close

Вход

Забыли?

вход по аккаунту

?

Кравцова Р., Чернышев М. Секрет счастья: Книга стихотворений и прозы

код для вставки
Сборник «Секрет счастья» знакомит не только с личностью М.А. Чернышёва, друга и наставника многих представителей саратовской культурной элиты, в нём приводятся стихотворения поэта, как опубликованные, так и нигде ранее не публиковавшиеся. Первый
РАИСА КРАВЦОВА
МИХАИЛ ЧЕРНЫШЁВ
СЕКРЕТ СЧАСТЬЯ
Книга с т и х о т в о р е н и й и прозы
РАИСА КРАВЦОВА
МИХАИЛ ЧЕРНЫШЁВ
СЕКРЕТ СЧАСТЬЯ
Книга стихотворений и прозы
Саратов
Научная книга
2009
УДК 882
ББК84(2Рос=Рус)6
К78
Неопубликованные стихотворения МЛ. Чернышёва представлены
с любезного согласия его жены Н.Н. Чернышёвой
К78
Кравцова Р.Д., Ч е р н ы ш ё в М . А .
Секрет счастья: Книга стихотворений и прозы / Раиса
Кравцова; Михаил Чернышёв; вступ. ст. М. Борцовой; сост.
Р. Кравцовой. - Саратов : Научная книга, 2009. - 180 с.
ISBN 978-5-9758-1115-8
Сборник «Секрет счастья» знакомит не только с личностью
М.А. Чернышёва, друга и наставника многих представителей саратов­
ской культурной элиты, в нём приводятся стихотворения поэта, как
опубликованные, так и нигде ранее не публиковавшиеся.
Первый раздел книги «Секрет счастья» - очерк о человеке боль­
шой души и огромной силы духа Михаиле Чернышёве.
Второй раздел «Тревожные ладони сердца» - стихотворения, на­
писанные М. Чернышёвым в разные годы.
Книга интересна широкому кругу любителей поэзии и прозы, а
также всем тем, кто лично знал этого неординарного человека.
УДК 882
ББК 84(2Рос=Рус)6
ISBN 978-5-9758-1115-8
© Кравцова Р.Д., текст, составление, 2009
© Чернышёв М.А., стихотворения, 2009
ХЛЕБ ПО ВОДАМ
«Секрет счастья» - книга во многом уникальная. Под одной об­
ложкой - два автора: инициатор и вдохновитель этого издания са­
ратовский прозаик, автор пяти полновесных книг, вышедших за по­
следние три года в Саратове, Раиса Дмитриевна Кравцова и замеча­
тельный поэт, серьёзный критик и публицист, человек, наделённый
незаурядным талантом общения и даром наставничества, друг мно­
гих представителей местного бомонда, к сожалению, в конце девя­
ностых прошлого века ушедший от нас в мир иной, Михаил Алек­
сандрович Чернышёв.
Эта книга могла бы стать памятником Михаилу Чернышёву,
если бы каждый, кто знавал счастье общения с ним, побывал у него
в гостях, имел честь считаться другом этого незаурядного человека,
вписал в неё хотя бы одну собственную страничку. Но за суетой, за
житейскими заботами, за массой наплывающих новых впечатлений
скрываются в дымке времени ушедшие, меркнут их лики, слабеют
до шёпота некогда громкие голоса. «Нет памяти о прежнем» - не­
даром прописано в Ветхом Завете.
Жизнь человечья - краткий миг, ограниченный отрезок бытия
между двумя безднами - прошлым и будущим. Висячая канатная
дорога над гулкой пропастью небытия. И эта чёрточка между двумя
датами - твой посох, человече, пока он ещё в состоянии держать
тебя на земле.
А если ты инвалид, с детства лишённый возможности двигаться,
общаться со сверстниками, любить? Если судьба задолго до возмож­
ности осознания собственного несчастья уже вынесла тебе жесточай­
ший приговор, что противопоставить ей? Замкнуться, спрятаться за
китайской стеной личной беды или стать титаном духа, преодолеть
неотвратимые напасти, прочертить линию данной тебе жизни в плос­
кости иного, открывшегося внезапно пространства?
4
Михаил Чернышёв выбрал второй путь: из робкого, не слиш­
ком уверенного в себе молодого человека, изнывающего в тенётах
недуга и больше всего на свете жаждущего хоть крупицы чужого
внимания, стал живым магнитом, притягивающим многие и многие
души, светочем, обозначившим направление правильного пути,
очагом, у которого отогревались замёрзшие от бед и безразличия
сердца.
Опорой в пути для Чернышева была любовь к русскому слову,
одарившая жаждой творчества, поэзией. А крылья, большие белые
крылья, «преодолев земное притяженье», вознесли его закалённый
в горниле борения дух высоко над землёй.
А песне не надо
подошв и подпорок:
У песни надёжные, светлые крылья...
Невозможность движения физического претворилась в страст­
ность и силу духовных прозрений, обернулась стремительным рит­
мом стихотворных строк, по которым совершенно невозможно оп­
ределить, что писал их человек, зажатый в тиски болезни: «Иду, и
не хочу остановиться...».
Жизнь, которую он в основном познавал по книгам, да ещё
прозревал шестым каким-то, интуитивным чувством, являлась ему
«как чудо - волшебным добрым существом». «Я в жизнь влюб­
лён», - признавался он в своих стихах.
Всё, что дано нам памятью хранить,
Мы забывать с тобой уже не вправе... писал Михаил Чернышёв.
Если бы каждый - да по строчке... Думается, вышла бы лето­
пись не короче музейной.
Только, к счастью, поэт сам способен уложить свою жизнь в
кирпичики слов, чтобы потом получилось стройное здание, в кото­
ром можно и жить самому, и принимать гостей. Три книги вышли
при жизни М. Чернышёва: «Лесная невеста» (1967), «Шаги» (1980),
«Терновник» (1985). Четвёртая - «Тревожные ладони сердца» - под
этой обложкой. Как результат самоотверженного и бескорыстного
труда одного из самых верных друзей поэта - Раисы Кравцовой и
5
сохранности архивов, любезно предоставленных вдовой Чернышё­
ва, Натальей Николаевной. Маленького, незаметного, но таки под­
вига двух, далеко уже не юных женщин.
И что тут такого вроде:
Два слова стоят в строке...
Но помню, что слово «подвиг»
Лишь в русском есть языке.
Все, знавшие Чернышёва, отмечают его необыкновенную доб­
роту, участливость, человечность при огромной широте интересов,
глубине эрудиции и сверхчеловеческой работоспособности.
О том, каким был этот человек на протяжении его не очень дол­
гой, но яркой жизни, рассказывает очерк Раисы Кравцовой «Секрет
счастья».
Каждый искал в общении с ним своё, потребное только ему.
Кто-то восхищался его критическим даром, кому-то необходим был
редакторский совет. С одними Михаил Александрович был серьё­
зен, с другими ироничен. Он был как мудрая книга, готовая отдать
людям всё, что имеет. И, как в книге, каждый находил в нём завет­
ное, чаембе. Но и книга, в свою очередь, ждёт созвучного себе чи­
тателя. Так Чернышёв, по словам Р. Кравцовой, всю свою жизнь
будто спрашивал нас: кто мы такие?
О том, каким он был поэтом, говорят его стихи. Огромное
преимущество настоящего писателя перед обыкновенными людьми
в том, что голос ушедшего живёт и после физической смерти, ста­
новясь с годами весомее, звучнее, чище.
Хочется думать, что книгам о Михаиле Чернышёве, полновес­
ным, иллюстрированным, ещё настанет черёд, а «Секрет счастья» первая ласточка, искра, от которой когда-нибудь разгорится боль­
шой дружный костёр памяти.
«Отпускай хлеб твой по водам, - сказано Екклесиастом, - по­
тому что по прошествии многих дней опять найдёшь его».
Маргарита БОРЦОВА,
член Союза писателей России,
член Международной федерации русских писателей (Мюнхен)
Хотите счастья выдам вам секрет?
Он очень прост,
совсем такой,
как правда.
Вы первый шаг запомнили свой?
Нет?!
А мне его и вспоминать не надо.
Я каждый шаг свой
вымерил
тоской,
Чтоб радость -и за болью многолетней.
Шаг,
какоткрытье...
За стену рукой И первый шаг...
И первый...
Как последний.
Михаил Чернышёв
РАИСА КРАВЦОВА
СЕКРЕТ СЧАСТЬЯ
Н
а тихой улочке Мясницкой небольшой двор, в нём - доща­
тые неказистые дома довоенной постройки.
У окна второго этажа одной из этих убогих полуразвалюх сидит
юноша, смотрит на окна здания напротив - общежития консервато­
рии. Там мелькают лица девушек. Вот кто-то распахивает окошко,
улыбается, строит молодому человеку глазки.
Летнее утро, свежее, как молодость, ласковый полдень, кроткий
вечер... Девичьи лица сменяются в течение дня и день за днём, а
юноша ждёт: вдруг найдётся одна из всех и задержит взгляд чуть
подольше, всмотрится повнимательнее и захочет познакомиться с
таинственным хмолодым человеком, который застыл в неподвижно­
сти, как портрет в простой деревянной раме.
Почему юноша ждёт? Почему не может встать, спуститься по
широким ступеням лестницы, выбежать во двор и крикнуть понра­
вившейся девчонке что-нибудь шутливое, как обычно делают моло­
дые люди, когда желают познакомиться?
Увы! Этот юноша не может сделать даже шага без костылей.
Паралич ног с детства.
Врачи едва не залечили ребёнка до смерти, но творческому че­
ловеку свойственно приукрашивать события, особенно события
прошлого. В стихах поэт великодушно рисует иную картину: «"Ещё
неделя - и пойдёт малыш", - профессора уверенно твердили». Но...
«Но чёрная, тяжёлая беда уже склонилась над моей постелью». Вой­
на. Лечить стало некому: «От крымских стен в свой самый страш­
ный бой мои врачи безмолвно уходили».
.. .Мальчик остался калекой. Первые шаги двухлетнего ребёнка
оказались последними.
Я вижу мальчишку, худые ручонки,
Глаза, где печали до края налито.
Уходят с другими куда-то девчонки,
И хлопают дверью, тревожась сердито...
9
Лишиться детских игр, весёлого шумного общения с ровесника­
ми, не ходить вместе с друзьями в школу, не бегать с товарищами на
Волгу, на пляж, не знать счастливой поры студенчества среди одно­
курсников - такая доля выпала этому человеку - Михаилу Алексан­
дровичу Чернышёву.
Иногда случается, что великие беды делают человека великим:
«Чрез тернии - к звёздам» - это путь людей незаурядных. И не обя­
зательно проявляться величию в творческом плане или в грандиоз­
ных делах. Величие духа тоже достойно примера и подражания.
Разве не заслуживает похвалы, когда человек не срастается с бе­
дой, а прикладывает усилие, чтобы выбраться из неё, найти свой
путь и зажить полнокровной жизнью?
И как обрести, задышать равновесьем,
Чтоб выбрать по силам тропу и дорогу?
Тогда-то впервые сложилась в нём песня,
Вобравшая душу, мечту и тревогу.
Михаил Александрович Чернышёв нашёл свою дорогу, и она
привела его в поэзию.
Поверивший в чудо в молчанье не плачет,
Глазами вонзаясь в тревожное время.
Он ищет дорогу - не может иначе И верит. И верит. И верит. И верит.
1
Если проникнуться пониманием, что вся наша жизнь предопре­
делена, то остаётся лишь благодарить высшие силы за ту светлую
нить, которую они не забыли вплести в канву моей жизни, редко спокойной и отрадной, чаще - суетной и тягостной.
Человек странно устроен, потому как пребывает в постоянном
ожидании, что всё лучшее его ждёт впереди, а настоящего ему мало.
Я работала в школе учителем. Кажется, должна быть довольна:
исполнилась мечта детства - не сидеть за партой, а стоять перед
тремя рядами чудо-столов, которые привели меня в восторг при пер­
вом шаге за порог комнаты для первоклассников.
10
Любимая работа, любимые ученики, чуткие и милые коллеги друзья, единомышленники, а я говорю мужу: «Всё это хорошо, но не
совсем. Должно ещё что-то произойти. Добавиться».
Это было началом той светлой нити, о какой мечталось, и нача­
лом новой дороги, на которую я шагнула, пока не догадываясь, что
приведёт она меня на тихую Мясницкую, в ветхий дом барачного
типа, в квартиру из двух комнат на втором этаже, где в дальней,
меньшей, сидит у окна человек, который войдёт в мою судьбу на
всю жизнь.
В ту пору я увлеклась сочинением стихов, но не знала, кому по­
казать, а очень хотелось узнать чужое мнение и, разумеется, полу­
чить одобрение понимающего человека.
Клавдия Романовна Суркова, тоже учитель начальных классов в
нашей благословенной девятнадцатой школе, посоветовала обра­
титься к своему однокурснику Мише Чернышёву, над которым она
шефствует, учась заочно на филфаке госуниверситета. Он сам пишет
стихи, почитает охотно мои и обязательно даст отзыв.
Нет таких слов, чтобы выразить благодарность милой Клаве за
то, что после первомайской демонстрации привела она нас с мужем
в скромную квартирку своего однокурсника.
Первая встреча и разочаровала и околдовала меня. Я представ­
ляла Клавиного друга обычным человеком с нормальными руками и
ногами, только прикованным к постели. Но, когда мы втроём вошли
в переднюю, он сидел за столом, и я ужаснулась тем разрушениям,
что произвела болезнь над телом молодого человека. Он мог быть
высоким, стройным, красивым, а вместо этого - словно тряпичные,
ноги в супинаторах, непослушные руки...
Не помню, о чём разговаривали. Для меня первомайское засто­
лье 1962 года прошло, как в тумане, а ночь - словно в бреду. До утра
мерещилось лицо нового знакомого, его близорукие глаза за тол­
стыми линзами очков и умный взгляд, проницающий то, что понять
не всем дано, так как мы, молодые и здоровые, не ценим счастья
вольно передвигаться где и куда угодно; мы просто не замечаем это­
го счастья.
11
На мои ученические стишки Миша ответил письмом в двена­
дцать страниц, за что-то похваливая, но больше порицая. «Техниче­
ски все ваши стихи очень хорошо оформлены. Выдержан ритм; не­
плохие, за редким исключением, рифмы. Но, к сожалению, сразу же
бросается в глаза декларативность...» Понравилось ему только одно
стихотворение - «Синяя птица». А сколько советов... «...Ты пока
старайся писать побольше, чтобы свыкнуться с этой работой. Да, да,
ведь писать стихи - это тоже работа... Поэзия всегда конкретна,
только в этом случае она может впечатлять и быть значимой. А ведь
вы умеете так писать («Синяя птица»), честное слово, умеете...»
Кто на моём месте не возгордился бы, получив столь объёмистое
послание, полное добрых напутствий, хотя и не без горькой правды?
Увы, молодость бывает порой глупа и недальновидна. Только
сейчас, почти полвека спустя, поняла я, какая жажда общения и со­
участия жила в этом человеке. Перечитывая письма Миши (их со­
хранилось всего шесть), я смеюсь над .моими «шедеврами» и плачу,
поражаясь своей прежней слепоте и глухоте. Мне пишет письма мо­
лодой поэт, и спасибо; это интересно, это льстит, а крик его души, её
обнажённость скользнули мимо сознания.
«Рая, я думаю, что вы не обидитесь на меня за то письмо, ведь
написал я это только потому, что верю в ваши способности, в ваши
силы. Правда, правда».
«Рая, а вы написали жёсткое письмо. Ну что же... Я, пожалуй,
заслужил его тем, что долго не отвечал. Но только этим, только
этим. Очень, очень жаль, что вы подумали, будто я не хотел вам от­
вечать. Это не так, Рая, честное слово, не так! И если вы не против, я
с радостью буду писать вам, с удовольствием знакомиться с вашими
стихами, которые мне очень понравились не только искренностью,
но и сердечностью, нежностью...»
«Рая, здравствуй. Значит, я ошибся. Правда. Как твои дела (Рая,
я уже не пишу «вы»)? Что нового написала?.. Если у тебя есть новые
стихи, то пришли мне обязательно...»
Вот уже и мои рифмованные строчки понравились, только бы не
обиделась и не перестала общаться. Какое там перестать! И в голову
не приходило. Наверное, потому и жёсткое письмо написалось, что
12
мне тоже хотелось постоянного общения: прийти, посидеть часик
или два, поговорить о чём придётся и унести с собой чувство умиро­
творения и значимости встречи. Первоначально не было глубокого
осмысления, понимания, отчего рядом с ним очищается душа, засо­
ренная чужой недоброжелательностью, отчего всё случайное и не­
нужное остаётся за порогом дома на Мясницкой улице.
Казалось, встретила хорошего человека, и слава богу, но помимо
этого поверхностного (из-за недостатка жизненного опыта) сужде­
ния на бессознательном уровне всегда, рядом и вдали, не оставляла
сила притяжения его обаяния. А в чём суть этого обаяния, видно из
его письма: «Вы пишете о мечте, о том, что часто наделяете людей
такими качествами, которых на самом деле у них и нет. А знаете,
Рая, это не так уж и плохо. Это помогает жить. Знаю по себе.
А что хорошего в том, если в каждом человеке видеть только
плохое? В людях, какими бы они ни были, всегда есть, мне кажется,
хорошие и яркие чёрточки, о которых они и сами не всегда подоз­
ревают. И открывать их, находить - и правильно, и нужно. А тем,
кто пишет стихи, тем более необходимо.
Чтобы уметь помогать людям, делать их лучше, нужно не только
знать их, но и верить в них. И пусть в некоторых случаях можно об­
мануться, зато в других это поможет одержать победу; победу, важ­
ную не только для себя, но и для всех, как она поможет открыть да-да, открыть! - человека и для других людей, и для него самого.
Да и поражение будет иметь свою положительную сторону - оно
сделает вас сильнее...»
Видеть в людях хорошее, любить людей - вот кредо этого уди­
вительного человека, секрет его счастья. Потому и шла от него сила,
одухотворяющая и притягивающая всех, кто хотя бы раз переступил
порог его дома. Ну, если не всех, то очень многих.
2
Помню, дверь всегда открывала худенькая, небольшого росточ­
ка старушка - бабушка Наташа, тихая, приветливая. Почему-то за­
помнилась в неизменном белом платочке. Не знаю, когда её не ста-
13
ло, как семья пережила горе. Девять лет не было меня в Саратове,
ездила с мужем-офицером прокладывать подъездные дороги к ра­
кетным точкам.
Зато очень хорошо помню тётю Лёлю, мать Миши - Ольгу
Александровну, женщину добросердечную, гостеприимную, как все
в этом милом семействе.
Два раза в год приезжал из Армении сокурсник Миши, жил на
полном обеспечении приютившей семьи. Узнала я об этом от дру­
гих, так как ни слова, ни намёка на недовольство подобной ситуаци­
ей не слышала ни от Миши, ни от его родных. Бескорыстие, щед­
рость не напоказ; будто так и должно быть, что чужой человек рас­
полагается как у себя дома, и - бог ему судья, если он скуповат или
не догадывается, на что живёт эта семья, где старушка-пенсионерка
(если у неё вообще была пенсия), инвалид и одна только кормили­
ца - работающая (точно не помню, где) мать.
...Кажется, тем же летом, когда я впервые узнала семью Чер­
нышёвых, приезжала Мишина сестра Юля с дочкой. Вике тогда, помоему, и годика не было. Отчего-то она раскапризничалась; ко мне
на руки не пошла. Бабушка Наташа тоже напрасно старалась успо­
коить малютку. «Ну, не знаю, - вздохнула она, виновато улыбаясь, уж и пою, и пляшу перед ней, как глупенькая, а всё без толку. Что
тут поделаешь?»
Мне захотелось обнять старушку, пожалеть, успокоить. Как она
старалась перед правнучкой, так бы и мне постараться перед ней, но
я смогла лишь мысленно сделать это. Хороших порывов мы, к сожа­
лению, стесняемся.
На стене маленькой комнатки Миши в картонной рамке висел
портрет отца, погибшего в Великую Отечественную войну. Помнил
ли отца сын, не покидавший в младенчестве больниц? Вряд ли. Но
портрет дорогого человека всегда перед глазами, хотя не остались в
памяти крепкие мужские руки, подкидывающие мальчика к потолку,
не раздвинутся в улыбке строго сомкнутые на фотокарточке губы.
Сын помнит лишь почтальона, принесшего похоронку* и горе
матери, и её нежелание верить в роковое известие.
14
Ещё помнит мальчик, как после окончания войны пришёл к ним
в дом старинный товарищ отца - матрос. Узнав о гибели друга, мат­
рос снял бескозырку и протянул ребёнку:
«Расти, сынок,
и мамку слушай.
И бескозырку на - носи».
...А тот подарок
даже уши
Мне прикрывал не то что свет...
Да что тогда мне было слушать?
Кого?Отца-то больше нет.
Скупые строчки, а сколько боли: отца-то больше нет. И какая
судьба кроется за несколькими словами? Мать - вдова, трое детей.
Гибель отца, опоры семьи, молодого, здорового мужчины, - горькая
потеря, отсюда полусиротское, полуголодное детство, жизнь, как
теперь говорят, за чертой бедности.
Зачем жизнь даётся? Для страданий? Если так, то семья Черны­
шёвых, как тысячи и миллионы других семей, перенёсших войну и
послевоенную разруху, сполна испытала все тяготы лихолетья.
Как жили, чем жили, почему сумели выжить - всё отражено в
стихах поэта.
Год голодный, хмурый
В зареве тревог.
Каганца понурый
Тонкий огонёк.
Кожура картошки Ужин на столе.
Звёзд скупые крошки
На ночном стекле.
<...>
... А дома нас ждала печурка
И дым, завинченный хитро,
И чинно сложенные чурки Тех лет бесценное добро;
И цвета спелой дыни каша,
15
Такая горькая на вкус,
И котелок в тяжёлой саже,
Хранящий драгоценный груз.
Драгоценный груз - каша из желудей. «Каши» просили и ботин­
ки, в которых мёрзли ноги... Что ещё запомнилось из безотрадных
лет детства? Сухарь, подаренный случайно заглянувшим в дом сол­
датом, но и... «большой руки мужская ласка» и «На алом фоне цвет берёз, на зле войны - добро людское».
Но самая большая благодарность - матери, которой пришлось
заменить отца.
Тяжек сон на краешке стола,
Сладок хлеб напополам с овсом...
Всё сумела, в руки приняла
То, что не доделано отцом.
Шла в тяжёлых мужних сапогах,
Ватник туго прихватив ремнём.
За тобой околицей шагал
Наш, на вдовий непохожий дом.
Для «буржуйки» берегла дрова,
Лёд сбивала у крыльца весной
И совсем забыла,
что едва
Четверть века за твоей спиной.
Четверть века,
А ещё века
Войн и боли,
Плача и сирот...
Мама, мама,
Видишь облака Время обнажённое идёт.
Мама, мама,
как тебе не знать,
Что мальчишки любят пошуметь.
Нелегко мальчишку воспитать,
Да легко до срока постареть.
...И опять
в глазах коптилки пляс,
Майского салюта бубенцы...
16
И опять
«снимают стружку» с нас
Матери мальчишечьи отцы.
«Мальчишечьи отцы» матери должны были нести на себе не
только заботу об осиротевших детях, ломая голову, чем накормить и
согреть их, но, что самое главное, - как защитить душу ребёнка от
страха, боли, разочарований, как сберечь веру в добро.
А в памяти Вокзал...
Молчали звуки.
Они, как люди,
жались по углам.
Прожекторов стремительные руки
Упрямо небо разрывали там,
Где за откосом,
Темноту сгущая,
Вставало поле до краёв в огне...
А мать,
ничуть беды не упрощая,
О жизни пела
и о солнце мне.
О том, как широки мои дороги,
Что речка ждёт звенящее весло...
И приглушались песней той
тревоги,
И приходило с полусном тепло.
...Какой, Россия, ты жива судьбою!
На главном рубеже твоей земли
Мне жизнь
отец сберёг на поле боя,
Мне душу песни матери спасли.
Сын отплатил матери за её выше человеческих сил труд, само­
отверженность не только благодарными строчками стихов, но и всей
своей жизнью: мать передала сыну всё богатство своей души - кла­
довую любви, добра, самоотречения, и он принял эту эстафету.
3
К началу нашего знакомства круг друзей Миши был не слишком
велик. Позже маленький кружок вырос до таких размеров, что на
личную жизнь, а главное - на творчество, ему оставались редкие ча­
сы и... ночь.
Я называла это цепной реакцией. Клавдия Романовна свела с за­
творником-поэтом меня, я потянула за собой сестру. Друзья Миши
знакомили с ним своих друзей. Так по цепочке распространялась
весть о человеке, который постепенно становился магнитом для са­
мых разных людей, не только пишущих, творческих, но и самых
обыкновенных. Такой, например, была моя семнадцатилетняя сестра
Зина, интересная не каким-нибудь талантом, а своей юностью и
своеобразной красотой в цыганском духе.
В далёком прошлом осталось её знакомство с Мишей. Разные
судьбы, разные горести и радости, разные любимые и нелюбимые
спутники на дороге судьбы. Но вот я беру в руки Мишины письма
моей сестре и поражаюсь в который раз, как глубоко он мог чувст­
вовать, какой неисчерпаемый запас любви и нежности таился в нём
тогда и потом - до самого последнего вздоха.
Мишины письма возвращают в молодость, дарят неискушённо­
стью, свежестью чувств.
«Твоё письмо... Я гляжу на него и вижу тебя: милую, хорошую
девочку, слышу твой негромкий голос - и никого, и ничего мне
больше не надо. Только ты, маленькая нежная королева, Снегурочка
из далёкой сказки.
Как бывает в жизни. Ведь я знал, что ты живёшь на свете, но
только не знал где, как и когда увижу тебя.
Это лето я запомню навсегда. Оно останется в моей памяти как
время, когда я встретился со своей мечтой...»
Это лишь начало: тихая радость от появления скромной девуш­
ки, не только красивой, но и бесконечно милой. Робкое признание в
одном из нескольких стихотворений, посвященных ей:
Опустилось на плечи небо,
Заплутавшись в литье волос...
18
Ты стоишь, словно сказка-небыль
В сине-белом разливе берёз.
А в конце письма - более откровенно, ведь мечта вот она, рядом:
«Зина, я очень-очень жду праздник. Ты придёшь? Если бы ты знала,
как я скучаю по тебе. Правда-правда. Ты придёшь, улыбнёшься, и
вдруг всё станет так хорошо-хорошо».
От окраины города до Мясницкой улицы в центре путь не близ­
кий, да и повседневная занятость не давала возможности им часто
видеться. Выручали письма.
«Зина, вот видишь: теперь я пишу тебе уже целое письмо. Мож­
но? Мне очень-очень хочется, чтобы сейчас, когда ты читаешь его,
по-настоящему ярко-ярко светило солнце; чтобы оно, запутавшись в
твоих волосах, весело улыбалось всему, что тебя окружает.
