close

Вход

Забыли?

вход по аккаунту

?

257.Вестник Томского государственного университета №9 2007

код для вставкиСкачать
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ФЕДЕРАЛЬНОЕ АГЕНТСТВО ПО ОБРАЗОВАНИЮ
ВЕСТНИК ТОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА
ОБЩЕНАУЧНЫЙ ПЕРИОДИЧЕСКИЙ ЖУРНАЛ
№ 300 (III)
Июль
2007
Свидетельства о регистрации: бумажный вариант № 018694, электронный вариант № 018693
выданы Госкомпечати РФ 14 апреля 1999 г.
ISSN: печатный вариант – 1561-7793; электронный вариант – 1561-803Х
от 20 апреля 1999 г. Международного центра ISSN (Париж)
СОДЕРЖАНИЕ
ЛИТЕРАТУРОВЕДЕНИЕ И ЯЗЫКОЗНАНИЕ
Демидова Т.А. Образные единицы в художественном тексте. Концептуальный анализ ...................................................................................
Конончук И.Я. К вопросу о словообразовательной адаптации заимствованных слов в русском языке XVIII в. ...........................................
Сахарова Е.В. Садово-парковый топос «Повестей Белкина» А.С. Пушкина в контексте развития русской повести
первой трети XIX в. ............................................................................................................................................................................................
Свечкарева Я.В. О деривационном потенциале слова как языковой категории ................................................................................................
Соколова О.В. Мортальный дискурс в неоавангарде («Разговор на расстоянии» Г. Айги и «Девять книг» В. Сосноры) .............................
Стрельникова А.Б. Мотив как способ воплощения авторского сознания переводчика (на материале переводов
Ф. Сологубом лирики П. Верлена) .....................................................................................................................................................................
Ярица Л.И. Функционирование точки в конце предложения в письменной речи студентов томских вузов ..................................................
5
8
11
15
17
20
24
ФИЛОСОФИЯ
Агишева О.В. Город и его образ в мире политического ……………………………………………………...............................………………..
Жданова И.В. Проблемы модернизации геронтологической подготовки специалистов по социальной работе
в высших учебных заведениях России ..............................................................................................................................................................
Кривошеев А.В. Поступок как основание фундаментальной онтологии М.М. Бахтина ……………..............................……………………..
Огнев В.Н. Поствысшее образование в современной России: институциональные и мотивационные аспекты ….............................………
Филиппова А.Б. Гражданские ценности как фактор образования .......................................................................................................................
Юрьев Р.А. Тематизация проблемы идеологии в аспекте самообоснования, универсальности применения и описания …................................
26
31
34
38
41
46
ИСТОРИЯ
Бабута М.Н. Факторы сохранения этнического самосознания украинцев в Канаде ........................................................................................
Веселова А.П. Исследовательские практики при изучении старообрядческой семьи: историографический обзор ….............................…..
Ижендеев А.Ю. Томский округ путей сообщения ………………………………...............................………...…………………………………
Некрасов В.Л. Энергетический переход. Теоретико-методологические аспекты исследования ......................................................................
Полухин А.Н. Концепция месторазвития П.Н. Савицкого в исторической науке ……………......................………………….......………….
Пучкина Ю.А. Коммунарское движение в Томской области в конце 1980-х гг. в контексте общественно-педагогического подъема .......
Соловьев П.В. Физкультурное движение в Томске в 1920–1930-х гг.: борьба за массововсть .........................................................................
Шипилина Г.В. Демографическое развитие крестьянства Томской области в середине 1940-х – начале 1950-х гг. .................................................
49
52
55
57
61
63
66
69
ПСИХОЛОГИЯ И ПЕДАГОГИКА
Беленюк Н.А. К вопросу об использовании аутентичных материалов в процессе обучения реальному общению студентов
технического вуза ...............................................................................................................................................................................................
Радаева С.В., Шилько В.Г. Учебная и внеучебная формы физического воспитания студентов с использованием
спортивно-ориентированных технологий .........................................................................................................................................................
КРАТКИЕ СВЕДЕНИЯ ОБ АВТОРАХ .................................................................................................................................................................
АННОТАЦИИ СТАТЕЙ НА АНГЛИЙСКОМ ЯЗЫКЕ .....................................................................................................................................
72
75
78
79
3
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
FEDERAL AGENCY OF EDUCATION
VESTNIC TOMSK STATE UNIVERSITY
GENERAL SCIENTIFIC PERIODICAL
№ 300 (III)
July
2007
Certification of registration: printed version № 018694, electronic version № 018693
Issued by Russian Federation state committee for publishing and printing on April, 14, 1999.
ISSN: printed version – 1561-7793; electronic version – 1561-803Х
on April, 20, 1999 by International centre ISSN (Paris)
CONTENTS
LITERATURE STUDIES AND LINGUISTICS
Demidova T.A. Image units in fiction. The conseptional analysis ...............................................................................................................................
Kononchuck I.Ja. The word-formative adaptation of the borrowed words (loanwords) in the russian language of XVIII ………………………..
Sakharova (Zamyatina) E.V. Landscape topos in «Belkin’s stories» of A. Pushkin in the context of Russian prose development
in the first third of nineteen century .......................................................................................................................................................................
Svechkaryova J.V. About the word derivational potentional as a linguistic category ……………………………………………………………….
Sokolova O.V. Mortal Discourse in Neoavant-Garde («Conversation on Distance» Aigi’s, «Nine Books» Century Sosnora’s)
Strelnikova А.B. The Motif as a Way to Reflect Interpreter’s Сonsciousness (on F.Sologub’s translations from P. Verlaine’s Poetry) ..................
Yaritsa L.I. The usage of punctuation marks in writing of language group …………………………………………………………………………
5
8
11
15
17
20
24
PHILOSOPHY
Agisheva O.V. The city and it’s image in the world of political …………………………..............................................................………………...
Zhdanova I.V. The problems of modernization gerontology education of social workers in the Russian higher school ..........................................
Krivosheev A.V. The action as a basis of fundamental ontology of M.M. Bakhtin …….......................................................................…………….
Ognev V.N. The post-higher education of modern russia: insntitutional and motivational aspects ………………………………………………….
Philippova A.B. The Civil Values as a Factor of Education .......................................................................................................................................
Yuriev R.A. Thematisation of the problem of ideology in the aspect of universality of use, of the problem of self-foundation
and of the problem of description ………………………………………………………….......……………………………………………...
26
31
34
38
41
46
HISTORY
Babuta M.N. Factors of ethnic conscience preservation of ukrainians in Canada ......................................................................................................
Veselova A.P. The historic practices of the research of the old Believer’s family: historiographical review ……………………..………………
Igendeev A.Y. Tomsks district of roads of communication ………………………………………………………………..………………..……….
Nekrasov V.L. Energy change. Theoretical and methodological aspects of research .................................................................................................
Poluhin A.N. The doctrine about mestorazvitie of P.N. Savitskii in system of a historical science ………………………..……………………….
Puchkina J.A. The communar motion in Tomsk region in the second half 1980-h years and its role in public-pedagogical development ..............
Solovyev P.V. Physical culture in Tomsk in the 1920–1930th years: fight for masses ................................................................................................
Shipilina G.V. demography development of peasant population and its replenishment at Tomsk region in late 1940-s years .................................
49
52
55
57
61
63
66
69
PSYCHOLOGY AND PEDAGOGICS
Belenyuk N.A. The use of authentic matherials for teaching speaking TPU ILC ........................................................................................................
Radaeva S.V., Shilko V.G. Educational and off educational forms of student’s physical training with use of sports-oriented technologies ............
72
75
BRIEF INFORMATION ABOUT THE AUTHORS ……………………………………………………………………………………………….
SUMMARIES OF THE ARTICLES IN ENGLISH ………………………………………………………………………………………………..
78
79
4
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
№ 300 (III)
ВЕСТНИК ТОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА
Июль
2007
ЛИТЕРАТУРОВЕДЕНИЕ И ЯЗЫКОЗНАНИЕ
УДК 808.2-3
Т.А. Демидова
ОБРАЗНЫЕ ЕДИНИЦЫ В ХУДОЖЕСТВЕННОМ ТЕКСТЕ. КОНЦЕПТУАЛЬНЫЙ АНАЛИЗ
На материале прозы В. Астафьева проводится исследование образных единиц с точки зрения их функционирования в пространстве художественного текста. Выделяются и анализируются два концепта: ВОЙНА и ВОДА. Обращается внимание на
семантику образных единиц, используемых для описания каждого концепта.
В современной теории текста одновременно сосуществуют разные подходы и способы анализа формы, семантики, функций лексических и синтаксических единиц, организующих художественный текст и отражающих мировоззрение автора: психолингвистический (выявление моделей порождения и восприятия текста), деривационный (анализ способов текстообразования) и др.
В последнее время актуальным является концептуальный анализ художественного текста (выделение концептов и описание концептосферы автора) [1–4]. Концептуальный анализ, по мнению Н.С. Болотновой, предполагает «...выявление, моделирование на языковой основе и
изучение концептов как единиц концептуальной картины мира автора, “стоящего” за текстом» [1. С. 596].
Своеобразие такого понятия, как «художественный
концепт», заключается в совмещении общеязыкового,
культурологического содержания концепта и его субъективной, индивидуально-авторской интерпретации.
В данной статье исследованы образные единицы
(метафора, сравнение), репрезентирующие содержание
двух базовых концептов художественной картины мира
В. Астафьева: ВОДА (сфера природы) и ВОЙНА (сфера социальных отношений) (на материале повести «Последний поклон» [5]). Анализ выделенных концептов
проводится на основе их семантического наполнения,
выделяются базовые (ядерные) смыслы.
Обратимся к рассмотрению концепта ВОЙНА в
прозе В. Астафьева. В.А. Маслова, исследующая базовые концепты русской культуры, относит концепт
ВОЙНА к самым значимым концептам русской языковой картины мира: «…слово война существует в языке
с древнейших времен, и основное значение его не претерпело существенных изменений, лишь со временем
добавлялись некоторые переносные значения и коннотации. Значимость данного концепта подчеркивает и
наличие значительного числа пословиц, народных
примет со словом война, обилие характеристик, которые народ дает этому явлению» [6. С. 207].
Отношение В. Астафьева к войне – крайне негативное, война практически всегда связана в его произведениях с личной утратой, с личной и общечеловеческой
болью. Концепт ВОЙНА в повести «Последний поклон» может быть представлен путем выделения двух
смысловых групп: 1) война как некое существо (живое,
сильное, активное); 2) описание военных реалий (траншея, военный поезд).
Война – это активное живое существо, сила, способная наступать, подавлять, подчинять себе человека.
Поэтому в основе образных единиц, используемых для
создания образа войны, лежит прием олицетворения:
Второй набор. Ребята позаморенней, смирней, но полностью уже обмундированные… Эти учатся уже, как
следует: и наглядные пособия, наверное, есть, и учебники, и тетради, и макеты, и инструменты, только
кормят их еще хуже, чем нас, – война-прибериха затягивает пояса все туже и туже. В основу образной
единицы война-прибериха положен глагол прибирать,
являющийся лексическим мотиватором по отношению
к слову прибериха, в значении ‘подавлять, подчинять
своей воле’ (негативная семантика), что подчеркивает
активную позицию войны. Война предстает существом
женского пола, но не женщиной, а, скорее, старухой,
поскольку лексема прибериха может быть соотнесена
со словом старуха, являющимся структурным мотиватором по отношению к слову прибериха. При этом создается образ старухи, подчиняющей себе все вокруг
(прибирает к своим рукам), и возникает ассоциация со
смертью, в культуре часто предстающей в образе старухи, ищущей свою жертву (образ старухи с косой).
Здесь реализуется основополагающее свойство войны –
‘несущая смерть’.
Часто война характеризуется не прямо (как рассматривалось выше), а опосредованно (через описание каких-либо военных реалий). Например, в следующем
контексте создается образ траншеи-царапины: Я проникался ощущением тишины и величия земного пространства, еще так недавно суженного, стиснутого,
зажатого щелью или царапиной траншеи.
С помощью метафоры царапина траншеи автор рисует образ живой русской земли, на теле которой война
оставила свои раны. Царапина в сознании человека
ассоциируется с резкой болью, причиняемой какимлибо острым предметом. Таким образом, можно выделить следующее свойство войны – ‘причиняющая физическую боль’. В этом же контексте, путем анализа
его элементов (пространство, суженное, стиснутое,
зажатое щелью или царапиной траншеи) может быть
выделено еще одно характеризующее свойство войны –
‘ограничивающая восприятие, загоняющая в замкнутое пространство’.
Рассмотрим, как реализуется образ поезда, идущего
на фронт: Я пошел быстрее от города, …от тяжелых
железных мостов, на которых грохотали и грохотали
составы на запад, на фронт. Рявкающими гудками они
всё распугивали на стороны, черной железной грудью
сметая людское скопище, раздвигая перед собой мороз,
останавливая встречные пассажирские поезда, сборные товарники, коверкая расписания и железнодорож5
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ные графики – все условности мирного времени. С помощью метафоры железная грудь поезд «оживает» и
предстает существом злым (рявкающие гудки), агрессивным (распугивали, раздвигая, останавливая), вносящим хаос (коверкая). Человек при этом обезличивается, сливается с другими в единую массу (людское
скопище), природные явления, которые, казалось бы, не
подчинены войне, также оказываются зависимыми,
слабыми по отношению к несущемуся на фронт поезду
(раздвигая перед собой мороз). Таким образом, в данном контексте представлено следующее понимание
войны – ‘вносящая хаос, агрессию, обезличивающая
людей’.
В повести В. Астафьева «Последний поклон» представлено, как минимум, четыре свойства войны: несущая смерть, причиняющая физическую боль, загоняющая в замкнутое пространство, вносящая хаос, агрессию.
Перейдём к рассмотрению концепта ВОДА. С древних времен отношение русского человека к воде было
особым. Вода являлась силой плодородия, ей приписывались целебные свойства [7]. Вода – символ текучести, неостановимости жизни, и вместе с тем это пространство «чужого», страшного мира, непонятного для
человека и увлекающего за собой.
В повести В. Астафьева может быть выделено несколько смысловых групп образных единиц, отражающих
содержание концепта ВОДА: 1) описание человека через
водные образы; 2) описание предметов водного мира.
Так, для создания образа бабушки, человека, живущего по естественным законам, используется лексика
водной тематики. Например, в следующем контексте
глаза бабушки сравниваются с водой в пруду: Я глядел
на мою бабушку, …глядел на ее большие, рабочие руки
в жилках, …на глаза ее зеленоватые, темнеющие со
дна, словно вода в старом глубоком пруду… В основе
сравнения – сходство по цвету (зеленая вода пруда –
зеленые глаза бабушки). Но такое толкование является
неполным, поскольку в контексте присутствуют элементы, позволяющие по-иному сформулировать значение сравнения. Этими элементами являются: лексема
дно, имеющая сему ‘основа’; лексема глубокий, передающая глубину взгляда бабушки; лексема пруд, в значении которой важна сема ‘покой’ (отсутствие быстроты течения воды); лексема старый, говорящая о зрелости, мудрости, знании.
Рассмотрим вторую группу образных единиц, используемых для описания предметов водного мира.
Можно выделить основные смыслы, приписываемые
водным объектам в повести В. Астафьева: вода – человек, вода – стихия, вода – чужое, вода – зверь, водаптица, вода – осколок. Обратимся к рассмотрению
ядерных смыслов.
Вода – сила, стихия. Неоднократно В. Астафьев с
помощью образных единиц подчеркивает силу, мощь
воды: Не знаю, сколько я просидел …по-над Енисеем.
Вода, сбитая с плавного хода бычками, вязалась в узлы,
грузно переваливалась возле берегов и кругами, воронками откатывалась к стержню. Неспокойная наша
река. Какие-то силы тревожат ее, в вечной борьбе она
6
с собой и со скалами, сдавившими ее с обеих сторон.
Река предстает здесь как древняя сила. Элементы контекста позволяют более точно сформулировать образное значение этой метафоры. Во-первых, лексемы неспокойная, силы, тревожат передают идею таинственности, неясности, непостижимости водной стихии.
Во-вторых, немаловажным оказывается следующий
элемент контекста: в вечной борьбе она с собой и со
скалами, сдавившими ее с обеих сторон, – реализующий представление о неспокойной, бурной воде, находящейся в сдавленном, закрытом пространстве, похожем на котел, в котором варится какое-либо зелье,
имеющее таинственную силу.
Вода – зверь. Сравнение воды, а точнее ее действий, с действиями дикого животного используется для
реализации идеи о невозможности остановить, «обуздать» реку, о ее сложном, порой жестоком и опасном
«нраве». Например: Прорычала и кособоко, бугристо
промелькнула вздыбленная вода на той самой головке
боны, о кою ударилась лодка, – в ней плыла мама с передачей папе.
Прорычать – метафора, основанная на сопоставлении звука воды с рычанием зверя. Но в основе метафоры лежит не только сходство звучания воды и голоса
зверя, уподобление воды зверю помогает передать состояние ребенка, потерявшего мать на этом месте, в
этой воде, ставшей для него зверем.
Вода – «оно», «чужое», злое существо. Вода иногда предстает существом безличным, равнодушным к
человеку или злым. Это связано еще с древней боязнью
пространства воды, ее течения: страх утонуть, затеряться в бурном потоке, попасть в водоворот, увидеть
водяного, русалку. Например: Река неслась мимо огородов и домов под размытым яром, безлюдная, злая.
Метафора злая река в контексте реализуется в значении
‘способная причинить вред, словно злое существо,
жестокое по отношению к человеку’.
Таким образом, вода в произведении В. Астафьева –
сложный многоплановый, неоднозначный образ, сочетающий в себе несколько смыслов. Самыми частотными являются образы воды как древней силы, «чужого».
Концепты ВОЙНА и ВОДА хотя и относятся к разным сферам жизни (неспокойной, опасной (военной) и
мирной (природной)), все же имеют точки соприкосновения. Война (явление социальное) – однозначно негативный образ, ассоциирующийся с хаосом, разрушением;
вода, в свою очередь, также несёт человеку опасность,
может быть агрессивной, жестокой. Так, например, общими для семантических полей этих концептов является
понятие воды-зверя и войны-зверя (главные семы: опасность, жестокость) и понятие воды-силы, войны-силы
(главные семы: активность, действие). Такое соотношение значимо для понимания идейного уровня произведения. Мир, в котором живет человек, жесток и опасен.
