не может быть! - не поверила Дагея. - На земле шёл
восемнадцатый век.
- Неужели? Так вот что имел в виду Эдион. Петля Го­
лубой спирали...
- Что, что? - переспросила Дарья Михайловна.
- Пойдёмте к советникам. Выходит, вы правы, а мы
ошиблись. Но не намеренно. Это всё петля Голубой спирали.
Женщины покинули комнату.
Божество разрушенного храма
В зале заседаний женщин встретили тревожным молча­
нием. Эдион по своему обыкновению стоял у окна. Дагея
метнулась к нему, вслед за ней завихрилось огненное облако
волос.
- Эдион, ты был прав! На Земле прошло триста лет! Вот
что означает петля Голубой спирали!
- Триста лет... Но, может, не так уж всё плохо? Скажи,
женщина, - обратился он к Дарье Михайловне, - ваши науки
далеко продвинулись по сравнению с тем веком?
- Порядочно.
- Вы знаете нейтрино?
- Знаем.
- У вас есть нейтринные накопители? Вы получили
дельта-лучи?
- Нет и нет.
- Значит, запрет на контакт нам не снимут, - сокрушён­
но покачал головой Эдион. - По крайней мере, прямой кон­
такт.
- Но невозможен и косвенный, тот, который избрали вы.
- Почему?
- Да потому, что ваша ошибка не в том, что вы не попа­
ли в восемнадцатый век, а в том, что для продления жизни
прибегли к мёртвым. Вы посягаете на вселенские тайны бы­
тия: тело-душа, смерть-воскрешение.
Дагея и Эдион переглянулись. Заговорила Дагея:
- Я не имею права посвящать вас в тайны наших зна­
ний, я имею ввиду весь Межгалактический Союз, скажу
только, что луч Сиверы, кроме первоначального восстанов­
ления тел умерших, считывает информацию о тех из них, кто
ещё не подвергся реинкорнации, с ноосферы вашей планеты.
- Почему же не с вашей ноосферы? - вырвалось у Да­
рьи Михайловны.
- Позвольте напомнить, мы не делаем захоронений.
- Понятно. И всё-таки я не согласна с вами: воскреше­
ние из мёртвых ломает естественный процесс жизни и смер­
ти человека. Вы боитесь нарушить ход истории прямым кон­
тактом, но, оживляя умерших, пренебрегаете другим - зако­
ном космических вибраций поля.
- Масштаб нашего эксперимента не настолько велик,
чтобы нарушить гармонию мира. Напротив, мы предлагаем
тем, кто переступил порог небытия, ЖИЗНЬ, а это уже бла­
го, - возразил Эдион.
- Благо для кого и для чего? Для продления жизни на
вашей планете?
- В первую очередь, для вас, - поддержал Эдиона Пра­
кот. - На Земле умирают такими молодыми!
- Нет, уважаемые, ошибаетесь и ещё раз ошибаетесь.
Вы продлеваете нам жизнь, но наша память остаётся с нами.
Чтобы сделать нас бездумными участниками своего экспе­
римента, причём насильственно, поставив перед фактом, вам
надо стереть и нашу память, а это - та же смерть.
Никто не успел ей возразить, все головы повернулись
к двери: за ней раздавались шумные торопливые шаги. Дверь
растаяла, и на пороге остановилась странная группа: четверо
каросцев держали на руках чьё-то безжизненное тело, завёр­
нутое в белый саван.
- Что это?! - встревоженно воскликнула Дагея.
Мужчины молча прошли к середине комнаты, положи­
ли свою ношу на пол.
- Это сатианка Аннушка, - ответил наконец Гетан. она... повесилась.
- Но почему? - взволновались присутствующие.
- Отнесите её в 14-ю камеру да побыстрее! - распоря­
дилась Дагея.
- Подождите, - остановила их Дарья Михайловна.
- Её сейчас оживят, и она сама всё объяснит.
- Я всё объясню вам, - сказал Гетан. - Причина во мне:
я рассказал ей правду и привёл доказательства, что она на
другой планете, не в раю. А она сказала: «Если это не Царст­
во Божье и мне не суждено встретить Васю, то зачем мне
воскрешение из мёртвых?»
- Не такая она, оказывается, простушка, - пробормота­
ла Дагея.
- Вот вам подтверждение правоты моих слов, —сказала
Дарья Михайловна. - Как получилось, что она повесилась? этот вопрос относился уже к Прокопычу, который вместе
с плачущей Андриановной вошёл в это время в комнату.
Андриановна опустилась на колени перед сестрой,
а Прокопыч развёл руками:
- Кто ж её поймёт? Мы и поговорить толком не успели,
застали её вон с тем чернявым, он всё твердил, что все мы на
другой планете. Ну, Аннушка заплакала и побежала от нас.
Нашли мы её в самом дальнем конце сада. Стоит, сердечная,
у дерева. Мы, значит, к ней. Спервоначалу ничего не поняли.
Андриановна потянула её за руку, а она... так и повалилась.