Зина, посмотри на небо. Я сейчас тоже смотрю на него - и вижу
тебя. Вот ты склонилась над столом, тебе мешают твои мягкие, та­
кие непослушные волосы - и ты откидываешь их. Чуть опущены
ресницы, а под ними, в таких лучистых и ласковых глазах, бьётся
удивительный огонёк, приносящий людям радость...»
В середине письма посвящение, по которому можно судить, на­
сколько лучше удаётся поэту рассказать о своих чувствах в стихах:
Тихая девушка
С мягкой улыбкою,
Ты не рассердишься,
Светлая, гибкая,
Если скажу
Слова негромкие
И погляжу
В глаза твои звонкие?
Эти слова
Собирал на поляне я,
В синих лесах...
Брал у солнца багряного.
С луной играя,
Я с неба позднего
Тебе собирал их
В букеты звёздные.
Нёс мне их ветер
19
Охапкой лучистою.
Я на рассвете
В реке их разыскивал.
В сердце растил
Слово каждое,
Каждое,
Чтоб принести
Тебе их
Однажды.
...Видишь, они
Светятся,
Светятся?
Ты их возьми,
Девушка светлая.
«А осень уже швыряет мне в окно целыми пригоршнями про­
хладный воздух. Но мне не холодно, потому что я знаю: где-то све­
тит тёплый нежный огонёк, вспыхнувший в глазах милой девочки,
которую зовут - Зина».
...Как много меняется с годами. Однажды был праздничный ве­
чер, и мы все были слегка навеселе. Незначительный проступок по­
эта сейчас и ему самому показался бы просто немного досадным - и
только. Но тогда вызвал такую бурю в душе, что читаешь и ужаса­
ешься силе и глубине его эмоций. Ну что за трагедия, если рука по­
тянулась погладить кучерявую головку и нечаянно запуталась в
«непослушных» волосах, а лицо милой девочки слегка исказилось от
боли?!
Подумаешь, случился казус, со всяким такое может быть. Но
Миша, как любая творческая личность, не такой, как все. Вот и по­
лучила Зина покаянное письмо, которое хранит всю жизнь, как и ос­
тальные Мишины письма, и перечитывает со слезами на глазах, ведь
ничего лучшего в её жизни не было. Светлая девочка с тёмной судь­
бой.
«Зина-Зина, прости меня. Я сделал тебе очень больно, понимаю
это. Понимаю и... что я смогу сделать?
.. .Сказать, что после вашего ухода, когда я осознал всё проис­
шедшее, мне осталось кричать, кричать и плакать от того, что
20
страшным кошмаром навалилось на моё сердце. Но ведь этого будет
мало. И поймёшь ли ты?
Сказать, что я сейчас нахожусь в каком-то ужасе, что я прокли­
наю себя...
Зина, Зина, - прости! Я не нахожу слов, не могу их найти. Мне
плохо, плохо так, как ещё, может, никогда не было.
Мне не хочется, чтобы в твоей памяти, даже перед тем, как ты
забудешь меня навсегда, я остался именно таким, каким был в тот
вечер.
Я молю Бога, есть он или нет, чтобы дал мне возможность уви­
деть тебя, сказать тебе всё самое хорошее, хоть чуть-чуть сгладить
то впечатление, которое осталось у тебя.
Передо мной снова и снова твои глаза, в которых сейчас я читаю
и испуг, и жалость ко мне, и ещё что-то такое, отчего мне хочется
разбить свою голову, чтобы спастись от этих глаз.
Прости меня, прости...»
Миша пишет покаянное письмо, заново переживает случившее­
ся. И вот уже весь в пылу раскаяния и под влиянием силы собствен­
ных строк всё глубже погружается в отчаяние.
«Сможешь ли ты понять меня? Зина, милая девочка! Я не имею
права называть так тебя. Я потерял это право в тот вечер, но ведь я и
не смогу без этого.
Почему так больно давит ночь? Почему стены комнаты холод­
ны, как стены гробницы? Почему у лампочки такой мертвенный
свет?
А за окном кто-то смеётся, значит, кому-то весело? Их смех рвёт
меня на части, входит страшным лезвием в сердце. И я задыхаюсь,
задыхаюсь от бессилия что-либо исправить. Прости...
Слышишь, девочка, я прошу тебя?
Слышишь, девочка, я кричу тебе?
Видишь, девочка, я смотрю на тебя!
Видишь, девочка, я протягиваю к тебе руки!
Слышишь, девочка, я зову тебя!
Слышишь, девочка, слышишь?
Прости!»
21
Это письмо - на десяти страницах! - Миша писал ночью, каран­
дашом, на мой адрес. Мог и не тратить столько слов и не бичевать
себя безжалостно. Достаточно было короткой записки ко мне, чтобы
понять его состояние.
«Рая, здесь письмо Зине.
Мне плохо, Рая, очень плохо. Ты всегда была хорошим другом.
Пойми меня, Рая, сейчас. Пойми.
Что мне осталось ждать? Неужели, всё? Это так страшно, Рая!
Приди, скажи что-нибудь.
Пойми меня, Рая.
Извини, в голове у меня дикость! Кажется, сейчас я готов чёртте что сделать.
Больше не могу писать. Поймёшь ли, Рая?»
Сейчас бы все трое посмеялись: буря в стакане воды. Мы с сест­
рой сразу всё поняли. Поняли и простили. Понимаем и теперь. Та
ночь, расколотая взрывом чувств поэта, материализовавшаяся в
строчках письма, стала вечной памятью ему. Для меня. А главное для Зины, светлой девушки с тёмной судьбой. Судьбой неласковой,
сумбурной, коварной.
Одно из стихотворений, посвященных Зине, заканчивается сло­
вами:
... Где-то по лесу гуляет
Твоё счастье, Твоя сказка.
Но Зинино счастье до сих пор гуляет по лесу. Видимо, заблуди­
лось или не захотело найти дорогу к ней. А сказка осталась: это Мишины письма, стихи-посвящения и пророческие слова:
А впереди - твои волнения,
Тревоги, сердца частый стук.
А впереди через сомнения
Твой путь уходит
в красоту.
Увы, коротким был этот путь в красоту: краешком - в Мишину
жизнь - и всё, но никогда Зина не устанет благодарить за это судьбу.
22
4
Ранние стихи Миши, на мой взгляд, восторженные, мягкие, даже
несколько сентиментальные.
Что за чудо - два ковша
За ресницами лежат!
Чуть прикрыли их ресницы.
А ковши полны водицы...
«Как иначе он может писать, - высказался мой супруг, - если
полностью оторван от жизни? Что он видит? Где ему набраться впе­
чатлений, жизненного опыта?..»
Очень убедительное замечание, и я, по логике вещей, просто
обязана была согласиться с трезвыми рассуждениями своей второй
половины. Я же не согласилась, но и возражать не стала. Время рас­
судит, кто прав: муж, поверхностно осудивший малознакомого че­
ловека, или я, со своим предчувствием, что он ошибается.
Он ошибся, мой супруг, хотя тоже был незаурядным человеком,
человеком энциклопедического ума, умевшим понимать людей и
верно оценивать их поступки. Его оценка Миши - странная случай­
ность.
Пройдёт время; облучённый муж успеет перевезти нас в Сара­
тов, а потом упокоится рядом с могилой моей матери. Я останусь
одна с двумя детьми, и никто из окружающих, ни родные, ни близ­
кие, не сумеет так понять моего горя и найти слова утешения, как
сумел человек, «полностью оторванный от жизни». Во всех передря­
гах, которых была тьма за годы вдовства, только советы инвалида,
затворника - называйте его как угодно - помогли мне не отчаяться,
не совершить непоправимое.
Я удивлялась порой, откуда приходило к нему глубокое пони­
мание чужой души? Теперь считаю, это - природный дар.
Все мы не ангелы: намешано в человеке и плохое, и хорошее.
Миша прекрасно разбирался, кто из нас чем дышит. Как он писал в
письме: «А что хорошего в том, чтобы в каждом человеке видеть
плохое?» Ему не надо было прилагать старание, чтобы видеть в сво­
их друзьях только хорошее, ему это давалось безо всяких усилий.
Сам открывался хорошему и получал в ответ взаимность.
23
...Не помню, в каком году переехали Чернышёвы на 2-ю Садо­
вую улицу, мне больше запомнилась Мясницкая. Первые впечатле­
ния всегда ярче, чем переходящие в обыденность, в привычку по­
следующие дни, месяцы, годы общения.
Часто заставала у Миши начинающего в то время поэта - Ивана
Малохаткина. Простой, восторженный, влюблённый в жизнь и в по­
эзию человек. Он тянулся к собрату по перу, проводил с ним многие
часы с бутылкой и без неё, заполняя тесную комнатушку на Мяс­
ницкой, а потом и на 2-й Садовой густой пеленой дыма. Я прикре­
пила к ковру над кроватью бумажку с надписью: «Не курить», но
друзья только посмеивались, глядя на неё, не думая о том, что рядом
с ними находится человек, который почти не видит свежего воздуха.
Молодой, с копной тёмно-русых волос, Иван в те годы был от­
крытым, искренним, даже романтичным. Как-то раз мы вместе ухо­
дили от Миши, направляясь вдоль улицы к трамвайной остановке,
вдруг начался дождь. Иван, как зонтом, прикрыл мою голову папкой
со стихами.
- Что ты делаешь! - шутливо воскликнула я. - Они же намок­
нут!
- Ничего, ещё душистее станут.
Вот так мог ответить тогда один из самых старых друзей Миши.
Но человек изменчив, как и время, в которое нам довелось жить.
Помню из тех ранних лет поездку на природу. Как Миша ока­
зался в машине, я не видела. Однокурсник позже скажет: «Я отнёс
его на руках». Возможно, хотя Миша мог ходить и сам, с помощью
костылей. Мне иногда снилось, что он такой, как все. Я желала ему
этого всей душой, ведь где-то за границей делали операцию - как
раз такую, какая была нужна Мише, - но... средств на поездку и
врачей не было.
.. .Не очень весёлой была та вылазка на природу, Миша грустил,
и понятно отчего. Хороши солнечные поляны, тенистый лес и бес­
корыстные преданные друзья. Однако молодому сердцу нужен
один-единственный человек, самый родной и близкий, неповтори­
мый и незаменимый, с кем можно разделить восхищение красотой
24
неба и цветов, а не чувствовать себя, по контрасту с прекрасным ми­
ром, одиноким и обездоленным.
Мы понимали смятение его души, но чем могли помочь?
Счастье найдёт Мишу позже, а до тех пор выпадут на его долю
потеря матери и три бурные года с неправильно угаданной полови­
ной.
Вскоре моя сестра Зина, «светлая девочка из сказки», объявила
родителям, что выйдет за Мишу замуж. Мама наложила строгий за­
прет: сама ещё ребёнок. Но Миша и не делал Зине предложения.
Просто сестра, как всякая юная девушка, не могла остаться равно­
душной к обаянию поэта, к его стихам и письмам. В семнадцать лет
восторженное чувство легко принять за любовь.
Хорошие дружеские отношения сложились у Миши с Клавой
Сурковой, его шефом: она носила на факультет контрольные рабо­
ты, меняла в библиотеке учебники, приводила преподавателей для
экзаменов на дому. Поэтому нет ничего удивительного в том, что
студент-заочник увлёкся сверстницей - доброй, отзывчивой и до­
вольно симпатичной девушкой. И не просто увлёкся.
Помню, Клава позвала меня в методический кабинет и показала
Мишино письмо:
- Вот, он делает мне предложение.
- И прекрасно! - обрадовалась я. - Ты будешь с ним счастлива.
- Я благодарна Мише, но не могу... - смахивая набежавшие слё­
зы, призналась она. - Выйти за него замуж, значит запереть себя в
четырёх стенах.
- Как запереть? - удивилась я. - Наоборот! У Миши столько
друзей! Ты будешь в центре всех событий... Ты ведь тоже словес­
ник, у вас столько общего.
- Мне жаль его, я сочувствую ему, понимаю всё...
- Подумай хорошенько.
- Нет, откажу, - голос Клавы дрогнул, но решение было непре­
клонным.
...Судьба будто посмеялась над бедной женщиной. Клава по­
боялась запереть себя в четырёх стенах, а в итоге осталась незамуж-
25
ней - в большой, не согретой любовью мужчины и детскими счаст­
ливыми голосами квартире.
Мы с мужем в 1965 году уезжали из Саратова. Как быстро проле­
тели эти три года знакомства с Мишей, когда он ещё был свободен, за­
глядывался на девочек - студенток консерватории, которые улыбались
и строили ему глазки, выгладывая из окошек общежития, обменива­
лись записочками, надеясь на взаимность.
Разве не кажется нам в молодости катастрофой неисполнение же­
ланий, над которыми мы посмеёмся потом или снисходительно улыб­
нёмся, осуждая себя за былые чудачества? После очередного отказа
смазливой мордашки Миша оставлял следы ожогов на тыльной сторо­
не ладони как протест, как вызов судьбе, наградившей его неизлечи­
мой болезнью. Кто посмеет осудить его за это, не представляя, какие
муки он терпел, если сжигал на огне и плоть и душу? Только в стихах
видим мы тот мир, в котором хотелось бы ему жить, - мир, полный
света, чистоты, радости.
Понапели песни мне соловушки,
Песенных узоров наплели.
Я хожу - кудрявая головушка Слушаю мелодию земли.
Только мало мне той птичьей нежности,
Тороплюсь ещё увидеть я
Речку под шатром рассветной свежести,
Солнечные хлебные поля.
На луга пойду,
где пахнет мятою,
Ощущая каждой травки дрожь,
Где берут своё начало радуги,
Проводив за холм далёкий дождь.
Подойду к берёзоньке, задумаюсь,
На листы-сердечки погляжу,
Прошлое, нетающее, юное,
Словно угольки, разворошу,
Чтоб костёр неутомимой памяти
Ярче и доверчивей горел,
Чтобы я в житейской трудной замята
Будущих дорог не проглядел.
26
Уверена, когда поэт писал, то забывал о болезни, о своей обез­
движенности, о тесном мире в четырёх стенах. Он, этот мир, раздви­
гался, душа вырывалась на волю. Наверное, Миша сам не догады­
вался, какие силы сопротивления обстоятельствам скрыты в нём, ес­
ли не сходя с места окончил с отличием школу, с «красным» дипло­
мом университет и три года проучился в аспирантуре, не защитив, к
сожалению, диссертацию по независящей от него причине.
5
Девять лет меня не было в Саратове, и почти столько же мы не
виделись с Мишей. Я вернулась в родной город с больным мужем,
двумя детьми и рублём в кармане. Меньше чем через год дети оста­
лись без отца.
В эти чёрные дни я пошла со своим горем к Мише, а у него сво­
их бед хватало: умерла мать, милая незабвенная тётя Лёля, ушла
первая жена, он остался один.
Сестра Юля собиралась взять его к себе или переехать к нему,
но всё разрешилось иначе: появился ангел-хранитель - Наташа.
Любовь твоя
меня спасла.
Нет, это не пустая фраза.
Когда все беды
встали сразу,
ко мне ты, девочка, пришла.
Не говорила,
не жалела Стояла рядом у стола,
как будто радость стерегла,
чтобы душа не обмелела.
Я не была свидетельницей Мишиных бед, узнала обо всём от
Клавы Сурковой, тогда ещё не порвавшей дружбы с ним. Сам Миша
никогда не жаловался, не рассказывал, как плохо ему было. Навер­
ное, не хотел ворошить недавнее прошлое или остерегался нагружать
меня своими проблемами, понимая и разделяя со мной моё горе.
27
И без подробностей чувствовала я, что пришлось пережить ему;
а вот я не могла молчать и оставаться наедине со своей бедой, как
он. И Миша подставлял плечо, хрупкое плечо инвалида и при этом
титана терпимости и самоотверженности. Он считал: его крестный
путь - это лишь его путь, путь личных немощей. Простучать на кос­
тылях до двери, открывать её, эту дверь, то и дело многочисленным
друзьям и знакомым - тяжкий труд, не постигнутый нами до самой
глубины, так как встречали со стороны хозяина неизменное раду­
шие. Это много позже, когда семья переехала на улицу Чернышев­
ского, один из друзей сделал так, что дверь стала открываться нажа­
тием кнопки.
Большое несчастье, и - счастливая жизнь. Перед всеми, кто был
включён в орбиту его жизни, представал Миша вполне благополуч­
ным, этаким недюжинным богатырём духа, на которого можно было
положиться как на верного друга, который всё правильно поймёт и
поможет в трудную минуту. И Мише нравилось быть нужным лю­
дям, нравилось, что тянутся к нему и с горем, и с радостью. Он це­
нил такие отношения, был горд ими. Однажды пооткровенничал со
мной: «Я урод, а смотри, сколько людей меня любят», - сказал без
ложной скромности, но и не без гордости.
Признание прозвучало в один из дней его рождения. А как было
удержаться и не похвалиться тайком, если гостям не сиделось на
месте, если окружили они его, сидящего в старинном кресле со
спинкой, плотным кольцом так, что Наташа с шутливой укоризной
заметила: «Всё Миша да Миша, хотя бы друг на друга обратили
внимание».
Мы оделяли его любовью, как и он всех нас без исключения.
...Дни рождения Чернышёва - это был праздник, событие года,
и не потому, что стол ломился от обилия блюд. А потому, что бо­
монд города, его культурная прослойка, признанные, полупризнан­
ные и вовсе не признанные писатели, поэты, художники, музыканты
тянулись к нему в этот день, словно к яркому и щедрому костру, к
очагу, к пристани, зная, что здесь тебя поймут, поощрят; здесь най­
дёшь единомышленников по удачной или неудачной жизни в твор­
честве.
28
Первое, что удивило меня, когда впервые после долгого переры­
ва пришла я к Мише в столь знаменательный день, это как он поёт.
Раньше не случалось мне знать о его таланте. Сильный, звучный,
чистый голос (как у его бабушки Натальи Александровны) и знание
слов любой песни, любого романса, а их столько было перепето в
тот вечер и во многие другие тоже. Я наслаждалась, слушая, с каким
удовольствием заводил он очередную песню и как охотно подхва­
тывали её друзья.
С Наташей, женой Миши, мы сблизились не сразу. Обычно мы
сидели за столом, а она молчаливо и скромно обслуживала много­
численных гостей мужа, меняя тарелки и блюда, не делая ни малей­
ших попыток перетянуть внимание на себя. Но что сразу отметила
я - какая замечательная она кулинарка. Каждое блюдо редкой, уди­
вительной вкусноты, а пироги и торты - настоящее произведение
искусства. Мне кажется, что умение готовить обычные блюда с не­
обыкновенным вкусом - тоже талант.
Мать Наташи (Мария Осиповна) и Ольга Александровна - Ми­
шина мать - по счастливой случайности схожи, как родные сестры.
А может, и не по случайности, а по закономерности судьбы, в одном
обделившей человека, зато в остальном наградившей его щедрыми
дарами. И один из этих даров, конечно же, Мишина жена - Наталья
Николаевна, просто Наташа, красавица, умница.
Мише после всех невзгод выпало редкое счастье встретить ис­
тинного друга, помощника, родственную душу - верную, любящую,
заботливую.
Тихой и ясной была их любовь.
И разве не по справедливости обошлась судьба с этой благосло­
венной четой, устроив так, что старшая дочь Оленька - вылитая ба­
бушка по отцу, а Дашенька похожа на бабушку по матери, на Ма­
рию Осиповну. Всё поровну, всё по справедливости.
Ближе с Наташей мы стали много позже, после того, как на ше­
стьдесят втором году жизни Миша навсегда ушёл от нас. Она не жа­
ловалась, не раскрывала душу, как всегда сдержанная, деликатная.
Только однажды вырвалось у неё признание...
29
Мы были у меня в саду, собирали крыжовник. Я всё удивлялась,
как хватало у Миши терпения перечитывать прозу начинающих ав­
торов, порой тяжёлую, неудобоваримую, от которой в голове мутит­
ся (читала я как-то подобный «шедевр» одного такого «классика), и
у неё вырвалось: «Это и сократило ему жизнь». Я, потрясённая, за­
молчала: столько боли прозвучало в этих коротких словах, такая
глубина скорби, какую я и не предполагала в сдержанной, немного­
словной Наташе. Не всегда дано нам понять чужую душу, потому и
прозвучало откровением её признание.
6
Наташа была права. Читать чужие опусы, порой довольно об­
ширные, мог только он, Михаил Александрович Чернышёв. Всё, что
я написала, прошло через Мишины руки, и я не просто благодарна
за его терпеливость, безотказность, отзывчивость. Я восхищалась
им, я молилась на него. Наверное, поэтому произошёл такой случай:
сидели мы втроём за чашкой чая. Третий - поэт, один из многочис­
ленных друзей. Не помню, о чём шёл разговор, не помню, что такое
необычное сказал Миша, но помню, что я с благоговением посмот­
рела на него. Поэт понял мой взгляд так, как обычно понимают про­
стые мужчины: засуетился, принялся усаживать меня рядом с Ми­
шей и неожиданно изрёк: «Вы можете стать прекрасными любовни­
ками». Мне стало смешно; я не нашла слов, чтобы тот поэт поверил
в особенность наших с Мишей отношений. Такие слова нашёл Ми­
ша: «Тогда бы мы потеряли больше, чем приобрели».
Считается, что дружба мужчины и женщины невозможна, но ес­
ли она есть, как было у нас с Мишей, то ничего прекраснее, светлее
и чище не бывает. Мне выпало счастье познать такую дружбу.
...С тех пор, как я потеряла мужа, мне пришлось заново привы­
кать к Мише и его окружению, довольно своеобразному и неодно­
значному, иногда очень далёкому от Мишиного благородства, и
прошло немало времени, прежде чем я стала интересоваться его
стихами. Как часто собственное горе делает нас безразличными к
тому, что мы. любили раньше, что занимало в нашей жизни немалое
30
место. Я радовалась за Мишу, гордилась им, когда вышел сборник
его стихотворений «Терновник», потом - «Шаги», но счастье быть
соучастницей его жизни понималось не так глубоко, как сейчас. То­
гда казалось - вся жизнь впереди, хотя было уже порядочно за со­
рок, но до последней черты ещё очень далеко. Более того, в неё, эту
последнюю черту, вообще не верилось. А время шло своим ходом...
...Миша долго не звонил. Я попеняла ему: «Умру, а вы и не уз­
наете».
- Ну, мне это не грозит. Я уйду раньше.
Его пророческие слова сбылись.
Я перечитываю стихи Чернышёва, и он снова рядом. Вот милые
ранние строчки, которые не потрясают душу, а вызывают тихую ра­
дость:
Ой ты, русая краса, Счастье от порога.
Словно - русая коса,
Стелется дорога.
Тянет ветер впереди
Синий полушалок...
Что там?
Тройка пролетит
Или ветер шалый?
Только охнет в стороне
Робкая берёза,
И ударит по сосне
Звёздный ливень косо.
Миша, как и его первые строки, сам был нежным. И ранимым.
Вроде совершенно обычная сцена: детский врач пришёл делать укол
Мишиной дочери. Что сталось с отцом - не передать. Он не просто
жалел дочь, переживал за неё. Он брал эту боль на себя - в сотню
раз усиленной - как великую несправедливость: отец не может огра­
дить родную кровинку, избавить навсегда от всяких болей, бед и не­
взгод, без которых не обходится ни одно земное существо. Даже его
безмерной доброты не хватит, чтобы невозможное сделать возмож­
ным.
31
Мы, простые смертные, пожалеем в подобную минуту своё дитя
и забудем. А. на Мишу обрушивалась вселенская боль, скорбь, жа­
лость, и нечем ему защититься от этой пронзительной жалости, по­
тому как не было у него защитной оболочки.
Обиженный ребёнок вдруг заплачет...
Ты сам
его обидеть не хотел,
Не по твоей вине...
Но всё же, значит,
Ты где-то зло однажды проглядел.
За всё, что совершается на свете,
Совсем ли рядом
или там, вдали,
Должны себя мы чувствовать в ответе
Так,
словно всё бы выправить могли.
Нужно было Мише испытать все перипетии жизни - верность и
отступничество друзей, неудачный первый и счастливый второй
брак, рождение дочерей, их болезни и его бессонные ночи, чтобы
вырасти в незаурядного поэта, пусть «не поднявшего новые пласты
в литературе» (по выражению редактора одного столичного журна­
ла), но сказавшего своё слово, как, например, цикл стихов об отце, о
своём военном детстве. «Балладу о любви» вообще невозможно чи­
тать без слёз:
И разговор с любимым Фото чуть пожелтело.
Прошлое встало зримо Сердце захолодело.
- По-прежнему любишь?
- По-прежнему!
- Х о ч е ш ь , вернусь я?
- Н е надо...
- Я не пойму.
Ты нежная?
- Нежная. Так тебе рада!
Только пойми, Володенька...
32
Только меня послушай...
Вон ты какой... молоденький...
Яже...
давно...
старушка...
Миша не брался за глобальные темы, как, например, другой са­
ратовский поэт - Исай Григорьевич Тобольский. Кажется, пишет
Миша о повседневной жизни: «Говорят, что неудачником я стал, что
слова я, как монеты, растерял»; о будничных переживаниях: «Быва­
ют дни обычные вполне, в них даты не гремят, не ходят гости...».
Но эта обыденность вдруг взрывается неожиданным всплеском: «В
такие дни, коль рубят - только сразу, иль понимают, почему жи­
вут...»
Или:
На земле такая тишина,
Что услышишь,
словно в гулком зале,
Как звучат набатом
имена
Тех, кто пал и встал на пьедестале.
Стихи Михаила Чернышёва полны душевной чистоты: «Легко
мне в небе. Подо мной долины, леса, разлуки, встречи, смех и плач.
Во мне твои слова - неопалимы, во мне твой взгляд - напутственник
удач»; ощущения гармонии с миром: «Вот так взрывается душа от
чуда нескольких мгновений», или: «Когда зовёт мечта издалека, за­
хочется идти не по дороге, а по летящим низко облакам».
Напевность Мишиных стихотворений привлекла внимание не
одного композитора. Случайно, на одном из вечеров во Дворце
культуры, я услышала песню на слова поэта Михаила Чернышёва «Солнечный свет земли». Талантливая музыка, прекрасное исполне­
ние - и песня прозвучала настоящим гимном. Это был чудесный по­
дарок мне в тот вечер. Я позвонила Мише, не терпелось и его пора­
довать, а он, не выдав ни единым словом или вздохом гордости от
своей известности, проронил совсем другое:
33
- Надо твою «Синюю птицу» предложить кому-нибудь из ком­
позиторов. Должна получиться неплохая вещь.
В этом был весь Миша
7
Квартира Чернышевых - на Мясницкой, на 2-й Садовой, позже на улице Чернышевского - это приёмная для друзей, приезжих гос­
тей, для случайных знакомых. У меня в голове не укладывается, как
хватало Мише времени писать рецензии в журнал, обозревая письма
начинающих поэтов, составлять поэтический сборник - по просьбе
очередного друга; создать монографию о поэте девятнадцатого века
Веневитинове, читать чужую прозу, сочинять стихи и поэмы и быть
ещё отцом и мужем.