Опасность эта может исходить как от окружающего природного мира (водная стихия), так и от самого человека
(война). Человек сам должен выстроить свои ориентиры,
чтобы не потеряться в этом хаосе, а сохранить себя, гармонию с собой и окружающим миром.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ЛИТЕРАТУРА
1. Болотнова Н.С. Филологический анализ текста: Учебное пособие для студентов высш. пед. учеб. заведений. 2-е изд., доп. Томск: Изд-во
Том. гос. пед. ун-та, 2006. 631 с.
2. Бабенко Л.Г. Филологический анализ текста. Основы теории, принципы и аспекты анализа. М.: Академический Проект; Екатеринбург: Деловая книга, 2004. 464 с.
3. Тарасова И.А., Фокина Ю.М. Концепт в аспекте художественной коммуникации // Художественный текст: Слово. Концепт. Смысл: Матер.
VIII Всерос. науч. семинара / Под ред. Н.С. Болотновой. Томск: Изд-во ЦНТИ, 2006. С. 99–103.
4. Миллер Л.В. Художественный концепт как смысловая и эстетическая категория // Мир русского слова. 2000. № 4. С. 39–45.
5. Астафьев В.П. Последний поклон. М.: Современник, 1978. 630 с.
6. Маслова В.А. Введение в когнитивную лингвистику: Учеб. пособие / В.А. Маслова. М.: Флинта; Наука, 2004. 296 с.
7. Афанасьев А.Н. Мифы, поверья и суеверия славян. М., 2002. Т. 2. 768 с.
Статья поступила в редакцию журнала 10 декабря 2006 г., принята к печати 17 декабря 2006 г.
7
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
УДК 81.366
И.Я. Конончук
К ВОПРОСУ О СЛОВООБРАЗОВАТЕЛЬНОЙ АДАПТАЦИИ ЗАИМСТВОВАННЫХ СЛОВ
В РУССКОМ ЯЗЫКЕ XVIII в.
На материале писем А.В. Суворова рассматривается проблема словообразовательной адаптации иноязычных слов в русском языке
XVIII в. Этот процесс шел параллельно с активным образованием дериватов от ранее заимствованных слов, что привело к обогащению русской лексической системы и стало причиной варьирования единиц с генетически различными структурными элементами.
Исследование заимствованной лексики имеет богатые традиции, но не теряет своей значимости и актуальности в настоящее время. Это связано не только с наличием ряда лакун в изучении указанного пласта русской
лексики, но и с тем, что в научный оборот продолжает
вводиться все новый круг источников, отражающих
процессы адаптации иноязычных единиц в русском языке разных исторических периодов. В качестве таких источников особую значимость для изучения заимствованной лексики приобретают деловая и частная переписка, дневники, записки и заметки, которые позволяют
судить «об истинном характере функционирования, степени освоенности, семантических свойствах, сочетательных возможностях иноязычного слова…» [1. С. 61].
В этой связи письма А.В. Суворова, будучи свидетельствами военной, политической и дипломатической истории второй половины XVIII в., одновременно являются
памятником русского языка данного периода и авторитетным лингвистическим источником.
Одним из критериев, характеризующих степень освоенности иноязычного слова в языке-реципиенте, является способность заимствования активно включаться
в процессы словообразования в принимающей среде.
Результаты этих процессов находим в суворовском
эпистолярии при исследовании существительных –
дериватов от ранее заимствованных слов.
Самой многочисленной является группа отвлеченных
существительных со значением качества, свойства, состояния с суффиксом -ств-: ораторство, патриотство,
рекрутство, тиранство, геройство и др. Процесс словопроизводства данного типа существительных шел параллельно с освоением заимствованных субстантивов с иноязычным суффиксом -изм- с тем же значением. В суворовских письмах таких слов немного, и все они восходят
к французскому или немецкому источнику: лаконизм
«краткость и четкость изложения» от фр. laconisme (< гр.
λακωνισµός «приверженность к спартанцам»); патриотизм «преданность и любовь к своему отечеству, своему
народу» от фр. patriotisme (< гр. πατριώτης «соотечественник»); педантизм «мелочная точность, излишний формализм» от фр. pédantisme; пирронизм «крайняя форма скептицизма» от нем. Pyrrhonismus или фр. pyrrhonisme (< гр.
ПύϺϹων «Пиррон, основатель скептической школы»);
софизм «ложное умозаключение» от нем. Sophismus или
фр. sophisme, (< гр. σόφισµα «умная мысль, обман»); эгоизм «себялюбие» от фр. égoïsme (< лат. ego «я»).
Общность словообразовательного значения существительных с указанными суффиксами привела к варьированию существительных со славянским и заимствованным аффиксом. В письмах А.В. Суворова нами зафиксированы три вариантные пары существительных:
лаконичество – лаконизм, патриотство – патрио8
тизм, педантство-педантизм, например: «Не оставьте
ко мне блистательное Х[анско]е письменное пространство объяснить и ныне кратким лаконичеством» [2];
«Последуй Аристиду в правоте, Фабрициану в умеренности, …Катону в лаконизме…». Имеющиеся контексты не позволяют сделать вывод о доминировании одного из вариантов, однако письма А.В. Суворова являются реальным показателем того, что в русском языке
XVIII в. была сильна тенденция к образованию новых
существительных с суффиксом -ств- от уже освоенных
иноязычных имен и этот процесс шел параллельно с
освоением заимствований немецко-французского происхождения с суффиксом -изм-.
Второй по численности является отмеченная в письмах А.В. Суворова группа отвлеченных существительных со значением конкретного действия с суффиксом
-ниj-: ассигнование, аттестование, комплектование,
командование, ревизирование, формирование, крейсирование и др. Большинство указанных существительных
образовано от заимствованных глаголов на -ова- и
-ирова-. Отвлеченные существительные со значением
конкретного действия в начале XVIII в. могли быть
оформлены и при помощи суффикса -к- [3. С. 51], что
приводило, по данным «Словаря русского языка XVIII
века» [4], к появлению вариантных пар существительных типа бомбардирование – бомбардировка. Однако в
суворовских письмах зафиксирована только одна пара
подобных вариантов рекогносцирование – рекогносцировка: «Сии по ведомости от Кн[язя] Алекс[е]я (рекогносцирование на 50 сажен) тотчас оставятся»; «Методическим образом взялся он по старой привычке к генералквартирмейстерской должности за рекогносцировку»
[2]. Оба варианта со значением «разведка для получения
сведений о противнике» образованы на русской почве от
глагола рекогносцировать «производить разведку», заимствованного из нем. rekognoszíeren «разведывать местность», восходящего к лат. recognoscere «осматривать,
обследовать». Отсутствие других словообразовательных
дублетов в суворовских письмах, а также существительных со значением конкретного действия, образованных
от заимствованных глаголов с помощью суффикса -к-,
дает нам основание считать доминирующим словообразовательный тип отглагольных существительных с суффиксом -ниj-.
Кроме того, отглагольные дериваты с суффиксом
-ниj- на русской почве вступали в вариантные отношения с заимствованными лексическими единицами на
-ция: конфирмование–конфирмация, коронование–коронация, аттестование–аттестация и т.п. В словарях
русского языка XVIII в. отражены либо оба варианта
(коронование–коронация), либо вариант на -ция (конфирмация, аттестация), т.е. преобладающими считаются
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
заимствованные лексемы, в то время как в суворовских
письмах доминируют русские производные: «Ко мне
стих ваш рескриптный, указный, повелительный, употребляемый в аттестованиях»; «Благоволения, доверенность, ежемгновенное конфирмованье всего, новые
предпорученности, утешное бремя!» [2]. Исключение
составляет не зафиксированное словарями заимствование диктация: «Разберите последнее вам обращенное
письмо П[етра] И[вановича] Ту[рчанино]ва: от слова до
слова диктация Г[рафа] Н[иколая] И[вановича]…».
Данное заимствование восходит к лат. dictatio «диктовка» и в силу общности значения может быть включено в
вариантный ряд русских отглагольных дериватов диктовка–диктировка–диктование-диктирование, являющихся словообразовательными дублетами с суффиксами
-ниj-/-к- и зафиксированными словарями.
Суворовские письма отразили и процесс пополнения
группы существительных со значением лица. Так, среди
субстантивов на -ист, обозначающих лиц мужского пола, нами отмечены пять лексем: артиллерист, беллетрист, канцелярист, штилист, эгоист, появление которых в русском языке XVIII в. – результат взаимодействия двух процессов: заимствования и включения заимствованных лексических единиц в деривационный процесс языка-реципиента. Согласно данным этимологических словарей, к заимствованиям относятся артиллерист (от нем. Artillerist), штилист (от фр. styliste через
нем. Stilist), эгоист (от фр. égoïste). К русским дериватам
следует отнести лексемы канцелярист и беллетрист.
Первая образована на русской почве от заимствования
первой половины XVII в. канцелярия и зафиксировано в
словарях русского языка XVIII в. Второе слово образовано с помощью суффикса -ист от существительного
беллетры, которое во второй половине XVIII в. проникает в русский язык в значении «изящная словесность,
словесные науки» из французского языка (фр. belles lettres). В суворовских письмах производное от данного
заимствования беллетрист употребляется в следующем
контексте: «Пришлите, братец Василей Степанович!
какого к нам беллетриста для сочинения журнала», из
чего мы можем выявить предположительное значение
лексемы: «человек, владеющий словесными науками,
способный к сочинительству». Особый интерес представляет и то, что в словарях русского языка XVIII в.
данный дериват не нашел отражения. Это свидетельствует о том, что его активное включение в деривационный процесс относится к более позднему периоду, что
можно объяснить более поздним вхождением в русский
язык самого производящего слова. Факт наличия лексемы беллетрист в суворовских письмах свидетельствует
о начале этого процесса уже в XVIII в.
Процесс словопроизводства имен лица от заимствованных лексем с помощью суффиксов -щик, -ник, -ец
шел параллельно с процессом заимствования большого
количества субстантивов французского и немецкого
происхождения с суффиксами -ор/-ер типа волонтер,
мушкетер, прокурор, сенатор и др. В суворовском
эпистолярии заимствованные лексемы доминируют
(всего 31 заимствование) над русскими новообразованиями, которые представлены только пятью дериватами: картежник, кабальник, трактирщик, унтеркунфтщик, карманьолец.
Особый интерес представляет существительное кабальник. Суворовские письма зафиксировали дериваты,
не отмеченные в словарях XVIII в. из-за их более позднего вхождения в русскую языковую систему, с одной
стороны, и из-за их предположительно окказионального характера – с другой. К дериватам последнего типа
можно отнести отмеченное выше существительное кабальник, образованное от кабала, известного еще в
XIV в. в значении «долговое обязательство; расписка
должника, данная заимодавцу», а позже (XVI–
XVII вв.) – в значении «долговое обязательство, предусматривающее утрату должником личной свободы».
Источником заимствования является средневековое
латинское caballa «подать, налог», восходящее к тюркскому qabāla «поручительство, договор, контракт». В
суворовских письмах дериват зафиксирован в единичном контексте: «Накануне разрыва Очаковский паша
нашего из Кинбурна присланного принимал ласково,
сказывал, что наш посланник арестован и замкнут в
титле Стамбульского кабальника». Анализ деривата
позволяет предположить, что данное суворовское новообразование образовано им в значении «лицо, лишенное личной свободы, попавшее в кабалу» и может
быть включено в словообразовательное гнездо кабала,
кабальный, кабальщик (при этом последние единицы
зафиксированы словарями).
Среди дериватов с суффиксом -щик интерес представляет существительное унтеркунфтщик, которое в
суворовских письмах употребляется в следующем контексте: «Лутче начните Берном, разбудите унтеркунфтщиков и кончите Щвейцариею…» и используется
автором писем по отношению к военным должностным
лицам, предпочитающим работу в комфортных условиях уютных кабинетов активным решительным действиям на полях военных сражений. Данный дериват связан с заимствованной лексемой унтеркунфт, которая в
суворовском эпистолярии отмечена нами в пяти контекстах, употребляется в том числе и в переносном значении «комфорт» и восходит к нем. Unterkunft «приют,
уютный уголок». Однако нами зафиксировано еще
одно существительное со значением действующего
лица унтеркунфтер: «На его место с Мантуи не Цакгафт, а только Цаг; добр, тих, учен, но истинный проектный унтеркунфтер, и я в комбустии». В русском
языке данный дериват мог появиться под влиянием
других заимствованных лексем с иноязычным суффиксом -ер, о которых шла речь выше. Таким образом, есть
основания считать дериваты унтеркунфтщик и унтеркунфтер семантически тождественными вариантами, отразившими процесс словообразовательного освоения заимствованных слов, в результате которого в
русском языке проявились слова, имеющие в своей
структуре разные по происхождению аффиксы.
Значительное количество отмеченных в письмах
А.В. Суворова существительных, созданных на базе
ранее заимствованных слов, отражают общие тенденции словообразования XVIII в. Исследование данного
типа дериватов показало, что наиболее интенсивно
шел процесс образования существительных с суффиксами -ств-, -ниj-, -щик, -ник, который сопровождался
освоением заимствованных слов на -изм, -ция, -ор,
-ер. Это стало причиной явления вариативности суб9
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
стантивов с генетически разными структурными элементами, естественного проявления языковой системы XVIII в., наблюдаемого в исследуемом источнике.
Кроме того, материалы суворовских писем позволяют
уточнить время появления в языке некоторых дериватов, которые активно осваивались словообразовательной системой русского языка только в XIX в. Наличие
в эпистолярии А.В. Суворова дериватов, не зафиксированных словарями XVIII в., с одной стороны, характеризует автора писем как активную языковую
личность, отражающую основные языковые тенденции, с другой стороны, позволяет наиболее полно
представить лексическую и словообразовательную
системы русского языка II половины – конца XVIII в.
ЛИТЕРАТУРА
1. Биржакова Е.Э., Войнова Л.А., Кутина Л.Л. Очерки по исторической лексикологии русского языка XVIII века. Языковые контакты и заимствования. Л.: Наука, 1972.
2. Суворов А.В. Письма. М.: Наука, 1986.
3. История лексики русского литературного языка конца XVII – начала XIX века. М.: Наука, 1981.
4. Словарь русского языка XVIII века. Л.; СПб., 1984–2004. Вып. 1–14.
Статья поступила в редакцию журнала 14 декабря 2006 г., принята к печати 20 декабря 2006 г.
10
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
УДК 882-32
Е.В. Сахарова (Замятина)
САДОВО-ПАРКОВЫЙ ТОПОС «ПОВЕСТЕЙ БЕЛКИНА» А.С. ПУШКИНА
В КОНТЕКСТЕ РАЗВИТИЯ РУССКОЙ ПОВЕСТИ ПЕРВОЙ ТРЕТИ XIX в.
Рассматриваются особенности функционирования садово-паркового пространства в русской повести первой трети XIX в., в
частности в прозе А.С. Пушкина. Садово-парковый топос определяется как значимая категория художественного мира произведения, отражающая авторскую концепцию мировидения.
Вторая половина 1820-х – 1830-е гг. – это время, «протекавшее под знаком усилившегося обращения к реальности» [1. С. 88]. Тенденция обращения писателей к современной действительности становится основой для формирования «нравоописательной» повести. В.А. Грихин
относит к данному типу повести М. Погодина «Черная
немочь», О. Сомова «Роман в двух письмах», «Матушка и
сынок», М. Загоскина «Три жениха. Провинциальные
очерки» [2]. Р.В. Иезуитова считает названный период
базовым этапом формирования «простонародной» повести, в основе которой – обращение к русскому народу, его
бытовому укладу, к передающимся из поколения в поколение обычаям, фольклору. В.Э. Вацуро и Б.С. Мейлах
прослеживают этапы формирования, становления и развитие жанра «бытовой повести». Исследователи считают
повести М. Погодина «наиболее характерным образцом»
[3. С. 210] данного жанра, а вершиной его развития –
«Повести Белкина» А.С. Пушкина. Эту точку зрения
разделяет и автор настоящей статьи.
Так как «Повести Белкина» Пушкина являются произведением, синтезирующим достижения литературы
предшествующего периода, подготовленным всем развитием русской прозы XVIII – начала XIX в., топос сада
здесь своеобразно выражает целый комплекс традиционных тем отечественной словесности и вместе с тем
раскрывает неповторимый мир творчества Пушкина.
Топос сада находим в двух итоговых повестях белкинского цикла: в «Метели» (последней по времени
написания) и в «Барышне-крестьянке» (последней в
сформированном цикле).
Здесь встречаются следующие темы и мотивы, связанные с пространством сада: мотив бегства из родного
дома («Метель»); мотив любовной встречи в саду и объяснения в любви («Метель»); сад как природный топос,
приближенный к дому, характеризующий главную героиню либо героя («Метель», «Барышня-крестьянка»);
мотив чтения книг в саду, литературных переживаний
(«Метель», «Барышня-крестьянка»); характерный образ
английского типа паркостроения; мотив создания английского сада («Барышня-крестьянка»); сад как идиллический топос («Метель», «Барышня-крестьянка»); сад
как бытовой топос, отражающий будничную жизнь
(«Метель», «Барышня-крестьянка»); образ сада, включенный в мотив игры («Метель», «Барышня-крестьянка») и др. Все это – мотивы и образы, несущие в
себе объемное и многогранное культурологическое и
историко-литературное содержание.
Рассмотрим особенности преломления данных тем и
мотивов в художественном мире «Повестей Белкина» в
контексте развития русской повести 1800–1830-х гг. Мы
не ставим перед собой задачу раскрыть все многомерное
пространство пушкинского сада, а наметим некоторые
основные, как нам представляется, положения.
Мотив бегства из родного дома. Сцена бегства
Марьи Гавриловны из родного дома представлена в
повести «Метель» в двух эпизодах. В обоих маршрут
побега связан с садовым топосом.