А на шее тонкий поясок от платья. И не висела, вроде, чуток
прислонилась к дереву. Знать, жить не захотела больше, вот
душа её и отлетела разом. Шут его знает, - поскрёб затылок
Прокопыч, - странная она всегда была, а тут совсем разумом
затуманилась. Всё твердила, что мы в раю и что должна она
отыскать жениха своего Василия. И то сказать, как же она
вернулась в земную юдоль, если мы с Андриановной собст­
венноручно предали её земле? А может, мы со старухой рех­
нулись, и нам являются видения? А? Объясните, люди доб­
рые, что происходит? Откуда такая путаница? Всё сдвину­
лось со своих мест и не доступно нашему разумению!
Дарья Михайловна повернулась к советникам:
- Что скажете, уважаемые? Разве это не решение наше­
го спора? Человек - неподходящий объект для эксперимента.
Аннушка - глубоко верующая, как и те, из восемнадцатого
века, которых вы собирались использовать, а что получилось
в итоге?
Советники опустили головы. Эдион и Дагея посмотрели
друг на друга.
- Давайте решим, что делать со стариками, - прервала
молчание Дарья Михайловна. - Вы сможете отправить их на
Землю?
- Сможем, - откликнулась Дагея. - Гетан, займись ими
и... Аннушкой.
Все расселись по местам, когда молодые люди удали­
лись вместе со стариками и Аннушкой на руках, Эдион и Да­
гея о чём-то зашептались, а Дарья Михайловна подошла
к окну. Она охватила взглядом синее, с белоснежными обла­
ками почти земное небо, жёлтое небольшое светило, звезду
Кароса, ничем, кажется, не отличающуюся от Солнца, и на
секунду промелькнула мысль: уж не чудовищный ли розы­
грыш всё, что произошло с ней?
Она порывисто отвернулась от окна. Ей навстречу гля­
нули усталые глаза советников, полыхнули красным тревож­
ным цветом волосы Дагеи, прикинулась крепким дубом
дверь...
«Нет, всё, что я увидела - правда, - окончательно пове­
рила Дарья Михайловна. - Я на другой планете, погибшая во
время опыта и восставшая из пепла, как птица Феникс, по
воле людей этой планеты.
- Так как же нам поступить? - спросила её Дагея.
- И я, я должна решать, как вам поступить? - с терпе­
ливой улыбкой задала ей встречный вопрос Дарья Михай­
ловна. - Посоветовать махнуть рукой на устав, сказать, что
он здесь ни при чём, если вопрос стоит - быть или не быть
жизни на Каросе, ЖИЗНИ! Могу ли я и имею ли право на та­
кие советы? А вот пообещать от всех людей Земли добро­
вольную помощь и поручиться за них - могу. Никто не ста­
нет навязывать вам контакт против вашей воли, слишком
много у нас в прошлом собственных ошибок, бед и горя,
чтобы пойти на конфликт с целой планетой. Придёт время,
будут и у нас нейтринные накопители, а вы... Вы решайте,
верить или нет людям Земли.
- Хочется верить, - вздохнула Дагея.
- На этом и остановимся, - сказал молчавший до сих
пор Эдион. - Лёгкие пути - не всегда верные пути. Немед­
ленно, сегодня же выходим на связь с Межгалактическим
советом с просьбой создать согласительную комиссию. Из
всякого правила должно быть исключение, и мы должны
всеми силами добиваться этого исключения. Только с земля­
нами у нас единый генетический код, и мы верим вам, Дарья
Михайловна, не так ли, уважаемые советники?
- Именно так, - зашумели и задвигали креслами вели­
чественные старцы с молодыми лицами.
Эдион направился к выходу, советники потянулись за
ним.
Дагея подошла к Дарье Михайловне и встала рядом
с ней у окна, поправляя рукой волосы, огненный цвет кото­
рых сменился спокойным зелёным цветом.
- Вот и хорошо, давно бы так, - сказала с улыбкой Да­
рья Михайловна. - Ну, здравствуй, сестра.
СОДЕРЖАНИЕ
Рассказы. Повести
Мартовский снег...........................................................Пахнет сеном январь.................................................. 3
На том бережечке........................................................6
«Исходила младешенька», или
Восемь писем Сани Никитиной................................9
Божество разрушенного храма (Ироническифантастическая повесть)...................................... 14
Литq>am)p ю-художеап венно е изданые
Раиса Дмитриевна
Кравцова
НА ТОМ БЕРЕЖЕЧКЕ
Р асск азы . П овест и
Редактор
И .В . В аси л ьц о в
Корректура
И .В . В аси л ьц о в
Компьютерная вёрстка
М .Е. Б орц ова
Подписано в печать .07.2007. Формат 60x841/\ 6.
Гарнитура «Times New Roman». Уел. печ.л. 10,9.
Тираж 100 экз. Заказ №
, , лаАНО «Журнал ’’Волга - XXI век"»
41003іі Г. Саратов, ул. Москв&ская, 35, Сф. 85
ЗАО Полиграфический цбйтр «ИППОЛиТ-99»
4І00І2, г. Саратов, ул. Б. казачья, 79/85
Документ
Категория
Другое
Просмотров
96
Размер файла
9 402 Кб
Теги
женщины, саратов, Кравцова Р., проза
1/--страниц
Пожаловаться на содержимое документа