Мы шли к нему со своими проблемами, важными и пустяковы­
ми, никогда не зная отказа. Порой дело доходило до курьёза. Мама­
ша начинающей поэтессы без зазрения совести обратилась по теле­
фону к Мише с просьбой дать совет по поводу какой-то женской бо­
лячки её дочери. У меня дух захватило от возмущения - нашла ги­
неколога! А он после окончания разговора лишь улыбнулся. И ведь
дал совет взволнованной мамаше. С одной стороны, вроде неплохо,
что он, как якорь спасения, но с другой... Почему не приходило нам
в голову пощадить его время? Я тоже жаловалась на дочь, когда она
пустилась во все тяжкие, не могла понять её поступков. А Миша,
оторванный от жизни, не имеющий опыта (по мнению некоторых, в
том числе и моего покойного супруга), вот именно он по природной
своей мудрости метко и верно определил сущность взрослой деви­
цы: «Она не подлая, просто безалаберна до безрассудства».
Миша помогал всем просящим, но и друзья помогали ему в
трудные минуты. А они пришли, эти минуты, когда он не мог оста­
вить без крова брата и его семью и уступил им большую комнату, а
сам с женой, которая ждала ребёнка, ютился какое-то время в кро­
хотной спаленке. Друзья добились переселения родственников в
благоустроенную квартиру.
34
...Окружение людей, разных по характеру» по роду творчества,
было средой обитания поэта, единым организмом, без этого Миша
не мыслил своего существования. Ему близки и дороги были все,
никогда и никого не отличал он особыми знаками внимания.
Друзья, приятели, знакомые наполняли разнообразием его за­
творническую жизнь. Его любили, и он любил. «Солнышко» - так
называл он нас, но сам был для всех солнышком. И не просто сол­
нышком, а солнцем, светилом, которое было рядом, но и высоко, в
своих сферах, в своём мире, куда многие из нас просто не знают до­
роги. Он был избранником небес, столько любви и доброты было
отпущено ему от рождения. Столько, что все, кто знал его, не могли
не чувствовать магического притяжения исключительной личности.
Помню, сидели однажды втроём: Миша, я и Юрий М., тоже по­
эт. Не знаю, какие стихи он там творил, но, что человек этот совер­
шенно опустившийся, видно было по его лицу и одеянию бомжа.
Наверное, даже не наверное, а наверняка, Миша для него - послед­
няя тихая пристань, где он ещё чувствовал себя личностью.
За окном сгущались сумерки, но света ещё не зажигали. М и ш а на своём обычном месте, я - с угла стола, Юра - поодаль на стуле;
получился некий треугольник. В какой-то момент, как это часто бы­
вает, мы все разом замолчали, и эта пауза вдруг наполнилась чем-то
милым, родным, словно что-то прекрасное, но полузабытое всплыло
из прошлого и окутало наши души умиротворением тихого счастья.
Невозможно подобрать нужных слов, чтобы описать это дежавю,
они редки и необыкновенны неизъяснимостью своего явления. Так
уже было когда-то, в давно минувшее прекрасное далёко: мы сидели
вот так же втроём и было нам невыразимо счастливо от душевного
единения. Про такие минуты говорят: тихий ангел пролетел, кос­
нувшись крылом любви нас троих.
Я не удивляюсь. Рядом с Мишей возможно и такое. Вот сидит
он за столом, как всегда - в старинном кресле, я - напротив. За ок­
ном падает снег. От серо-белого зимнего неба, от медленного кру­
жения снежинок в комнате и на сердце становится уютно, спокойно.
Вроде что особенного: падает снег, тихий полумрак, ничего неожи­
данного, фантастичного, привычная с детства картина. Однако, уве-
35
рена, влияние Мишиной энергетики таково, что в голове у меня, в
душе, в сердце, вообще неизвестно где и почему, пробивается сла­
бым ростком тема фантастического рассказа - «В приёмном покое
Вселенной». Другой вопрос - хорош рассказ или нет, но таинство
зарождения его здесь, в Мишиной комнате, в сумеречном свете за
окном и медленном танце снежинок.
И разве не он заставил меня писать, когда я терзала его вопроса­
ми: что мне делать, если ложусь спать и просыпаюсь с одной мыс­
лью, что муж лежит в могиле?
- Займись чем-нибудь. Что ты можешь, что тебе нравится?
- Сам знаешь: стишки кропала, в прозе себя пробовала
- Вот и начни писать.
- Поздно; Мне уже сорок.
Последовали уговоры и ссылки на других творческих людей, ко­
торые начинали ещё позже.
- Получится из тебя писатель - хорошо, не получится - всё рав­
но будет польза: это поможет тебе пережить горе. - И в заключение:
- Благословляю тебя.
«Благословляю тебя» - как заклинание. Магия слова... Она есть,
она действует и изменяет видение мира, совершает переворот в
мыслях и чувствах. Передо мной открылось пространство, полное
света, сине-белых сияний воздушных стенок туннеля, широкой до­
роги и бесконечности впереди. Но пространство ещё холодноватое,
не заполненное ничем, лишь светом и воздухом. Сила слова, сила
Мишиного желания излечить мою душу от тоски невозвратной по­
тери была такова, что кружилась голова и захватывало дух от необъ­
ятности бело-синих холодных тонов. А потом в это пространство
хлынули слова, всякие - полузабытые и затёртые, словно от его
«благословляю» они ожили и наполнились особым смыслом. Обыч­
ные слова окрасились гармонией звука, музыки, окружив меня роем
очнувшихся от зимней спячки пчёл, освобождая мне место в этой
жизни, вырывая из мира теней.
Вот что наделало Мишино благословение. И я поверила в древ­
нюю мудрость, что словом можно убить, но и поднять к свету.
36
С понятным волнением ждала я Мишиного суда, отзыва на пер­
вый рассказ.
- Это лучше, чем я ожидал, - начал он осторожно, - только ты
не зазнавайся.
Мы разговаривали по телефону, и он, разумеется, не видел мое­
го лица. Я тоже не видела, но уверена, два чувства сменяли друг
друга: радость и удивление. Радость - похвала Миши дорогого сто­
ит. Многие не прощали ему строгой критики в свой адрес. Миша
был добрым, но не добреньким. А удивилась я тому, что если в чём
и можно меня заподозрить, только не в зазнайстве. Я возражала, пы­
талась объяснить, что не способна на это, но он продолжал твердить,
внушать, чтобы не закружилась моя голова от его похвалы.
Миша и сам не стремился к громкой славе, не рвался на перед­
ний план. Он просто занимался тем, к чему лежала душа, что он
умел и любил - далёкий от тщеславия и самовосхваления.
...Одно время я посещала литературную студию при Союзе пи­
сателей. Миша спросил однажды:
- Твои рассказы нравятся?
- Не всем. Сафронов хвалил, Кадяев.
- Это уже кое-что. Я ведь не прозаик, а Виктор Николаевич опытный литератор.
Он не прозаик?! А монография о Веневитинове? А целая папка
рассказов, к сожалению, неопубликованных? Что это? Скромность?
Или редкое свойство - уметь считаться с чужим мнением, ценить
его?
Перечитывая редакторские правки моих вещей, я поражаюсь
другому его умению - анализу характеров героев произведений. Как
верно и тонко, к примеру, подметил он суть героини из повести
«Портрет под стеклом»: «Любовь Алины к Крапивину - это невоз­
можность найти другой идеал, это - её мука. Она - светлая натура,
но ей необходимо кому-то поклоняться. За романтическими своими
мечтами она не видит реальную жизнь, поэтому никак не может по­
любить реального Солнышкина, а любит воображаемого Крапивина.
Но жизнь учит её, жизнь показывает ей истинные ценности, и тогда
37
в конце она действительно словно прозревает. Пусть её образ учит
любить мечту, но не проходить мимо реальности».
Моя проза - его огромный труд. Случалось, зачёркивал целые
куски или полностью браковал, как, например, фантастический рас­
сказ «Урок истории»: «Пережди время и напиши заново». И я напи­
сала заново, отказавшись от сентиментальности и красивостей.
Миша не благодушествовал, если дело касалось творчества, от­
того и были, как я уже сказала, обиженные и не понявшие его. К
счастью, немногочисленные. Настоящие друзья -Виктор Сафронов,
Виталий Азеф, Владимир Бойко, Иван Малохаткин... - люди умные,
талантливые, понимали и ценили его. Потому и написал Чернышёв
такие строки:
От друга никогда не прячу
Свои ошибки и просчёты,
Но друг со мной не сводит счёты:
Он помнит лишь мои удачи.
И с ним пойму я, что не так,
Пойму я, где сыро и серо,
Что есть ещё у сердца смелость,
И рано торжествует враг.
Он поддерживал меня и тогда, когда я посылала рассказы в сто­
личные ясурналы и получала отказы, когда опускались руки и закра­
дывалось сомнение, способна ли я сотворить что-то стоящее.
- Кто-нибудь написал, что твои рассказы беспомощны?
- Нет. Ругают, но и хвалят: говорят, есть способности, один
журнал даже талантливой назвал.
- Они просто боятся нового имени.
Хорошие слова моего друга не утешили меня, я продолжала
ныть и жаловаться, и у Миши лопнуло терпение:
- Слушай внимательно и запоминай, а лучше возьми ручку и за­
пиши. Я никогда не лгу, поэтому всё, что скажу тебе - правда. В
твоих работах есть доброта и свежесть, какие мало у кого есть. Про­
фессионализма нет, но за пять-шесть лет это не придёт, не считая
гениев. Больше оглядывайся на русскую литературу. Князь Мышкин
добр до идиотизма, такого не создаст ни одна литература на свете.
38
«Портрет под стеклом» - в нём ты перепрыгнула себя. Отложи пока,
дорасти, потом закончишь. Ты умеешь писать и должна писать. Ко­
гда будет плохо, не ной, а открой эту запись и перечитай.
А потом, спустя годы: «Если бы я мог, я всё для тебя сделал бы,
помог издаться, но, увы...»
Да, началась перестройка, многие растерялись, но Миша всё
твердил как заклинание:
- Пиши. Пиши.
- А что толку?
- Всё равно пиши.
И я писала под влиянием его магического «благословляю».
8
Миша не был острословом или юмористом. Но если он не умел
смешить людей, рассказывать забавные истории, если не произносил
заумных речей, не выпячивал начитанность, то чем же тогда при­
влекал он к себе таких разных людей, как талантливый прозаик Кос­
тя Шилов, одарённый композитор Елена Гохман, самодостаточный
поэт Иван Малохаткин или замкнутый на себя прозаик Болкунов?
Доброта, гостеприимность, терпимость, когда друзья отнимают
всё его личное время, отзывчивость на любые их просьбы - всё это
само собой разумеется. На такое способны многие, если не в полном
объёме, то хотя бы отчасти.
Но было ещё и то, что дано только ему: умение любить и пони­
мать людей. А главное - он умел радоваться чужим успехам. Вот это
последнее качество, крайне редкое в сонме человеческих чувств, от­
личало его от всех нас, зачастую не умеющих или не желающих ра­
доваться чужой радости.
Кем был Миша для меня - надеюсь, и для многих других - ни­
кто никогда больше не станет.
Вот сидит он за столом в стареньком кресле, помогая иногда ру­
кой подвинуть ногу, всем туловищем отыскивая удобную позу или
просто поворачиваясь к посетителю, преодолевая препятствие - не­
послушание немощного тела. Но к этому мы привыкли, не замечали.
39
Короткую стрижку молодости сменила грива седых волос, не
длинных, но и не коротких; над губой - седые усы. Он вообще рано
поседел. Монгольского разреза глаза за выпуклыми линзами, кото­
рые отсвечивают, не дают увидеть выражение глаз, к тому же Миша
не сидит спокойно: всё время в движении - руки, плечи, голова. Од­
нажды я всё-таки поймала его взгляд, но долго выдержать не смогла.
Бездонно мудрый взгляд этот словно обнажил мою душу, проник в
такие уголки, куда я и сама не знала доступа.
Простая похвала Миши могла окрылить, поднять дух, дать по­
чувствовать себя значимой.
Звоню ему после просмотра фантастического фильма.
- Миша, я сейчас была в кино, смотрела «Навигатор». Что за чу­
до эта картина! Особенно концовка, трогательная до слёз.
- Ты сама особенная, - слышу в ответ, - если можешь так глу­
боко чувствовать.
Мгновенное проникновение в мир моих восторженных ощуще­
ний, а ведь он в тот момент мог заниматься своими делами: стихами,
детьми или просто ужинать. Я бесцеремонно врываюсь в ход его
дня, его жизни, не думая, удобно это или нет. Я переполнена эмо­
циями, не могу держать их в себе, а с кем поделиться, если не с Ми­
шей? И он не только не осуждает, но по тону чувствую: рад моему
звонку и тому, что именно с ним захотела я разделить свой восторг.
Редко выпадали моменты, когда можно было застать Мишу од­
ного: кто-то уже опередил тебя или заявлялся, когда место возле не­
го было занято. Тогда в душе поднималась досада; уверена, не толь­
ко у меня, но и у очередного посетителя. Мы ревновали его друг к
другу.
Как-то я делилась с Мишей впечатлением от книг Мэри Стюарт
о короле Артуре и Мерлине, описывая странное явление ночью. Я
прониклась такой симпатией к мудрому волшебнику (благодаря та­
лантливому повествованию о нём), что перед сном, отложив книгу,
вдруг почувствовала его присутствие в своей комнате. Вдоль стен
пронеслось лёгкое колебание воздуха, похожее на вздох; прошурша­
ли страницы какой-то книги, но не той, что лежала рядом; с тихим
40
скрипом прогнулось кресло, и чья-то невесомая рука коснулась моих
волос. Я не спала и даже не дремала.
Пока я рассказывала Мише о мистическом явлении Мерлина (а
что это был он, я ни на миг не усомнилась), пришла его знакомая
поэтесса, расположилась за столом напротив Миши (я уступила ей
место) с таким видом, что она одна имеет права на него. А я, слу­
чайная помеха, должна поскорее уйти.
Хорошо, что я уже заканчивала свой рассказ, слегка опасаясь,
что Миша уличит меня в излишней фантазии. Но он, мой бесценный
друг, сказал:
- Мерлина сейчас почти все забыли, а ты прониклась к нему
сильным чувством, вот он и явился. Ты создала мыслеобраз.
Гостья вмешалась:
- Ну, хватит о пустяках. Нам делом заниматься надо.
Вот такая разница между этими двумя людьми.
Гена Панферов, молодой художник, написал Мишин портрет.
Мне сначала этот портрет не понравился: на тёмном фоне сидит в
кресле маленький испуганный человечек, наклонившийся вперёд
так, будто боится упасть, потому и вцепился в подлокотники кресла.
Но в жизни Миша совсем другой: крупные черты лица, большая го­
лова и пышная копна волос, а у Гены всё в уменьшенном виде. И
никогда не замечала я у Миши испуга перед жизнью. Он спокоен,
уверен в себе; его глубокий ум и необыкновенная доброта - этот дар
небес - делали его в моих глазах «крепко стоящим на ногах».
Человек, замкнутый в четырёх стенах, не был замкнут на себя и,
как это ни парадоксально звучит, - отличался опытностью во всех
вопросах жизни больше, чем все мы, живущие среди людей. Но в
том-то и суть, что нам, обыкновенным людям, есть дело только до
себя, а повседневная круговерть не оставляет времени или лишает
желания вдумчиво относиться к жизни, к своим близким, не говоря
уж о чужих, посторонних людях.
Боги милосердны: за непосильное испытание наградили они
этого человека мудростью и умением сострадать. Потому и не поня­
ла я, что же хотел сказать художник, изобразив Мишу испуганным
41
беспомощным человеком. Однако спустя некоторое время при бег­
лом взгляде на портрет мне открылось другое. Я не оговорилась:
именно при беглом взгляде, так как суть картины проявилась в крат­
кий миг, как случаются у нас видения на грани сна и яви, видения,
полные смысла, или откровения, которых не бывает порой в долгих
снах. Так и при пристальном рассматривании портрета исчезает та
аура, которая его окружает. Сейчас мне увиделось, как Миша будто
спрашивает нас: кто мы такие? Не испуг, а удивление и вопросы:
«Как вы примите меня? Я перед вами открыт, а вы?»
Жизнь, полная внутреннего драматизма, оборвалась на шестьде­
сят втором году. Успел ли поэт понять: кто мы такие и как примем
его? И да и нет. Секрет его счастья был с двойным знаком. Душев­
ные качества - радушие, внимательность, доброта, скромность - не­
вольно вызывали чувство привязанности к этому замечательному
человеку, делая в свою очередь счастливым и его. Вера в добро якорь жизни. Детские слёзы, когда ребёнок узнал, что никогда не
сможет ходить, просохли; горечь сменилась другим чувством. Не
зависть к здоровым людям, не отчаяние от своей немощности были
в этой неизбывном чувстве, а сожаление, что не может он помогать
друзьям не только словом, но и делом. Никогда не забыть мне, что
благодаря стараниям Чернышёва я написала нечто стоящее, мои
произведения хвалили, но до времени отклоняли. «Если бы я мог, я
всё сделал бы для тебя...»
Редко люди бывают благодарны за то хорошее, что делают для
них другие. Миша и здесь был исключением. Его благодарность
друзьям за верность, любовь и внимание была безмерна. Он пони­
мал, что не всякому человеку выпадает такой счастливый жребий,
какой выпал ему, потому и было открыто его сердце добру, потому и
не щадил он себя и своего времени ради друзей. И даже оттуда, от­
куда никто никогда не возвращался, он подал свой заботливый го­
лос: «Здесь совсем не страшно оказаться».
Это так, ему не страшно, он был человеком безмерного сердца в
этой жизни, его по достоинству оценят и ТАМ.
МИХАИЛ Ч Е Р Н Ы Ш Ё В
ТРЕВОЖНЫЕ
ЛАДОНИ СЕРДЦА
Из сборника «ЛЕСНАЯ НЕВЕСТА», 1967
* * *
Я тревогу искал
под горячими ливнями света,
И срывались слепящие,
тонкие искры с весла.
Надо мною в последних,
негромких разливах рассвета
Разрывались прозрачных берёз купола.
И гудели дороги,
как нервы отчаянных странствий,
И настойчиво пели
попутных машин голоса.
Я тревогу искал,
я хотел до тревоги добраться.
Только синее солнце
в мои проливалось глаза.
Где-то маленькой станции
никли огни золотые.
Где-то боль оставалась,
к седому окошку прильнув.
Неотправленных писем
прощальные строчки застыли,
За спиною снежинками
тихо скользнув.
Я тревогу искал,
и ладони в работе грубели.
Я людей узнавал не по смеху:
людей откровение - плач.
Надо мною года
журавлиною песней летели.
Я тревогу искал,
проходя по тропе неудач.
И пускай надо мной
кто-то долго и жалостно хнычет,
Говорит про плохое,
тревожное горе-житьё.
Я с тревогой не встретился, так уж оно получилось, Потому что не знал,
что тревога - желанье моё.
* * *
Гудели вихри. Над землёй клонясь,
Леса в зелёном мареве вставали.
И, гордому стремленью подчинясь,
У птиц впервые крылья прорастали...
От дерева до дерева, и вот Века летят в отчаянном скольженье.
И птица поднимается в полёт,
Преодолев земное притяженье.
Стекает солнце с оперённых тел.
С косящих крыл срываются мгновенья.
И быстро привыкает к высоте
Через века прошедшее стремленье.
* * *
У больничной кровати
четыре высокие ножки,
У больничной кровати
под каждой подушкой тоска.
И на тумбочке медленно
звякает чайная ложка,
И кривая болезни
ползёт по затихшим листкам.
Не уйти, не удрать
от белёных палаточных окон.
Сорок дней над глазами
висит голубой потолок.
Молчаливой старушки недрёмное око
И повязанный туго усталый платок.
Милый Аргус,
как ты стережёшь меня крепко.
Кто тебе я, забытый судьбою чудак?
Ты сегодня внесла мне в палату
хмельную весеннюю ветку И качнулась в стакане
живая, как в сказке, вода.
Ты рукою стирала
со щёк своих тихие слёзы
И, пригорбясь, шептала
о чьих-то приветах слова.
А меня каждый вечер
слепили пронзительно грозы,
И кружилась потом обессилено голова.
...Кто-то дни
в промелькнувшие годы вплетает.
Удивлением вешним
навстречу мне дышит река.
В тёплой памяти времени
горе настойчиво тает,
Снова белой дорогой
плывут надо мной облака.
* * *
Разожжён костёр закатом буйным,
Светятся озёра, как глаза.
У деревьев не листва, а кудри,
Капли пота - крупная роса.
Словно, наработавшись, под вечер
Человек прилёг передохнуть.
Холм высокий тихо гладит ветер,
Будто человеческую грудь.
Как у наших у ворот
Ладный да глазастый
Всю-то ночку напролёт
Бродит месяц красный.
Чутко льётся бирюза
С потемневшей ткани...
Эх ты, ночь!..
Глаза в глаза Только и желанья.
Ветер, ветер листья рвёт,
Только нам не слышно...
Как у наших у ворот
Месяц - третий лишний.
* * *
Я - за контрасты!
Разве это крайности?..
Мы проверяем суть через сравненья...
На белый снег,
подчёркиваньем ясности,
Ложатся, прочертив прямую, тени.
Ударит ветер в крыл тугие полости,
Земля уйдёт от граней соразмерности.
И как узнать
мерило всякой подлости,
Когда б ни встретить
перед этим
верности.
* * *
Я не верю в такую любовь,
В ту, которая с первого взгляда,
Как не верю, что первый бой
Закалит навсегда солдата.
Всё имеет свои весы,
Каждый меру свою находит...
Разбираются на часы
Очень просто целые годы.
Я не верю, что первый взгляд
Обязательно станет судьбою...
Только всё же каждый солдат
Начинается с первого боя.
* * *
Чутко стынет луна над лесом,
Осторожно теряя лучи.
Ходит-бродит лесная невеста,
Не заплачет, не закричит.
Голубые руки купает
В неподвижной озёрной воде.
Ночь в наряд подвенечный вплетает
По холодной прозрачной звезде.
Но тропинка лесная пустует,
Не ложится в следы трава,
И на бледных губах тоскуют
Нерастраченные слова.
И печаль не проходит долгая.
Бесконечная смута рук...
И волос её тихое золото
Льётся в тающий лунный круг.
* * *
«Коль за началом следует конец,
Зачем же начинать, чтоб где-то кончить...» Так пишет летописец и мудрец,
Грызя пера расщепленного кончик.
Он где-то прав, седой гонец веков,
Он мудрость жизни постигал в законах...
И всё же реки шли из берегов,
И май вставал, до одури зелёный.
Всё начиналось.
Таяли снега,
Подснежник выбивал тропинку к свету,
И плавились на листьях облака,
Окутывая в белый мех планету.
Впервые кто-то начинал любить,
Теряя разум, шёл к вершинам страсти.
Он шёл, не в силах жажду утолить,
Закону увяданья не подвластен.
В его тоске начало всех начал,
Земных дорог по сути мира длинной...
Отчаянно рождённый сын кричал,
Оторванный от горькой пуповины.
.. .Был стар мудрец,
и дрогнула рука,
Застыли мёртво на бумаге тени.
Над хилым телом потекли века
В великом нескончаемом движенье.
* * *
А было так...
Накаты крымских крыш.
Весёлое цветенье белых лилий.
«Ещё неделя - и пойдёт малыш», Профессора уверенно твердили.
Одна неделя...
И моим следам
В дорожной затеряться карусели.
Но чёрная, как чёрный свет, беда
Уже склонялась над моей постелью.
И непонятно, кто был виноват,
Что вдруг врачи
совсем меня забыли,
Когда деревья, небо и закат Мой мир в окне бумагой прокрестили.
И, разорвав натянутую тишь,
Глаза, которым я так долго верил,
Казалось, говорили мне: «Малыш,
Прости...» - и плотно затворялись двери.
Я не прощал.
Я плакал и кричал.
В квадратах окон
расплывались лица.
А вечер языки огня качал
На белых стенах старенькой больницы.
А боль?
Она нависла над страной.
Большая, в хмурых перекосах пыли.
От крымских стен
в свой самый страшный бой
Мои врачи безмолвно уходили.
Переступив доверия порог,
Июньской растревоженною ранью.
Они по самой горькой из дорог
Лечить другие уходили раны.
Мы поздно начинаем понимать...
Листает память годы, словно книжку,
Где, горько плача, падает в кровать
Дороги не увидевший мальчишка.
* * *
Приходит радость через грусть.
Приходит радость через беды.
Я счастья, знаете, боюсь,
Коль горя не пришлось отведать.
В него я верить не смогу:
Такое счастье очень зыбко.
Оно всегда, как на лугу
Цветов осенняя улыбка.
Там силы нет, где нет тоски,
На чём любой успех замешан.
Встают зыбучие пески
Неодолимым совершенством.
Звенят зарницы далеко Природа обобщает частность...
Мне так сегодня нелегко,
Как в миг приобретенья счастья.
Из сборника «ШАГИ», 1980
* * *
А жизнь моя одни начала:
И первый класс,
и первый курс,
И первый выход от причала,
Печали первой
горький вкус.
И первой радости улыбка,
И первой трудности порог,
И незакрытая калитка
Перед открытием дорог.
ОТЕЦ
Был почтальон глухой
и старый,
С тревожным оспенным
лицом.
Он подошёл и сел устало
На наше старое крыльцо.
А мать,
споткнувшись у порога,
Ещё пыталась не понять,
Ещё не верила в тревогу,
Ещё старалась удержать
Письмо нечитанным
в конверте...
И длился миг последний
тот,
В котором не было
ни смерти,
Ни вдовьей доли, ни сирот.
ВОЗДУШНАЯ ТРЕВОГА
Среди кастрюль, кадушек и весов
Терялись перепуганные лица,
Среди бубнящих глухо голосов
Совсем не слышен голос роженицы.
Нас, пацанов,
за старые дрова,
Где гуще тьма подвальная лежала,
Загнали, подзатыльники даря, Вестимо дело - женщина рожала.
Где мне понять я был совсем малец,
Не по годам в том было разбираться...
А наверху
вовсю хлестал свинец,
Он щель искал,
чтоб к нам в подвал забраться.
Но вот туда, откуда свет проник,
Как будто к солнцу руки в миг порыва,
Рванулся
громкий
детский крик!..
И вдруг неслышно стало нам
разрывов.
СУХАРЬ
Сухарь солдатский.
Он лежал
Величиной с мою ладошку.
Коричневый,
как будто ржа
Прожгла его до каждой крошки.
Он сладко пах.
Казалось мне,
Что снова мирный день над крышей...
Солдат с винтовкой на ремне
Приглаживал мне чубчик рыжий...
За речкой догорал закат.