Первый фрагмент описывает намерение Марьи Гавриловны бежать: «Марья Гавриловна долго колебалась;
множество планов побега было отвергнуто. Наконец
она согласилась: в назначенный день она должна была
не ужинать и удалиться в свою комнату под предлогом
головной боли. Девушка ее была в заговоре; обе они
должны были выйти в сад через заднее крыльцо, за
садом найти готовые сани, садиться в них и ехать за
пять верст от Ненарадова в село Жадрино, прямо в
церковь, где уже Владимир должен был их ожидать»
[4. С. 20].
Во втором эпизоде изображается сам побег, движение по саду от дома до дороги: «Маша окуталась шалью, надела теплый капот, взяла в руки шкатулку свою
и вышла на заднее крыльцо. Служанка несла за нею два
узла. Они сошли в сад. Метель не утихла; ветер дул
навстречу, как будто силясь остановить молодую преступницу. Они насилу дошли до конца сада» [4. С. 21].
Перед нами, как отмечает В.В. Гиппиус, традиционная ситуация: «...любовь с препятствиями, замысел
похищения девушки из родительского дома – сюжет
“Натальи, боярской дочери” Карамзина, “Романа и
Ольги” Марлинского, в их начальных эпизодах» [5.
С. 33]. Но при этом «похититель никого не похитил, а
намеченная к похищению вернулась к родителям домой» [6. С. 302]. В этом отношении сюжет действительно особенно близок «Роману и Ольге» БестужеваМарлинского, где также есть намерение побега (герои
договорились о встрече в саду и бегстве), но побег как
таковой не свершился.
У Пушкина, как у Карамзина и БестужеваМарлинского, садово-парковый топос характеризует
героиню. Но если в сентиментальной повести Карамзина садовые образы характеризуют чувствительность
героини, а в романтическом художественном мире Бестужева-Марлинского сад становится топосом, отражающим непростой, сильный характер главных героев,
их душевный мир и внутренние переживания, то в
«Метели» Пушкина данный топос решает иные художественные задачи.
Читатель видит, что героиня в своем намерении
«...кинуться в абстрактное пространство, где нет ничего иного, кроме любви и романтической метели» [6.
С. 296], весьма практична: она долго выбирает способ
бегства («множество планов побега было отвергнуто»)
и останавливается на самом удобном. Она тщательно
собирается в дорогу (на ней шаль, «теплый капот», с
ней шкатулка, два узла). Все эти бытовые подробности
размывают романтические и сентиментальные ассо11
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
циации, литературные штампы и переключают читателя на реальную действительность, выражая будничное,
повседневное человеческое существование. Н.Н. Петрунина отмечает: «В “Повестях Белкина” человеческая
жизнь обрела художественную самостоятельность, а
мир “вещей” засверкал “собственным светом” (а не
“отраженным” светом жанра, свойственным сентиментальной и романтической прозе 1800–1820-х гг.)» [7.
С. 135]. Узкая площадка сада для Марьи Гавриловны,
таким образом, расширяется до самой жизни.
Насилу дойдя до конца сада, Марья Гавриловна, в
ее представлении, уходит в другой мир, в другую
жизнь. Однако перед нами вполне реальная картина
перемещения по саду. То, что в воображении героини
представлялось легким (выйти из дому, пройти сад и
сесть в сани), в реальности становится сложной задачей, преодолением препятствий. Романтической прогулки по саду не получается. Марья Гавриловна со
служанкой идут навстречу ветру, они обременены тяжестью вещей, они «насилу дошли до конца сада».
Этому способствует, конечно, ключевая в повести тема
метели: метели – судьбы, «силящейся остановить молодую преступницу», метели – реальной жизни с ее
сложностью и противоречивостью.
Н.Я. Берковский пишет о двуликости вещного мира
в «Повестях»: «к одним вещи ласковы, другим они
угрожают» [6. С. 297]. Подобные смыслы обретает в
«Метели» и топос сада. Если в сцене бегства сад становится пространством препятствий, предвещающим несчастье, то в финальной сцене объяснения в любви
Бурмина Марье Гавриловне в саду, наоборот, это пространство определяет атмосферу счастья и гармонии.
Мотив любовной встречи в саду и объяснения в
любви. Данный мотив является одним из самых популярных, связанных с топосом сада. Садовое пространство в своей основе является пространством любви.
«Уже в ранних культурах любящие стремились уединиться в природном садовом пространстве, в котором
они могли, свободные от всяческих общественных ограничений, любить друг друга» [8. С. 112], – пишут
Е.Е. Дмитриева, О.Н. Купцова. Этот мотив мы встречаем на протяжении всего развития литературы, в рассматриваемый нами период к нему обращаются и представители сентиментального направления, и предромантического, и романтического, важную роль мотив
играет и в реализме. Мы встречаем его в повестях
А. Бестужева-Марлинского («Роман и Ольга», «Лейтенант Белозор», «Фрегат «Надежда» и др.), В.Т. Нарежного («Новые повести»), А. Погорельского («Изидор и
Анюта»), О. Сомова («Сказки о кладах»), М. Погодина
(«Сокольницкий сад», «Адель») и многих других авторов. Он характерен для всех типов повестей и развивается вместе с развитием литературы. Каждый писатель,
обращаясь к традиционному мотиву, выражает свой
авторский неповторимый мир.
Пушкин также использует традиционные любовные
штампы в сцене в саду, но помещает их в особый контекст: «Я вас люблю, – сказал Бурмин, – я вас люблю
страстно…» (Марья Гавриловна покраснела и наклонила голову еще ниже). «Я поступил неосторожно,
предаваясь милой привычке, привычке видеть и слышать вас ежедневно…» (Марья Гавриловна вспомнила
12
первое письмо St.-Preux). «Теперь уже поздно противиться судьбе моей; воспоминание об вас, ваш милый,
несравненный образ отныне будет мучением и отрадою
жизни моей <…>» [4. С. 27].
Устойчивый литературный мотив любовной встречи в саду и объяснения в любви влечет за собой целый
ряд других традиционных мотивов и образов. «Литературный ореол усадебной любви (при всей психологической естественности этого действа), – отмечает исследователь, – вызывает и устойчивый мотив чтения
книг в саду, литературных разговоров, литературных
переживаний» [8. С. 126].
Пушкин обобщает эти мотивы в один: «Бурмин нашел Марью Гавриловну у пруда, под ивою, с книгою в
руках, и в белом платье, настоящей героинею романа»
[4. С. 27]. Здесь перед нами представлены наиболее
характерные романтические образы и ситуации. В одном предложении писатель обобщает предшествующий
литературный опыт, выходя на новый уровень словесного миромоделирования. Обращаясь к устойчивым
литературным образам, Пушкин значительно усложняет их не только за счет взаимодействия, но и за счет
помещения в контекст реальной жизни, бытовую обстановку.
Действительно, Марья Гавриловна – не романтическая барышня Карамзина, Бестужева-Марлинского или
Погодина. Ей хотелось бы походить на героиню романа,
которая не появляется в саду без книги и которую в садовом пространстве всегда ожидает любовь. Но жизнь и
поведение Марьи Гавриловны непредсказуемы. Да, она
любит гулять по саду и читать там книги, там Бурмин
признается ей в любви. Но эта сцена у Пушкина явно не
«из романа». Так, сразу после упоминания о романтическом облике героини, следует замечание: «После первых
вопросов, Марья Гавриловна нарочно перестала поддерживать разговор, усиливая таким образом взаимное
замешательство, от которого можно было избавиться
разве только внезапным и решительным объяснением.
Так и случилось <…>» [4. С. 27].
Все эти неромантические и «нероманные» действия
происходят в саду, лишая этот топос романтической
условности и одновременно наполняя его сложным
нравственным и психологическим содержанием, проблемами человеческой личности и межличностных
отношений. В.М. Маркович, сопоставляя «Повести
Белкина» с балладным миром Жуковского, характеризуя сцену объяснения в любви Бурмина и Марьи Гавриловны, отмечает, что «прозаические детали (вроде
уловок и хитростей Марьи Гавриловны, пусть и невинных) лишают тему “суженого” стилистической чистоты» [9. С. 75], то же можно сказать и о топосе сада – он
здесь лишается этой «стилистической чистоты».
Несмотря на то, что образ романтического сада вытесняется в повести реальными бытовыми деталями,
материальным бытом, значение садового топоса не
снижается. В финале пушкинской «Метели» садовопарковый топос становится ведущим, определяющим
и, более того, итоговым топосом, что говорит об его
особой значимости и связывает данный конкретный
топос с многовековым представлением о саде как идеальном месте, где царит любовь и счастье. В «Метели»
Пушкина, таким образом, происходит слияние драма-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
тического начал (сад как предвестник несчастья в сцене бегства из дома), комического (отношение к романтическому саду) и идиллического (сад в финале).
Пушкинские образы и идеи использует О. Сомов в
своих повестях 1832–1833 гг. («Роман в двух письмах»,
«Матушка и сынок» и др.). В повести «Матушка и сынок» писатель также обращается к теме взаимодействия реальной жизни и литературных штампов, к образу
сада как средству раскрытия мира героев, живущих по
законам литературы, оторванных от реальной действительности. Подчеркивая трагизм данной модели поведения, он обращается и к образу огорода (который используется не в значении «ограда», как у Пушкина, а в
значении «место, где растут овощи» и др., как у М. Погодина), но в пушкинских произведениях этот образ
многолик и красочен (этим он отличается от аналогичного топоса и повестей Погодина, в которых огород
противопоставлен саду как низкое, пошлое возвышенному и прекрасному, выражает материальную, не гармоничную, ограниченную жизнь). Близок пушкинскому и образ сада в повести Баратынского «Перстень», он
также отражает обаяние обыкновенной жизни, противопоставленной «книжному», миражному миру, утверждает земное бытие человека, наполненное смыслом и нравственными ценностями.
Мотив создания английского сада. Английский сад
с его внешними характеристиками и внутренним наполнением в первой трети XIX в. становится объектом пристального внимания русских и западноевропейских деятелей культуры. Поэтому отражение в «Повестях Белкина» одной из самых характерных тенденций времени –
английского паркостроения – является знаковым, отражающим традиционный для России данного периода
подход к английскому садоводству и получающим в
«Повестях» новое семантическое наполнение.
Мотив английского паркостроения в «Барышнекрестьянке» связан прежде всего с Григорием Ивановичем Муромским, с пространством его дома, с его
семьей (дочерью Лизаветой). В начале повести Муромский представлен как «настоящий русский барин», но
со странностями: «Промотав в Москве большую часть
имения своего, и на ту пору овдовев, уехал он в последнюю свою деревню, где продолжал проказничать,
но уже в новом роде. Он развел английский сад, на который тратил почти все остальные доходы. Конюхи его
были одеты английскими жокеями. У дочери его была
мадам англичанка. Поля свои обрабатывал он по английской методе <…>» [4. С. 46].
Ему, по сюжету, противопоставлен сосед Берестов,
считавший создание английского сада «потерянным
трудом и временем»: «Муромский принял своих соседей
как нельзя ласковее, предложил им осмотреть перед
обедом сад и зверинец, и повел по дорожкам, тщательно
выметенным и усыпанным песком. Старый Берестов
внутренно жалел о потерянном труде и времени на столь
бесполезные прихоти, но молчал из вежливости. Сын
его не разделял ни неудовольствия расчетливого помещика, ни восхищения самолюбивого англомана; он с
нетерпением ожидал появления хозяйской дочери, о
которой много наслышался <…>» [4. С. 56–57].
Е.Е. Дмитриева пишет об образе английского сада в
«Дубровском» Пушкина и о противопоставлении
французской и английской манеры паркостроения в
«Барышне-крестьянке». Исследователь считает, что в
повести присутствует и французское садовое пространство, и которое связано с усадьбой Берестовых, и обосновывает данное суждение следующими фактами: присутствием в пространстве повести английского сада Муромского и противопоставленного ему сада Берестова
(который, по мнению автора монографии, должен быть
садом французским, как традиционно противопоставленный английскому), характером старшего Берестова
(Дмитриева видит в практичности и рациональности
героя его связь с французским типом сада) и его сына
Алексея («<…> в собственном своем пространстве, общаясь с дворовой девушкой Настей и с Акулиной, он
оказывается розовощеким юношей, чуждым какой бы то
ни было меланхолии, под стать “французскому пространству” своей усадьбы» [8. С. 45]).
На наш взгляд, данное утверждение не верно. Если
учесть, что для практика Берестова даже разведение
английского сада становится пустой тратой времени и
сил, то что говорить о французском садоводстве, отличающемся особой стройностью планировки и четкостью линий. У Берестова сад вообще не следует никакой заграничной манере, тем более французской, он,
судя по логике повествования, скорее всего, естественный и практический, отвечающий хозяйственным целям. В этом саду, вероятно, растут исконно русские
деревья, кустарники и овощи («Хозяйственные упражнения скоро его утешили. Он выстроил дом по собственному плану, завел у себя суконную фабрику, устроил доходы и стал почитать себя умнейшим человеком
во всем околодке <…>» [4. С. 46] – заявлено в начале
повести, и здесь ничего не говорится о его саде). Сад
Берестова самый что ни на есть натуральный, не обремененный культурными задачами. Более того, если
проанализировать все пространственные коды повести,
выходит, что Алексея Берестова характеризует вовсе не
пространство сада, а более естественные натуральные
топосы поля и леса. Сад Алексея Берестова в первую
очередь связан именно с топосом леса, их объединяет
также связь с миром обыкновенных крестьянских людей: с крестьянками он играет в горелки в саду, а в лесу
встречается он с крестьянкой Акулиной.
Не соглашаясь с утверждением Е.Е. Дмитриевой о
том, что с Берестовым в повести связан французский
тип сада (на наш взгляд, этому нет подтверждений в
тексте), мы отмечаем ее наблюдения над топосом английского сада в «Барышне-крестьянке»: исследователь
пишет о пространстве Лизы, связывает с садовым пространством постановку в повести проблемы случая,
раскрывает идиллические контексты садового топоса,
по-новому показывает значимость ситуации передвижения по саду.
Повествователь в повести постоянно перемещается
по троектории: Лес (пространство Акулины и Алексея,
а также естественный топос, мир простых людей) –
(через) Поле – Сад (Лиза) и наоборот. Таким образом,
мир главных героев включает в себя и натуральное
природное (топос леса, сад Берестовых) начало, и человеческое (сад Муромских), в своем гармоническом
переплетении они создают гармоническую картину
мироустройства.
13
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Идеи Пушкина получают развитие в произведениях
Н.Ф. Павлова. Его сборник «Три повести» (1835) отражает ключевую тенденцию времени: изображение социальной действительности во всей ее конкретности и
полноте. Так, в повести «Ятаган» садовый топос несет
традиционную нагрузку, становясь свидетелем развития любовной линии, но он же становится и показателем социальной драмы, развернувшейся в повести. Садовые образы присутствуют на всем протяжении повести. Приведем наиболее характерный пример: «Солнечные лучи, пробираясь сквозь густые ветви дерев,
образовали перед ними стену зелени, унизанную точками света… Княжна и солдат, два странных наряда
вместе… два существа с одной планеты, но раскинутые
какой-то мыслью по концам ее и соединенные чувством, которое не знает пространства, не боится расстояния» [10. С. 103]. Здесь садовый топос, как и в «Барышне-крестьянке», объединяет людей из разных социальных слоев, он символизирует то вечное, общечеловеческое, что является основой жизни. Топос этот
безграничен, не определен никакими рамками, как и
внутренний мир героев. Но, в отличие от Пушкина,
непреодолимые социальные противоречия в повести
Павлова (как у Марлинского в «светской» повести
«Фрегат «Надежда») приводят к трагедии.
Образ сада, включенный в мотив игры. Созданный
в английском стиле сад Муромского является забавой,
как и все происходящее. В связи с этим можно вспомнить «Сказки о кладах» О. Сомова, которые Пушкин
считал лучшим из всех творений писателя и которые
были ему особенно близки. В частности, на страницах
повести Сомова также происходит игра с представлениями и предубеждениями, и она разворачивается в
сцене в саду. Но если Сомов смеется над наивными
представлениями народа, над их верой в сказки, то
юмористическая тональность «Повестей Белкина» основывается на характерных литературных образах и
аллюзиях. Смех обоих писателей добрый, утверждающий, он не разрушает идиллическую тональность повести, а лишь придает ей глубину.
«Игривость и юмор “Повестей Белкина” вызваны
не только природной жизнерадостностью автора. Они
в полной мере отвечают творческим установкам Пушкина, для которого, в отличие от последующих русских писателей, привлекательной задачей было сотворение атмосферы непринужденно легкости, изящной
шутливости, игры ума и духа» [11. С. 54], – указывают ученые.
Так, например, показательна сцена игры Берестова с
крестьянками в саду:
«Вот вышли мы изо стола, и пошли в сад играть в
горелки, а молодой барин тут и явился.
– <…> Печален, задумчив?
– Что вы? Да этакого бешеного я и сроду не видывала. Вздумал он с нами в горелки бегать» [4. С. 49].
Не случайно данная сцена происходит в идиллическом топосе сада: архитипический мотив игры и богатый культурный топос сада создают яркий, красочный,
многослойный образ реальной действительности. В данный топос включен и барин, и его крепостные, здесь они
равноправны. Стирание социальных границ предопределяет последовавший ход событий и объясняет дальнейшее желание Алексея жениться на крестьянке.
Топос сада, таким образом, в художественном мире
«Повестей Белкина» Пушкина полифункционален.
В первую очередь, это богатый культурный топос, несущий многовековые традиции и представления. Но
это и бытовое пространство, отражающее уклад жизни
русского человека, реальную жизнь в ее комическом и
драматическом воплощении.
ЛИТЕРАТУРА
1. Иезуитова Р.В. Пути развития романтической повести // Русская повесть XIX века. История и проблематика жанра. Л.: Наука, 1973. С. 77–
107.
2. Грихин В.А. Русская романтическая повесть первой трети XIX века // Русская романтическая повесть. М.: Изд-во Моск. ун-та, 1983. С. 5–28.
3. Вацуро В.Э., Мейлах Б.С. От бытописания к «поэзии действительности» // Русская повесть XIX века. История и проблематика жанра. Л.:
Наука, 1973. С. 200–244.