Короткий отдых на привале.
От всех ветров прикрыв солдат,
Берёзы белые стояли...
Но вот, мелькнув щетиной щёк,
Солдат ушёл, поправив каску,
Оставив мне сухарь,
ещё
Большой руки мужскую ласку.
И сквозь обиду детских слёз
Мне вспоминается такое:
На алом фоне цвет берёз,
На зле войны добро людское.
КАША
С печалью никакого сладу,
Не потому, что осень прёт,
Не потому, что листопады,
Как слёзы, льются у ворот,
А потому, что громче, чаще
Зенитки бьют невдалеке,
Где день, от взглядов уходящий,
Тонул в насупленной реке,
Где пароходы, оставляя
У берегов следы-витки,
Ползли от пристани,
вплетая
В закат тревожные гудки.
Гремя по сходням, шли солдаты,
На нас глядели с юморком:
«Ну что печалитесь, ребята?
Быстрей растите в бой возьмём.
Побольше каши ешьте...»
Знали,
Конечно, мы,
что не всерьёз,
Но головами мы кивали,
Не пряча неребячьих слёз...
А дома нас ждала печурка
И дым, завинченный хитро,
И чинно сложенные чурки Тех лет бесценное добро;
И цвета спелой дыни каша,
Такая горькая на вкус,
И котелок в тяжёлой саже,
Хранящий драгоценный груз...
А утром снова - шаг солдатский
И гром оркестра у ворот,
Зелёный цвет военных касок
И жёлтой осени полёт.
И мы, набив желудки кашей
Из надоевших желудей,
К шагам прислушивались:
«Наши!»
И вылетали из дверей.
Ну, может, наконец сегодня
В волну осенний пароход,
Как руки,
нам протянет сходни
И в бой
солдатами
возьмёт.
БЕСКОЗЫРКА
Весною, Маем и Победой
Тот день над Родиной возрос...
В наш дом зашёл отца проведать
Старинный друг его - матрос.
Узнал, что нет отца.
Помедлил.
Тихонько бескозырку снял.
И в кулаке, от солнца медном,
Её, пружиня пальцы, смял.
Не утешал, не мучил душу,
А тяжело глаза косил...
«Расти, сынок,
и мамку слушай.
И бескозырку на - носи...»
И я носил
двору на зависть.
А на ночь вешал на кровать,
Чтоб бескозырочную тяжесть
И ночью рядом ощущать.
А тот подарок
даже уши
Мне прикрывал не то что свет...
Да что тогда мне было слушать?
Кого?Отца-то больше нет.
Я рос размашисто.
Я крепко
Приписан был к своей земле.
А якоря всё так же цепко
Светились на полосках лент.
И пусть мечту пришлось оставить,
Так и не выбравшись в моря, Но с каждым днём
взрослела память
И тяжелели якоря.
ВОЙНА КОНЧИЛАСЬ
Отзвенели ручьи,
свили гнёзда горластые птицы,
И к Победе ещё не привыкла
родная земля...
Но вернулся солдат,
в закопчённые окна стучится,
Дождевую траву
приминая копьём костыля.
Плачет Дарья его;
не от горя - от радости плачет
(Но от горя она может статься потом запоёт)...
А солдат
костыли за комод искалеченный прячет
И кусок рафинада
насупленной Таньке суёт.
Танька - дочка его,
та, что в мамкиной кофте стояла,
Не узнала отца,
забежала за фикуса куст.
Там она и стояла,
кусок рафинада лизала Был у мира сегодня
такой удивительный вкус.
СКАЗКА
И помню вечер...
На крылечке
Я, ноги подобрав, сидел,
Оставшись в детстве не у дел, Больной худущий человечек.
Я первый раз на «воздух» вышел:
Учился воздухом дышать...
- Эй, что один уселся?
Слышишь?!
Пошёл бы с нами поиграть.
- Я не умею.
- Что за чудо? Ребята тянутся ко мне.
- Ты что боишься? Ты откуда?
По чьей беде? По чьей вине?
- Да ниоткуда. Так уж вышло.
- И что, весь день вот так сидишь?
Ну и валяй... Насмешкой дышит
Ребячий круг не убедишь.
- Хотите сказку?
- Что, ты - бабка?..
Давай, попробуй. Может, впрямь...
- Давным-давно под снежной шапкой
Жила гора...
куда ни глянь... Молчат,
придвинулись поближе
Ко мне,
доверчиво глядят.
- У той горы, что туч пониже,
Две ведьмы страшные сидят.
Там травы жёлтый месяц косит.
Там околдованная злом
Алёнушка...
- И что, навовсе?
Ну, дальше, дальше... Что потом?
- И лес - не лес,
а богатырский
В глубоком сне застывший строй.
И спит,
на меч склонившись низко,
Высокий дуб - старик седой...
- Вот это да!
И как же это?!
А кто его заколдовал? И вдруг посыпались советы:
Мол, так бы сделал, так бы дал...
Они ещё меня просили.
И говорил я всё, что знал:
Какой рассвет
большой и синий
Над царством Золушки вставал...
Не видел жизни я покуда.
Но, может быть-то,
оттого
Она являлась мне,
как чудо Волшебным добрым существом.
.. .Дыханье частое мальчишек
И свет их душ,
и глаз тепло
Я и сейчас так ясно вижу.
А сколько лет уже прошло...
Они стояли и молчали
Вокруг меня, кусты клоня...
И молча
в круг свой
принимали
Лишь сказки знавшего - меня.
О ДРУЗЬЯХ МОИХ
Перевёрнуты страницы. Точка.
Встанет книга снова в длинный ряд.
И опять немыми будут строчки
Те, что так охотно говорят.
Не забьётся чей-то голос встречный,
Не ударит яростью прибой...
За обложкой - грубый и сердечный.
За обложкой - будто за судьбой.
Мудрость книг - неизмерима словом:
Есть у добрых них иная стать:
Оттого, что все они готовы,
Что имеют, - людям передать.
Когда к реке, ночные тронув шторы,
Придёт рассвет лицо ополоснуть,
Потянется, окошком хрустнет город,
Опять готовясь в новый день шагнуть.
И, приникая к заскучавшим рельсам,
Трамвай начнёт пока негромкий круг,
Ничем не помешав родиться песне,
Что сердца моего коснулась вдруг.
* * *
Иду в поля,
в бескрайние просторы,
На крыльях птицы
солнышко блестит.
Учусь,
земля,
твои читать узоры...
Но жизнь прожить не поле перейти.
Моря гудят
раскованно и вольно
И закрывают горизонта нить.
Учусь
у них
и мужеству, и воле...
Но жизнь прожить не море переплыть.
За облака
торопятся ракеты.
Подняв ладонь,
сквозь утро
смотрит мать.
Учусь я
сердцем чувствовать
планету...
Но жизнь прожить не в небе побывать.
А по дороге заснеженной,
Ленту у плеч теребя,
Ходит пронзительно нежная
Добрая чья-то судьба.
Ходит легко и доверчиво,
Снега касаясь чуть-чуть.
Белая шапочка девичья,
Шарф - осторожно на грудь.
Утром ли, в сумерках тающих
Ходит она налегке...
.. .Мы из окошка с товарищем
Смотрим: а что вдалеке?
Видим дорогу заснеженной,
Замерший куст на бегу,
Видим берёзоньку нежную Тонкие ветки в снегу...
ПЕВИЦА
Алле Пугачёвой
Она не пела - говорила.
Торжествовала и манила.
И прогоняла, и звала.
И колдовала, и вела...
И расправлялись дни над миром.
И прошлый век казался мигом.
И век идущий спотыкался
И снова песней поднимался.
Нет, песня та - не утешала,
Не врачевала душу мне, А просто настежь раскрывала
Земле, и небу, и волне.
И я дрожал от тяжкой боли.
И хохотал, от смеха пьян.
И, переполненный любовью,
Руками черпал океан.
И после песни её каждой
Победу пела - не судьба...
Мне становилось жить не страшно,
Обретшему в себе себя.
ЛЕГКО МНЕ В НЕБЕ
О чём ты говорила я не помню.
И как смотрела разве в этом суть?
Я так тогда
тобой себя наполнил,
Что до сих пор ветра меня несут.
Легко мне в небе.
Подо мной долины,
Леса, разлуки, встречи, смех и плач,
Во мне твои слова - неопалимы,
Во мне твой взгляд - напутственник удач,
Я что-то не запомнил? Что ж такого.
Я что-то не увидел? Виноват...
Но для меня
твоё, как парус, слово.
Но для меня
твой, словно ветер, взгляд.
Легко мне в небе.
подо мной долины,
Леса, разлуки, встречи, смех и плач.
Во мне твои слова - неопалимы,
Во мне твой взгляд - напутственник удач.
БЫВАЮТ ДНИ
Бывают дни - обычные вполне.
В них даты не гремят, не ходят в гости.
В такие дни мы отданы жене
И по её тропе желанья носим.
В такие дни живём не торопясь.
И в каждый час торжественно вникаем.
В такие дни всего заметней связь,
Которую с женой мы обретаем.
Мы в эти дни не меньше говорим,
Но лишь всегда по-главному, по сути:
О простынях, картошке, о посуде,
И чем живёт сегодня вечный Рим,
И как там в Чили...
Это вперемешку.
Всё - рядом.
Вот послушал бы всё гость!
Мы не вбиваем смысла толстый гвоздь,
Незнанье не скрываем за насмешкой.
Жуём, смеясь.
А если что не так Так, может, в этом всё очарованье.
Не стеснены в беседах и желаньях,
Не погружаем зевоту в кулак.
И здесь, когда в квартирной тишине
В нас не глядит фонарь чужого глаза,
Становимся естественней мы сразу,
В такие дни - обычные вполне.
Но каждый час домашнего общенья
В нас всё, что есть, не прячется уже,
Мы узнаём, что было на душе,
И обретаем истину прозренья.
Мы не солжём - в обычности не лгут:
В ней ни к чему кокетливые фразы,
В такие дни, коль рубят - только сразу,
Иль понимают, почему живут.
И тихо так вползают вечера,
Скользя по подоконнику на руки.
И ощущаешь вдруг такую муку,
Что быть вдвоём опять лишь до утра.
А там опять... Любимая работа?
Любимая! Но где-то у дверей
Как хорошо, что ждёт тебя забота
Обычных, без гостиных ритмов дней.
ХУДОЖНИК
На полотно стекала осень.
А силы нет...
Наискосок
На холст мерцающий
Он бросил
Последний яростный мазок.
И в сердце - боль...
С размаху, прямо...
Безумье память ворошит.
И только холст горит, как рана
Больной, тоскующей души.
И только ветер - в звёзды ранние,
И глаз смертельное затмение,
И прикипевшее к подрамнику
Неугасимое мгновение.
* * *
Говорят, что неудачником я стал,
Что слова я, как монеты,
растерял.
И они, по травам скошенным звеня,
В небо звёздами умчались от меня,
Или, может, как пожухлая листва,
Облетели
все хорошие слова.
И стою я только веток голых
треск,
Ни словечка и ни листика окрест...
Словно птица
между небом и землёй,
Словно осень
между летом и зимой,
Расцвести я
и замёрзнуть
не могу...
А в себе
сто добрых песен берегу,
Сто дорог и сто морозов про запас,
Сто тревог,
как сто невысказанных фраз,
А ещё храню
в ветвях понурых я
Не забытый с детства
голос соловья.
* * *
А лебеди летят над облаками,
Чтоб к солнцу ближе,
далее от глаз...
Они, тревожа синеву крылами,
Зовут куда-то, погрустневших н а с
И почему им высоко летится?
Не над полями,
не над жаром крыш...
Над облаками пролетают птицы,
Так высоко - что редко уследишь.
.. .Не так ли мне однажды
на пороге,
Когда зовёт мечта издалека,
Захочется идти не по дороге,
А по летящим низко облакам.
* * *
От друга никогда не прячу
Свои ошибки и просчёты.
Но друг со мной не сводит счёты:
Он помнит лишь мои удачи.
И с ним пойму я, что не так,
Пойму я, где сыро и серо,
Что есть ещё у сердца смелость,
И рано торжествует враг...
Со мной попробуй рядом встать,
Не тяготясь большою ношей:
Не о просчётах толковать,
А крепко помнить о хорошем.
МГНОВЕНИЕ
Хлестнёт в лицо мне
облако крылом,
Окрасят звуки
мир
в лазурь и охру,
Ушедшей битвой
станет бурелом,
Подснежник
нерождённым сыном
охнет.
Как под водою открываю
взгляд.
И душу я, и тело напрягаю И узнаю, что птицы
говорят,
Что я не тот
и ты совсем другая.
И оживают вещи для меня,
С души тенёты опадают мрака,
И мне навстречу,
серебром звеня,
Созвездья гонит
гончая собака.
ТИШИНА
На земле такая тишина,
Что услышишь
на лесной опушке,
Как опять ревут
сквозь времена
В рельсы переплавленные
пушки.
На земле такая тишина,
Что услышишь,
словно в гулком зале,
Как звучат набатом
имена
Тех, кто пал и встал на пьедестале.
На земле такая тишина,
Что свои потресканные губы
Лишь приблизит к памяти она И опять поход сыграют трубы.
Из сборника «ТЕРНОВНИК», 1985
ПРЕДЧУВСТВИЕ
Что ожидаю я? Открытий
И неожиданных удач?..
Живу - как будто пред отплытьем
Прислушиваюсь к треску мачт,
Ищу своим смятенным взором
Сражений будущих поля И сердце прибавляет скорость,
И вертится быстрей земля.
ИСТОКИ
Взгляну на тополь
тот, что открывался
Мне каждый день с рассвета за окном.
Он знал, как плакал я
и как смеялся,
Ещё не зная, что же всё ж... потом.
К реке пойду,
её волны отрадной
Послушаю поющую струну:
Здесь мой отец перед походом ратным
В лазурную смотрелся глубину.
Пройду аллеей городского сада,
Знакомую скамейку отыщу
И снова,
как тогда с тобой,
присяду,
О юности ушедшей загрущу...
Как дорого всё это мне и мило!
И нет секретов, словно всё вокруг
Взяло - и сердце мне своё открыло,
Как лишь однажды открывает друг.
И в горькие минуты отступленья,
Когда терпенья на пределе нить,
Благословляю эти я мгновенья,
Дающие мне силы честно жить.
* * *
Трава, трава...
Простая, луговая.
Лежу - губами стебелёк ловлю.
Не загораю - просто отдыхаю
И чувствую:
люблю тебя, люблю.
Люблю тебя,
хорошую, надёжную,
За то, что смог твоей судьбою жить,
И просто так люблю:
мне невозможно
Тебя, земля родная, не любить.
* * *
Всё, что дано нам памятью хранить,
Мы забывать с тобой уже не вправе:
Однажды нам придётся пережить
Деянья тех, кто память нам оставил.
Неважно как: во сне ли, наяву,
В мечтах... неважно! Но в какой-то вечер
Возникнет в сердце тонкий-тонкий звук
И прошлое опустится на плечи.
Всё - повторится.
Снова - рубежи,
И снова - бой, сомненья, свежий ветер.
И снова,
повторивши чью-то жизнь,
Мы прикоснёмся душами к бессмертью.
* * *
Есть тропинка в сердце.
Ей открыться
До поры тревожной не дано...
Ох, как глубоко она таится, Там, где у души бывает дно.
Но однажды, лишь иссякнут силы
И усталость ляжет на виски,
Вдруг увидишь ты в пространстве синем
Выход из тревоги и тоски.
Жизнь всегда экзаменатор строгий;
А тропинка эта - целит ввысь...
Только перед дальнею дорогой
Ты в душе своей не заблудись.
* * *
За то, что я живу, спасибо, жизнь.
За то, что я люблю, жене спасибо.
За веру
я признателен друзьям.
Поклон своей работе за надежду.
А вот за то, что сил хватило мне
Любить, и верить, и надеждой жить,
Я благодарен
только доброте,
Которую мне подарила мама.
Скажуне вслух, а про себя,
Что никогда того не брошу,
К чему привязана судьба,
Что начал я и что итожу...
А на миру
произнести
Не захочу того признанья,
Чтобы непролитым нести
Своё заветное желанье.
БАЛЛАДА О ЛЮБВИ
- По-прежнему любишь?
- По-прежнему!
- Помнишь ли?
- Н е забыла я...
- Та ли ты нежная?
- Нежная!
- Та ли ты милая?
-Милая...
Ночь. Одиноко в квартире.
Дети давно женаты.
В Керчи и Армавире
Внуки уже в солдатах...
Только, когда не спится Чаще такое, чаще, Прошлое ясно мнится,
Прошлое мнится счастье.
Как молодыми были,
Свет на весёлых лицах,
Как на двоих делили
Запахи медуницы...
Срезанный страшной болью,
День не придёт обратно...
Маленький треугольник
В тёмных ох, слёзы! пятнах.
И разговор с любимым Фото чуть пожелтело.
Прошлое встало зримо Сердце захолодело...
- По-прежнему любишь?
- По-прежнему!
- Хочешь, вернусь я?
- Н е надо...
- Я не пойму.
Ты - нежная?
- Нежная. Так тебе рада!
Только пойми, Володенька...
Только меня послушай...
Вон ты какой... молоденький...
Яже...
давно...
старушка.
* * *
Не со мною опять удача.
Отгремел надо мной обвал.
Не от мужества я не плачу Силы нет, до того устал.
Я рукой веду по сединам,
По вчерашним тяжёлым дням,
По моим годам, по единым,
По несбывшимся зеленям.
Я улыбку свою настрою,
Буду весело напевать...
Я сухие глаза открою,
Чтобы сердца не открывать.
БАЛЛАДА О СЕБЕ
Я вижу мальчишку, худые ручонки,
Глаза, где печали до края налито.
Уходят с другими куда-то девчонки,
И хлопают двери, тревожась, сердито.
Откуда силёнок мальчишке хватало,
Чтоб злость не рождали в сердечке обиды?
Чтоб тайной звездою надежда блистала
И было зовущее зарево видно?..
Земля из-под ног уходила, отчаясь
Его удержать, ну хотя б на минутку.
Вставал он, как маятник, мерно качаясь
Меж двух костылей, торопливо и жутко.
И как обрести, задышать равновесьем,
Чтоб выбрать по силам тропу и дорогу?
Тогда-то впервые сложилась в нём песня,
Вобравшая душу, мечту и тревогу
А песне не надо подошв и подпорок:
У песни надёжные, светлые крылья...
И вот уже мир расплескал перед взором
Живые пространства дорог многомильных.
И - двери открылись весёлому свету,
И - жизнь заискрилась на гранях бокала,
И - стала спокойней, надёжней планета;
И - рядом девчонка надёжная встала...
Поверивший в чудо - в молчанье не плачет,
Глазами вонзаясь в тревожное время,
Он ищет дорогу - не может иначе И верит. И верит. И верит. И верит.
* * *
Люблю, когда на застланном столе Со вкусом завтрак: сладкий чай, печенье...
Люблю, когда ты, улыбнувшись мне,
Подвинешь блюдце с маминым вареньем.
А со стола, как полымя горя,
Два помидора глянут напряжённо...
Ох нет, поймите, милые, не зря
Мы любим в вас хозяек добрых, жёны.
Вы по утрам, отбросив сумрак штор,
Заботливость не прячете в ресницы...
Сидишь и просто смотришь хорошо! Готовый и запеть, и удивиться.
А ты ко мне неслышно подошла...
И жду я каждым утром непременно,
Когда ты сядешь рядом у стола
И будешь в каждом взгляде откровенна.
И чтоб не говорили там и тут,
От всех забот готовые умчаться:
Когда ко мне минуты те придут,
То я вполне готов поверить в счастье.
Ты не стесняйся у плиты стоять,
Своих движений над тарелкой плавных...
Такая радость - вместе помолчать,
Поняв, что дел на свете много главных.
ТЕРНОВНИК
Сиреневый тёрн,
как чернильные капельки
на ветках висят - собирай и пиши.
И я, словно маленький,
просто как маленький,
несу сюда утром надежду души.
Сажусь и смотрю,
иногда и попробую:
приятна кислинка и свежесть во рту.
Кустарник - колючий, а сердце не строгое доверчиво тянется к нам поутру.
Немало исхожено, видено, собрано,
но пусть бесконечна открытия нить, так тянет вернуться к домашнему, доброму
и что-то такое в привычном открыть.
Наверно, сюда и хожу за открытьем.
Не в дали - терновник-то рос у крыльца...
Но пишется мне в этот час про отплытье,
про шорох пытливых дорог без конца.
Как видно, недаром чернильные капельки
висят под окошком - взглянуть поспешу
и вновь, словно маленький,
просто как маленький,
взахлёб
о дорогах и встречах пишу...
* * *
Пред прошлым и грядущим не совру:
Одно - ушло, другое - не настало.
Но как бы жизнь меня ни замотала,
Я поклонюсь их правде и добру.
И соразмерю всё, чем нынче жив,
С далёкими дорогами взросленья,
С грядущими огнями озаренья,
Чтоб знать, какие взяты рубежи.
И яростней начну мечту творить,
Не отложив работу в долгий ящик,
Чтоб будущим и прошлым честно жить
И чтобы не солгать
пред настоящим.
РОВЕСНИКАМ
А детство сорок первого
и ныне
Так обжигает запахом полыни;
Когда к нему сквозь память обернусь,
Как жёсткий колоб
пробую на вкус,
Ведь годы захотят - не заглушат
Тех бед войны, что в памяти лежат,
И тех тревог воздушных постоянство,
И скромное на праздниках убранство,
Шаги солдат,
и щёлканье затворов,
Глаза, глаза за строчками заборов,
И чёрствый хлеб
в кошёлках обмелевших,
И цвет огня
на окнах уцелевших,
И наши,
не видавшие тепла,
Одетые подвалами тела.
* * *
Горланят птицы за моим окном,
Расселись по ветвям - и дружно шпарят.
Не слышалось такого мне давно...
И не скупятся птицы - нате! - дарят.
Как хорошо устроен птичий быт:
Друг друга тормоша, перебивая,
Они расскажут, как был мир открыт
Опять с утра - они об этом знают!
Приняв его восторженно собой,
Как принимали жизнь свою с рожденья,
Они довольны искренне судьбой,
Не ведавшей в полёте повторенья.
Всё - новое для них, ведь тайный смысл
Земного бытия им недоступен.
Как мы - они не принимают вкупе
Всю сложность дней, помноженных на мысль.
Ах, зависть, что ты делаешь со мной?
Хочу лететь, о ветви обжигаясь,
И жить опять нагрянувшей весной,
Как птица, на пространство откликаясь.
ТРЕВОЖНЫЕ ЛАДОНИ СЕРДЦА *
БАБУШКИНЫ СЛОВА
Вот уже двадцать лет,
Как бабушки моей нет:
Остановилось сердечко,
Словно погасла свечка...
Только помнится мне она:
Под косыночкой - седина,
На шнурочке - очки без дужек:
С каждым годом глаза всё хуже.
Забывал я не раз друзей,
Оставаясь в горнице с ней,
И, отчаянно шмыгая носом,
Задавал ей про жизнь вопросы.
Никогда она не молчала,
Как могла, на них отвечала.
Как могла?.. А могла-то много.
Мне ответила так про Бога,
Про которого в детском раже
У неё я спросил однажды:
«Понимаешь, и чёрт и бог Это всё - человек, внучок».
А потом она улыбнулась,
К вихорку моему прикоснулась.
Столько было в руке тепла...
Вот ответила, как могла,
И добавила, скрипнув дверью:
«Вот во что я, родимый, верю».
Стихотворения, не вошедшие в книги
ЧЕРЕЗ ГОДЫ
Руки крест-накрест
На впалой груди Девушка-девочка
Горько глядит.
Взгляд из окошка:
За пыльным стеклом
Мир перечерчен
Бумажным крестом.
Узкой тропинки
Прямая струна Песню разлуки
Играет война.
И через годы
Видятся мне
Руки крест-накрест,
Крест на окне.
БАЛЛАДА О ГЕНКЕ
А у нашего двора
В сорок третьем, так кипуче,
Расстелив себя с утра,
Начинала жить толкучка.
Денег не было у нас.
Но любили мы в воротах
Поглазеть с друзьями всласть
На чего-то, на кого-то.
Тут и тётки пирожки
На бумажках продавали.
Под ухмылки и смешки
Тут цыганочки гадали.
На коляске инвалид
В коробке возил ириски,
И, скрывая аппетит,
Мы стояли близко-близко.
Кто товарец - под полой,
Кто - на стуле, кто - в охапке...
Керосином и смолой
Почему-то крепко пахло.
И просачивались ловко,
Как в кадушку огурцы,
Сквозь бушлаты и спецовки
В мятых кепках огольцы.
Генка - был он нас постарше Крикнул раз что было сил:
- Берегите сумки ваши,
Чтобы вор не утащил!
Как потом случилось это?
Кто кричал, а кто бежал...
У ворот, раскрытых в лето,
Генка весь в крови лежал.
Память - палкой не отгонишь.
Мы встречаемся порой.
Улыбнётся Генка:
- Помнишь?
Был когда-то я - герой!
Знаешь, хочется однажды
Улизнуть от остроты.
Только вспомню
и сейчас же
У себя спрошу: кто ты?
И опять назло обидам,
И опять - как будто в бой...
Понимаешь, очень стыдно
Перед тем, перед собой...
.. .Далеко ушла дорога
От военных дней тех,
где
Мы учились понемногу
Не чему-нибудь - судьбе.
9-е МАЯ
Ровесникам. Тем, чьё детство
пришлось на годы войны
Наше детство война опалила.
Испытать нам с тобой довелось
Горечь бед неглубокого тыла
И недетскую боль наших слёз.
В жизнь врывались смертельные вести И у жизни туманился взгляд.
Но мы знали с тобою, ровесник:
Наше детство отцы защитят.
Звёзды ярче горят перед утром,
Только к нам не приходит покой:
Это снова бойцы самокрутки
Закурили одну за другой.
Им не нужно в рукав её прятать:
Без опаски, братишка, кури...
И глядят в нас, живущих, солдаты
До спокойной рассветной зари.
Снова майское утро встречая,
Я порадуюсь и погрущу.
Позову я ровесников к чаю
И ржаным сухарём угощу.
И таким он покажется сладким,
Что улыбкам придётся прозреть,
И споём мы о доле солдатской
За отцов, не успевших допеть.
Нас никто не зовёт: «ветераны» С вами мы не бывали в боях.
Но болят, словно старые раны,
Наши души, ребята, болят.
Вспоминаем военные беды
Этой майской цветущей весной.
И встречаем мы праздник Победы
Как солдаты - своей сединой.
БАЛЛАДА О ПЛЕННОМ
Его я помню неотчётливо Высокий, тихий и седой.
И речь его почти угодливо
Катилась до ведра с водой.
Просил всего одну картошину.
И хоть жара стояла днём,
Он китель не снимал изношенный Рубахи не было на нём.
Вот так я с пленным фрицем встретился
Впервые в жизни. Но потом
Он часто заходил отметиться
В наш безотцовский старый дом.
Чего-то бабушка горюнилась,
Но... собирала в узелок.
Однажды видел - фрицу сунула
От пирога большой кусок,
И, не успев слезу горючую
Смахнуть, чтоб не блестела та,
Так и стояла, как над кручею,
Добром и гневом налита.
А он всё взял, всё то, что вынесла,
Но только «гут» не говорил, Он перед ней, как перед выстрелом,
Как плети, руки уронил.
Потом, одёрнув складки кителя,
Ушёл сквозь голый старый сад...
И больше мы его не видели:
Наверно, понял: виноват.
ОСЕНЬ. 1941-й
В окно стучал
не Бог, не почтальон,
Ни от кого мы радости не ждали,
И потому, увидев старый клён,
Охотно все к окошку подбежали.
А он стоял, приблизившись к теплу,
Совсем по-русски доверяясь свету.
Свою по-детски слабенькую ветку,
Как будто руку, приложил к стеклу.
Иссушенная осенью, она
От холода полночного дрожала,
В листочке каждом по луне держала,
Доверчиво протягивая нам.
А нам казалось на ладошках мёд:
Так ярко золотились света капли,
И хоть мы сами в эту осень зябли Раскрыли створки: может быть, войдёт?
И замерли, увидев, как стоит
Осенний сад, налившись тишиною,
Как он блестит под полною луною,
Отчаянно и радостно блестит.
Боясь поранить худобу ветвей,
Мы не решились к клёну прикоснуться.
Луна висела, словно с мёдом блюдце,
И звёзды вились пчёлами над ней.
ВЫСОТА
Мальчишки дразнили, что ростом не вышел.
И правда, он был не по возрасту мал...
Но он залезал вечерами на крышу
И «змея», обиду забыв, запускал.
Мальчишки дразнили, что ростом не вышел,
И правда, совсем не по возрасту рост...
Но «змей» поднимался
всё выше и выше Лишь чуточку ниже сияющих звёзд.
ПАМЯТЬ
На облачную белую подушку
Легла луна с минуту подремать...
И сразу потемнело на опушке,
Но стало легче думать и дышать.
В такую ночь, когда темно и тихо Пусть хоть на миг когда вдали грядёт
Из темноты на новолунье
выход В такую ночь забытое придёт.
Придёт как взрыв, чтоб через миг растаять
И вновь затихнуть в дальнем далеке.
И вновь уйдёт в глухую гавань память,
Как и тогда - по травам налегке.
Не взрыв то будет. Робко вздрогнет сердце.
Как в давний час, - на миг помедлив, - вновь
Захочет у костра любви погреться
Доверчивая первая любовь.
Но, чу! Луна кокетливо головку
С подушки чуть помятой подняла И снова будет сладко и неловко,
И вновь сгорю у губ твоих дотла.
...Я вновь один. Серебряные блики
На влажных листьях - точками росы,
И шариками алой земляники
Смеются травы. Господи, спаси!
ТРЕВОЖНЫЕ ЛАДОНИ СЕРДЦА
Когда-то мама принесла
Фиалки бархатный листочек.
Земли насыпала в горшочек Фиалка быстро расцвела.
С тех пор - зимой и по весне
Вовсю фиалки голубели.
Они в горшочке на окне
Росли как будто в колыбели.
Святая пригоршня земли
Тепла и ласки не жалела.
Фиалки радостно цвели, И рядышком душа светлела.
А если хмурился восток,
И день весной весенним не был, Фиалок каждый лепесток
Дарил мне взгляд родного неба.
Цветы, как песни, лишь сложи Они так долго будут петься...
И складывали годы жизнь
В тревожные ладони сердца.
Ко мне в открытое окно
Опять запархивает ветер...
А мамы нет со мной давно.
А мне фиалки светят, светят.
МАМЕ
А сердце таиться не хочет Его открываю до дна...
И ты меня слушаешь молча,
Как только умела одна.
И вновь меня верой наполнит,
Надеждой на жизнь наделив,
Молчащий заснеженный холмик
Привставшей от боли земли.
ПОДВИГ
И что тут такого вроде:
Два слога стоят в строке...
Но помню, что слово «подвиг»
Лишь в русском есть языке.
Построены в книгах мудрёных
Заборы словарных столбцов...
Мы - ныне живущие - кроны
Над памятью наших отцов.
И, дань отдавая науке,
В великое слово вглядись За ним не значенья, не звуки:
За ним продолжается жизнь.
* * *
Трону седину - и улыбнусь:
Ну и время к белизне стремится...
И моя каштановая грусть
Обернулась белой-белой птицей.
Высоко поднялся я, лечу
Над годами, что остались где-то.
Белым-белый, всё равно хочу
Белого ещё отведать света.
В КИНОТЕАТРЕ
ПОВТОРНОГО ФИЛЬМА
Поклон, киномеханик, за старанье!
Увидел я
не виданных давно
На современном дорогом экране
Героев молчаливого кино.
Как будто в необычном измеренье
Вершится
жизни каждая глава,
И мысль преобразуется
в движенье,
В котором жизнь всегда была права.
ЗОЛОТЫЕ КОЛЬЦА
Бабушка сидела на крылечке,
А над нею листья, как колечки,
Свёрнутые осенью, висели,
От росы, как золото, блестели...
Старая была она, в платочке,
Что недавно подарила дочка.
Длинная поношенная юбка...
Бабушка - как сизая голубка.
Бабушка сидела и молчала,
Головою изредка качала.
Но звенели солнцем повитые
Листья по-над нею золотые,
Словно колокольчики на тройке,
Уносящей новобрачных бойко;
А ещё блестели не печально Кольцами блестели обручальными...
Может, бабка вспомнила, что было?
Только встала, голову открыла
И лицом с морщинистою сенью
Прислонилась к яблоньке осенней.
Та была хоть юностью налита? Тоже вся морщинами изрыта...
Так вот и стояли, как былинки,
Прислонясь морщиночкой к морщинке.
А над ними, словно колокольца,
Всё звенели золотые кольца.
* * *
Какое чудо вся в хлебах земля!
Но посмотри,
как, напружинив тело,
Не колоски в багровые поля
Вонзились, чуть покачиваясь, стрелы.
Чтоб знали все, на чём века стоят!
Не сетуя ничуть на безголосье,
Как стрелы оперённые, дрожат
Пшеничные упругие колосья.
А мирный день на поле льёт росу.
Но той росою
полю не напиться,
И колоском за каждую слезу
Никак не может время расплатиться.
НАЧАЛО
Малыш на лыжах,
в розовом пальтишке,
Шарфом цветным затянут воротник...
Как хорошо я чувствую мальчишке:
Он улыбаться жизни так привык!
Его ещё не тронули невзгоды
Грядущих лет взросленья и тревог:
Ведь нынче только эту дарят годы Всего одну из множества дорог.
Она пока короче тени клёна...
Но вот уже, забыв наказ отца,
Скользит малыш,
бежит лыжня от дома
Всё дальше от счастливого крыльца.
* * *
Я у огарочка свечи
Сижу, задумавшись, в ночи.
Не потому, что света нет Свечи мне так отраден свет.
И тени резче, и покой
Со свечкой благостный такой,
Как будто прошлое опять
Пришло со мною повздыхать.
И я - не я, а вновь - юнец,
Когда на фронт ушёл отец,
Когда в тревожной суете
Я оставался в темноте.
И корка хлеба со стола
Такою вкусною была!
Я ночи долгие не спал:
Я томик Пушкина листал.
Горячий воздух дальних стран,
Как утешительный обман,
Меня крылами овевал,
Чтоб я отчаянья не знал,
Поверив в странную мечту,
Склоняясь к каждому листу,
И чтоб над книжным серебром
Я душу отеплял добром...
А свечки гнулся фитилёк,
Давил на плечи потолок.
Но правил рядышком Гвидон...
В тот потолок упёрся он И оттолкнул его назад,
Чтоб вешний я увидел сад
И лебедь белую над ним.
Ожившей печки синий дым
И хлеба чёрного ломоть Его целительную плоть...
Ах, до чего же в те часы
Стучали весело часы!
Я не голодный, не больной:
Ещё бы - Пушкин был со мной!
А значит, были жизнь и свет
И таинство грядущих лет.
Где я, седеющий, как Финн,
Сидел перед свечой один
Так, как сейчас пред ней сижу
И в детство горькое гляжу.
И вот, реальные вполне,
Сошлись два времени во мне,
Сошлись в пространстве бытия
Юнец и старец - я и я...
Пером волшебствуя, поэт
Соединил полсотни лет.
И вовсе не его вина,
Что снова бедствует страна
И горя чёрные крыла
Трепещут около стола,
А ночь за пасмурным окном
В объятьях жёстких держит дом.
Плутает боль по всей стране,
Опять в ночи не спится мне,
И я, чтоб веры не терять,
Вновь Пушкина берусь читать...
ПЕРВАЯ РЫБАЛКА
Чуть притушено облаками,
Солнце было похоже на корочку.
Я, малец, тащил краснопёрочку
Неуверенными руками.
Лодка вёсельная - бела,
На волне качалась, как блюдечко...
И не слушалась меня удочка До отчаянья довела.
Не дыша, вынимал крючок,
Чтоб не мучилась серебряночка.
Черви гнулись от смеха в баночке:
Мол, домой греби, рыбачок.
Но, ломая в себе испуг
Перед радостным ощущением,
Я отлаживал цепкость рук,
Ожидая опять везения.
И совсем не мечты предел:
На ведро - одна краснопёрочка.
Я жевал засохшую корочку,
Не размоченную в воде.
Золотился в реке закат Искры вспыхивали и таяли.
Время вышло - пора назад.
Как сосед говорил: «Порыбалили!»
А ещё говорил: «В первый раз Чаще видимся с неудачами...»
И забуду себя я плачущим,
От соседских бегущих глаз.
Но забуду ли я потом,
Разложив все года по полочкам,
Как вернул реке краснопёрочку,
Ярко брызнувшую хвостом?..
* * *
Бередит гармошка душу,
В дали дальние зовёт.
И нельзя её не слушать...
Кто играет? Кто поёт? Парень хилый да безногий,
Парень - с детства без судьбы,
Парень - видевший дороги
Лишь под окнами избы.
Но играет - словно стала
Вся земля ему мала...
И давно затосковало
По дорогам полсела.
«Председатель здешний стонет, Дед рассказывал, - зело:
Всё боится, что разгонит
Этот парень всё село...»
Ну, а он причём тут, право:
У него иной полёт В жизни знает только правый,
Для чего и как поёт.
.. .За селом над речкой ивы,
Поле, тропы там и тут.
Если души песней живы,
То тела-то чем живут?
ОТРЕШЕНИЕ
Покрыты пылью старые газеты.
Но с пожелтевших, влажных их страниц
Так ощутимо прошлое воздето
На взгляды в острых чёрточках ресниц.
Его, как долг, нам время возвращало,
Но зыбок был костров погасших дым,
Которым постепенно затопляло
Дорогу, недоступную живым.
Сопоставляя прошлые боренья
С сегодняшним, бегущим в завтра днём,
Я ощущаю вздох стихотворенья,
Чей шёпот на странице - невесом.
Прочитываю ровные колонки
Наполненных вчерашним гневом дней
И чувствую, как трудно мне, потомку,
Парить над настоящим без корней.
Как тяжко нас
ушедшие творили,
В грядущее пытаясь заглянуть...
Лежат газет безжизненные крылья,
Не в силах небом переполнить грудь.
И всё, что жгло сердца людей когда-то,
Сейчас не потревожит тишины:
Прогнил язык сурового набата
И пахнет тленом тело старины.
Руины слов, сомнений, ожиданий
Лежат в пыли, стирая рубежи.
Лишь ветер, недоступный увяданью,
Воздушные колышет этажи.
ХЛЕБ ДА СОЛЬ
Мне сказал однажды дедушка,
Чья бородка цвета ржи:
«Знай, внучок, не сохнет хлебушко,
Если рядом соль лежит.
Тут тебе и смысл обрядовый:
Если дарят соль да хлеб,
То желают, чтобы радовал
Хлеб подольше на земле».
А ещё продолжил: «Рядышком Дружка с дружкой хлеб да соль,
Как с землёю Волга-матушка,
Как со слёзыньками - боль...»
Дед-то мой был понимающий,
Он потом договорил:
«Коль пуд соли съел с товарищем, Значит, хлеб с ним поделил».
* * *
Отстучали копыта коней
по звенящим степным дорогам.
Много дум позади, много дней,
впереди их осталось немного.
Значит, слово теперь - береги,
значит, думы не рви на части.
Затихают вдали шаги
то ли горести, то ли счастья.
Всё осмыслил,
открыл секрет
повседневности и свиданий...
Сколько зим прошло, сколько лет
от твоих голубых начинаний.
Жизнь окрасила в цвет ночи
и закаты твои и рассветы,
только сердце ещё стучит
в незабытом далёком «где-то».
СКАЗКА
Мне в детстве
мама сказку рассказала...
Я в памяти ту сказку сохранил...
На дне пруда - резной кувшин.
Стояла
Густая ива, свесившись над ним.
И за кувшином в воду опускались,
Но в руки только - потемневший ил,
И ветви ивы медленно плескались,
Дразня пловца спокойствием своим...
Король был зол, жесток и беспощаден.
У женихов надежды нет - хоть плачь.
И трудно шёл на плаху неудачник,
Где ждал его, нахмурившись, палач.
Й всё же вновь,
досадливо и строго,
За счастьем кто-то приходил опять
И отступал, то счастье не потрогав,
Не догадавшись голову поднять...
Из сказки тропка тянется крутая.
Уйдя по ней однажды в долгий день,
Пойму ли я,
что пальцами хватаю
На дне пруда мерцающую тень?..
СТАРИК
Мне было стыдно, что я грамотный,
Что я почти что «кандидат»,
Когда, зрачком нацелясь матовым,
Сказал старик мне резко: «Гад!».
Не за мою вину горючую:
Я вовсе и не знал того,
Кто бросил реплику гадючую
Булыжной тяжестью в него.
Мне после рассказала девочка,
Как наезжал в деревню «туз»,
И как старик к нему доверчиво
Пришёл, стащив со лба картуз.
Решил спросить,
как там учёные?
Что думают и чем живут?
Какие там дела кручёные
На наковальне дней куют?..
Тот ухмыльнулся
и дурашливо
Крутнул мизинцем у виска.
«Уж больно ты, старик, неряшливый»,
Сказал - и выгнал старика.
И он, годами не раздавленный,
Познавший все края судьбы, Стоял и плакал, словно маленький,
Потом,
у старенькой избы.
НЕЗАПЕРТАЯ ДВЕРЬ
А сквозь плетень,
как сквозь ресницы,
Мерцает огонёк окна...
Прохожий в избу постучится И двери распахнёт она.
Хозяйка встретит тихим словом,
Хозяин пригласит за стол,
Где угощение готово,
Как будто званый гость пришёл.
А он - незваный, незнакомый,..
Но доброй встречи смысл - не прост:
Совсем недавно в этом доме
Снесли сынишку на погост.
А время движется сурово,
Утрату не врачуют дни.
И мать с отцом дарить готовы
Прохожему сердца свои,
Тому, кто думы им доверит,
Отломит хлеба, чай хлебнёт...
И в дом с незапертою дверью
Покой на краткий миг войдёт.
И боль свернётся, как котёнок,
На самом дне скорбящих душ.
И взглядом осторожно тронет
Печальный взгляд хозяйки
муж...
И снова спрятанного мишку
Посадит на комод отец,
И снова станет жить сынишка
В их бесконечной доброте.
.. .О, как бы горько нас давила
Боязнь грядущей темноты,
Когда бы души ни лечила
Нам всем
нетленность доброты.
ДУША МОЯ
Душа моя - судьбы моей дорога,
Нет края у неё и нет порога.
Но я иду, душе себя вверяя.
Я сам с собой в себе шагаю в ногу.
Душа меня не нянчит и не холит Она меня испытывает строго.
Но сколько после тяжких испытаний
Приходит дней счастливых!.. Много-много!
В лучах цветов качаются созвездья,
На небе месяц властвует двурого.
О как устремлена в неудержимость
Душа моя - судьбы моей дорога!
БЕСКОНЕЧНОСТЬ
Мир делится на страны и народы,
Как время - на века, часы и годы.
Но сущность бытия горит звездою
На острие сияющей свободы.
И неделимой вечность остаётся,
Не знающая лжи, конца и моды.
* * *
Когда взойдет над разумом раздор,
Затмив враждою вздрогнувший простор,
Когда прорвутся молнии лучи
И в небо вплавят роковой узор,
Когда доселе тихий, словно сон,
Нальётся жаркой ненавистью взор,
Когда меж двух не знавших зла сердец
Вражды и злобы вырастет забор, 1
Пусть остановит пёстрый келагай
Возникший из невинной ссоры спор.
ДОРОГА
Чем меньше жить, тем больше надо сделать.
И мы спешим работать потому,
Что знаем: у дороги есть пределы,
Которых не осилить никому.
Достигнув их, в последнее мгновенье
Мы упадём, и крылья опадут, И вот тогда начнётся продолженье
И мыслей наших, и высоких дум.
И если от вопросов безответных
Не впасть во мрак душевной кутерьмы,
То так легко понять, что мы бессмертны
Лишь потому, что всё же смертны мы.
* * *
Как же нужно любить людей,
Чтоб, бесстрастья тропу минуя,
Вдруг увидеть полёт лебедей,
Красоту их поняв земную!
1
Головной убор, платок, азербайджанский женский национальный головной убор.
Как же нужно любить людей,
Чтоб однажды остаться зрячим,
Вдруг увидев кровь лебедей,
Вдруг увидев, что люди плачут!
КЛИНОК
Его сначала раскаляют
И молотом тяжёлым бьют,
И тут же в воду опускают,
И лишь потом
в друзья берут.
НА ПЕРЕПУТЬЕ
На перепутье вышел богатырь.
Куда идти? Вот, право, незадача:
Направо - неуютная Сибирь,
Налево - дом, спокойствие и дача.
А прямо - сто неведомых дорог
И, как всегда, - отсутствие удачи...
И богатырь - а вдруг поможет Бог? Пошёл вперёд, от бед глаза не пряча.
И нет успокоения душе:
Да разве ей тревогами напиться?
А там, вдали, на главном рубеже,
Уже сидит с вороньим ликом птица.
Пожалуй бы, пропасть богатырю.
Но сквозь туман клубящихся сомнений
Срывает время
истины зарю
И стелет на алтарь поминовенья.
И вот уже долина расцвела,
И конский топ рыданья ветра глушит...
И правое и левое крыла Лишь взмахи, что несут к прозренью души.
2 2 ИЮНЯ 1992 ГОДА
Вставай, страна огромная...
Не встала.
Сынов на растерзанье отдала.
Позволила Россию с пьедестала
Свалить и растоптать...
И все дела!
Там, у палаток, напрягавших спины,
Их били в кровь,
терзали их тела.
И удалось
их
молнией дубинок
Свалить и растоптать...
И все дела!
Какие-то витии голосили,
Летели слюни ярости и зла,
Когда сынов России били.
Били,
Свалив и растоптав...
И все дела!
* * *
Поле мира стало полем боя:
Ни надежды, ни просвета нет...
Как крыла вороньи,
надо мною
Крылья ядовитые газет.
Ах как трудно средь собак не лаять,
Так же, как с волками жить - не выть.
Вон как грязью залепили память!
Сможем ли теперь её отмыть?
Вон как жизнь корёжат и ломают,
Вон как бьют отточено под дых.
«Мёртвые не имут сраму»?..
Знаю!
Только срам-то липнет на живых.
* * *
Неужто вы в томительной усладе
Встречаете батыевскую рать,
Мечтая о кнуте, как о награде?
Наесться, справить похоть и поспать?
Неужто?.. И не грезится ответом.
Как глас в пустыне - мой печальный глас.
Он плачет, оставаясь без ответа,
Он плачет без ответа среди вас.
А горечь дней клубки свои сплетает.
Всё ниже выю клонит мой народ.
И сердце боль до хруста донимает:
Вот-вот и болью сердце разорвёт.
И слышу я сквозь сумрачные дали
Мольбу великой отческой земли,
Чтоб подлость благом вы не называли
И скотство скотством снова нарекли.
ПОЛОВОДЬЕ
Тускнеет глаз доверчивая ясность.
Бессильны руки на изломе дней.
И крепко души связывает гласность
Весёлой беспринципностью своей.
Охотно раздвигаются границы
Родной земли, морали, страха, лжи.
И души, словно траурные птицы,
Расклёвывают истин рубежи.
Как зримо обесцвечена Россия.
И, кажется, уже не удержать
Здесь русский взгляд, непостижимо синий,
В границах слов «отечество» и «мать».
Уже на холку брошены поводья,
И конь несёт по бездорожью дум.
Взрывается над Русью половодье,
Затапливает Родину мою.
Высокий дуб, воздав молитву, тонет.
За ним - изба, погост, пшеничный дым...
Пока что Русь удерживают корни,
Но черви добираются и к ним.
И всё ж в тумане глухари токуют,
И песня перед тем, как замолчать,
На остром крае памяти тоскует
В границах слов «отечество» и «мать».
САМОСОЖЖЕНИЕ
Опять калечат пьедесталы.
И молча падает во прах,
В снег, перетоптанный и талый,
Наш вождь в тяжёлых сапогах.
Он никому теперь не страшен:
Глумись, находчивая блажь!
Знамёна жжёт
и грязью мажет
Толпа, впадающая в раж.
А что? Хула теперь в почёте.
Уже предательство в чести.
Такой расцвет продажной плоти,
Что и грести - не прогрести.
Не лики - рыла лезут в залы.
Похмельный глас и кривь лица,
Шампанского грохочут залпы
По ошельмованным дворцам.
Откуда вы пришли? Откуда?
Кто вас поветрием послал,
Чтоб возвести уже Иуду
На опустевший пьедестал?
Мы всё никак не смеем руку
Тяжёлым молотом поднять:
Мы обрекли себя на муку
Всё знать, всё видеть - и молчать.
В нас, как копьё, подлец вонзает
Насмешливый и пьяный взор.
Нас, распинаемых, терзает
Не только мука - и позор.
Скрипят картавые телеги
По выжженным дорогам зла.
На павших памятниках снеги
Лежат, как белая зола.
* * *
Смиренно отдаваясь словоблудью,
Бредут сквозь мрак духовные скопцы.
Взгляни в их лица - разве это люди?
Не чада ли барана и овцы?
Простите мне, но горько, горько, горько
Мне видеть, как Россия тонет в мгле
Безропотно! И только память, только Ещё не гаснет на святой земле.
Быть может, от неё костёр воспрянет?
Но нет уже надежды никакой,
Что колокол Руси великой грянет,
Чтоб дух поднять российский, вековой.
Смирились. Занедужили. Ослепли.
Да что же с вами, русские мои?!
Неужто вы не видите, что цепи
Вас под чужое слово оплели?
Да господи, проснитесь же, очнитесь!
Ну кто ж и что ж теперь пробудит вас?
Не в будущее - в прошлое вглядитесь,
Не отводя ни душ своих, ни глаз.
Что видите вы? Поле Куликово?
Иль в сумрачных огнях Бородино?
Иль Аввакума яростное слово?
Неужто это видеть не дано?
Сравнений нет: такого не бывало,
Чтоб в скотство чьи-то чистые сердца
Тащили ошалевшие нахалы
И по нужде ходили у крыльца.
О, чёрный мрак нашествия нечистых!
Ни проблеска. И звон колоколов
Давно умолк, погаснув в злобном свисте,
И силы нет воскреснуть из оков.
Загадили, загнали, задурили,
Костры рассудка прахом замели.
Да скажут ли о нас: когда-то жили?
Страдали - да! И честь свою сожгли.
Народ! Великий! Что с тобою сталось?
Овечьи толпы в чёрной тьме кричат...
Какая же великая усталость
Сомкнула твой когда-то гордый взгляд?
ПОРОГ ПАМЯТИ
О боже, где ты, трепетная правда,
Над ложью воспарявшая вчера?
В каком кругу робеющего взгляда
Твоя отпала светлая пора?
Над миром лицемерье торжествует,
Прикрывши мишурою наготу.
Вкус лживого, как сплетня, поцелуя
Ловлю я, словно птицу, на лету.
Шаманят самозваные пророки,
Безумствуют над памятью могил.
Не руки пред иконами, а ноги,
Раскрытые как пары белых крыл.
Пьянеет от восхода страсти тело,
Законы целомудрия круша...
Куда и ты за правдой отлетела
Из тела неотжившего, душа?
По прошлому справляют люди тризну.
Заплёван густо памяти порог.
Душа и правда изгнаны из жизни..,
Прими их, Бог!
Прими их, грешных, Бог!..
ВДОХНОВЕНИЕ
Когда над пажитью весенней
Вовсю ударит первый гром,
Тогда как будто вдохновенье
Коснётся родины крылом.
Она, отведав пряной воли,
Стихи слагать захочет вдруг И, как перо, пройдёт по полю
Прилипчивый к работе плуг.
ГУСИ-ЛЕБЕДИ
«Гуси-лебеди,
Гуси-лебеди,
Задержитесь ещё немного...»
Гуси-лебеди мне ответили:
«Нам пора. Нам пора в путь-дорогу!»
И ударили крылья о воду,
И ударили крылья о небо Без объятий они и проводов
Грусть разлуки, как камень, подняли
И уплыли косыми стаями
С несказанно печальным лепетом.
Как снежинки, в небе растаяли
Гуси-лебеди,
Гуси-лебеди.
.. .И другие снежинки стелятся
Над полями, над речкой синею.
Из оврага спешит метелица Белым-белая, негасимая.
Вот уже холода навальные
На дорогах земли куражатся...
Только есть что-то в жизни правильное,
Что великою правдой скажется.
Я увижу порою снежною,
Как зима в вдохновенном трепете
Вас ваяет, как память нежную,
Гуси-лебеди,
Гуси-лебеди.
Как же ты справедлива, родина:
Никому не даёшь отчаяться.
И в душе у меня мелодия
Лебединая
Не кончается.
соловьи
Покой нам только снится.
А . БЛОК
Соловьи, соловьи,
Не тревожьте солдат.
А . Фатьянов
Житуха ныне - не уют.
Но соловьи-то, соловьи-то
И там и тут вовсю поют,
Процеживая песнь свою
Сквозь утренней прохлады сито.
Не так ли пели соловьи,
Тревожа русского солдата,
Когда суровые бои
За чувства добрые свои
Вели отличные ребята?
И вновь расколота земля,
И вновь мгновенья перед боем.
Словами лживыми пыля,
Торговцы честью из Кремля
Торгуют родины судьбою.
А вот у птиц закон простой:
Открыто песне сердце птицы.
А нам уж сколько лет покой
Пред тем, как бросить сердце в бой,
Под соловьиный щебет снится.
СНОВА В ОХОТКУ
Вот и снова в охотку
Не стихи, а стихия...