4. Пушкин А.С. Повести Белкина. М.: ИМЛИ РАН; Наследие, 1999. 830 с.
5. Гиппиус В.В. Повести Белкина // Гиппиус В.В. От Пушкина до Блока. М.–Л.: Наука, 1966. С. 7–45.
6. Берковский Н.Я. О «Повестях Белкина» (Пушкин 30-х годов и вопросы народности и реализма) // Берковский Н.Я. Статьи о литературе. М.–
Л.: Худ. лит., 1962. С. 242–356.
7. Петрунина Н.Н. Проза Пушкина (пути эволюции). Л.: Наука, 1987. 336 с.
8. Дмитриева Е.Е., Купцова О.Н. Жизнь усадебного мифа: утраченный и обретенный рай. М.: ОГИ, 2003. 528 с.
9. Маркович В.М. «Повести Белкина» и литературный контекст // Пушкин. Исследования и материалы. Л.: Наука, 1989. Т. XIII. С. 63–87.
10. Павлов Н.Ф. Избранное. М.: Худ. лит., 1988. 365 с.
11. Хализев В.Е., Шешунова С.В. Цикл А.С. Пушкина «Повести Белкина». М.: Высш. шк., 1989. 80 с.
Статья поступила в редакцию журнала 10 декабря 2006 г., принята к печати 19 декабря 2006 г.
14
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
УДК 808.2:54
Я.В. Свечкарева
О ДЕРИВАЦИОННОМ ПОТЕНЦИАЛЕ СЛОВА
КАК ЯЗЫКОВОЙ КАТЕГОРИИ
Рассматривается феномен деривационного потенциала, широкое и узкое понимание этой категории. Предлагаются способы
раскрытия и описания потенций номинативной единицы в различных словообразовательных категориях.
Понятие «потенциал» в лингвистике не получило
дефиницию как научная категория [1. С. 7]. В литературе данный термин употребляется, как правило, без определения, отсюда возникают разночтения в его трактовке.
Эту категорию следует отнести к числу универсальных,
поскольку она проявляется на всех уровнях языка. Так,
исследователи выделяют потенциалы лексический, семантический, словообразовательный и др., не имеющие
в литературе однозначной интерпретации.
Существует широкое и узкое понимание деривационного потенциала. Широкое понимание связано со словообразовательной системой языка, обладающей совокупностью словообразовательных ресурсов, благодаря которым язык развивается. Поэтому выделяют словообразовательный потенциал данного языка. Он складывается из
многообразия мотивирующих единиц, способов и средств
деривации, взаимодействующих друг с другом. Деривационный потенциал языка зависит не только от материальных ресурсов, но и от уровня и объема накопленных
средств, состояния словообразовательной системы, а также от потребности общества в единицах языка.
Словообразовательный потенциал в узком смысле – это
деривационные возможности отдельного элемента словообразовательной системы. В этом аспекте изучаются:
1. Деривационный потенциал способа словообразования. С этой позиции любой способ словообразования
рассматривается с точки зрения итогов его деятельности. В
частности, результатом субстантивации становятся слова
со значением ‘деятель’ (дежурный), ‘место’ (столовая), а
также слова с абстрактным значением (новое).
2. Деривационный потенциал словообразовательного средства. С этой точки зрения изучаются словообразовательные типы русского языка, где определяющими становятся результаты деятельности данного словообразовательного типа. Например, с помощью форманта
-тель от глагольных основ образуются лексемы со значением ‘лица’ (мечтатель), ‘орудия’ (распылитель).
3. Деривационные возможности слова. Под деривационным потенциалом слова понимается реальная и
потенциальная способности слова к порождению новых
единиц. С этой позиции исследуются количество производных слов, возникших от производящего, и их качественные характеристики.
Известно, что разные лексемы обладают различными
возможностями словопроизводства. Следовательно, имеются факторы, которые влияют на деривационные потенции слова. В лингвистике нет полного описания причин
активности / неактивности слова, встречаются лишь отдельные замечания в связи с этой темой в ряде работ.
Среди них обычно указывают на лексико-грамматические
характеристики слова и социолингвистическую (социокультурную) значимость данной единицы.
К собственно языковым факторам относятся широта сочетаемости [2], непроизводность слова [3], по-
скольку непроизводные слова способны иметь больше
лексико-семантических вариантов (ЛСВ), чем производные. На словообразовательный потенциал влияет
также формальная структура непроизводного слова:
чем меньше слогов, тем более оно активно. Это оказывает немалое воздействие на объем словообразовательной парадигмы (СП), т.к. каждый ЛСВ может стать
производящей базой.
Значимым языковым фактором является частеречная
характеристика слова. Выявлено, что наибольшим словообразовательным потенциалом обладает глагол
(Е.А. Земская [4], Р.Ф. Газизова [5], М.Ю. Казак [6]).
В частности, на основе анализа 300 объемных словообразовательных гнезд русского языка (44 тысячи производных) исследовательницей М.Ю. Казак было установлено, что по словообразовательной активности части
речи по убывающей выстраиваются следующим образом: глагол, существительное, прилагательное, наречие.
К социолингвистическим характеристикам лексической единицы относятся стилистическая окраска слова,
его востребованность в жизнедеятельности человека. Под
последним понимается прагматическая характеристика
лексической единицы: связь семантики слова с жизнью
человека [2. С. 411].
А. Вежбицкая [7] выделяет следующие критерии
для установления актуальности и значимости исследуемых лексических единиц: частотность употребления и их культурная разработанность (употребление
данных слов в пословицах, фразеологизмах, изречениях). «Прежде всего, нужно установить (с помощью или
без помощи частотного словаря), что слово, о котором
идет речь, представляет собой общеупотребительное, а
не периферийное слово» [7. С. 36].
Таким образом, на словообразовательный потенциал влияют такие факторы, как стилистическая окраска,
широта сочетаемости, частеречная характеристика слова, его частота употребления, культурная разработанность слова и связь слова с целенаправленной деятельностью человека, с важными явлениями для жизни и
безопасности человека.
Так, например, самое суровое и опасное время года
вынуждает человека защищать не только себя, но и скот,
строить дополнительные (теплые) помещения, поэтому в
количественном отношении, например в XIX в., слов в
гнезде «зима» больше: весна – 53 производных, лЪто –
58, осень – 26, зима – 107 слов. Особую важность приобретают изменения погоды, поэтому в этом гнезде (зима)
много синонимов, называющих первые морозы (зазимок,
первозимье, подзимок, подзимье), первый снег (зазимки,
назимье, первозимье), поздние заморозки (позимок, озимки, отзимье, отзимок, дозимье, дозимок).
Не менее существенной характеристикой для выявления потенциала слова является наличие в его смысловой структуре семы ‘отклонение от нормы’: часто в язы15
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ке маркируются те явления, которые «выпадают» из привычных стандартов. Например, сама маркировка наименований птиц с корнем -зим- выявляет выпадение их поведения из ожидаемого поведенческого стандарта, ср.:
зимородок ‘птица, выводящая потомство зимой’, зимушка
‘мелкая птица, зимующая на крайнем севере’ [6].
Как правило, актуальность слова влияет на его частоту
употребления, что способствует увеличению количества
ЛСВ лексемы. Количество имеющихся ЛСВ у слова может существенно влиять на его словообразовательный
потенциал: чем больше ЛСВ, тем шире деривационные
способности.
Деривационный потенциал может выявляться в следующих словообразовательных категориях: в словообразовательной парадигме (СП), словообразовательной цепочке (СЦ), в словообразовательном гнезде (СГ).
Словообразовательная парадигма демонстрирует
деривационные потенции одного слова на одном деривационном шаге. Таким образом, описать деривационный потенциал одной лексической единицы в данной
словообразовательной категории значит «описать типы
парадигматических функциональных группировок, в
которые она способна входить при актуализации разных аспектов семантики слова» [8. С. 34]. Такой анализ
позволяет ответить на вопросы, что и каким образом
маркируется в языке. Словообразовательная цепочка
иллюстрирует деривационные потенции одного ЛСВ
слова: лед – ледокол – ледокольный.
Комплексной единицей словообразовательной системы является словообразовательное гнездо. Оно демонстрирует реализованные деривационные потенции
одного слова на определенном этапе развития языка.
Описание деривационного потенциала вершины гнезда
предполагает анализ данного СГ в трех различных аспектах: формальном, семантическом и когнитивном. В
ходе такого анализа с помощью выстроенной языковой
картины мира, представленной семантикой производных данного гнезда, выявляются общие и индивидуальные факторы (языковые и социокультурные),
влияющие на функционирование гнезда в языке.
Развитие деривационного потенциала можно проследить в динамике, восстанавливая СП, СЦ, СГ по словарям, отражающим лексический состав разных эпох. Деривационный рост вырисовывается при сравнении (в количественном и качественном соотношении) производных, входящих в СП, СЦ, СГ, на разных этапах развития
языка. Диахронное исследование значительно дополняет
анализ материала современного синхронного среза. В
частности, подобное изучение СГ позволяет рассмотреть
историю развития словообразующих возможностей вершины данного гнезда на значимых этапах эволюции языка и проследить этапы спада или подъема деривационной
активности слова.
Наиболее полно деривационный потенциал можно
выявить в рамках ономасиологического класса (и тогда
описываются виды парадигматических объединений)
или в составе ЛСГ слов, объединенной общей темой (и
тогда выявляются типовые / частные явления, объясняющие причину словообразовательной активности /
неактивности слова).
При исследовании одной тематической или лексикосемантической группы, производящие основы в которых
принадлежат к определенному частеречному классу, а
мотивационные отношения соответствуют моделям данного языка, выявляется типовая словообразовательная
парадигма. Таким образом, от непроизводных слов (вершин гнезд данной группы) предполагается образование
всех «типовых» дериватов, которые способны потенциально появиться в языке в зависимости от лексического
значения производящего слова. «Потенциальные» дериваты могут при определенных условиях быть реализованными в конкретных СП, а могут оставаться в статусе
«виртуальных». Это зависит от ряда как лингвистических,
так и экстралингвистических факторов, в первую очередь,
от актуальности номинируемых событий или явлений.
Помимо типовой словообразовательной парадигмы,
возможно построение типового словообразовательного
гнезда. При таком анализе обнаруживаются не только типовые дериваты, но и частные, индивидуальные. Учитывая
частные и типовые проявления деривационных возможностей вершин гнезд, можно построить идеальное словообразовательное гнездо данной ЛСГ, учитывающее все возможные потенции слов (вершин гнезд) данной группы.
Таким образом, словообразовательный потенциал
предстает одной из языковых категорий, выражаемых
количественным составом производных в исследуемых категориях (СП, СЦ, СГ) и семантической характеристикой единиц. На его развитие влияет ряд факторов, в числе которых актуальность данной единицы
и ее частеречная принадлежность. Сопоставления типовых явлений при анализе словообразовательного
потенциала слов, принадлежащих одной ЛСГ, позволяют выявить реальные и потенциальные деривационные возможности слова.
ЛИТЕРАТУРА
1. Каде Т.Х. Словообразовательный потенциал суффиксальных типов существительных. Майкоп: Адыг. респ. кн. изд-во, 1993. С. 166.
2. Земская Е.А. Словообразование // Современный русский язык. М., 1999. С. 286–442.
3. Лыткина О.И. О взаимосвязи факторов словообразовательной активности (на материале непроизводных антонимов в разных частях речи) //
Русский язык. Исторические судьбы и современность. М.: МГУ, 13–16 марта 2001 г. Секция: «Словообразование современного русского
языка». Эл. ресурс: http://www.philol.msu.ru/~rlc2001/sec/slovoobr.htm. С. 192.
4. Земская Е.А. Структура именных и глагольных словообразовательных парадигм в русском языке // Актуальные проблемы русского словообразования. Ташкент, 1982. С. 14–17.
5. Газизова Р.Ф. Характеристика словообразовательного потенциала классов глагола // Тезисы региональной конференции. Тюмень, 1989. С. 57–64.
6. Казак М.Ю. Интегративная теория словообразовательного гнезда: грамматическое моделирование; квантитативные аспекты; потенциал;
прогнозирование: Автореф. дис. …д-ра филол. наук. Белгород: Изд-во Белгор. гос. ун-та, 2004. 39 с.
7. Вежбицкая А. Понимание культур через посредство ключевых слов. М., 2001. С. 36.
8. Резанова З.И. Словообразующие возможности существительного (на материале современного русского литературного языка): Автореф. дис.
... канд. филол. наук. Томск, 1983. 20 с.
Статья поступила в редакцию журнала 10 декабря 2006 г., принята к печати 19 декабря 2006 г.
16
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
УДК 82.09
О.В. Соколова
МОРТАЛЬНЫЙ ДИСКУРС В НЕОАВАНГАРДЕ ВТОРОЙ ПОЛОВИНЫ ХХ века
(«РАЗГОВОР НА РАССТОЯНИИ» Г. АЙГИ И «ДЕВЯТЬ КНИГ» В. СОСНОРЫ)
Рассматривается мортальный дискурс на фабульно-сюжетном и тематическом уровнях. Постановка проблемы смерти отражает
авангардную интенцию к максимальной свободе от любых дискурсов, которая выражается в существовании эстетического субъекта на грани жизни и смерти и связана с авторской саморефлексией о творчестве, о миссии поэта, о письме как разрушении.
В искусстве авангарда мортальный дискурс выражается в тотальном отрицании, в радикальной направленности на свободу, «перманентную революцию»,
выраженную в «динамике форм», деформации, самоуничтожении искусства как единственном способе его
существования.
«Мортальный» происходит от лат. «mors, mortis» –
«смерть; «mortalis» – «подлежащий смерти, смертный;
тленный, бренный, преходящий, кратковременный; человеческий, земной» [1]. Разная семантика смерти закрепилась в русском языке. Слово смерть (общеслав.
съмрьть) образовано с помощью приставки съ- в значении «свой, хороший» (сравн. сдоба, счастье) от мьрть
(сравн. санскр. mrti – «смерть») – букв. «хорошая, естественная, своя смерть», в отличие от гибель, прекращение жизнедеятельности физического тела. Однокоренные слова, восходящие к лексическому субстрату «mr»:
«мир» – «мироздание»: 1) «договор», «согласие», 2) «народ» («всем миром», «на миру и смерть красна»); 3)
«мера» («справедливость» и «измерение»); 4) «умереть»
– «мертвый» – «мор» [2]. В семантическое поле «смерти» входят также слова: гибель, уничтожение, разрушение, окончание, кончина, исчезновение, превращение,
утрата. М. Хайдеггер, отграничивая «экзистенциальный
анализ смерти от возможных других интерпретаций феномена», разграничивает следующие аспекты: «конец
живого… околевание», «промежуточный феномен –
уход из жизни», «умирание будет титулом для способа
быть, каким присутствие есть к своей смерти» [3]. По
С. Кьеркегору, семантика смерти неразрывно связана со
«смертельной болезнью»: «Смерть обозначает крайнее
духовное страдание, тогда как само выздоровление означает вместе с тем смерть для мира» [4]. Как для экзистенциальной, так и для неоавангардной интерпретации
смерти оказываются значимыми процессуальность, пограничность, кульминация акта умирания.
Концепция смерти проявляется в эстетике неоавангарда в экзистенциальном аспекте. Человеческое существование – это присутствие, совместное «бытие-вмире», которое противостоит миру повседневности. В
«подлинном» существовании на первый план выступает осознанное «бытие к концу», или бытие к смерти.
Смерть, по Хайдеггеру, это «способ быть, который
присутствие берёт на себя», это возможность бытия,
«достижения целости присутствия» [3]. Неоавангард
утверждает близкую к экзистенциализму концепцию
времени: реально проживаемое время – «присутствие»,
в котором «компонентами данного мгновения выступают уже и составные части будущего…» [5]. В экзистенциальной концепции настоящее формируется под
влиянием будущего, и смерть включена в текущую
жизнь в качестве предельного момента подобного со-
ответствия; авангард оказывается «всегда впереди того,
что он изображает или выражает, включая в структуру
произведения моменты его последующей мыслительной деструкции» [6].
В неоавангарде второй половины ХХ в. актуален
мортальный дискурс, он получил развитие в творчестве
Г. Айги и В. Сосноры.
Проблема смерти интерпретируется в творчестве Айги на нескольких уровнях. Мировоззрение Айги формировалось в социокультурном контексте «поколения безотцов», которых подменили «лже-отцы от литературы»
[7]. Утрата традиции, преемственности повлекла отрицание любых авторитарных дискурсов, стремление к
тотальной свободе: «сбрасывание» лже-отцов “с парохода современности” как «естественный литературный… в
достаточной мере “игровой” закон» [7]. Авангардистское отрицание традиций и отрицание категории реальности («экзистенциальная реальность… должна действовать в искусстве», проявлением которого является
«сон») [8] воплощаются в футуристической направленности на деформацию и деконструкцию, с последующим
преодолением бунта раннего авангарда, погружением в
«первозданность» творческого акта.
Для Айги актуальна мортальная тематика: состояние между сном и явью, зима, ночь, тишина, умирание
в стихотворении «Розы с конца»: «...и уступите вы место/ дальнейшему,/ уже незримому… и ради торжества
которого/ заранее/ распад задуман/ и вашей белизны
самой», он моделирует пограничный хронотоп: кладбище, поле, лес, зимнее, ночное время. Родо-жанровая
специфика отражает интенцию к смерти: «И: через год
(После гибели друга)» (1977); «Спокойно: огни подсолнухов (Памяти Валерия Ламаха)» (1981); цикл «Десять стихотворений (К воспоминаниям о Борисе Пастернаке», 1957–1965), в который входят стихотворения
«Предчувствие реквиема»; «Стихи друга – теперь – без
него», сборник «Отмеченная зима» (1982), определённый Айги как «завещание» и др.
Авангардистская концепция творчества как саморазрушения выражается через приём «остранения» и
«затруднённость» художественных форм (верлибры,
новая ритмическая разработка, «чистая глоссолалия»).
На метатекстуальном уровне возникает рефлексия о
поэтическом языке как особом коде смерти («поэзия –
это и есть та связь, тот язык, на котором мы имеем дело
со смертью и с Богом…» [9]). М. Бланшо обозначил его
как творение, через которое «речь наделяет голосом
сокровенность смерти» [10]. Приём деконструкции
освобождает от вторичности, от чужого слова, восходит к манифестированному Айги принципу «первозданности» («О чтении вслух стихотворения «Без названия», состоящего из пауз), начинает с нуля, с точки
17
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
отсчёта. Дж. Янечек называет поэзию Айги «искусством молчания», «парадоксально молчащей поэзией»
[11]. Понятия поэзии и смерти тесно переплетаются в
эстетике Айги: «...поэзия… тесно связана с проблемой
смерти… Она концентрирует, показывает, что такое
слово перед жизнью, перед смертью, перед тем, что мы
называем Богом, перед необъяснимой творящей силой
в мире» [9]. Поэзия, по Айги, вне времени, она есть
всегда, как «снег», она порождает собственный пространственно-временной континуум. Поэзия, как и
смерть, становится пространством экзистенциального
свободного выбора между растворением в «повседневности» и творчеством.
Смерть, по Айги, оказывается не деструктивным, а
конструктивным началом, раскрывающим потенциал
знака, деконтекстуализируя его, разграничивая означающее и означаемое.
Образ Б. Пастернака актуален для творчества Айги
в контексте постановки проблемы уничтожения традиции, «сбрасывания» божества». Цикл «Десять стихотворений (К воспоминаниям о Борисе Пастернаке)»
(1957–1965) сам Айги определяет как «завещание»,
вписывая в мортальный дискурс. Жанр стихотворения
«К предчувствию Реквиема» (1958) отражает траурную
семантику текста. Ситуация физического, морального
насилия («вас били в то время») переводится на текстуальный уровень («но – только себя отдирая от вас / а не
нападая»). Пастернак в тексте воплощён не как физическое тело или личность, но как художественный
язык, лирико-эстетический код, проникающий в чуждое пространство «das Men», людской глухоты. Смерть
для поэта («тьма») оказывается категорией различных
семантических пластов: «безъязыко-мертвящий» хаос
как тотальная пустота и смерть как авангардное разрушение пространства ради дальнейшего творчества
(«заняты были не смертью самой: / ещё не матерьялом
самим! / а только строительством / сферы для смерти /
её подготовкой»). Атмосфера боя, выраженная в стихотворении («били», «бился», «завоёванное»), отражает
авангардный пафос раннего периода творчества Айги,
когда смерть и поэзия воплощали деформирующую,
разрушающую пространство силу, являлись «подготовкой» для «строительства» новой культуры.
В позднем периоде творчества Айги преодолевает
футуристическую концепцию «самовитого» слова:
«Само по себе слово ничего не может, оно мертво… и,
только действуя, оно начинает работать… все зависит
от того, в какие пространственные отношения ты его
ставишь с другими словами» [9]. Смерть как акт творчества воплощается в деконтекстуализации, оживляющей восприятие (трансформация «32-страничной книжечки в стихотворную книгу «Мир Сильвии», 1992), в
декодировании поэтического языка.
Мортальный дискурс в творчестве Айги выражает
синтез восточного восприятия реальности в пограничном состоянии жизни-смерти, сна-яви, бытия-«небытия». Смерть для Айги – это и итог поэтического откровения, прорыв к «миру-чистоте», и процесс постоянной деконтекстуализации, поиск лирического «я» как
«несостоявшегося святого».
Стремление лирического субъекта Сосноры к максимальной свободе от любых дискурсов выражается в
18
существовании эстетического субъекта на грани жизни
и смерти, в пространстве внутренней маргинальности,
в поиске вектора свободы.
Цикл эссе «Камни NEGEREP» – заключительный в
сборнике «Девять книг», это саморефлексия творческого акта, в том числе и в мортальном аспекте. В эссе
«Апология самоубийства (Конспект книги)» жанр апологии может быть интерпретирован в ироническом
контексте: как противопоставление теологии и телеологии, как смещение центра биографического жанра с
«жизни замечательных людей» на «самоубийство».
Апология как жанр защиты снижается таким жанровым
определением эссе, как «Конспект книги».
Самоубийство трактуется как максимально обострённое бытие-в-мире, оказывается не бегством от жизни, но
сама жизнь, центростремительно направленная к финалу
как экзистенциальное бытие-к-смерти. «Русская жизнь
безвариантна, впереди у нас один рай, т.е. смерть» [12].
Коллизия смерти воплощается в творчестве Сосноры
как событие духовной реальности («Я оставил последнюю пулю себе…», «Бессонница», «Я тебя отворую у
всех семей, у всех невест…») или убийство («Мой милый», «Выхожу один я. Нет дороги…») и как событие
письма – разрушение живого при переводе его в текст.
Мотив смерти текста как рождения симулякра получает развитие в стихотворении «Из поэмы «Антипигмалион» (цикл «Книга Юга», 1963), во второй части
которого, озаглавленной «Похороны», происходит расслоение симулякров на нескольких уровнях. На эмпирическом уровне появляется гроб как центральный атрибут похоронного ритуала, но его выражение с использованием элементов высокого стиля («Мы гроб
влачили на себе, / сосредоточенно влачили / за восемь
ручек в серебре») задаёт две линии дальнейшего развития – торжественность, сакральность и ироническая
профанация. На субъектно-объектном уровне возникает подобная амбивалентность – лирический субъект
выражен местоимением множественного числа «мы»
(«Мы хоронили. Мы влачили»), но расшифровка местоимения происходит в ироническом контексте. Декодируя местоимение «мы», Соснора даёт определение
каждому действующему лицу, используя пародийные
приёмы: это и приём маркировки человека через его
функцию («деятель культуры», «два представителя от
обществ», «распространитель знаний»), и одномерное
раскрытие личности каждого через навешивание ярлыков: «деятель культуры / (всё знал: от культа до Катулла)». Столь подробная расшифровка понятия «культура» определяется интенцией на профанного читателя,
что оборачивается профанированием самого ролевого
субъекта и свойственным авангардному (и шестидесятническому) сознанию низложением самой культуры
как конъюнктуры, набора ярлыков, словарных статей,
симулякров. Соснора снижает не только культурный
аспект, но и сакральную основу похоронного ритуала в
лице «распространителя знаний», поступки которого
амбивалентны – это и претензия на возвышенность
(«переходящее он знамя / на гроб священно возложил»), и сниженность действия, выраженная в банальном подтексте ритуального пития, узаконенного смешения события смерти и жизни как карнавала и, как
следствия, нетрезвой походки («вычёркивая виражи»).
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Апофеоза похороны достигают в момент скрещивания двух уровней – авторского развенчивания события
смерти и всей разыгрывающейся вокруг него мистерии
через признание конъюнктурности, формальности происходящего («Оформлен ритуал нормально…») и доведения ситуации до абсурда («Но позабыли мертвеца!»).
Вторая часть стихотворения из описания ритуала похорон обращается к описанию торжества смерти над жизнью: «Царил мертвец на перекрёстке, / похожий на милиционера…» Эти строки включают и иронию над русской философией и символизмом, и над советской действительностью, политикой, идеологией и культурой.
Соснора использует приём снижения сакрального с помощью пародийных сравнений («Царил мертвец… похожий на милиционера»), реализуя через мертвеца
функцию витии, несущего слово, являющегося творцом
и главным объектом русской философии: «Мертвец о
чести и о счастье / обобществляюще вещал». В сопоставлении с мертвецом-мессией возникает образ народных масс, противоречащий толстовско-блоковской традиции, у Сосноры это безликое das Man, толпа: «Остановились…/ Мертвецу/ серьёзным образом… молиться…». Неспособность к индивидуальной рефлексии порождает в человеке толпы фанатизм, омертвение.
Автор акцентирует внимание на происходящей сказочно-мифологической подмене бытия и небытия, живого и мёртвого, когда живые замирают, отмирают,
погружаются на уровень физической и духовной стагнации, а мертвец – «царит», «вещает», оказывается рулевым – «милиционером». «Похороны» можно интерпретировать как тризну по прославленной «русской
душе», русской культуре, утратившей не только способность к рефлексии, внутренне прозрение, но и все
прочие органы чувств и собственное «я». То, что нормы «чести и счастья» задаёт Мертвец, отражает абсурдность, невозможность разграничения добра и зла,
тотальную несвободу индивидуального личностного
«я», когда закрыт последний выход – смерть.
Пространство существования авангарда можно определить как «ламинарное – пограничное и буйное одновременно освобождение от всех вариантов структурной упорядоченности», оно «полноценно только тогда,
когда окружено знанием смерти» [13]. Динамизм авангарда «сбрасывает» омертвелые культурно-эстетические формы, находясь в состоянии постоянного
саморазрушения. Но если для классического авангарда
прагматический, антиэстетический уровень был единственной возможностью существования, то неоавангард второй половины ХХ в. существует в экзистенциальном состоянии саморефлексии как попытке обретения собственного лирического «я» в бытии-в-мире. На
основе проведённого анализа можно утверждать, что
мортальный дискурс выступает моделью неоавангардного творчества.
ЛИТЕРАТУРА
1. Петрушенко О. Латинско-русский словарь. М.: Греко-лат. кабинет, 1994. С. 399.
2. Цыганенко Г.П. Этимологический словарь русского языка. Киев, 1996. С. 328.
3. Хайдеггер М. Бытие и время. СПб.: Наука, 2002. С. 105.
4. Кьеркегор С. Болезнь к смерти // Страх и трепет. М.: Республика, 1993. С. 252.
5. Больнов О.Ф. Философия экзистенциализма. СПб.: Лань, 1999. С. 128.
6. Эпштейн М. Парадоксы новизны О литературном развитии XIX–ХХ вв. М.: Сов. писатель, 1988. С. 399.
7. Айги Г. Разговор на расстоянии. СПб.: Лимбус-ПРЕСС, 2001. С. 85.
8. Литературное обозрение. 1998. № 5–6. С. 18.
9. Сергеев С., Айги Г. Поэзия, как снег, существует всегда... // НЛО. 2003. № 62. С. 68.
10. Бланшо М. Пространство литературы. М.: Логос, 2002. С. 150.
11. Янечек Дж. Геннадий Айги // Лит. обозрение, 1998. № 5, 6. С. 41.
12. Соснора В. Девять книг. М.: НЛО, 2001. С. 340.
13. Липовецкий М. Изживание смерти. Специфика русского постмодернизма // Знамя. 1995. № 8.
Статья поступила в редакцию журнала 11 декабря 2006 г., принята к печати 27 декабря 2006 г.
19
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
УДК 882–1+840
А.Б. Стрельникова
МОТИВ КАК СПОСОБ ВОПЛОЩЕНИЯ АВТОРСКОГО СОЗНАНИЯ ПЕРЕВОДЧИКА
(НА МАТЕРИАЛЕ ПЕРЕВОДОВ Ф. СОЛОГУБА ЛИРИКИ П. ВЕРЛЕНА)
Рассматривается категория мотива как одного из способов отражения индивидуально-авторского сознания Ф. Сологуба в его
переводах поэзии П. Верлена. Анализируются мотивы луны, лазури, тоски, шепота, выявляя коды их перевода и значения «нулевых позиций» в оригинале.
Творчество Ф. Сологуба представляет собой, по мнению исследователей, целостный символистский неомифологический текст, монтирующийся из «...повторяющихся элементов, обладающих широкой семантической валентностью и контекстуальной сочетаемостью»
[1. С. 15]. Структурообразующая функция мотива в
творчестве Ф. Сологуба отмечается в работах таких исследователей, как А. Губайдуллина, М. Дикман, Л. Евдокимова, Ю. Гуськов, Л. Клейман, А. Ханзен-Лёве,
Б. Лауэр, Л. Силард. Изучение отдельных мотивов становится важным для определения степени и характера
воплощенности авторского сознания Ф. Сологуба и в
созданных им переводах лирики П. Верлена. При анализе мотивной структуры поэтических переводов мы понимаем мотив как «простейшую единицу» [2. С. 508],
характеризующуюся семантической целостностью и
повторяемостью в творчестве одного автора. В качестве
теоретической базы использовались работы А.Н. Веселовского, О.М. Фрейденберг, В.Б. Шкловского, Б.В. Томашевского, Е.М. Мелетинского, И.В. Силантьева,
В.И. Тюпы, А. Ханзен-Лёве и других исследователей.
Знакомство Ф. Сологуба с лирикой П. Верлена, открывшей для него новую французскую поэзию, состоялось в конце 1880-х гг., и заниматься переводами Сологуб начал в Вытегре в 1889 г., «учительствуя» в
«страшном мире» русской провинции. Первые сологубовские переводы из Верлена появились в 1893–
1894 гг. в журнале «Северный вестник». В 1896–
1898 гг. новые переводы публикуются в газете «Наша
жизнь» и журнале «Петербургская жизнь», в 1904–
1905 гг. – в «Новом журнале иностранной литературы,
искусства и науки», в 1907 г. – в журнале «Образование». В 1908 г. переводы Сологуба выходят в свет отдельной книгой, содержащей 37 стихотворений из
сборников «Poèmes saturnies», «La bonne chanson»,
«Fêtes galantes», «Romances sans paroles», «Sagesse»,
«Jadis et naguère» и «Chansons pour elle», при этом 16
переводов печатались впервые, и часть стихотворений
публиковалась в нескольких вариантах. Ф. Сологуб
переводит и других французских поэтов-символистов:
так, его переводы из С. Малларме датируются 1898 г.
(например, «Бледный малыш» 27 сентября и «Трубка»
28 сентября 1898 г.), в 1905–1908 гг. он работал над
переводами «Последних стихотворений» А. Рембо,
P. Verlaine
...Le ciel de cuivre
Sans lueur aucune... [4. С. 14]
Подстрочник
...Небо медного цвета
Без единого проблеска...
Луна становится экраном для всех тех проекций,
которые передаются из реального мира на луну как на
своего рода «ретрансляционную станцию» между
«здесь» и «там». Сама луна, будучи изменчивой (то
20
1910 г. – работа над пьесой Р. де Гурмона. Однако наиболее притягательной для Ф. Сологуба оставалась лирика П. Верлена, разработавшего в поэзии «новые
формы» для «нового содержания».
Хотя в развитии символизма в России отнюдь не последняя роль отводится западноевропейскому опыту,
многие исследователи видят существенные отличия русского символизма от западного. Культурный диалог между французскими и русскими символистами в конце
XIX – начале XX в. посредством создания художественных переводов исследуется в работах И.Ю. Подгарецкой
«Пастернак и Верлен», М.В. Тростникова «Перевод и
интертекст. Анненский и Верлен» и др. Есть и работы,
посвященные проблеме восприятия творчества П. Верлена Ф. Сологубом: В.Е. Багно «Федор Сологуб – переводчик французских символистов» и С.В. Файн
«П. Верлен и поэзия русского символизма»; однако остается необходимость конкретных текстуальных исследований для определения характера этой рецепции.
При анализе переводов Ф. Сологуба из П. Верлена
можно выделить ряд мотивов, устойчивых во всех переведенных сборниках, хотя и явленных с различной степенью частотности: мотив луны, лазури, усталости, шепота.
Луна, один из центральных образов в символистской
эстетике, играет решающую роль при отборе стихотворений: Ф. Сологуб переводит все стихотворения П. Верлена,
где присутствует этот символ. В символистской концепции луна – воплощение принципа отражения. Вторичный
характер лунного мира обусловливает тот факт, что луна
не черпает свой свет (энергию, сущность) в самой себе, не
создает его сама по себе, а лишь отражает и передает свет
солнца; «...луна может предоставить лишь нечто “условное” и “неподлинное” (т.е. несебетождественное), участвуя в чем-то для нее чуждом» [3. С. 199]. Сама эпоха
трактуется как «серебряный» век – «...век, следующий за
“золотым” и из него исходящий» [3. С. 199]. Лунный мир
имеет серебряную окраску – в нем нет той многоцветной
палитры, которая характерна для солнечного мира. Лунный мир бесцветный, серый, тусклый или же просто белый, что есть выражение абсолютного небытия. В лунном
свете даже лазурь (сфера высших ценностей) теряет свои
краски, «осеребряется» и утрачивает свою сущность (для
усиления эффекта Ф. Сологуб в переводе вводит сравнение с пылью):
Перевод Ф. Сологуба
...Как пыль металла,
Лазурь тускла... [5. С. 43]
прибывая, то убывая), отражает объекты (и субъекты)
земного мира искаженными (в зависимости от состояния лунной поверхности), поблекшими, обесцвеченными:
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
P. Verlaine
La lune blanche
Luit dans les bois... [6. С. 13]
Подстрочник
Белая луна
Светит в лесах...
Негативность лунного начала состоит в «пассивности
восприятия, которое не является подлинным приятием
или усвоением, но служит лишь для воспроизведения
чего-то готового и передачи его дальше, деформируя,
запутывая, ослабляя и обесценивая при этом <...> это сцена для спектакля странных колебаний между рефлексией
(абсолютного) и рецепцией (имманентного), между бытием и видимостью, светом и тьмой... » [3. С. 200]. Мотив,
как известно, может видоизменяться, имеет свои вариан-
Перевод Ф. Сологуба
Ночной луною
Бледны леса... [5. С. 102]
ты, каждый из которых, существуя в рамках одного инварианта (обобщающего всю семантическую структуру
мотива), приобретает дополнительные оттенки значения и
реализуется в тексте в виде конкретных поэтических
форм. Так «лунный» мотив имплицирует мотив тумана,
уравнивающего эмпирический и ирреальный миры, обращающий объекты в тени, лишающий цвета (как, например, в стихотворении «L’ombre des arbres dans la
rivière embrumée» («С реки туман встает, как дым»)):
P. Verlaine
...Combien, ô voyageur, ce paysage blême
Te mira blême toi-même... [4. С. 16]
Подстрочник
...Насколько, о странник, этот пейзаж бледный
Бледным тебя самого отразил...