Ставлю слово - находку
В эти строки лихие.
И пошла куролесить
Расписная отрава:
Ни измерить, ни взвесить
Слов бедовых ораву.
Ох вы, буйные ночи!
Буквы бликами скачут.
Ничего, если точка
Там, за далью, маячит:
До неб я не скоро
Доберусь ещё, тая,
Слово, каждое слово,
От звезды зажигая.
БАЛЛАДА О ПТИЦЕ
Когда я вижу, как взлетает птица,
Кому опорой - небо и душа,
Я так хочу в ту птицу обратиться,
Устойчивость конкретики круша.
И вдруг понять, где нет упругой тверди,
Где на ладонях всё: от «а» до «я».
Где нет рожденья, впрочем, как и смерти,
Есть только бесконечность бытия,
В которой все давно равны друг другу И власть имущий, и последний бомж.
Его, конечно, мучат снег и дождь,
Зато надежда простирает руку.
Проходят испытания тела,
Чтоб души крепли под ярмом невзгоды,
Поскольку меру истинной свободы
Природа лишь печальникам дала.
Они куда удачливых мудрей:
Растрачивая время на заплаты,
Не намывают в быстрой речке злато,
А солнца ждут на утренней заре.
Его в чулок, ей-ей, не спеленать,
А желтизна его - с отливом красным,
Поскольку надо лето утверждать
И слёзы осушать со щёк несчастных.
.. .Ухмылку подтвердить не торопись.
Но прежде чем перешагнуть границу
Добра и Зла,
на миг остановись,
Взглянувши на воспрянувшую птицу.
Одолевая притяженье дна
И потеряв устойчивость земную,
Я на вершине завтрашнего дня
Себя к своей свободе приревную.
СЕРДЦЕ НА РАССВЕТЕ
Я думал, со стихами распрощался:
Уж скоро год, как к прозе перешёл,
Но как же, оказалось, ошибался!
Вновь рифмы дружно прыгнули на стол.
Они вплели в раскрытую тетрадку
Нечаянные строки поутру.
И строки побежали по порядку,
Рифмуясь ли? Верша пожатье рук?..
И вдруг листки захлопали, как крылья:
Ведь это чувства заспешили ввысь,
Они легко и просто поднялись,
Оставив позади мираж усилья.
Куда там прозе до таких высот!
Как весело в нахлынувшем пространстве
Творить свой удивительный полёт Погоде вопреки и постоянству.
И что за непоседливый родник
Вдруг выбился из сердца на рассвете:
Лечу, лечу у музы на примете,
Мгновенный миг сменив на вечный миг.
Поэзия всё небо обняла,
Достигнув невозможного возможным.
Я к солнцу прикасаюсь осторожно,
Чтоб не обжечь воздетые крыла.
ТЕТРАДКИ ЧЕРНОВЫЕ
Лежат в столе тетрадки черновые.
Ещё в них не написаны стихи.
И памятные даты ветровые
Ещё и безучастны и тихи.
Но стоит мне пером коснуться строчек И годы, пробуждаясь, зазвенят,
И снова в душу прямо дни и ночи
Из прошлого, как птицы, прилетят.
И повторится всё, что отшумело.
Я к своему истоку возвращусь
И, как тогда, мальчишкой неумелым
В дорогу за судьбою соберусь.
И вновь пройду по давним перегонам
И буду ожидать открытый взгляд.
А годы, как зелёные вагоны,
Опять ко мне, седому, заспешат.
Я по второму разу жизнь освою,
Но только тяжелее будет груз:
Ведь я опять сегодня ошибусь,
Хоть знаю я, чего ошибка стоит.
И, уложив в строку за словом слово,
Я прошлую ошибку повторю,
И горечь расставаний выпью снова,
И сам себя к беде приговорю.
Мне кто-то толковал: «Легко поэтам Ну что там рифму к рифме приложить...»
Ах, глупый он: ведь суть стихов не в этом,
А в том, чтоб дважды что-то пережить.
Опять пройтись по прошлому,
и, зная,
Что здесь - обвал, что там - опять беда,
Шагнуть в них, зубы накрепко сжимая,
И стать бессильным снова - как тогда...
Лежат в столе судьбы моей причалы:
В них радостей немало,
больше - гроз.
Беру перо, чтоб жизнь начать сначала,
А хватит ли мне силы вот вопрос.
ЧЁРНЫЙ ДЕНЬ
Бывает чёрным день, а то и месяц,
Когда толпа теснится неудач,
Текущих по ступенькам скриплых лестниц
С неудержимой наглостью - хоть плачь.
И лист бумаги под рукой влажнеет,
И с ручкой спотыкается рука,
Душа твоя в отчаянье немеет,
И тучи закрывают облака.
Скрип двери чаще кажется подвохом.
И к другу с недоверьем обратясь,
Скажу ему нечаянно, со вздохом,
Что, мол, руби, обидеть не боясь.
Придёт он, чёрный день, не без причины,
Окрасит небо в тусклый серый цвет,
И сдать в тот день экзамен на мужчину,
Случается, ни капли силы нет.
Шепчу: «За что?» - и крепко закрываю
Заслонку на отдушине души,
Где мысль, в дыму печали угорая,
Усами тараканьими шуршит.
И вроде б всё безвыходно и глухо,
И где-то там, в овраге бытия,
Глядит с усмешкой наглая старуха,
Готовая за чуб схватить меня.
Соломинка последней нитью рвётся,
Коль день от черноты своей оглох...
И только сердце почему-то бьётся
И гонит кровь, процеживая вдох.
* * *
Я чистый лист перед собой кладу:
Передо мной - невспаханное поле.
Беру перо - и по полю иду,
Скрепив свои и мужество, и волю.
Следы, следы - от буковки к строке
Прокладываю узкие тропинки.
Следы - что жилки бьются на виске:
От тоненькой травинки до сединки.
Но я один пройду или за мной
По следу кто-то поспешит с надеждой?..
Как знать... Но поле травною волной
Поднимется на почве белоснежной.
Моё ты поле! Жизнь, судьба и труд...
Кого оно за сердце всходом тронет?..
А птицы прилетят - и запоют,
И лебеди над ним перо уронят.
СТИХИ
Земля, напоённая ливнем вчерашним,
Казалась сегодня мне очень домашней.
Я шёл, и была мне родной и понятной
Трава, что росла и красиво, и ладно.
Шептала она неторопко, ритмично,
Обычно, обыденно и - необычно.
И в шёпоте этом, шагах и движенье
Рождались стихи, захлестнув настроеньем.
Рождались в душе не удачной строкою Ромашкой,
Душицей,
Тропой луговою.
БАЛЛАДА О БУХАНКЕ ХЛЕБА
В лодке плавает хлеб.
Он пропитан водою.
В лодке плавает хлеб
Горький горькой судьбою.
За волною волна
Через борт наседает.
За волною волна
Лодку ту заливает.
Лодка мелко дрожит,
Скрип уключин немеет.
Высоки камыши,
А помочь не умеют.
И хозяина нет,
И она пропадает,
И со дна только свет
Белых лилий всплывает.
Вот один только хлеб
На воде остаётся,
Вот один только хлеб В круге вешнего солнца.
И накрыла волна,
И ко дну потянула.
А поднявшись, она
Над воронкой вздохнула.
Там хозяин лежит
Безучастно и немо, Не успевший пожить,
Не напившийся небом.
Хлеб прилёг рядом с ним
Чёрной гибнущей птицей.
Хлеб - он хлеб, он везде...
Он и там пригодится.
БАЛЛАДА О ЛЕТУЧЕМ ГОЛЛАНДЦЕ
На гребнях волн отплясывает танец
Луна, оставив хмурый небосвод.
В лучах её
сквозь ночь летит «Голландец»,
Всем телом напружинившись, вперёд.
Не обретя покой над смутой моря,
Как сердце, мёртвый колокол стучит.
Но сам корабль, покорности покорен,
Взрывает грудью пену - и молчит.
Над палубою мачты, как распятья,
Разбрасывают груды облаков,
Несущих исступленные проклятья
Гонимых душ погибших моряков.
Их никому уже не успокоить
И из забвенья вывести нельзя...
Что тот корабль безумье или совесть
У моря в торжествующих глазах?
Ему лететь и плакать на просторе,
И исчезать,
и вновь всходить во мгле,
Покуда есть ещё шторма на море,
Покуда есть сомненья на земле.
БАЛЛАДА О ХУДОЖНИКЕ
Тянулся вечер в узкое окно,
На подоконник звёзд роняя крохи.
При блеске свеч мерцало полотно,
Где мягко проступал девичий профиль.
А за стеной неистовствовал март,
До блеска дождик отмывал панели...
И звал к себе натурщицу Монмартр
Настойчивой трескучей акварелью.
Что он, художник, в женщине нашёл?
Помаде уступила место святость,
Намокший брошен в угол капюшон Свидетель тело рвущего разврата.
Но тень дрожит, взрывая темноту,
На окнах лоскутами туч повиснув...
Впервые женщина забыла наготу,
Худые руки в изумленье стиснув.
Палитру время выбило из рук,
И след творца в глазах судьбы затерян.
Замкнув собой недолгой жизни круг,
Висит картина в маленьком музее.
И разве кто б узнать сегодня смог
От тлена сбережённую невинность
В испитой женщине, закутанной в платок,
Пришедшей помолиться на картину?..
Но полотно заполнил свежий март,
Чтоб вознести худые руки века,
Вручившего творцу
бесценный дар В богах и падших видеть человека.
БАЛЛАДА О ЧЕЛОВЕКЕ
Он на земле сырой лежал,
Пиджак в полоску распахнулся.
Он крепко-крепко руки сжал,
На крик прохожих не очнулся.
Они подумали, что пьян,
И мимо молча прошагали;
Мол, виноват упавший сам,
Мол, мы его в гробу видали.
Он на земле сырой лежал,
И ветер волосы тревожил.
А мимо старый пёс бежал И рядом замер осторожно.
Он исхудавшим, грязным был,
Не сразу разберёшь, что белый.
Как страшно этот пёс завыл
Над распростёртым в луже телом.
И лишь тогда участья взгляд
На старике остановился,
И кто-то, повернув назад,
Над ним с тревогою склонился.
Его, быть может, и спасли.
Но райве знали, разве знали...
Как бережно потом несли,
Как тягостно потом вздыхали...
И кто-то пса ногой поддал.
И тот, дрожа крестцом увечным,
За угол дома отбежал
И плакал там по-человечьи.
БАЛЛАДА О ЩЕНКАХ
Четыре щенка под осиной дрожали.
Четыре щенка чьей-то милости ждали.
Из школы, что рядом шумела, ребята Уроки кончались ^ бежали к кутятам.
Бежали к кутятам девчонки, мальчишки,
Несли бутерброды, печенья, коврижки;
Коробки, чтоб было где спать им, таскали,
Щенков, золотея глазами, ласкали.
Склонялись над ними Татьянки, Серёжки, И тыкались мордочки детям в ладошки...
А дальше?..
Рассветной осеннею стынью
Собачники их увезли на машине.
Но дети не знали, но дети не знали,
Они по дворам их неделю искали.
Им крикнула злая старуха-кутила,
Мол, ваших кутят подобрали на мыло.
Но разве возможно поверить в такое?
Любовь подсказала ребятам другое:
Что лебеди-гуси на юг пролетали
И взяли щенков,
до весны с собой взяли,
Чтоб в лютую стужу не мёрзли кутята...
Вот так и решили однажды ребята,
Вот так объяснили себе, как хотели...
Но только щенки не вернулись в апреле.
ОТЗВЕНЕЛИ ДОЖДИ
Отзвенели дожди за околицей.
Первый снег запорошил беду.
Чтоб её позабыть, успокоиться,
Я по белому снегу иду.
Холодит мне метелица ноженьки,
Да зато утихает печаль,
Хоть того, что ушло и что прожито,
Мне сегодня по-прежнему жаль.
А снега всё метут. Лужи чёрные
Забелелись надеждой в душе...
На окошках рисунки узорные
Так по-русски связались уже.
Лист последний с берёзы срывается,
Но желанней становится даль:
А не там ли опять начинается
Всё, что выжгла когда-то печаль.
ВОРКУЮТ СИЗАРИ
Под крышею воркуют сизари:
У них пора гнездовая настала.
Прислушайся, они уже с зари
Творят своё сердечное начало.
Он кружит, он головку клонит вниз,
Ему теперь не до проблем желудка,
И гордо смотрит сизая голубка,
Освоив основательно карниз.
А посреди посёлка тишина
Мелеет в хрупкой предрассветной дрёме...
Я раньше думал, что ручьи - весна,
Но сколько ещё кроме, кроме, кроме...
* * *
А земля-то - уже сполна
Народила, наубивала...
Седина её, седина
Через все полюса - и мало.
Седина её - облака,
Цвет расплавленного металла...
Под луною - река, река
Через все полюса - и мало.
Век серебряный надо мной
Проплывает стальною птицей,
Зимней вьюжною белизной Чую - мне на виски садится.
И тревожно дрожит рука,
И грустней, и мудрее стало...
В сердце белые облака
Через все полюса - и мало.
ОСЕННИЙ ЛИСТ
Как невесомо опустился лист
Мне на ладонь, подрагивая телом.
В зазубринах его
роса блестела...
А может, дождевые слёзы брызг?
Не выжжена помятые бока.
Они, зеленовато остывая,
На желтизну спокойно наплывают,
Как будто на закате облака.
Ничем он не отличен от других.
Но, сев в мою раскрытую ладошку,
Он мне доверил тайны чувств своих,
Поверив в то, что я его не брошу.
Лежал он и приметливо дышал,
Удобно примостив в ладошке тело.
Но вздрагивала крылышком душа,
Которая пока ещё летела.
* * *
Любви моей неведомы маршруты...
Я так хочу сейчас один остаться,
Чтоб видеть, как, потягиваясь, утро
Выходит по России прогуляться.
Хоть утру и не целый день стараться:
Достаточно и двух часов на зорьке,
Чтоб в Волге разомлевшей искупаться
И дым села учуять сладко-горький.
Полощет ветром алую рубаху,
Льняной ковыль - расчёсанный нарядно...
И встречные берёзки только ахнут,
Заметив, как шагает утро ладно.
Не потревожит и траву шелкову,
Но край родимый вместе с ним проснётся,
А утро снимет жёлтую подкову
И солнышком заветным обернётся.
КОГДА И ЛУНА НА УЩЕРБ
Под сумрачным небом полночным,
Когда и луна на ущерб,
Мне видятся странные очи
Склонённых над заводью верб.
Вода, в холодке оживая,
Колышет небес огоньки,
В них плачет слеза дождевая
На острых ресничках тоски.
Моргнут - и опять сиротливо
Те очи глядят на меня,
И столько в них просьбы стыдливой,
Что хочется быстрого дня,
Что хочется солнца и света,
Чтоб эту печаль превозмочь.
Но даже у быстрого лета
Почти нескончаема ночь...
И что же поделать мне, право,
Чтоб вербы утешить чуть-чуть?
Присяду на спящие травы И рядышком помолчу.
* * *
Как отчётливо горят
Кистья ягод на рябине:
Не в начале декабря В середине, в середине.
И хотя не мал мороз, Я не чувствую озноба:
Я нисколько не замёрз
На поляне белолобой.
И коснулась даль меня
Неожиданно и важно:
Вспомнил я,
как у огня
До костей промёрз однажды.
Когда на окнах рисовал мороз
Резные леденцовые узоры,
Мне показалось вдруг, что перенёс
Сюда он то, чем так богат мой город.
Ажурную карнизов красоту,
Резьбу навесов - форм оживших краски
И деревянных крыльев высоту
Нарисовал он с нежностью и лаской.
И как же мудр был старенький мороз:
Не зря он зимним утром отличился Нарисовал, а словно произнёс
Он слово о России, где родился.
И слова его хрупкое витьё,
Не потускнев, дошло до нас сквозь годы...
Творить учились люди у природы.
Творить учили, мудрую, её.
КРАСНОТАЛ
По обочине дороги краснотал
Как воздушную тревогу
заиграл,
Полоса на километр не свернуть,
Словно кто-то алой лентой
вяжет путь.
Высоко взлетают кроны
у берёз.
Ниже - ветки
все в патронах
алых слёз.
День осенний нынче ясен,
тени нет.
Осень - старость,
только красит
в алый цвет.
По-над озером
заря невысока.
Краснотал...
Но прядь седая
у виска.
ЛЕНИНГРАДСКАЯ ПОГОДА
В САРАТОВЕ
А земля не белеет.
А земля индевеет.
И на чёрном - как росчерк,
Резкий росчерк резца,
Как сосулек сплетенье,
Веток белое жженье...
Снега нет,
но слетает
Белый пламень с лица.
Глянут ветки,
как строчки,
Из-под белой опушки,
Уплывёт за ограду
Тополей хоровод...
Кто там?..
Веришь не веришь:
Только вижу я Пушкин,
Как по Летнему саду,
по Липкам идёт.
МАРТ
Взошли в саду сквозь влажные ресницы
Два солнышка твоих весёлых глаз.
И варежки твои, как две синицы,
На веточке пристроились сейчас.
Они ещё не смеют ворохнуться,
Но крапинками синими глядят...
Вот-вот на голос птичий отзовутся И, крылья обретая, полетят.
ИЮНЬ
Румянец года - ласковый июнь
Листву перебирает на осинах,
Чтобы в ответ услышать пенье струн
Среди травы натянутых тропинок.
Стрижи повыше - солнышку сиять.
Стрижи пониже - дождику трезвонить.
Июньский ветер любит подремать,
Уткнувшись лужам в зыбкие ладони.
Заворожённо гляну на большак
Сквозь жаркую распаренную негу,
А там вывозит старенький лошак
Из памяти скрипучую телегу.
* * *
Едва коснётся осень перелеска,
Едва прохлада чуткая придёт, И вспыхнет предсентябрьская песня,
И загудит застывший небосвод,
Осыпав на сухую землю краски...
А из-за рощ, пожарами шурша,
Идёт ещё не сказанная, сказка,
Великим ожиданием дыша.
* * *
Ух, затрещал мороз, заволхвовал,
Заворожил серебряные ели,
Которые пушистые меха
Перед высоким праздником надели.
Стоят они, глаза свои раскрыв,
Они глядят, как поле в непогоду,
Настроив струны лебединых крыл,
Готовится подняться к небосводу.
Стоят они на тоненькой меже,
Упавшей на снега тропинкой узкой.
И радостно у елей на душе
До невесомой грусти, светлой, русской.
МЕТЕЛИЦА
Через порог,
Как девица,
Зашла ко мне метелица.
До пят
Стряхнула волосы,
Пропела тихим голосом:
«Давно тебя не видела.
Аль чем тебя обидела?
Аль стала некрасивая?..
Да я ведь не спесивая.
Где ты живёшь,
Проведала,
Сама тебя наведала
И проторила стёженьку Девичую дороженьку...»
.. .Дружил я с той метелицей.
Кружил я с той метелицей.
И в жизнь неугомонную
Я - сердцем в сердце целился.
Метель со мною рядышком
Ходила по дороженькам.
Ах, лада, моя ладушка,
Ах, солнце моё, солнышко...
Но годы шли, в виски мои
Вплетая нити снежные.
Умишком пораскинул я,
Устав от ритмов бешеных.
Метели что? - не старится.
И годам не подвластная,
Всё та ж идёт красавица,
И юная, и страстная...
Вот я и сник, испуганный:
А вдруг уже не выдержу?
Куда уж мне за стругами:
Лодчонку мне поближе бы...
Смирил свои желания,
Смирил свои волнения Одни воспоминания
Остались да сомнения...
Но бьют часы средь стен ещё,
Их маятник качается,
И даже в теле немощном
Надежды не кончаются...
Ну, здравствуй, юность-девица!
Пошли гулять, метелица!
* * *
Не к колодцу молодица
Утром по воду идёт, А зима, как кружевница
Ходит, - кружева плетёт.
На карнизах, на заборах
Для веселья, для красы
Белый ситец весь в узорах
Накрахмаленный висит.
А сквозь белые пушинки,
Что означены едва,
Как огромные снежинки,
Выплывают дерева.
Словно струги выплывают
Из-под паруса зари,
Впереди им освещают
Путь-дорогу снегири.
Хороша зима-красава!
По-российски хороша.
А мороз? Не важно, право, Коль горячая душа.
Рукавом взмахнула смело Серебром взошла земля.
Из другого - лебедь белый
Опадает на поля.
И в урочный час свиданья
Шалью лёгкою плеснёт,
Продолжая волйвованье,
Приглашая в хоровод.
По нетронутой дорожке
Кружевница проплывёт,
На окошко - по серёжке:
Будешь счастлив целый год.
НЕПОГОДА
Бормочут сани, в снегу скользя,
А тот наступает, валит.
Морозный ветер у самых глаз
Накручивает педали.
В метель дорога - ей-ей трудна...
Вожжа по руке елозит.
Да, слава богу,
как чёрт, умна,
Рыжуха меня вывозит.
Недаром печка звала теплом,
Я правлю к крыльцу умело.
И вдруг, кряхтя, расправляет дом
До каждой дощечки тело.
И дымным вздохом пугнув слегка
С забора семью сорочью,
Верхом садится на облака
И мчится поверх обочин.
Меня - как скалкой:
ну, вот-те раз!
Лихой старикан - видали?..
Морозный ветер
у самых глаз
Накручивает педали.
* * *
Морозный день
на ветки сном садится,
и голубые тени на снегу...
Я в лес вхожу,
где не деревья - птицы,
взмахнув крылом,
застыли на бегу,
упрятав лапки красные в сугробах.
Здесь тишина имеет
вкус и цвет...
И в этой молчаливости
попробуй
узнать лесного волшебства секрет.
Я подойду, спрошу
у старой ели,
о чём с рассвета
снегири кричат,
и белые снега о чём запели,
о чём следы вчерашние молчат?
Возьму я горстью снег и на ладони
потрескивают капельки огня...
И вдруг сквозь них я вижу мчатся кони,
стремительные, мчатся на меня.
По бубенцам пощёлкивает ветер,
блестят разгорячённые глаза
у той...
Ну, с кем сравню её? На свете
Её давно ни с кем сравнить нельзя.
Ах, затевает песню без обмана
цветастый плат
с широкою каймой...
Влетают кони
прямо на поляну:
- Ты что стоишь?
Скорей садись со мной!
Сажусь,
хрустит промёрзшая рогожа...
Навстречу бегу
сердце отворю.
Ни на кого
ты нынче не похожа,
но до чего похожа
на зарю.
ВКУС ЧЕРНИКИ НА ГУБАХ
Чуть приметная тропинка.
В синих крапинках косынка.
Ветви клёна на плечах.
За тобой иду - любуюсь.
Подойду к тебе - целую:
Вкус черники на губах.
Ах как сладко целовались! Даже сами удивлялись.
А ведь десять лет вдвоём.
Нет, недаром на природе
Всё как будто внове вроде Как живую воду пьём.
Лес вокруг шумел листвою.
Пахло свежею травою.
И кузнечик стрекотал.
Где травинка прогибалась Земляничника смеялась.
Клевер шапкою кивал.
Вижу вдруг - по курсу прямо:
Виснет яблоко Адама -
Гладкий глянцевый бочок.
Ох, не зря оно повисло
На зелёном коромысле.
Что потом - о том молчок.
Солнце к коже прикипело,
Ты совсем помолодела.
Десять лет? Они не в счёт.
Словно всё у нас сначала.
Вновь любовь, как от причала,
Тропкой узенькой течёт.
Только время - быстротечно...
И, конечно, нам не вечно
Быть заблудшими в ветвях.
Но поверь, моя родная,
Я и год спустя узнаю
Вкус черники на губах.
* *
•
Р.
Из всех твоих,
Из всех моих желаний
Мы выберем с тобой по одному,
И пусть они в сердцах у нас свиданье
Назначат по желанью своему.
Не опоздать им, не уйти от встречи:
Ведь их-то мы и выбрали не зря.
Они тогда и светят, словно свечи,
Когда одним сиянием горят.
И потянувшись радостно друг к другу,
Они разбудят смелость и мою...
Как бережно беру твою я руку,
Так, словно отдаю тебе свою.
ГРАНАТОВОЕ ДЕРЕВО
Разверстого граната алый сок Он мёдом по губам моим потёк,
Как будто оторвать в полночный час
От губ твоих я губ своих не смог.
На волю сердце рвётся из груди,
И разум, сердцу отданный, умолк.
И вот уже, твоих касаясь губ,
Тобою я пленённый изнемог.
Как сладок миг, который мне дарил
Разверстого граната алый сок.
Д В Е ТЕНИ
В прохладе осенней
За праздным окошком
Мелькнули две тени
На жёлтой дорожке,
Как будто две крохи
Отстали от звука
В натянутом вздохе
Небесного лука.
* * *
Заглотнула река пару звёзд,
что из облака глянули,
Да, наверное, холодом
горло своё обожгла,
Потому что закашлялась,
к тёмному берегу прянула
И прижалась к нему,
и, надежду найдя, замерла.
И опять тишина:
словно обморок, было молчание.
Ночь висела клочками
на мягкой резьбе камыша...
Но из чрева реки
двух лучей серебрилось мерцание:
А у звёзд оказалась
русалочья, видно, душа!
НУ И ЯГОДА-МАЛИНА
Ну и ягода-малина!
Ты пришла не с луговины,
Не из садика-гармошки,
Что ликует за окошком,
Не из дымчатого леса,
А с крылечка под навесом,
Что напротив нашей хаты,
Той, что ждёт давненько сватов.
ТЫ ДА Я
За ночною тишиной
Утро грезится.
Ты да я, да мы с тобой В лодке месяце.
А на лодочке гребца
Нет, и не было:
Не найдётся храбреца,
Чтобы - в небо-то!
Так и плавает ладья
В звёздном морюшке,
Острым носом бередя
Волны-волнышки.
Лишь потом, когда в глаза Ветры буйные,
Поднимает паруса
Лодка лунная.
За ночною тишиной Утро росное...
Ты да я, да мы с тобой Несерьёзные.
ЗАЗНОБУШКА
Зазнобушка, зазнобушка, На сердце маета.
Смотря кому - зазнобушка:
Мне - только сухота.
Полна весна водицею Слезинками полна.
Две речки за ресницами Соседская жена.
Хороша она Не моя жена!
Пойду я выйду, с горюшка
Околицей пройду,
Среди густого полюшка
Размыкаю беду.
С берёзонькою белою
Я нынче подружусь,
Я шею молодецкую
Верёвкой обвяжу.
Прости-прощай, родимая
Родная сторона.
Прости-прощай, любимая
Соседская жена.
Хороша она Не моя жена.
131
ГАДАНИЕ
На поляну на лесную
Приходили красны девицы,
Косы русы, косы-струи
Расплетали красны девицы.
Алы ленты в руки брали
Не напрасно красны девицы, А по ветру их пускали Выпускали красны девицы.