Перевод Ф. Сологуба
Как эта ночь тебе родна,
О, странник, бледный, как она... [5. С. 47]
Лунный мир создает не сами вещи, а их отблески и
тени: мотив «призрачности мира становится антагонистичен по отношению к прозрачности, которая считается
основной зрительной характеристикой» [3. С. 229]. И в
оригинале, и в сологубовском переводе стихотворения
«L’ombre des arbres dans la rivière embrumée» тень связывается с отражением, поскольку и то, и другое – варианты двойничества. Для творчества обоих поэтов платоновская концепция феноменального мира стала основополагающей: «...человеческое познание и коммуникация
блуждают в “неистинном”, в сфере теней (или следов) и
отблеска, отзвука» [3. С. 226].
Еще одним важным аспектом семантики образа луны
является его соотнесение в символизме с манифестацией
«вечной женственности». Образ женского божества,
Софии, относится к солнечной сфере: это «жена, облеченная в солнце» [3. С. 200], это «золото» (=солнце) в
«лазури» (=абсолютное, потустороннее). Луна же, напротив, является лишь иллюзорной проекцией этого
образа, недостижимой и обманчивой химерой, преследующей лирического субъекта. Очевидно по контрасту с
мотивом луны Ф. Сологуб вводит мотив лазури, воплощающий ощущаемый интуитивно мир чистых ценностей, высшую сферу. Особенно ярко этот мотив проявляется в сборнике «La bonne chanson», воссоздающий в
переводе Ф. Сологуба внутренний мир поэта, надеющегося на счастье и воспевающего свою любовь: «le ciel
tout bleu» – «небо всё синее» (в стихотворении «Donc, ce
sera par un clair jour d’été...»), «le ciel bleu» – «синее небо» (в «L’hiver a cessé: la lumière est tiède...») переводятся
Ф. Сологубом как «лазурь».
Мотив тоски входит в символизм вместе с «риторикой депрессии», центральными понятиями которой
становятся пустота и ничтожность пошлого существования. Отсутствие альтернативы подъема в прошлом
или будущем обусловливает появление в произведениях ранних символистов пассивности, усталости и реP. Verlaine
...Ces vers du fond de ma détresse violente... [9. С. 89]
цептивности. Смысловым центром поэтического творчества Ф. Сологуба является личность в ее взаимоотношениях с окружающим миром. По Ф. Сологубу, идеал,
«совершеннейшая жизнь без власти и без норм» [7.
С. 46], существует только в мечте, искусстве, лирике.
Сам Ф. Сологуб писал в своем романе «Творимая легенда»: «Благостная царила над ними богиня Лирика, покровительница совершеннейшего из искусств, – искусства не воплощенной во внешних образах мечты...» [7.
С. 46]. И потребность в такой мечте Сологуб воспринимает как потребность, свойственную человечеству вообще. Отсюда возникает фундаментальное трагическое
противоречие бытия современного человека и современного искусства: «Но познание раскрывало им тайну
мира, – в мистическом опыте явлена была им необходимость чуда, и в науке невозможность его» [7. С. 46].
Вглядываясь в человеческую душу, поэт находит в ней
«личины переживаний» и в соответствии с таким видением творит свой художественный мир, являет своего
лирического героя. Именно это является причиной того,
что поэзию Ф. Сологуба называют поэзией онтологического трагизма: состояние его лирического героя – вечная неудовлетворенность, ощущение жизни как бесконечного бессмысленного томления. Эта безысходность
изначально определена для лирического героя. По определению Л.А. Колобаевой, неподвижность лирического
героя Ф. Сологуба проистекает из убеждения поэта в
неизменности основ бытия: «...мир, видоизменяясь в
своих личинах, в сокровенном своем существе лишь
повторяется, возвращается к самому себе. В его творчестве по-своему преломляется идея возврата, вечного
круговращения истории человечества: «Что было, будет
вновь // Что было, будет не однажды» [8. С. 83]. Несовершенство вечного мира наполняет произведения
Ф. Сологуба тоской, которая проходит лейтмотивом и в
созданных им переводах поэзии П. Верлена (например, в
стихотворении «A une femme»):
Подстрочник
...Эти стихи со дна невзгод
моих жестоких...
Перевод Ф. Сологуба
...Сложилась песня та
Во тьме моей тоски... [5. С. 11]
21
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Или в стихотворении «C’est l’extase langoureuse»:
P. Verlaine
...Cette âme qui se lamente... [4. С. 4]
Подстрочник
...Эта душа, которая плачет...
Перевод Ф. Сологуба
...Слышен плач души тоскливой... [5. С. 36]
Мотив тоски имплицирует мотив томления (например, в стихотворении «Nevermore»):
P. Verlaine
Souvenir, souvenir, que me veux-tu? [9. С. 13]
Подстрочник
Воспоминание, воспоминание, чего ты хочешь от меня?
Перевод Ф. Сологуба
Зачем ты вновь меня томишь, воспоминанье? [5. С. 10]
Или в стихотворении «A une femme»:
P. Verlaine
Подстрочник
...Oh! Je souffre, je souffre affreusement, si bien
...О, я страдаю, я страдаю ужасно, так,
Que le gémissement premier du premier homme... [9. С. 23]
Что первый стон первого человека...
Перевод Ф. Сологуба
Томлюсь, томлюсь безрадостно, и первая тоска
Адама... [5. С. 11]
Мотив шепота подразумевает всевозможные манифестации иного мира, невнятного, едва различимого в повседневном мире вещей. Лирический субъект может приблизиться к этому миру лишь в шепоте, отказавшись от
шума мира. Шепот вбирает в себя семантику ожидания и
предчувствия, часто тревожных и остающихся невыразимыми, он противопоставляется повседневности с ее шумом и ясностью. По Ф. Сологубу, язык космоса звучит не
в монументальных природных творениях (горах, морях), а
в низинах, зарослях, болотах. В сологубовском стихотвоP. Verlaine
De chaque branche
Part une voix
Sous la ramée... [6. С. 13]
рении «Я ухо приложил к земле...» сконцентрирована вся
семантика мотива шепота: «...Но только ропот, только
шепот // Ко мне доходит по земле...», «...Но кто же шепчет, и о чем?», «Пророчит что-то тихий шепот?» Часто
мотив шепота связывается с символом дерева (ассоциирующегося прежде всего с мифом о «мировом древе»).
Этот же мотив присутствует в поэзии П. Верлена: шепот – как язык природы – связывается в поэзии Ф. Сологуба и в его переводах с луной, травой, водой, ветром.
Например, в стихотворении «La lune blanche»:
Подстрочник
От каждой ветви
Исходит голос
Под сенью деревьев…
При этом в переводах Ф. Сологуба существует
определенная тенденция: шепот (или ропот, тихий
голос) часто возникает в стихотворении в процессе
восприятия его лирическим субъектом: мир изобраP. Verlaine
...âme qui se lamente... [4. С. 4]
Перевод Ф. Сологуба
И под листвою
Все голоса
Несутся, тая… [5. С. 102]
жается таким, каким ощущает его лирический герой – загадочным, непознаваемым и говорящим
(«шепчущим»). Например, в стихотворении «C’est
l’extase langoureuse...»:
Подстрочник
...душа, которая плачет…
Перевод Ф. Сологуба
...Слышен плач души тоскливой... [5. С. 36]
То же в стихотворении «Je devine, à travers un murmure...»:
P. Verlaine
Je devine... [4. С. 5]
Подстрочник
Я угадываю...
Перевод Ф. Сологуба
Мне кротко грезится... [5. С. 40]
Или в «Bruxelles. Simple fresques»:
P. Verlaine
...quelque oiseau faible chante... [4. С. 23]
Подстрочник
...какая-то слабая птица поет...
Замена глаголов в третьем (либо первом) лице безличными конструкциями отражает идею чувственного
восприятия непознаваемого бытия.
Мотивный анализ созданных Ф. Сологубом переводов из П. Верлена показывает, что, несмотря на общность символистской поэтики, значения символов в
оригинале и переводе могут быть различны. Так,
Ф. Сологуб, воплощая верленовский мотив луны, акцентирует идею обесцвечивания, вводит как вариант
22
Перевод Ф. Сологуба
...слышен птичий голос... [5. С. 48]
мотив тумана; в мотиве шепота значимым становится
присутствие реципиента. Категории стона, боли, невзгод при переводе имплицируются в мотив тоски (при
этом значимы «нулевые позиции», когда мотив не заменяет значение лексической единицы оригинала, расставляет смысловые акценты). Платоновская концепция мироустройства, общая для всех символистов, воплощается в переводах за счет введения мотива лазури
и противопоставления его мотиву луны. Таким обра-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
зом, своеобразие системы мотивов воплощает в переводах индивидуально-авторское начало переводчика,
что продиктовано спецификой мифопоэтической системы творчества самого Ф. Сологуба.
ЛИТЕРАТУРА
1. Губайдуллина А.Н. Поэзия Фёдора Сологуба: принципы воплощения авторского сознания: Автореф. дис. ... канд. филол. наук. Томск, 2003.
2. Веселовский А.Н. Историческая поэтика. Л., 1940.
3. Ханзен-Лёве А. Русский символизм. Система поэтических мотивов. Ранний символизм. СПб., 1999.
4. Verlaine P. Romances sans paroles. Paris, 1891.
5. Верлен П. Стихотворения избранные и переведенные Федором Сологубом. Томск, 1992.
6. Verlaine P. La bonne chanson. Paris, 1891.
7. Сологуб Ф. Творимая легенда // Собр. соч.: В 20 т. СПб., 1914. Т. 20.
8. Колобаева Л.А. Русский символизм. М., 2000.
9. Verlaine P. Poèmes saturniens. Paris, 1890.
Статья поступила в редакцию журнала 28 ноября 2006 г., принята к печати 8 декабря 2006 г.
23
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
УДК 81.271: 82.085: 808.5
Л.И. Ярица
ФУНКЦИОНИРОВАНИЕ ТОЧКИ В КОНЦЕ ПРЕДЛОЖЕНИЯ В ПИСЬМЕННОЙ РЕЧИ
СТУДЕНТОВ ТОМСКИХ ВУЗОВ
Статья посвящена изучению русской пунктуации в ее функциональном аспекте. На материале конспектов томских студентов
рассматриваются вопросы употребления точки.
Общая функциональная направленность современной
лингвистики обусловливает внимание к изучению функционирования знаков препинания в текстах (Н.Д. Голев,
О.В. Тискова, Н.В. Майзенгер, Е.М. Хакимова и др.). В
работах вышеуказанных авторов определяется значимость знаков препинания в русском языке, изучается интерпретация смысла предложения, который изменяется в
зависимости от той или иной расстановки знаков препинания [1]. Полное описание функционирования знаков
препинания с позиции пишущего и читающего с учетом
разных типов текстов еще не проведено, поэтому изучение употребления знаков препинания в конкретном языковом коллективе с последующим выявлением причин
авторского выбора можно считать определенным шагом в
развитии функционального аспекта пунктуации.
Цель данной статьи – показать, как используются некоторые знаки препинания в текстопорождающей деятельности, рассмотреть роль и характер использования
знаков препинания (в данном случае точки) в текстопорождающей деятельности пишущего. Вопрос изучается
на примере письменной речи студентов (конспекты лекций студентов томских вузов).
При исследовании функционирования знаков препинания существенным для нас оказывается ряд положений, характеризующих пунктуацию. Известно, что синтаксис и пунктуация отличаются слабой восприимчивостью к внешним влияниям и медленной изменяемостью
[6. С. 182]. Системный характер пунктуации может быть
понят при функциональном и позиционном подходе к
пунктуационным знакам. Функциональный подход
предполагает определение назначения знаков препинания, цели их применения (выделено нами. – Л.Я.) в тех
сферах, где они используются.
Особенностью русской пунктуации является многофункциональность и синонимия знаков препинания. Оба
эти обстоятельства позволяют пишущему в условиях
контекста производить оптимальный выбор знаков.
Знаки препинания в их современном применении являются совокупностью обозначений, внутренне связанных устойчивыми, осмысленными отношениями, закономерно проявляющимися на письме. Системность
применительно к пунктуации – это качество, обнаруживающее себя в двоякой значимости пунктуации: пунктуация от пишущего (направленность от смысла к знакам) и пунктуация для читающего (направленность от
знака к смыслу) [3]. Пишущий идет от смысла к членению (порождаемого им) текста с целью передачи первого; читающий идет через членение (чужого, данного ему
готовым) текста к синтезированию скрытого за ним
смысла. Если между пишущим и читающим через знаки
налаживается контакт, т.е. восприятие оказывается адекватным написанному, это означает, что пишущий и читающий пользуются одним кодом, и, следовательно,
пунктуация функционально и социально значима и на24
бор знаков в тексте системно организован и соответствует общепринятым канонам.
В пределах данного исследования рассматривается
реальное употребление знаков препинания в и их интерпретация с позиции автора текста. В нашей работе
мы рассматриваем не изучавшуюся ранее пунктуацию
от пишущего для себя.
Для достижения поставленной цели осуществлен
эксперимент, в ходе которого методом сплошной выборки просматривались конспекты студентов томских
вузов, выписывались и анализировались предложения, в
которых имелись знаки препинания. Авторам конспектов предлагалось объяснить наличие или отсутствие
какого-либо знака препинания для того, чтобы выяснить, насколько они знают правила употребления знаков
препинания, и определить, каков набор тех правил, которыми реально пользуется пишущий. Такой подход
позволяет выяснить, как трансформируются общепринятые правила в процессе написания текста для себя.
Для сбора материала использовались конспекты
студентов и их объяснения принятого пунктуационного
оформления. В данной статье представлены наиболее
типичные случаи употребления точки в конспектах.
Пунктуация конспектов представляется достаточно однородной. Встречаются конспекты, в которых пунктуация
полностью соответствует пунктуационным нормам.
В пределах данной статьи анализируется употребление
точки как наиболее распространенного знака, расширение
функций которого в текстах отмечается в современной
лингвистике [6. С. 59, 105]. Орфография и пунктуация приведенных ниже примеров сохраняются полностью.
В употреблении точки в конспектах томских студентов были отмечены следующие особенности.
1. Последовательно отмечается употребление точки
в ее основной функции – членить текст на отдельные
предложения, указывая на конец повествовательного
предложения, представляющего собой законченную
коммуникативную единицу.
Точкой отмечены границы разных по сложности
предложений.
2. Отмечены случаи постановки точки в конце
предложения перед парцеллированной конструкцией.
Последние не только имитируют разговорность в художественных и научно-публицистических текстах, но
и служат средством расчленения чрезмерно усложненных и удлиненных предложений в текстах научных.
Присоединяются отдельные члены предложения.
Иногда они [архитектурные конструкции] представляют собой правильные формы, из которых вычленены неправильные формы. Или неправильную композицию из правильных форм.
Иногда парцеллированная конструкция представляет собой отдельную предикативную единицу, начинающуюся с формального связующего компонента:
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Существует другой способ печати. Когда краски
изготовляются заранее.
Наш абсолютизм опирался на бюрократический
аппарат. Благодаря которому он проводил реформы.
После точки парцеллированная конструкция обычно
пишется с большой буквы, но имеются случаи, когда после точки пишется маленькая буква.
Катарсис – перерождение, очищение. То, что
должны испытывать зрители / читатели и герои в
конце конфликта.
2-я половина 18 в. – попытки имп-цы [императрицы] экон. и соц. отношений.
Абсолютизм – неогранич. власть императора. который опирался на бюрократич. гос. аппарат.
Анализ объяснений, которые дают студенты по поводу отделения точкой парцеллированных конструкций, показывает, что в большинстве случаев это делается неосознанно. Студенты с готовностью согласны
убрать точку «как неправильную». Следовательно,
особая коммуникативная значимость парцеллированной конструкции ими не осознается.
Есть основания полагать, что при помощи точки студенты выделяют для себя самое важное место конспекта.
Деля информацию на более мелкие части, информанты лучше ее усваивают. Однако примеров парцелляции в
текстах встретилось незначительное количество.
3. В конспектах точка используется в заголовках, в
названиях тем и пунктов плана.
Государство и рынок в охране окружающей среды.
Объяснение: по привычке в конце элемента текста ставится точка. Информанты-нефилологи не считают неправильной такую пунктуацию. Студенты-филологи осознают
неправильность такой постановки знаков препинания, понимая, что такое написание нарушает принятые правила.
4. В целом ряде случаев в конце высказывания точка не ставится. Точка отсутствует в конце структурно
завершенных предложений разной сложности:
Международная специализация – 2 направления:
производственное
территориальное
или в конце структурно незавершенных построений:
Глобализация – термин появляется в 1983 году в
статье Левита: объединение ли
Объяснение студента: не поставил точку как знак
того, что не дописал, устал. Во всех случаях следующее предложение начинается с большой буквы.
Порядка 30 развитых стран
С точки зрения информанта, это обрывок мысли,
который натолкнет впоследствии на другие мысли,
конец небольшого текста.
Резьба – пов-ть, образ-я привинтов движ такого
конт-ра вокруг сим-й или конической пов-ти
В последнем случае точка отсутствует не только в
конце предложения, но и многие усеченные слова написаны без точек. Объяснение студента: на лекциях
приходится писать быстро, сокращать слова, и он пишет так, как понятно ему самому.
Объяснения отсутствия точки: а) точка не ставится,
потому что следующее предложение начинается с
большой буквы, и понятно, что предложение закончено; б) отсутствие точки показывает, что при чтении
предложения далее должны появиться новые мысли; в)
точка не ставится из экономии времени или объясняется усталостью студента.
5. Часто используется точка в конце сокращенного
слова.
Одно из гл. треб-й: ауд. орг-я и аудиторы не вправе
осущ-ть иные виды предпр. деят-ти.
Студенты знают правило, по которому сокращенное
слово надо обозначать точкой.
6. С другой стороны, в ряде случаев при сокращенном написании слова точка отсутствует.
Аудитор вправе осущ-ть ауд. деят-ь в кач. работника
ауд. орг-ии или в кач. лица, привлекаемого ауд. орг-й к
работе на осн. гр. – пр. договора либо в кач. лиц. предпрля, осущ-го свою деят-ть без образ-я юр. лица.
Объяснения студентов: в сокращенных словах иногда точки можно не ставить, поскольку понятна сама
система сокращений, отсутствие точки экономит время. Нет единого написания сокращенных слов: пишут с
точками и без точек, не ставят точки из экономии времени. Точка как показатель части слова достаточно
широко распространена в конспектах студентов. Иногда слова сокращаются до размера, понятного лишь
самому автору.