«Ты неси-ка, ветер летний, Говорили красны девицы, Ленты наши - алы ленты, Ворожили красны девицы: Пусть они не прикоснутся
Ко осине молодой,
Пусть те ленты обовьются
Вокруг яблоньки лесной,
Чтобы было ожиданье
Не напрасное...»
Ох, свиданье нагадали
Девки красные.
* * *
Как ласково манил к себе арык,
И я губами жадными приник:
Мне показалось вдруг, что не вода Твоя любовь журчала, как родник.
И жажду я пытался утолить
И заглушить в душе страданья крик,
Но горькой оказалась та вода,
Как твой холодный взгляд в прощальный миг.
* * *
Луною небо синее согрето
Над голубою башней минарета.
Как тихо и томительно вокруг Совсем не потому, что зреет лето,
А потому, что ветер непослушный
Сейчас уснул до самого рассвета.
И некому прохладу принести,
Чтоб остудить желание поэта.
* * *
Звучит в руках твоих певучий руд,
Как струны эти ласково поют!
Как будто нежность сладкая взошла
Из свежих трав, раскинувшихся тут.
Как будто звёзды жёлтые зажглись,
Упав в уснувший одинокий пруд.
Я вижу, пальцы тонкие твои
По струнам чувств недремлющих снуют.
О эти пальцы - лучики луны,
Они желаний облако сплетут,
Чтоб отпустить дыханьем лёгким в ночь...
И, кажется, обратно не вернут.
НОЧЬ
Город. Небо синее над ним.
Слышен чей-то голос: «Севгелим...»
Я стою, молчу, боясь спугнуть
Этой южной ночи нежный дым.
А она плетёт из звёзд парчу,
Чтобы счастье подарить двоим:
Той, кому любовь крыла дала,
И тому, кто молвил: «Севгелим».
* * *
Ты - словно плод из сада дивных грёз,
Что на ветвях моей души возрос.
Лишил меня рассудка аромат,
Идущий от твоих тяжёлых кос.
И терпок сок упругих губ твоих,
К которым губы я свои поднёс.
ПОЭЗИЯ
Поэзией своей Самед Вургун
Касается моих печальных дум,
И расстояний источилась власть,
Я слышу: Каспий расточает гул.
Я вижу вдруг, как алая заря
Цветёт ковром надежды на лугу.
И вижу, как размашисто джейран
Назад бросает Землю на бегу.
А кипенной волной своей Араз
Взошёл в моих очах на берегу.
И, русский, благодарно я склонил
Перед тобою голову, Вургун:
Ушла печаль, сомкнув свои уста, И вновь я петь любовь свою могу.
Над серебром задумчивого сквера,
Где еле различим чертёж аллей,
Взошла звезда рассветная - Венера,
С ресниц роняя розовый елей.
Малинный запах, клейкая прохлада,
Не оторвать стопы от вязких трав.
И тает лёд растерянного взгляда,
Сомнений паутину оборвав.
Как облако, всплывает клён пушистый,
Закутан сквер в его зелёный дым,
И липнет мёд волос твоих душистых
К губам моим.
* * *
Не станем притворяться дураками,
Стыдливо прятать в угол сердца взгляд,
Когда вдруг ярко вспыхнет перед нами
Та женщина, что сбросила наряд.
Она стоит торжественно и свято,
Двух волн набухших плещет высота,
И тени ниспадают их покато
На тёплую округлость живота.
Всё замерло. И только два дыханья
Торопятся в единое сойтись,
И только два великих пониманья
Объемлют чувствам отданную жизнь.
НОЧНЫЕ СЛОВА
Подскажи мне ночные слова,
Те, что ночью шептала трава,
Те, что ночью напела волна,
Те, что ночью учила луна...
Подскажи мне ночные слова.
Я, конечно, их все повторю,
На далёкую глядя зарю,
На высокую глядя звезду
И на близкую вишню в саду...
Я, конечно, их все повторю.
А
И
И
И
А
потом на тебя я взгляну забуду и ночь, и луну,
траву, что скользит под рукой,
ночную звезду над собой...
потом на тебя я взгляну.
Но словам этим долго звучать:
Столько, сколько мы будем молчать,
Столько, сколько мы будем в ночи
Литься воском горячей свечи...
Но словам этим долго звучать.
Подскажи мне ночные слова:
С них так кружится голова,
С них я жизнь начинаю творить.
Чтоб забыть их и вновь повторить...
Подскажи мне ночные слова.
ТРАВА
Хрустит, как снег, созревшая трава...
На это вы вниманье обращали,
Когда по травам наливным шагали
На зорьке, распустившейся едва?
Глаза прикрою в тишине лесной И вдруг услышу за обманом звука
Слова, что были сказаны тобой,
Ещё не знавшей, что грядёт разлука.
НОЧЬ
Занедужила степь:
захотелось чего-нибудь светлого,
Да не звёздного - яркого,
чтобы глухие глаза
Засияли от солнышка,
в летнюю пору приветного,
И упала на травы,
как розовый шарик, слеза.
Занедужила степь,
стонет старым судачливым филином.
Ну, хотя бы звездою
поджечь ей далёкий стожок...
Но ещё предстоит ей
ночная дороженька длинная,
И не скоро умолкнет
над озером жёлтый рожок.
* * *
Ну какая же маленькая
У обиды дорога.
Разве что - до завалинки?
Разве что - до порога?
Дверь открою - и радуюсь:
Ты хлопочешь у печки,
Разноцветные радуги
На венчальном колечке.
Сяду, гляну доверчиво,
Все обиды развею,
Если ласково вечером
Твои руки согреют.
Пусть морщинки-проталинки
Затаились тревогой:
Вся печаль - у завалинки,
Вся печаль - за порогом.
ОСТАЁТСЯ ЛИШЬ ЛЕТО
Молчал ручей, пока искал
Свою тропинку к свету.
Потом привстал - и заплескал
Ладошками по лету.
Потом запел и заплясал,
И - на тебе, смотрите:
Стекает солнце по усам
Почти медовой нитью.
Луны стекает серебро,
Ветров стекают струи И остаётся лишь добро
На вздохе поцелуя.
МАТЬ-И-МАЧЕХА
Ах как апрель сегодня виноват,
Что вишни не надели свой наряд,
Что яблони раздетые стоят.
Ах как апрель сегодня виноват!
Какие же холодные ветра
Швыряют комья мрака до утра!
Им что - у них обычная игра.
Какие же холодные ветра!
Я по апрельской пустоте иду;
Навстречу - только прутики в саду,
Как будто пауки плывут в пруду.
Я по апрельской пустоте иду.
Но впереди мать-мачехи цветы.
Они влекут меня из пустоты
На звёздный берег храброй доброты.
Но впереди мать-мачехи цветы.
Ах, доброта - она, как красота.
Два огонька, на цыпочки привстав,
Зажглись от тёплой стороны листа.
Ах, доброта - она, как красота!
РИФМА
Как будто огненные стрелы,
На город падают лучи
От той заоблачной свечи,
Что до сих пор за ними тлела.
А вот и лепестки-листочки,
Как ненаписанные строчки,
Но словно азбучные «аз»
На землю падают, смеясь
Весёлым бликом многоточий.
Вот так легко рождался день,
С которым я срифмую: тень.
ТАКОВ БЫЛ ДОЖДЬ
Висели клочья серых облаков,
Лишённых в одночасье белокрылья.
И с их худых, как каторжных, боков
Срывались капли - и по крыше били
И вроде - дождь.
Но так он слабо шёл,
Так редко в жесть постукивали капли,
Что музыки не складывался шёлк,
А словно - по холстине кот царапал.
И обновленья не было в душе:
Таков был дождь - по капельке в минуту
Из облака, воздетого на шест
Ещё не пробудившегося утра.
УТРО БЫЛО ТИХИМ
Что говорить?.. А утро было тихим.
Мерцали росы, листья серебря.
Там вдалеке, где тёрн и облепиха,
В клубок свернувшись, грезила заря.
Спала река, спокойно спали травы,
Застряла песня в горле спящих птиц,
В тени широколиственной дубравы
Дремали угли утренних зарниц.
Казалось, так спокойно - будет вечно.
Казалось... Но, тревогами звеня,
Уже катилось солнце мне навстречу
По рельсам пробудившегося дня.
ШЁПОТ
Раскрыто окошко, А видно немножко:
Начало дорожки
Да ночь на ладошке.
А дальше порога?..
Откуда я знаю?
Ну, разве я много
Во тьме угадаю?
Но к этой ладошке
Прильну осторожно,
Как к ласковой кошке,
Щекою тревожной И шёпот услышу:
Межзвёздным покоем
Он в ухо мне дышит...
Откуда такое?
А ТАМ? А ТУТ?
А может, только кажется,
А может, в самом деле Течёт речушка пряжею
Из сказочной кудели.
Гляжу, а мне не верится:
Не маюсь ли, не грежу ли?
Вон, в камышинках, девица
С косою русо-нежною.
А в травах - искры росные,
Как звёздочки лукавые.
И что они тут - посуху
Сверкают между травами?
Медовый месяц ластится
К берёзке белокожевой,
А там клубочек катится
Посереди дороженьки.
А там? А тут? А около?..
Ах, ночка волхвовальная,
Связала ты, проокала
Слова любви признальные.
Слова любви хорошие,
Как эта речка, чистые,
Как ночка, - осторожные,
Как месяц-свет, - лучистые.
БОЛЬШОЙ КАРАМАН
Ах, Большой Караман, Небольшая вертлявая речка.
Хоть и знаю - обман,
Только слушаю твою речь я.
Ты воркуешь легко,
Словно гладишь, течёшь,
наплываешь.
Нет в тебе облаков Только тени в себе ты купаешь.
Но прислушаюсь я...
Что услышу?
А ты говорлива...
Ты, от счастья светясь,
Расскажи мне о доле счастливой!
Что спокойно вокруг,
Что у жизни лишь ласки да встречи...
А тоску своих рук
Я нарочно сейчас не замечу.
Говори про весну,
Что, мол, юность даётся навечно...
А свою седину
Я в воде не увижу, конечно.
Посижу, помолчу...
Тишь да гладь на Большом Карамане.
Я совсем не хочу
Уличать эту речку в обмане.
БРОШЕННАЯ ИЗБА
Как стонет домовой за печкой,
Лишь ночь прикроет мир крылом!..
О чём он, странный человечек?
О чём он плачет и о ком?
Мигает тоненькое пламя
Почти растаявшей свечи.
В избе лишь двое - он и память,
Он стонет, а она молчит.
Ему-то никуда не деться,
Не оттереть тоску со щёк...
И больно маленькому сердцу,
Не отзвучавшему ещё.
ВЕСНОЙ
Такое лишь весной услышишь вдруг,
Когда на ветках почки, выбрав место,
Усядутся, как ноты, - и вокруг
Всё зазвучит весёлой звонкой песней.
Такое лишь весной узнаешь вдруг,
Что блики солнца могут на опушке
Собраться в озорной и тесный круг И превратиться в рыжие веснушки.
Такое лишь весной увидишь вдруг,
Когда дощечка с парусом бумажным
Вниз по ручью уйдёт с ребячьих рук И станет в море кораблём отважным.
ВЕТЕР
Мы никогда не видим ветра.
Мы видим лишь результаты
его работы...
Качаются листья - ветер.
Гнётся трава - ветер.
Вращаются флюгера и мельницы - ветер.
Срываются крыши с домов - ветер.
Платье охватывает ноги любимой,
И она, словно обнажённая, стоит - ветер.
Но какой он сам?
Где он?
Мы видим лишь результаты
его работы,
Ибо он живёт, когда движется.
Есть люди, как ветер.
* * *
Гнётся-ломится трава не ломается.
Ветер стихнет - и она
поднимается.
И ладошкою она
солнце трогает,
И сердечишко её
светом токает.
Так растёт она совсем неказистая,
От росы, как ранних слёз,
серебристая...
Коль приляжет так волной-перекаткою,
Коль поднимется горючей солдаткою.
ЗЕМЛЯНИЧНАЯ ПОЛЯНА
Земляничная поляна Сладка ягода растёт,
Наливным медовым пряном
Аж до сердца достаёт.
Ну и ягода!
Малышка А с неё не сводишь глаз:
И не броско, и не слишком,
А как надо - в самый раз.
Я склоняюсь перед нею,
Отвожу листок над ней:
Что на солнце - покраснев,
Что в тенёчке - побледней.
И на донышко ладошки
По росиночьи чиста То ль зари вечерней
крошка,
То ли утренней звезда.
ЛЕСНАЯ ЯБЛОНЯ
В листве поблёскивает весело
Совсем не броская краса Лесная яблонька развесила
Свои зелёные глаза.
Но некому прийти к ней вечером,
Чтоб слово ласковое спеть.
Она поводит зябко плечиком,
Пытаясь тропку разглядеть.
Скользнёт по ветру паутиночка,
Да вдалеке, да на лету...
Лесная яблонька - кислиночка
Ветвями ловит пустоту.
И только зорькой быстротечною
Её касаются слегка
Так виновато, по-отечеслси
Совсем седые облака.
* * *
На дачной крыше - жёлтый кочеток
Сидит, совсем не по-петушьи свесясь.
Вот-вот - и вдруг прорвётся голосок,
Но только песням не обучен месяц.
Конечно, может щёки он надуть
И стать луной, - но песня не зажжётся.
Зато светло и радостно забьётся
Душа, навстречу раскрывая грудь.
И будет свет торжественный звучать:
Не уши, а глаза его услышат, И будут ноты звёздные стекать
Серебряными лучиками с крыши.
* * *
Осень.
Жёлтые листочки
Принесла дочурка:
«Вот какие огонёчки Как огонь в печурке!»
И расправлю, и поставлю
Листья на столе я,
А от листьев этих станет
В комнате светлее.
От мерцающих листочков
Пахнет ветром, лесом...
Хорошо нам стало с дочкой,
Словно спели песню.
ПЕРЕД РАССВЕТОМ
Спокойно всё вокруг,
и тихо-тихо.
Так невесомо опадает снег,
Как будто бы земля творила выдох,
А небо дрёму стряхивало с век.
Ещё и не проторены тропинки,
И в предрассветной нежной тишине
Позванивают тоненькие льдинки
На маленьком узорчатом окне.
ПЛОЩАДЬ
И тебе нелегко живётся...
По осенней грусти шурша,
Знаю я,
Под асфальтом бьётся
Человеческая душа.
Я ей верю - душе,
Скованной
В постоянный тревожный плен...
Стонет верная и покорная,
И не понятая никем.
Лишь следы проступают бережно,
Да заря осторожно льнёт...
Я б с тобой поделился надеждами,
Но и мне их недостаёт.
Ты молчишь,
Под туманом кутаясь,
Ты надеждой не любишь жить;
Только чувствую,
Слышишь,
Чувствую ~
Как опять ты слегка дрожишь.
И бегут по телу мурашки Надоедливых капель цок...
Опрокинувшись горькой чашей,
Плачет небо
Тебе в лицо.
* * *
Посреди села церквушка,
Купол светит в небосвод.
Словно древняя старушка,
Прикорнула у ворот.
Пообтёртая одежда,
Краски выцвели давно...
И не к церкви за надеждой
Люди ходят, а в кино.
И обидно ей, и скучно.
У дверей взошла трава.
И стоит, клонясь, церквушка
Ни жива и ни мертва.
Смотрит, ёжится плечами,
В полдень щурится в лучах.
По вниманию скучает,
Пряча слёзыньки в очах.
Велико ей небо-море,
День сегодняшний велик...
Потому она, не споря,
За деревья прячет лик.
Но стоит!
Свои заботы
Про себя хранит-таит...
«Мы без бабушек - сироты», -
Говорил не раз мне кто-то.
Мнится мне: не оттого-то
Долго так она стоит?..
ПРИМЕТА
Если весел майский дождь, Не забудь примету:
Колоситься будет рожь
Урожайным летом.
Дождик, дождик, припусти,
Получись, как праздник,
Помоги цветам расти
Самым-самым разным.
Падай, брызгами пыля,
По полям танцуя...
Зарумянилась земля:
Как же ты к лицу ей.
Изумрудами горят
Первые листочки,
Машет свежая заря
Аленьким платочком.
Ничего не пропадёт,
Что тобой напето...
Рожь высокая взойдёт
Урожайным летом.
* * *
Просторней всё, когда уходит лето,
А холод не пришёл ещё пока,
И по лугам, как многоточья света,
Расселись молодые облака.
Как долог век последнего мгновенья...
Я околдован этой красотой.
Ещё назад смотрю я с сожаленьем,
Ещё не свыкся с новой высотой.
ПРУД
За дымным ликом хмурого тумана
Пытаюсь душу угадать пруда,
Которую сквозь холодок стеклянный
Выталкивает вещая вода.
И, в сердце ощущая беспокойство,
Стараюсь взглядом разорвать туман,
Чтобы понять, какого же он свойства
Таящийся на дне пруда обман?..
А он встаёт вчерашним днём из мрака,
Где с пьедесталов рушились вожди,
Где на охоту Гончая Собака
Бежала через звёздные дожди.
Где плыли миражи былых сражений,
Сплетаясь с днями мирными в клубок,
Где самый смелый плод воображенья,
С реальностью встречаясь, изнемог...
Тот пруд мерцал греховной жаждой тела
И грех свой бурой ряской прикрывал.
Не верить в правду сердце не хотело,
Но пруд неправдой сердце чаровал.
И, слава богу, что пробился лучик
Спасительного солнца сквозь туман:
Иначе бы совсем меня замучил
Тот, в правде уличающий, обман.
РОСИНКА
В стакан с водой, наполненный до края,
Росинка опрокинулась с листа;
И вдруг вода зажглась и заиграла,
И чище стала, хоть была чиста.
Когда судьба мне пригрозит изменой
И боль не сдержит свой весомый взмах,
Я встану под берёзой белопенной,
Почувствую росинку на губах.
ПТИЦА
Как весело птица свистит,
устроившись удобно на ветке,
покачиваясь
и изредка
взмахивая крылышками,
вертя маленькой головкой.
Что за птица это?
Не угадаю.
Она похожа на всех сразу птиц,
виденных мною.
Впрочем, неважно,
что же это за птица:
важно, что она птица!
Она может свободно сидеть на ветке,
не боясь упасть,
а главное, она не боится летать,
полёт - для неё естественное состояние...
А я, человек, - боюсь.
Как бы высоко ни поднялся я:
в самолёте, в космическом корабле я боюсь упасть
и потому никогда не бываю
там
безотчётно беспечным...
Таким я могу себя чувствовать
только встав на землю,
только идя по ней.
СЕНТЯБРЬ
За мутной изморосью окон
Тускнеет небо день за днём.
Тревоги тягостное око
Заглядывает в старый дом.
И нужно зря не тратить силы
В сомненьях утлой тишины,
Чтобы дождаться над Россией
Великой солнечной весны.
Она ещё в закрытых почках,
Где нет ни окон, ни дверей,
Она ещё хранит листочки
В душе настойчивой своей.
И лишь каких-нибудь полгода
Нам надо наберечь тепла,
Чтоб дней осенних непогода
Ручьём апрельским потекла.
СЕРЁЖКИ ТОПОЛЯ В ДУШЕ
Как радостно в раскрытое окошко,
Рассохшиеся створки отводя,
Кивают тополиные серёжки,
Поклёвывая зёрнышки дождя.
Апрельский запах стоек и неистов,
Почти что осязаемо весом;
Он туче, из-за крыш скользнувшей низко,
Садится на подстриженный висок.
Летит с дождём,
листком трепещет в почке,
Раскручивает лужи по земле И остаётся буквами и точкой
В моём блокноте на моём столе.
.. .Я в день, когда тропинки затоскуют
На пасмурном осеннем рубеже,
Раскрою тот блокнот - и затокуют
Опять серёжки тополя в душе.
* * *
Стоят дома ещё в платочках белых,
Готовясь к чаепитию весны.
И сахарных сугробов переспелых
На таянье тела обречены.
Вот-вот - и солнце растворит их жаром.
И сладкими ручьями потекут
Они вдоль улиц, покрываясь паром,
И первою травинкой прорастут.
И, удивившись, мы раскроем окна,
Как взгляды раскрываем по утрам.
Холодный свет, вдруг ставший тёплым, вздрогнет
И нам плеснёт любовью по сердцам.
* * *
Заходит день за маленькую рощу,
И медленно деревьев тают тени.
И вот чего б ещё казалось проще?..
Но просто ли всё это, в самом деле?
Сутулится весёлая ромашка,
Темнеет мальва перед сном тревожным,
И веером развёрнутая кашка
Покачиваться стала осторожней.
Над тишиной померкнувшего луга
Дрожит туман, подрагивая кожей...
И все цветы как будто друг на друга
Становятся немножечко похожи.
А сумеречность скрадывает дали.
Всё меньше, меньше обозренья площадь...
И медленно уходит день за рощу,
Чтобы цветы к разлуке привыкали.
РАСПАХНУ ОКОШКО В САД
Позову к столу друзей
Поздним вечером
В те часы, когда горят
Звёзды свечками.
Распахну окошко в сад:
Звёзды-яркие...
И луна мне, как калач,
Ляжет на руки.
Отломлю большой ломоть Сдобный, тающий,
Угощу им
и себя,
и товарищей.
Но один из них,
залив
Смехом бороду,
Скажет мне:
«А не пора ль
Вызвать "скорую"?»
А другой возьмёт ломоть,
Всё прочувствует
И, к лицу его прижав,
Скажет:
«Вкусное!»
* * *
Так и было...
Только сон висел над рощей,
да качался месяц в тусклых облаках...
Я искал свою русалку,
шёл на ощупь,
ощущая привкус боли на губах.
Мне дорогу закрывали великаны
в тишине листвяной,
с копьями сучков.
Я ж искал
её зелёную поляну
в позднем стрекоте забывшихся
сверчков.
Вилось эхо,
чей-то голос пел знакомо...
Где?.. Откуда?..
Никла встреченная ель.
Этот голос
поманил меня из дома
И увёл меня за тридевять земель.
Что в нём было?..
То ли вера, то ли мука,
Может, зов такой,
что сразу не понять,
но кружу я,
как по замкнутому кругу
столько лет и круг не в силах разорвать.
Всё ищу...
А где-то там русалка плачет,
Ждёт меня - я сомневаться не могу,
Одинокою былинкою маячит
на каком-нибудь далёком берегу.
Как сказать ей, что ищу её - не знаю,
может, ветер донесёт мои слова...
А пока я всё шагаю и шагаю,
шелестит
тысячелетняя трава.
Не кончаются тенистые дорожки,
А деревья, как молитвы, на весу...
Я ещё пройду
до той ветлы немножко
И в ладонях лучик света
донесу.
ПОРТРЕТ
Г. Панфёрову
Художник мой портрет нарисовал.
Лежат, мазками застывая, краски...
Мои глаза и мой лица овал,
Мои - в глазах настойчивость и ласка.
Казалось бы, такой как есть, я тут,
Но творчество иною целью зряче:
Здесь те слова в глазах моих живут,
Что мной ещё не найдены пока что.
С надеждой я смотрю на полотно И вижу не лицо на фоне листьев.
А душу:
быть открытой суждено
Ей было
доброй дружескою кистью.
И вновь, хоть убелённый сединой,
Туда спешу, исполненный признанья,
Где ждёт меня непознанное мной
С самим собою, завтрашним, свиданье.
УРОК
Приучали льва, привечали:
За столом в обеденный час
Мясо в тазике подавали
И водили на унитаз.
И, азартной следуя моде,
Мыли, в гриву вплетали бант, И подсказывали природе
Ей неведомый вариант...
Но сказалась натура зверя И, стараниям вопреки,
Не сдержали хищника двери,
И сработали вдруг клыки.
.. .Верю я в добро, что красиво,
В то, что правда, а не игра.
Только главная наша сила Не нарушить границ добра.
И, захлебываясь движеньем,
Помню, как бы в пути ни везло:
За границей добра - униженье,
И ответное слово - зло.
РУКОПОЖАТИЯ
В ладонь мою,
о женская ладошка,
Вскользнула ты, как маленькая кошка,
Лизнув её мизинчиком легонько, И сразу замурлыкала тихонько.
Как крепко друг о друга бьют ладони Скрипят мужские твёрдые мозоли,
Надёжно руки пальцами сплелись,
Надёжно, как два друга, обнялись.
Но знаю я ещё одно пожатье,
Ладонь - как будто примеряет платье.
Она - как будто бабочка над долом.
Она - легка, удобна и... беспола.
.. .С любимой я и с другом путь сверяю,
Им руки жму, как будто обнимаю,
Но как боюсь, что вновь мне руку тронет
Предательская вкрадчивость ладони.
* * *
Не скажу я недругу:
«Скатертью дорога!»
Как же это скатертью
из струны льняной, Что лежит, просторная,
полем за порогом
Снежной,
откровенною,
ясной белизной?..
Пожелаю другу я:
«Скатертью дорога!»
Ровная да чистая
снега целина, Что лежит, просторная,
полем за порогом,
Яствами да радостью
до краёв полна.
ОБРЕТЕНИЕ
Приветливо ладошку подаёт
Мне старый ясень, ветку наклоняя.
Он каждым утром эту встречу ждёт,
И я прийти к нему не забываю.
Не тороплюсь ополоснуть лицо:
Спешу к нему, к его коре прижаться,
Тем более что рядышком с крыльцом
Стоит он меж молоденьких акаций.
Тут ничего особенного нет Нет ни игры, ни самолюбованья.
Мне просто хорошо, что я согрет
Его вполне доверчивым вниманьем.
И после не покажется мне день
Ни трудным, ни печальным, ни унылым:
Сквозь этот день глядит через плетень
Товарищ мой, и ласковый, и милый.
Назавтра я опять к нему приду,
Пожму его зелёную ладошку.
И если я чего не обрету,
Так это только то, что понарошку.
ВЫПИТЬ ЛЕТО
Беру - и лето пробую на вкус
То ягодкой, а то кваском пьянящим
И, захмелев от затопивших чувств,
Бегу за электричкой уходящей.
Теперь её, конечно, не догнать.
Но я по шпалам весело шагаю,
Рассветные лучи перебираю,
Чтоб шарфик настроения связать.
Вот и лесок за ближнею горой,
И я, её подножье огибая,
Спешу, траву почти не приминая, Душа ведь тоже властвует порой.
Ну, здравствуй, среди прочих вязов, клён!
Его ладонь беру в свои ладоши,
Ах, до чего же нынче мы похожи:
Я в жизнь влюблён, так ведь и он влюблён.
А по-другому нам никак нельзя:
Ведь мы росли, чтоб миру улыбнуться
И выпить лето с золотого блюдца,
Прикрыв от счастья влажные глаза.
ПИСЬМО
Июньский дождик навевает скуку.
Стучит в окно уже который раз.
Пишу письмо уехавшему другу,
А рядом тихо дремлет поздний ч а с
Свернулся он клубочком невесомым
На краешке скрипучего стола,
И паутинка серебристой дрёмы
Неслышно наплывает из угла.
Но я ещё не дописал страницу.
Но я ещё пока не дописал,
Какие в роще волхвовали птицы,
Где я совсем недавно побывал.