Как видно из примеров, употребление точки в конспектах студентов в основном совпадает с пунктуационными нормами. Отмеченные особенности употребления точки позволяют отметить новые тенденции в
употреблении этого знака препинания. В целом это
доказывает, что изучение пунктуационной практики
«пишущий для себя» позволяет говорить о формировании особой системы пунктуационных правил, базирующихся на общепризнанных пунктуационных нормах, но имеющих свою специфику. Таким образом
складываются свои, понятные только им, студентам,
правила употребления знаков препинания.
Выявление правил, которыми реально руководствуются студенты при расстановке знаков препинания, станет предметом дальнейшего исследования.
ЛИТЕРАТУРА
1. Голев Н.Д.. Антиномии русской орфографии. Барнаул: Изд-во Алт. ун-та, 1997.
2. Майзенгер Н.В. Позиционно-содержательная и прагматическая значимость знаков препинания в современном английском языке: Дис. ...
канд. филол. наук. Барнаул, 2004.
3. Тискова О.В. Проблема влияния пунктуации на письменно-речевые коммуникативные процессы (на материале интерпретации читающим
письменных текстов): Дис. ... канд. филол. наук. Барнаул, 2004.
4. Хакимова Е.М. Ортологическое преломление основных принципов русской орфографии и пунктуации и практика письменной речи // Естественная письменная русская речь: исследовательский и образовательный аспекты. Барнаул, 2004. Ч. 3. С. 191–200.
5. Лебедева Н.Б. Некоторые аспекты исследования естественной письменной русской речи // Естественная письменная русская речь: исследовательский и образовательный аспекты. Барнаул: Изд-во Алт. ун-та, 2002. Ч. 1. С. 267–376.
6. Валгина Н.С. Современный русский язык. Синтаксис. М.: Высшая школа, 2003.
Статья поступила в редакцию журнала 10 декабря 2006 г., принята к печати 19 декабря 2006 г.
25
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
№ 300 (III)
ВЕСТНИК ТОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА
Июль
2007
ФИЛОСОФИЯ
УДК 32:130.3; 32:316.63
О.В. Агишева
ГОРОД И ЕГО ОБРАЗ В МИРЕ ПОЛИТИЧЕСКОГО
Статья посвящена рассмотрению образа города в политической сфере общества. Образность политического мира глубоко укоренена в российской политической культуре. С другой стороны, город занимает особое положение в политическом пространстве. В
современной политической науке актуально восприятие городской среды как «стержня», вокруг которого вращается весь современный политический процесс. Поэтому грамотное использование образа города в политике приносит реальные успехи.
Что для обывателя представляет собой политический мир? С субъективной точки зрения это борьба
всевозможных образов: образов самих политиков, образов разных времен – прошлого, настоящего и будущего, пространственных образов и т.п. Вся сфера политического наполнена образами, символами, мифами.
Известный французский социолог Пьер Бурдье утверждает, что в политике большую роль играет представление как мыслительная деятельность и в целом «политика является исключительно благодатным местом для
эффективной символической деятельности, понимаемой как действия, осуществляемые с помощью знаков,
способных производить социальное, и в частности,
группы» [1. С. 90]. В этом смысле подобными знаками
зачастую становятся образы, которые политик применяет в своих действиях.
Политические образы помогают человеку ориентироваться в сфере политики. Система образов, постоянно пополняемая новыми знаниями и значениями, обеспечивает человека концепцией внешнего политического мира (своего рода картина политического мира).
Еще со времен Античности идет традиция рассмотрения образа как некой смысловой модели вещи, принципа конструирования ее сущности [2. С. 184]. То есть
образ в мире политического предстает некой матрицей
ценностного восприятия. Образ может родиться спонтанно или же возникнуть благодаря стараниям различных специалистов. Иногда образы достаточно ровно
ложатся на представления граждан, иногда предстают
как кривое зеркало реальности. От того, насколько
точно образ будет передавать ожидания его потребителей, зависит успех самого политика.
Что же представляет собой образ как таковой?
В научной литературе не существует его однозначного
определения несмотря на то, что в философской мысли
понятие образа появляется уже в работах античных
авторов. Наиболее полно и всесторонне оно рассматривается Платоном, в его творчестве есть целый ряд произведений, центральной проблематикой которых является учение об идеях. Философ противопоставляет
ложные образы и тени истинному бытию. Истинные
образы (идеи) или, как называет их философ, эйдосы,
представляют собой отражение, построение подобия
видимого внутри себя. Эйдосы всех вещей человек всегда имеет в своем сознании [3. С. 547]. В соответствии
с этими образами люди и творят окружающий их мир.
26
Еще древние мыслители обратили внимание на проблему образности.
Именно в Древней Греции появляется традиция
рассмотрения неких первообразов, образцов, в которых
нуждается человек и общество. Платон называл их
«эйдосы», Юнг говорит об архетипах, А. Леонтьев вводит некий интегральный образ мира. Это глубоко укоренившиеся в сознании мотивы, универсальные образы, нередко подкрепляемые мифами. Чаще всего, если
удается создать некий образ, в основе которого будет
лежать «первообраз», то именно он и станет стимулом
для определенных действий.
Большинство архетипов представлены в мировых
религиях (заметим, что зародившиеся порой на разных
континентах религиозные учения содержат в себе похожие мотивы, зачастую буквально одинаковые идеи).
«Мировые религии содержат изначально тайное сокровенное знание и выражают тайны души с помощью
величественных образов. Их храмы и священные писания возвещают в образе и слове освещенные древностью учения, сочетающие одновременно религиозное
чувство, созерцание и мысль. Необходимо отметить,
что чем прекраснее, грандиознее, обширнее становится
этот передаваемый традицией образ, тем дальше он от
индивидуального опыта» [4. С. 100]. Таким образом,
мы видим, что в религиозных представлениях сосредоточено множество «вечных» образов, не выводимых из
личного опыта человека, а присутствующих в коллективном бессознательном. Со временем они стали системообразующими, были уложены во всеобъемлющую
систему мироупорядочивающих мыслей, некую «картину мира» для мышления религиозного человека.
И более того, можно сказать, что архетипы вышли за
пределы религиозной сферы. Они выполняли своего
рода защитную функцию: «У человечества никогда не
было недостатка в могущественных образах, которые
были магической защитной стеной против жуткой
жизненности, таящейся в глубине души» [4. С. 104].
Образы объясняли действительность, при этом люди не
задумывались об их значении, потому что архетипы
сами были полны смысла.
Восприятие мира человеком становится максимально образным в период Средневековья, когда религиозное сознание переживало свой расцвет. В христианстве
одной из главных является проблема Образа Божьего.
В христианской философии Средневековья большое
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
место занимали споры об иконах и иконопочитании:
что же это – Образ Божий или же идолопоклонство.
Вопрос о сущности иконописного образа беспокоил
многие умы того времени и нашел свое отражение в
литературных источниках. Труды первоучителя славян
Константина Философа показывают ясное и глубокое
понимание символа и образа в истории церкви и искусства. Вера и литургия выступали как общение со
сверхреальностью Божественного. То есть с помощью
религиозных образов человек приобщался к сакральному: «Для Константина икона умножала реальность...
Главное в ней не внешняя похожесть на то, образомсимволом чего она является, но внутренняя причастность символизируемому, благодаря чему иконасимвол может приобщать к высшим религиозным ценностям» [5. С. 63].
Известный французский историк Жак Ле Гофф, специализирующийся на изучении средневекового периода,
отмечал особую роль воображаемого. Воображаемое
понимается Ле Гоффом как нечто такое в представлении, что не определяется реальностью, существующей
иерархией ценностей или господствующей идеологией.
Нечто произвольное, существующее без достаточного на
то основания, нечто излишнее, необязательное, но, тем
не менее, способное производить реальный эффект: «Западные христиане отправились в крестовый поход главным образом потому, что их вдохновлял созданный воображением образ Иерусалима... Воображение стимулирует человека и побуждает его действовать» [6. С. 11].
И далее: «Для людей Средневековья провести границу
между реальной действительностью и реальностью воображаемой нередко было труднее, чем нам. На наш
взгляд, в Средние века люди в большинстве своем верили в сновидения, легко впадали в безумие и были склонны к мистицизму» [6. С. 12]. Отсюда видно, что сложившиеся образы имели для людей намного большее
значение, чем действительность, созданные образы являлись основой действия. Собственно, история воображения, снов, грез и фантазий Средневековья становилась
подчас реальнее, чем сама «историческая реальность».
Голландский историк Й. Хейзинга также отмечает особую роль образного мышления в период Средневековья:
«Все содержание умственной деятельности стремится
найти выражение в образах...» [7. С. 163–164]. «Каждый
образ находил свое место в обширной, всеохватывающей системе символического мышления» [7. С. 221].
Получается, что образ служил средством для познания
нематериального мира, основой абстрактного мышления, зародившегося в период Средневековья.
При этом исследователи Средневековья отмечают,
что образность мышления свойственна не только средневековому времени, и сейчас «жизнь человека в обществе определяется не только осязаемыми реалиями, но
и образами и представлениями» [6. С. 10]. В последнее
время все более популярной становится точка зрения,
что в современности абстрактное символическое мышление, которое зародилось в Средневековье, во многом
господствует над реалистичным.
Многие образы лежат в основе мифов, в том числе и
политических. «В образах многое связано с мифом, а
чтобы понять миф, человеку приходится использовать
воображение» [8. С. 10]. При этом мифологические
образы вызывают некоторую реакцию: к примеру, тревогу, восторг, радость, чувство уверенности, страх. Как
видим, эти чувства могут быть как позитивными, так и
неприятными для человека. Правильно выбрав образное наполнение исходной информации, можно управлять эмоциональными реакциями на нее. При этом последние нередко становятся мотивами для тех или
иных действий. Получается цепочка: образ – эмоция –
действие.
Исследователь политических мифов, английский политолог К. Флад говорит о том, что «образы несут информацию в концентрированном виде, поэтому спектр
мифологий, в которых они могут функционировать, не
ограничен» [9. С. 155]. Существующие политические образы могут актуализироваться в современности с помощью политической мифологии. Таким образом, они активно используются в политической идеологии: «Обращение к традиции на уровне идеологического прогнозирования подразумевает содержание такого мифологического информационного обеспечения, которое позволило
бы обществу увидеть и переосмыслить свое нынешнее
политическое состояние через призму и в образах своего
прежнего политического опыта» [10. С. 188]. Образы являются одной из составляющих политической мифологии
(наряду с некоторой системой понятий, формул, мотиваций). По мнению Н.И. Шестова, политические мифы
обеспечивают политическое сосуществование государства в целом и общества в целом, а также политическую
идентификацию отдельных общественных и элитарных
групп, их взаимодействие между собой [10. С. 418]. Получается, что образы могут входить в политический миф
(опираться на него либо служить его основой) и, тем самым, работать в рамках некой идеологемы. Образ сам
может быть некой идеей.
Раз сама политика представляет собой мир образов,
то даже ее объективированные составляющие, каким
является политическое пространство, также будут в
большей степени субъективными. Политическое пространство всегда социально [11. С. 6], оно является смесью реального и ментального и во многом состоит из
образов, получаемых посредством представления. Понятие пространственного образа формируется на пересечении и во взаимодействии различных политических,
психологических, культурологических понятий [12.
С. 10]. В нем просматривается связь внутреннего и
внешнего, угадывается возможность человека строить
некое «новое» пространство, «покорять» данное пространство, «овладевать» им.
Рассматривая индивидуальные образы пространства, В.Н. Топоров отмечает, что, как правило, мы имеем
дело «не с профаническим и усредненным пространством, но с гораздо более богатым – семантизированным
и/или сакрализованным – пространством» [13. С. 446].
Однако данные образы не всегда появляются в результате самостоятельной мыслительной деятельности,
человеку могут быть предложены уже готовые образы
того или иного пространства. Тем самым, если брать
политическую сферу, лидер захватывает не только само пространство, присваивая его себе, но завоевывает и
тех, кому данный образ покажется привлекательным и
реалистичным. При этом нужно отметить, что специализированное индивидуальное пространство (с чем мы
27
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
имеем дело в вышеописанном случае) всегда противостоит усреднено-нейтральному, как сакральное – профаническому, субъективное – объективному. Но при
конструировании «индивидуального» пространства и
разыгрывании его в соответствующих образах всегда
положительно или отрицательно учитывается «общее»
пространство и в этом смысле зависит от него. Нейтральное абстрактное обыденное пространство становится живым, актуальным, конкретным, получает свое
наполнение.
Нужно заметить, что политическое пространство не
является стабильной, постоянной, инертной величиной.
Оно динамично, находится в процессе постоянного
изменения – расширения-сужения, перемещения и т.п.
Так и пространственные образы меняются с течением
времени, иначе они перестают действовать.
В структуре политического пространства одной из
важнейших категорией является понятие центра: «Проблема эффективного политического центра является
смыслообразующей для существования политического
пространства вообще» [11. С. 17]. Центром политического пространства является орган, принимающий политические решения. Данные решения имеют силу на всей
территории пространства. Вся иерархия властных отношений строится пирамидообразно по отношению к центру. Проблема политического центра особенно характерна для России. Исторически сложилось так, что пространство власти имело один сильный центр.
С.А. Королев выделяет два основных вида организации
пространства, которые, условно говоря, имеют форму
звезды или кристаллической решетки [14. С. 67].
В российском пространстве власти прямая, соединяющая две точки, пересекает пространство, организованное
через–центр, в виде звезды, и сколько-нибудь значимые
точки в этом пространстве организуют окружающее их
локальное пространство также в виде звезды, становясь,
таким образом, второстепенными центрами в стянутом
центростремительными силами пространстве власти.
Это пространство существенным образом отличается,
скажем, от американского пространства, которое структурировано, как своего рода кристаллическая решетка
и где, можно сказать без большого преувеличения, прямая связывает все-равно-какую-точку с такой же, равнозначной ей, все-равно-какой-точкой. Поэтому в Америке не могло быть и гипертрофии центра, тем более столь
типичного для России/СССР культа «центра» (скажем,
трудно представить себе песни о Вашингтоне).
Исследуя российское политическое пространство,
С.А. Королев отмечает, что характер русского города
как центра власти и существенные его отличия в этом
отношении от западноевропейских городов определились задолго до николаевской эпохи [14. С. 79]. При
этом он ссылается на труды историка А.М. Сахарова,
который в свое время проанализировал летописные и
актовые сведения XIV–XV вв. о 74 населенных пунктах
Северо-Восточной Руси и пришел к выводу, что из этого
числа лишь 29 можно считать городами в социальноэкономическом понимании этого термина (т.е. торговоремесленными центрами); в основном же город был
центром феодального господства, средоточием власти.
«Сакральное» восприятие центра политической
культурой России, по мнению В.Н. Топорова
28
[13. С. 201], глубоко укоренено в политической мифологии: сакральный центр предстает чистой схемой мифологического мышления, которая воспринимается в
сознании как некий образец. В этом смысле город становится таким своеобразным сакральным центром власти, он как бы «стягивает» на себя окружающее профаническое пространство. Геометрия центра расширяется
вовне и навязывает себя тому, что лежит вне центра.
Особую роль здесь играет образ столичности и противостоящий ему провинциальный образ: «В заштатных
русских городках мы на каждом шагу слышим: Петербург, Петербург... Или: “В Москву! В Москву!” Присутствие столицы, Центра Вселенной, ощущается ежеминутно в любой точке пространства власти; это центр,
выведенный за скобки бытия, но влияющий на него
постоянно, как генератор» [14. С. 95].
Таким образом, город является центром власти на
политическом пространстве. Именно с возникновением
городов появляется новая социальная организация, где
становятся возможными политические отношения. Переход к городскому образу жизни являлся предпосылкой власти и управления, а также выработки нового
мировоззрения. Именно в городе становится возможной смена архаических социальных отношений и мироощущения на новые. Л. Мамфорд вводит понятие
«городской революции», характеризующее происходящие перемены [15. С. 272]. Его основные характеристики: преодоление замкнутости мелких общин, устранение малозначимых различий (в эту эпоху усиливается обмен идеями, изобретениями и другими благами),
создание общественных стандартов, законов, преодоление границ времени и пространства, обостренное
осознание человеческих возможностей. Итог этих новых преобразований выражает город как прочное и
независимое воплощение человеческого ума. Город
становится главным институтом царской власти. Космизм, который присваивает себе власть, отражается в
городах.
В новых городах все разъединенные человеческие
элементы сводились в некое единство высшего порядка. Возводящиеся новые города изначально представали как подобия Небес. Отсюда понятен и размах строительства. Здания служили предметом общей гордости:
порождения мощи, чудеса искусства. У всех людей
чувствовалась причастность к этому великолепию.
В городах возникает новый, более напряженный, сознательно направленный образ жизни. Город является
коллективным выражением порядка и красоты. При
этом в век развития строительства города становятся
важнейшими свершениями «суверенной власти». Здесь
образ города связан исключительно с царем: он основывал город, строил его, сокращал расстояния между
городами. Именно величественный город говорил о
достижениях руководителей. Рождение цивилизации на
Руси также непосредственно связано с городским развитием. Представители княжеской династии были вынуждены защищать и благоустраивать то пространство,
которым они овладевали. Внешним символом этого и
было городское строительство. Кроме того, князья
стремились оставить память о себе в облике «настоящих» властных городов, которые носили бы их имя или
были связаны с ними историческими и летописными
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
преданиями [16. С. 268]. В это время деревянные сооружения все более вымещаются каменными строениями.
Как и в истории других государств, на Руси политически активным было именно городское население, что
представляло собой определенный ресурс для княжеской власти. Первые города играли роль административно-политического и военного центра родоплеменной
территории. Город с функционирующим вечем и размещенной в нем администрацией изначально «объективно
структурировал политическое пространство, делал
прежнюю родоплеменную территорию суверенным
княжеством» [10. С. 212]. В подтверждение этого говорят сами названия древнерусских княжеств, которые
повторяли имена своих городских центров. То есть овладевший городом князь овладевал контролем и над
всей «тянущей» к городу округой, а повышение статуса
в ряду князей шло через завоевание очередного «престижного» городского центра.