Какой был воздух
и какие вязы,
Какие свечи сосенки зажгли,
Каким был день в тот час зеленоглазым,
Как травы поднимались от земли...
Я знал:
мой адресат не засмеётся;
Он сам в письме мне как-то написал,
Что мало тех счастливцев остаётся,
Которых тянет в поле и леса.
И я пишу и вновь иду по роще,
По хрустким травам весело иду
И на земле грибы ищу на ощупь Их словно яблок осенью в саду.
И странно просыпается волненье, Как будто вновь я там, как будто я
Опять прошу у рощи вдохновенья,
Доверчиво встречающей меня.
И снова слышу, как трезвонят птицы...
И облаком растаял потолок,
И снова мне на влажные ресницы
Садится паутинный ветерок.
ФЕВРАЛЬ
Стоят снега.
Так день стоит в полях.
Так ночь стоит и так стоит погода.
Стоят снега.
Но вертится земля,
Всё становясь понятней год от года.
Стоят снега пушисто и светло:
Гусей ли белых, лебедей ли стаи?..
Их столько много нынче намело,
Что, кажется, теперь уже не стают.
Стоят снега - ночные сторожа,
Напялив шапки, запахнувши шубы.
А чтоб не спать - за нас болит душа! Белесые покусывает губы.
Как дышит ночь! Дыханье не таит,
Раскинувшись доверчиво и мягко,
И сон её - а не себя ль? - хранит
Зимою не обиженная сказка.
Увидеть снег не трудно и в ночи:
Ночь от него белее и спокойней,
Где лунные блестящие лучи
Опять легко пускают в землю корни.
Стоят снега...
Снег до колен - иду!
Порой - по пояс: всё равно - в дороге.
Я не боюсь: в снегу не пропаду,
Он выведет к родимому порогу.
Как щедр февраль на мудрости свои:
Перед высоким зимним увяданьем
Он, помня о нетленности любви,
Назначил мне с природою свиданье.
Стоят снега,
как чудо, как порыв,
И ночь приходит к нам, как озаренье...
Я отмечаю в сердце жизни взрыв
Стремительным началом удивленья.
БЕРЁЗА
Пробитый солнечным лучом
Последний лист упал с берёзы, И с обнажившимся плечом
Она привстала у откоса.
Ветрам открытая любым,
Она беспомощно стояла
И наготу не прикрывала...
Но мир как будто был слепым.
Он торопился к уймам дел,
И, в куртки кутаясь дрожливо,
Он ту берёзу проглядел
И в этот день не стал счастливым.
ЗВЕЗДА
А звезда на пороге ночном Та звезда, не объятая сном, -
Высоко-высоко стояла,
Сквозь упругие ветви сияла
Тополей, что росли за окном.
День придёт - и погасит её.
Но сквозь ветви и крепкие листья
Будет голос её доноситься
И нашёптывать что-то своё...
ПАМЯТЬ
Иду в зенит
по магистрали дня
И ощущаю на лице ладони
Грядущего вечернего огня,
Взошедшего на дальнем перегоне.
Иду, алеет лужица у ног,
Трещат неосторожные травинки,
И тень, как крутолобый оленёк,
Со мною рядом скачет по тропинке.
Всё ярче свет пылающей зари,
Всё гуще воздух пахнет медуницей...
Иду,и не хочу остановиться,
Хочу узнать, а что же там внутри.
У каждого из нас своя заря,
Одна судьба в ней может отразиться.
И вот от буквы к буковке горят
Исписанные временем страницы.
Легко пробилась почками весна.
Чуть ближе - тёплый август, бабье лето.
Тропы заветной громкая струна.
И - осени безжалостная мета...
Души открытость,
языка игра Всё, что не возвратить и не коснуться...
Стою
у мной зажжённого костра:
Ни от чего не мыслю отвернуться.
БОЛЕЗНЬ
Жар подступал пустой и полый.
Но сладким было забытьё,
Перед которым, как у мола,
Дробилось мужество моё.
Я - между прошлым и грядущим...
И бьётся бабочкой душа Меня оставившая сущность В окне крылами трепеща.
Они так хрупко трепетали!
И я прошу, глотая стон,
Чтоб не спугнули сладкий сон,
Чтобы окна не открывали.
ПЕРЕСАДКА
Сегодня сердце
Неровно бьётся.
Сегодня сердце
Во мне сдаётся.
Совсем не тянет Коварный факт...
Я словно в яме,
Ужеинфаркт.
Ах как коварно
Согнули плечи
Души моей
Противоречья.
Но вот без боли
Засыпаю сладко.
Врачи. Клеёнка.
Стол. Пересадка!
Минуты пляшут
Вокруг вприсядку,
Хвостами машут. Пересадка!
Хирурги знают
Делопривычка.
Скальпель гуляет,
Как отмычка...
И вот...
Пусто!
Не понимаю Чужие чувства.
Душа чужая.
Что это значит?
Проклятый стол!..
Не о том плачу
И жду - не то.
Спасли,
Помогли
Уберечься
От всех моих
Противоречий,
Которые рушили,
Рвали сердце...
А мне захлопнули
Грудь, как дверцу,
И стали зашивать.
Проснулся вою:
Ну и сон!..
А
сердце чужое!
Часто ли мы ласковы,
Часто ли мы бережны?..
Зачитаюсь сказкой я,
Чтоб поверить в нежное.
Сколько в ней - просторного.
Сколько в ней - речистого.
Ах, волна узорная,
Ах, река лучистая.
Наколдует к вечеру Сердце успокоится,
Добрыми словечками
Со звездой обмолвится.
А слова-то вкусные,
Сладость - леденцовая,
Теплотою русскою
Будто окольцованы.
* * *
Чужие окна светят ярко.
Их свет окрасил тротуар...
Июль. Ах, до чего же жарко:
Что, как в мороз, от тела - пар!
И ночь, и зной, и свет в окошках,
И с ними я наедине...
И звёзд разбросанные крошки Мурашками
по всей спине.
ТАЛАН
С.Я. Лемешеву
Русский светлый талант Чистый голос любви.
Ах, талан, ты талан Словно солнце в крови!
Ветер дует в лицо.
Голос - душу в полон.
На резное крыльцо Размалиновый звон.
Я опять - молодой:
Седина - то не в счёт,
И весна за водой
С коромыслом идёт.
Гибок девичий стан
От желанья любви...
Ах, талан, ты талан Словно солнце в крови!
Утро сети плетёт.
По-над речкою дым,
Соловейка поёт
За окошком моим.
О печали моей,
Да о счастье ещё...
Ох, колдун-соловей:
До чего ж горячо!
У земной широты
Я летать научусь,
Я людской доброты
Родниковой напьюсь.
Как же вовремя дан
Чистый голос любви...
Ах, талан, ты талан, Словно солнце в крови!
ВЕНЧАЛЬНИЦЫ
У берёзоньки - серёжки.
На берёзоньке - роса.
У девчонки очи - плошки,
На ресниченьках - слеза.
У берёзки век недолгий:
Иней выстудил лицо.
А на пальце у девчонки Обручальное кольцо.
Повенчались обе с вьюгой:
Та - в избе, та - на юру Две берёзки, две подруги...
Сердце к сердцу - не к добру.
Две судьбы, а доли нету:
Доля-долюшка не та.
И осталась недопетой
Лепота.
Д В Е ОСИ
Наш мир в избытке наделён движеньем.
Но как бы ни был непоседлив он, Живёт он потому, что есть вращенье,
Вращенье вкруг земной оси времён.
Но есть ещё одно вращенье - судеб:
Когда придёт взросления пора,
Как к жертвенным кострам, несут их люди
К оси неугасимого добра.
И как бы ярко осветились дали
Большой, но неустойчивой Земли,
Когда бы эти две оси
совпали,
Чтоб души равновесье обрели.
* * *
И я иду,
дорог роняя строчки.
И долго мне шагать ещё,
шагать:
На тысячной версте
поставить точку И вновь с заглавной буквы
начинать.
ДЛИТЕЛЬНОСТЬ
Написались дождевые строчки С осенью рифмуется их шум.
На деревьях жёлтых многоточий
Столько, что прерывисто дышу.
Падают листочки в лужи грязные,
Хоть и не успели согрешить.
Всё короче потеплений паузы,
Всё длиннее сумерки души.
ШЁПОТ МЫСЛИ
Желтеет нива,
небеса - синей,
Спокойней речка на просторе плёса,
И даль земли становится видней
Как никогда с высокого откоса.
Поскольку в августовской тишине
Так ощутим бескрайний шёпот мысли, Не помешают мир увидеть мне
Два яблока, что рядышком повисли.
Ещё прохлады днём не угадать А ночи что считать - ночами спится! Но перестали за день уставать
Окрепшие в ладошках лета птицы.
Я сам лишь по закатам узнаю,
Что времени сжимаются пружинки,
И в дальнем неулыбчивом краю
В нелёгкий путь готовятся снежинки.
ДОЖДЛИВАЯ ПОГОДА
Не слёзы - только дождик по щекам,
Но на душе от этого не легче:
Ведь слёзы, хоть и горькие, - не лечат,
И можно ли лечить людей дождям?..
Как тяжело стучит с карнизов дождь.
Гудит труба, свисающая с крыши.
Но только в ней не музыку я слышу,
Я чувствую холодной жести дрожь.
Кто прячется под зонт, сжимая плечи,
Кто под навес укрыть себя спешит.
Ах, дождик нескончаемо шуршит
И влажно пахнет плотью человечьей.
А я до потаённых швов промок,
Но даже мокрых щёк не отираю Напротив, я глаза приоткрываю,
Чтоб дождик мне в глаза потёк.
НОЧЬ
Я чувствую робкого ветра движенье
И лунного света по листьям скольженье.
Тревога до сердца коснётся печально,
Как будто мгновеньем обиды прощальной, Но даль ощущений плывёт бесконечно,
И в ней, как в купели, кораблик сердечный.
Невидим его увлекающий парус,
Но горечь вдали за кормою осталась,
А тени листвы на стене шевелятся,
Как волны, что к звёздам высоким стремятся.
МГНОВЕНИЕ
.. .Уж птичье тело немо Крыло траву клюёт.
Но птичий взгляд на землю
Никак не опадёт.
В нём всё ещё движенья
Высокая пора...
Полёта продолженье
Срывается с пера.
ВОРОБЬИНАЯ НОЧЬ
Такая ночь бывает редко...
Как будто мир идёт на слом.
По гребням крыш,
как табуреткой,
Шарахает с размаха гром.
Река блестит, пружиня спину:
Над нею молний тяжкий кнут.
А вот, поди ж ты, - воробьиной
Такую ночь у нас зовут.
Додумались...
Ну и назвали!
Кто ж на загадки был так быстр?
Ведь до сих пор не разгадали
Мы этой фразы тайный смысл.
Ведь до сих пор с времён былинных,
Гоня привычку к штампам прочь,
Мы называем воробьиной
Орлиную, по сути, ночь.
И до сих пор грома грохочут,
Когда на ночь найдёт гроза,
И сердце выплеснуться хочет
Сквозь обожжённые глаза.
* * *
В тот краткий миг, когда привета
От нас, больших, ребёнок ждёт,
То в ожидании планета
Вдруг притормаживает ход.
В тот краткий миг, когда сквозь слёзы
Глядит малыш, как сквозь стекло,
Планета яростно и грозно
Морщинит мощное чело.
И нам её страшиться гнева:
Ведь с каждой капелькой слезы
Всё больше туч сжимает небо
В предощущении грозы.
ВЫЖИЛИ СОМНЕНИЯ
Кто скажет, что сомнения иссякли:
Когда весной - река из берегов,
То мир, как на травинки и на капли,
Поделен на друзей и на врагов.
Затоплено пространство луговое,
И, приподняв подолы над водой,
Берёзы свои майские обновы
Колышут над поляною седой.
Ишь приоделись!..
А вода хмельная
Уже доходит юным до колен,
И лунная дорожка слюдяная
Лукавит в ожиданье перемен.
Над половодьем торжествуют птицы,
Под половодьем плачется трава...
Да разве двум мирам соединиться?
Какая будет истина права?
Добро и Зло... Мир надвое расколот.
А как понять всесилие Добра,
Коль Зло не вскинет свой тяжёлый молот
И не потерпит перед правдой крах?!
На то они и выжили, сомненья,
Чтоб нам покоя утлого не знать
И даже на вершине вдохновенья
О склоне ни на миг не забывать.
Весна идёт, осваивая поле,
Цветы роняя из смуглявых рук,
Но свой побег готовит из неволи
Холодный даже в мае острый плуг.
ИГЛА В СТОГУ
А многого ещё я не сказал:
Пока лишь ожидания и вздохи.
Но, прорываясь к истине, глаза
Не устают отмеривать эпохи.
Всё вижу: птеродактиля полёт,
Диагональ стремительной ракеты...
Прислушиваюсь: кто меня зовёт
Послушать вместе музыку рассвета?
Нащупываю сердце колоска,
Которое в разгаре лета зреет, И не пойму: а времени река
С годами злее стала иль добрее?..
Вот почему ещё не подвожу
Познанию достойного итога
И, как ни бьюсь, пока не нахожу
Иглу в душистой сердцевине стога.
* * *
Когда мой друг, щадя меня, солжёт
И пораженье выдаст за удачу,
И нужных слов притащит хоровод,
То я, наверное, горько не заплачу.
А раз не горько, то - на день, на два,
А после - благодушно всё и тихо,
И я, усы закручивая лихо,
Опять иду - и гордо голова...
Но кто-то рядом будет петь и жить,
Идти от пораженья к пораженью,
И словно крылья, чувствовать движенье,
Чтоб - пусть нескоро всё же победить.
О СОГЛАСИИ
«Согласен!» - я скажу и - затоскую:
Ну вот, опять уважил. Тишь да гладь.
И с тем опять пошёл на мировую,
Которому - руки бы не подать.
А всё они - желание покоя,
Усталость от волненья и тревог:
Мол, ну их!.. Мне бы что-нибудь такое,
Чтоб тёплым ветер был, сухим порог.
Но почему душа, как лодка, тонет
В смятенье послемартовского дня,
И мутная волна всё круче гонит
Глумливое сомнение в меня?
Не ставил я свою хатёнку с краю:
Всё время в самом шуме норовил...
Чего же ныне двери запираю?
Чтоб кто-то спящий бунт не разбудил?
Согласен? А не слишком ли лукавлю?
Нет, не согласен, но скрутила жизнь.
Своим согласьем пред собой же ставлю
Я, приглушая совесть, рубежи.
Не то чтоб проще жить с согласьем, - легче
Нести к каморкам памяти ключи
И не гасить подтаявшие свечи,
Стреляющие искрами в ночи.
Согласен? Только кто из вас поверит
В моё миролюбивое нытьё:
Ведь сами вы, хоть и замкнули двери,
Но бьётесь о согласие своё.
Нас всех давным-давно взнуздала гласность,
Но день за днём всё чаще мучит стыд,
И наше торопливое согласье
Недальним несогласием грозит.
ПАДЕНИЕ
Разбросанные перья
В сквозной оправе пара...
Ещё в пространстве медлит
Падение Икара.
Но струи воска льются,
И небо морщит дрожь...
На улице,
На улице Слепой
Дождь.
РАВЕНСТВО
Не скрыты за жестом чувства.
Дождь блёсток тела не скроет.
Взрывают манеж искусством
Кумиры, почти герои.
Они, забывая боли,
Обиды с одеждой сбросив,
Торопятся в голубое
Сияющих взглядов море.
И нас покоряют силой
Напора, движенья, риска
Они, обретая крылья
И жизни и обелиска.
Здесь бал свой не даты правят,
А руки,слова и дело.
Здесь, может, впервые равен
Порыв и души, и тела.
ЗА ВСЁ ОТВЕТ ДЕРЖАТЬ
Два клоуна. Две маски. Две судьбы.
Два взгляда на события и даты.
Взлетает слово к куполу крылато
На звуках саксофона и трубы.
Держись, ханжа, держись, воитель ложный!
Держись, с трибуной сросшийся позёр!
Слова, как на дуэли, - бьют в упор,
Не прикрываясь вывеской надёжной.
Вокруг кипят мишени глаз и лиц,
Ответные толчки сердец согласных.
А на арене торжествует гласность,
Которую приказом не убить.
Ах, цирка акварельные черты!
Сюда идут совсем не развлекаться:
Сюда приходят люди удивляться
И видеть окрылённость красоты.
Как трудно нить согласья отыскать
Со зрителем, не целя словом в моду.
Талант необходим? - Но и свобода
Души, чтоб ей за всё ответ держать.
ОДИН ВЫБИРАЮ Я ЦВЕТ
Я тоже люблю многоцветье.
Когда я с лугов прихожу,
То маленький нежный букетик
В руке осторожно держу.
Но это - когда отдыхаю.
А если случится - в ответ:
Из многих - один выбираю:
Тревожный и пламенный цвет.
Он - слово моё и надежда,
Сквозь годы намеченный путь.
Готов он сквозь памяти вежды
Грядущею правдой сверкнуть.
Волнуются яркие маки,
Восходит высокий рассвет Цвет яростной, горькой атаки,
Тревожный и пламенный цвет.
Трезвонят залётные птицы,
Ветрам отдаваясь любым.
Но я закрываю границы
Им цветом надёжным своим.
И если пред совестью
ясный
Держать мне придётся ответ,
Один выбираю я - красный Тревожный и пламенный цвет.
БЫВШЕМУ НЕДРУГУ
Мы шли по жизни с ним
почти что рядом.
Друг друга не одаривали взглядом.
И неприязнь незыблемой считали,
И злостью её досыта питали.
И думал я, что так всегда и будет,
Что нашей неприязни не убудет,
Поскольку так уж водится, мы знаем,
Что лишь добро нетрудно забываем.
А неприязнь - надолго, хоть и «еле»:
Есть в нас непримиримость параллелей.
.. .Мы шли по жизни с ним
почти что рядом.
Друг друга не одаривали взглядом.
И неприязнь незыблемой считали
И злостью ей досыта питали...
Забыли мы в жестоком постоянстве,
Что параллели сходятся в пространстве.
Я БУДУ ВСПОМИНАТЬ
Когда польётся в мягкую дубраву
С горы вечерней сумрачная тень,
Когда она, клубясь, погасит травы, Я буду вспоминать ушедший день.
Его ещё не стёртые страницы
Я перечту - и голоса души
Утихнут, как натруженные птицы,
Взволнованные крылышки сложив.
Придёт покой - и тихою наградой
За гордое желанье высоты
Меня земным коснутся ароматом
Невидимые добрые цветы.
СОДЕРЖАНИЕ
Хлеб по водам. М. Борцова
3
Раиса Кравцова. Секрет счастья
8
Михаил Чернышёв. ТРЕВОЖНЫЕ ЛАДОНИ СЕРДЦА
Из сборника «ЛЕСНАЯ НЕВЕСТА»
«Я тревогу искал...»
«Гудели вихри. Над землёй клонясь...»
«У больничной кровати...»
«Разожжён костёр закатом буйным...»
«Как у наших у ворот...»
«Я-законтрасты!..»
«Я не верю в такую любовь...»
«Чутко стынет луна над лесом...»
«Коль за началом следует конец...»
«А было так...»
«Приходит радость через грусть...»
44
45
45
46
47
47
47
48
48
49
50
Из сборника «ШАГИ»
«А жизнь моя - одни начала...»
Отец
Воздушная тревога
Сухарь
Каша
Бескозырка
Война кончилась
Сказка
О друзьях моих
«Когда к реке, ночные тронув шторы...»
«Иду в поля...»
«А по дороге заснеженной...»
Певица
Легко мне в небе
Бывают дни
Художник
«Говорят, что неудачником я стал...»
«А лебеди летят над облаками...»
«От друга никогда не прячу...»
Мгновение
Тишина
51
51
52
52
53
54
55
56
58
58
59
60
60
61
61
63
63
64
64
65
65
Из сборника «ТЕРНОВНИК»
Предчувствие
67
Истоки
«Трава, трава...»
«Всё, что дано нам памятью хранить...»
«Есть тропинка в сердце...»
«За то, что я живу...»
«Скажу - не вслух, а про себя...»
Баллада о любви
«Не со мною опять удача...»
Баллада о себе
«Люблю, когда на застланном столе...»
Терновник
«Пред прошлым и грядущим - не совру...»
Ровесникам
«Горланят птицы за моим окном...»
67
68
68
69
69
70
70
71
72
72
73
74
74
75
СТИХОТВОРЕНИЯ, НЕ ВОШЕДШИЕ В КНИГИ
Бабушкины слова
Через годы
Баллада о Генке
9-е Мая
Баллада о пленном
Осень. 1941-й
Высота
Память
Тревожные ладони сердца
Маме
Подвиг
«Трону с е д и н у - и улыбнусь...»
В кинотеатре повторного фильма
Золотые кольца
«Какое ч у д о - в с я в хлебах земля!..»
Начало
«Я у огарочка свечи...»
Первая рыбалка
«Бередит гармошка душу...»
Отрешение
Хлеб да соль
«Отстучали копыта коней...»
Сказка
Старик
Незапертая дверь
Душа моя
Бесконечность
«Когда взойдёт над разумом раздор...»
,
76
77
77
79
80
81
82
82
83
84
84
84
85
85
86
86
87
89
90
90
91
92
92
93
94
95
95
96
Дорога
.
«Как же нужно любить людей...»
Клинок
На перепутье
22 июня 1992 года
«Поле мира стало полем боя...»
«Неужто вы в томительной усладе...»
Половодье
Самосожжение
«Смиренно отдаваясь словоблудью...»
Порог памяти
Вдохновение ..
Гуси-лебеди
Соловьи
Снова в охотку
Баллада о птице
Сердце на рассвете
Тетрадки черновые
Чёрный день
«Я чистый лист перед собой кладу...»
Стихи
Баллада о буханке хлеба
Баллада о Летучем Голландце
Баллада о художнике
Баллада о человеке
Баллада о щенках
Отзвенели дожди
Воркуют сизари
«А земля-то уже сполна...»
Осенний лист
«Любви моей неведомы маршруты...»
Когда и луна на ущерб
«Как отчётливо горят...»
«Когда на окнах рисовал мороз...»
Краснотал
Ленинградская погода в Саратове
Март
Июнь
«Едва коснётся осень перелеска...»
«Ух, затрещал мороз, заволхвовал...»
Метелица
«Не к колодцу молодица...»
Непогода
,
«Морозный день на ветки сном садится...»
.
96
96
97
97
98
98
99
99
100
101
103
103
104
105
105
106
107
108
109
110
ПО
111
112
112
113
114
115
115
116
116
117
117
118
119
119
120
120
121
121
121
122
123
124
125
Вкус черники на губах
«Из всех твоих, из всех моих желаний...»
Гранатовое дерево
Две тени
«Заглотнула река пару звёзд...»
Ну и ягода малина
Ты да я
Зазнобушка
Гадание
«Как ласково манил к себе арык...»
«Луною небо синее согрето...»
«Звучит в руках твоих певучий руд...»
Ночь
«Ты - словно плод из сада дивных грёз...»
Поэзия
«Над серебром задумчивого сквера...»
«Не станем притворяться дураками...»
Ночные слова
Трава
Ночь
«Ну какая же маленькая...»
Остаётся лишь лето
Мать-и-мачеха
Рифма
Таков был дождь
Утро было тихим
Шёпот
А там? А тут?
Большой Караман
Брошенная изба
Весной
Ветер
«Гнётся-ломится трава...»
Земляничная поляна
Лесная яблоня
«На дачной крыше - жёлтый кочеток...»
«Осень. Жёлтые листочки...»
Перед рассветом
Площадь
«Посреди села церквушка...»
Примета
«Просторней всё, когда уходит лето...»
Пруд
Росинка
,
126
127
128
128
128
129
129
130
131
131
131
132
132
133
133
134
134
134
135
135
136
136
137
138
138
138
139
139
140
141
141
142
142
143
143
144
144
145
145
146
147
147
148
148
Птица
Сентябрь
Серёжки тополя в душе
«Стоят дома ещё в платочках белых...»
«Заходит день за маленькую рощу...»
Распахну окошко в сад
«Так и было...»
Портрет
Урок
Рукопожатия
«Не скажу я недругу...»
Обретение
Выпить лето
Письмо
Февраль
Берёза
Звезда
Память
Болезнь
Пересадка
«Часто ли мы ласковы...»
«Чужие окна светят ярко...»
Талан
Венчальницы
Две оси
«И я иду, дорог роняя строчки...»
Длительность
Шёпот мысли
Дождливая погода
Ночь
Мгновение
Воробьиная ночь
«В тот краткий миг, когда привета...»
Выжили сомнения
Игла в стогу
«Когда мой друг, щадя меня, солжёт...»
О согласии
Падение
Равенство
За всё ответ держать
Один выбираю я цвет
Бывшему недругу
Я буду вспоминать
149
149
150
150
151
151
152
153
154
155
155
156
156
157
158
159
159
160
161
161
163
163
163
164
165
165
166
166
166
167
167
168
168
169
169
170
170
171
172
172
173
174
174
Литературно-художественное
издание
Кравцова Раиса Дмитриевна
Чернышёв Михаил Александрович
СЕКРЕТ СЧАСТЬЯ
Книга стихотворений и прозы
Подписано в печать 13 11 2009 Формат 60\84 '
Г арнитура «Times New Roman» Уел печ. л 11,25
Тираж 100 экз Заказ № 0344
16
«Научная книга»
410054, г. Саратов, ул Б Садовая, 127
Отпечатано с готового оригинал макета в типографии ИН «Экспресс тиражирование»
410005, Саратов, Пугачевская, 161, офис 320 в 27-26-93
Эта книга могла бы стать
памятником М и х а и л у Чернышёву,
если бы к а ж д ы й , кто знавал
счастье общения с ним,
побывал у него в гостях,
имел честь считаться другом
этого незаурядного человека,
в п и с а л в неё хотя бы одну
собственную
страничку.
Только, к счастью, поэт сам
способен уложить с в о ю ж и з н ь
в кирпичики слов,
чтобы
потом получилось стройное
здание, в котором м о ж н о и ж и т ь самому, и принимать
гостей. Три книги в ы ш л и при ж и з н и М . Ч е р н ы ш ё в а :
«Лесная
невеста»
(1967), «Шаги»
(1980),
«Терновник» (1985). Четвёртая - «Тревожные ладони
сердца» - под этой обложкой. Как
результат
самоотверженного
и бескорыстного
труда
одного из самыхверных друзей поэта - Раисы Кравцовой.
Раиса Кравцова, автор хорошо известных и л ю б и м ы х
читателями романов, рассказов и повестей, изданных
в Саратове в 2 0 0 7 - 2 0 0 9 гг. «Секрет счастья» - ш е с т а я книга
саратовского прозаика.
Документ
Категория
Другое
Просмотров
74
Размер файла
8 611 Кб
Теги
поэзия, саратов, проза
1/--страниц
Пожаловаться на содержимое документа