Город, как признает большинство исследователей,
является точкой изменений социокультурного пространства, «увеличительной линзой» социокультурных инноваций. Административно-политическое значение городов на протяжении многих веков было решающим в истории государств. Именно города управляли социальными процессами, протекающими на
окружающих территориях. «Все великие культуры –
культуры городские», – утверждает О. Шпенг-лер
[17. С. 92], он говорит даже больше: «Всемирная история – это городская история» [17. С. 97].
Кроме того, можно сказать, что вместе с самим городом появляется и его образ. То есть образ города
становится той самой отличительной чертой самого
городского феномена, его принципиальным отличием
от других форм социальной и политической организации. Освальд Шпенглер отмечает появление «души»
города как «единого целого», связывающего воедино
ранее разрозненные образования: «…образ самого города представляет собой предметное единство языка
форм и истории стиля, которое присутствует во всем
жизненном течении культуры» [17. С. 93]. Таким образом, образ города был тем самым связующим элементом, благодаря которому город воспринимался как
единое целое.
Однако город может выступать центром не только
отдельного государства, его влияние может распространиться и шире. В истории можно выделить несколько городов, которые сыграли роль «мировых столиц», центров всемирной истории, эпицентров развития цивилизации. В Древней Греции это Троя, а после
Афины и Спарта, затем исключительная роль Рима,
центры христианской культуры Иерусалим и Константинополь, Багдад как центр Востока и т.д. Анализируя
созданные образы любого из них, везде мы видим величественный и пышно устроенный город, центр
управления, торговли, военной мощи. Именно эти города диктовали условия развития не только пригородов
и региона, но в полной мере становились «столицей»
всего мира. Кроме того, образы этих городов не были
привязаны намертво к территории. Сильный образ может переходить от одного города к другому. Так, после
разрушения Трои ее образ раздваивается: появляется
новый город, носящий ее имя, и сам Рим, родословная
основателей которого восходит к уцелевшим троянцам.
Таким образом, Рим представляет собой наиболее яркий пример «переходящего» образа: от Трои к Риму,
затем к Константинополю и, наконец, к Москве (известная концепция «Москва – третий Рим»). Здесь
нужно отметить, что в образе Москвы была попытка
соединить две традиции: христианскую религиозную
(преемница католического Рима или Иерусалима) и
западную политическую (римские императорские истоки). Сами идеи «переходящего» города уходят корнями в особенности культурного восприятия. Особенно
гладко они ложатся на мифологизированность политической культуры России, где большую роль играет вопрос о преемственности.
В заключение отметим, что в современной политической науке актуальной является проблема осмысления общественного восприятия городской среды как
«стержня», вокруг которого вращается весь современный политический процесс [10. С. 211]. Это структурообразующее начало глубоко укоренено в общественном сознании. Однако самим образам городов пока
уделено мало внимания в научных исследованиях. Любой город, а точнее его образ, несет в себе ценностную
составляющую. В зависимости от политической необходимости и способности акторов, действующих на
этом поле, она может быть грандиозной по своим масштабам или же повседневной, окрашенной в позитивную или негативную тональности. Образ города способен содержать в себе все богатство разностильности
живого города и при этом объединять его в нечто цельное. Это синтез представлений о городе, он включает в
себя наиболее значимые аспекты восприятия пространства. Образ города неоднозначен. Как и сам город, он
обширен, существует в потоке времени, непременно
изменяется и несет в себе элементы преемственности
культуры и единство исторического процесса. Образ
включает в себя представления человека о настоящем,
связанные с прошлым и надеждой на будущее (в последнем – черты идеального города). Город как культурный феномен живет по собственным законам, непрерывно обогащаясь и заставляя нас постоянно обновлять представление о нем. Так и образ города живет
вне зависимости от того, сколько внимания ему уделяют участники политического действия. Однако на мезоуровне политической действительности правильное
его использование – присвоение и корректирование –
приносит реальные успехи.
ЛИТЕРАТУРА
1. Бурдье П. Социология политики. М.: Socio-Logos, 1993. 336 с.
2. Лосев А.Ф. История античной эстетики. Софисты, Сократ, Платон. М.: Издательство АСТ, 2000. 846 с.
3. Платон. Горгий // Собрание сочинений: В 4 т. М.: Мысль, 1994. Т. 1. С. 477–575.
4. Юнг К.Г. Архетип и символ. М.: Ренессанс, 1991. 304 с.
29
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
5. Топоров В.Н. Святые и святость в русской духовной культуре: Первый век христианства на Руси. М.: «Гнозис» – Школа «Языки русской
культуры», 1995. Т.1. 875 с.
6. Ле Гофф Ж. Средневековый мир воображаемого. М.: Издательская группа «Прогресс», 2001. 440 с.
7. Хейзинга Й. Осень Средневековья. М.: Наука, 1998. 544 с.
8. Стюарт В. Работа с образами и символами в психологическом консультировании. М.: Независимая фирма «Класс», 2003. 384 с.
9. Флад К. Политический миф. Теоретическое исследование. М.: Прогресс-Традиция, 2004. 264 с.
10. Шестов Н.И. Политический миф теперь и прежде. Саратов: Издательство Саратовского университета, 2003. 422 с.
11. Щербинин А.И., Щербинина Н.Г. Политический мир России. Томск: Водолей, 1996. 256 с.
12. Империя пространства: Хрестоматия по геополитике и геокультуре России. М.: РОССПЭН, 2003. 720 с.
13. Топоров В.Н. Миф. Ритуал. Символ. Образ. Исследования в области мифопоэтического. М.: Изд. группа «Прогресс» – «Культура»,
1995. 624 с.
14. Королев С.А. Бесконечное пространство. Гео- и социографические образы власти в России. М.: ИФРАН, 1997. 234 с.
15. Мамфорд Л. Миф машины. Техника и развитие человечества. М.: Логос, 2001. 408 с.
16. Домников С.Д. Мать-земля и Царь-город. Россия как традиционное общество. М.: Алетейа, 2002. 672 с.
17. Шпенглер О. Закат Европы. Очерки морфологии мировой истории. Всемирно-исторические перспективы. М.: Мысль, 1998. Т. 2. 606 с.
Статья поступила в редакцию журнала10 октября 2006 г., принята к печати 20 октября 2006 г.
30
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
УДК 101.1: 316
И.В. Жданова
ПРОБЛЕМЫ МОДЕРНИЗАЦИИ ГЕРОНТОЛОГИЧЕСКОЙ ПОДГОТОВКИ СПЕЦИАЛИСТОВ
ПО СОЦИАЛЬНОЙ РАБОТЕ В ВЫСШИХ УЧЕБНЫХ ЗАВЕДЕНИЯХ РОССИИ
Рассматриваются проблемы развития геронтологической подготовки в условиях модернизации современного высшего социально-гуманитарного образования. Приводится краткий анализ основных социально-философских подходов к исследованию
проблем старости и старения в современном обществе. Определяется роль и место нормативно-интерпретативного социальнофилософского подхода в сфере геронтологической подготовки специалистов по социальной работе в высших учебных заведениях России.
Актуальность рассмотрения проблем модернизации
геронтологической подготовки специалистов по социальной работе в высших учебных заведениях России
обусловлена множеством причин. Во-первых, и прежде
всего, процессом модернизации социального образования в России в целом. Причем если социальное образование трактовать в широком смысле этого слова как
«условие формирования компетентного профессионала,
способного вносить вклад в развитие гражданского общества и реализацию принципов социальной справедливости» [1. С. 347], то интерес к геронтологической проблематике в образовании можно объяснить потребностью в формировании социально образованной развитой
личности, а если под социальным образованием понимать образование, имеющее целью подготовку специалистов для работы в социальной сфере, то потребность в
исследовании геронтологической проблематики представляется необходимым и достаточным условием качественной профессиональной подготовки специалистов в
области социальной работы.
Во-вторых, в современных условиях глобального
демографического старения населения, геронтологическая подготовка, необходимое условие нормального
функционирования общества. Поскольку, по образному
выражению М.Э. Елютиной, «онтологическое давление
старости в индивидуальности человека нарастает и
требует своего осмысления в меняющихся контекстах
социума» [2. С. 13], постольку наше стареющее общество в совершенно новых масштабах нуждается в геронтологическом образовании [2. С. 4].
Кроме того, модернизация геронтологической подготовки в образовательных учреждениях России является частным проявлением модернизации всей системы
высшего образования в России.
Трудности геронтологической подготовки специалистов по социальной работе в вузах России, с одной
стороны, можно объяснить сравнительно недавним
появлением социальной геронтологии в государственном образовательном стандарте подготовки бакалавров
и специалистов социальной работы в России, а с другой – несоответствием содержания и качества геронтологической подготовки современной социальной ситуации. Кроме того, многие исследователи отмечают,
что несмотря на уже достаточно длительную историю
научных исследований в области социальной геронтологии, до сих пор отсутствует более или менее удовлетворительная теоретическая картина в целом, что также затрудняет формирование содержания курсов социально-геронтологической направленности [3. С. 336].
Специфика социально-геронтологической подготовки в рамках профессионального образования спе-
циалистов по социальной работе во многом определяется особенностями восприятия старости в отечественной традиции социальной работы.
Во-первых, как для Российского общества в целом,
так и для многих профессионалов социальной сферы
характерна так называемая «геронтологическая некомпетентность», в основе которой лежит архаичное представление о старости исключительно как о периоде
утрат и болезней [2. С. 3]. В представлении многих
символический образ пожилого человека – бедный,
больной, одинокий старик. Зачастую практические социальные работники транслируют этот образ, подкрепляя тем самым стереотипное представление о специалистах социальной сферы, работающих с пожилыми,
как о тех, кто просто помогает старикам справиться с
бытовыми проблемами. Соответственно, многие из тех,
кто выбирает для себя профессию социальной работы,
на основании этих стереотипов не желают в будущем
работать с пожилыми, считая геронтологические знания ненужными и неважными для себя.
Во-вторых, традиционно проблемы старых и пожилых
людей в России и социальной работы с ними рассматриваются в категориях нуждаемости, дисфункциональности,
дезадаптации, патологичности наряду с признанием их
априорной принадлежности к объектам социальной работы и признанием необходимости внимания и изучения
данной социально-демографической группы. Этот факт
также, несомненно, влияет на содержание социальногеронтологического образования, ведь от того, на каком
языке мы теоретически конструируем и организуем социальную реальность, зависит и сама практика социальной
работы. Так, тема старости зачастую преподносится в
терминах угрозы, а тезаурус и сама этимология традиционных геронтологических понятий конструируют дискриминационное социальное пространство, способствуя
утверждению зависимости пожилых.
И наконец, в-третьих, традиции изучения геронтологической проблематики в рамках социального образования в высшей школе определяют преимущественно медикализированную картину старости и представление о
пожилых людях, заимствуя модели и методологические
принципы геронтологической подготовки из общей или
клинической геронтологии, оставляя без должного внимания именно социальные аспекты рассматриваемых
феноменов. Для такой геронтологической картины характерно преобладание количественных характеристик
старости с фиксацией физических и психических изменений без обращения к интенсивной качественной характеристике жизни пожилого человека.
Таким образом, все вышеперечисленное позволяет
сделать выводы о наличии достаточно большого коли31
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
чества факторов, затрудняющих процесс формирования адекватной современным образовательным условиям академической модели изучения геронтологических проблем. И как следствие этого – моделирование
ситуации потенциальной геронтологической некомпетентности многих будущих специалистов по социальной работе. То есть фактически, не получая необходимых геронтологических знаний, многие будущие специалисты по социальной работе, которые на данный
момент еще только обучаются в вузах России, будут
лишь продуцировать все те негативные характеристики
старости, которые существуют в обществе, не изменяя
ситуации. Возникает проблема несоответствия уровня
и качества геронтологической подготовки специалистов социальной сферы реальным социальным запросам общества, нуждающегося в адекватных знаниях и
представлениях о старости в рамках концепции модернизации социального образования России в целом.
Все это, несомненно, находит отражение и в практике содержания геронтологического образования специалистов по социальной работе в российских вузах.
Большинство из указанных трудностей наличествует и
в учебных курсах, и в учебно-методическом их обеспечении. Хотя за последнее десятилетие качество геронтологической подготовки специалистов по социальной
работе в российских вузах значительно улучшилось,
результатом чего явилась разработка сотен авторских
курсов, издание десятков учебных пособий по социальной геронтологии, в которых отражены основные
характеристики старости и старения в современном
обществе, проанализированы основные социальные
проблемы пожилых и предложены модели социальной
работы с данной категорией населения. Однако, несмотря на эти достижения, ряд принципиально важных
вопросов и проблем социальной геронтологии, появление которых обусловлено трансформацией феноменов
старости и старения в современном российском обществе, так и не получил достаточного отражения в учебной и научной литературе в соответствии с требованиями современного социального образования к учебным дисциплинам геронтологической проблематики.
В частности, без внимания нельзя оставить тот факт,
что большинство учебных пособий и курсов лекций по
социальной геронтологии отражает преимущественно
нормативную модель старости [4–6]. В соответствии с
этой моделью, рассуждая о феноменах старости и старения, мы говорим об установлении, прежде всего, определенной возрастной отметки, по достижении которой человек, с точки зрения существующих в обществе норм и
обычаев, приписывается к разряду стариков. Непременным атрибутом так истолкованной старости является объективно и априорно заданная болезненность, уязвимость,
дисфункциональность, с которой надо непременно бороться; смысл этой борьбы – всяческое продление жизни,
толкуемой, таким образом, как некий априори самоценный остаток времени. Для нормативной парадигмы изучения социально-геронтологической проблематики характерны изучение проблем пожилых, выявленных в результате количественных исследований, акцент на изучении теорий старения, имеющих корни в структурно-функциональной и структуралистской традиции (теории высвобождения, разъединения и т.д.).
32
Практически не представлена в учебно-методической литературе интерпретативная парадигма старости и старения, рассматривающая старость не как
заключительный период жизни человека, в котором он
существует по нормативно заданным обществом ролям
и образцам поведения, но как «зону множественных
возможностей, ресурс для динамичного развития как
отдельного человека, так и общества в целом» [2. С. 5].
Интерпретативное истолкование старости означает
превращение ее из чего-то сугубо внешне необходимого в нечто, данное единственно в аспекте внутренней
свободы. Вопреки обыденным представлениям подобная старость означает, прежде всего, относительно свободный «выбор» собственной старости с учетом объективных физических ограничений и как следствие –
предельную интенсификацию жизни.
Такое преобладание нормативного подхода при
обучении основам геронтологической компетентности,
на наш взгляд, не соответствует концепции модернизации социального образования в России, в соответствии
с которой цель социального образования – подготовка
профессионала для социальной сферы как человека,
прежде всего воспринимающего и интерпретирующего
знания. Кроме того, сами принципы современной концепции социального образования, заключающиеся в
признании высвобождения ресурсов человека, расширения жизненных планов субъекта, возможности конструирования социальных отношений на основе трансляции экзистенциальных целей индивидов и формирования мобильной вариативной, рефлексивной идентичности, созвучны, прежде всего, с принципами интерпретативной модели старости. Также игнорирование
интерпретативного понимания старости существенно
ограничивает рамки геронтологической компетентности будущих специалистов по социальной работе, тем
самым способствуя продолжению продуцирования негативных стереотипов старости, как в среде специалистов социальной сферы так и в обществе в целом. Однако сказанное выше не означает полного отказа от
использования нормативной модели старости при разработке содержания геронтологического образования
специалистов по социальной работе, поскольку объективное представление о феноменах старости и старения, на наш взгляд, возможно только на основе полипарадигмального нормативно-интерпретативного понимания изучаемых явлений, обусловленного объективной дуальностью сущности старости (с одной стороны, старость – есть результат объективных характеристик человека как биосоциального существа, а с другой – старость во многом определяется субъективным
восприятием человеком и обществом последствий биологических процессов). Комплексное нормативноинтерпретативное понимание феноменов старости и
старения исходит из того, что старость и старение суть
динамические явления, которые, с одной стороны, объективно заданы биологическими характеристиками
видовой продолжительности жизни человека и гетерохронно наступающими изменениями дегенеративного
характера в организации как биологической, так и социальной жизни индивида, с другой стороны, эти явления определены субъективным образом себя, построенном на основании интерпретации объективного со-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
циального мира, который, в конечном итоге, является
результатом сознательного индивидуального свободного выбора собственной идентичности стареющим индивидом.
Поэтому мы считаем целесообразным при разработке учебных курсов социально-геронтологической
проблематики в рамках подготовки специалистов по
социальной работе дополнить содержание изучаемых
дисциплин с учетом интерпретативной модели восприятия феноменов старости и старения в современном обществе. Это во многом объясняется сложностью объекта познания – феномена старости, а также
тем, что современная социально-геронтологическая
работа является видом не просто социальной, но и
социально-гуманитарной деятельности и требует
применения не только обычных форм и способов познания (по естественно-научной модели с её нормативно-рационалистическим стилем мышления) [7.
C. 12], но и активного внедрения в практику геронтологического образования интерпретативной модели
познания феноменов старости и старения. Интерпретативное понимание старости, в отличие от нормативного, пытается ответить не только на лежащие на
поверхности вопросы о количественных и структурных признаках старости, но и на вопросы о качественных переменных, присущих старости, ведь «интерпретация в подлинном смысле, – как отмечает
П. Рикер, – это выявление скрытого смысла в очевидном» [8. С. 408].
Таким образом, социальная геронтология будет
способствовать формированию желаемого образа пожилого человека, а следовательно, достижению целей
социальной работы, только тогда, когда будет включать в себя как нормативные модели старости, так и
представления о пожилом человеке и его жизни, основанные на интерпретативной модели описания феноменов старости и старения [9].
Применение нормативно-интерпретативного подхода при изучении геронтологической проблематики даст
возможности к изменению «контекста рассмотрения
старости, смене дискурса с ограничивающего и негативного оценивающего финальный этап индивидуальной жизни, на дискурс признания равноценности старческого этапа, толерантности и уважения человеческого достоинства пожилых людей» [2. С. 24]. Комплексное нормативно-интерпретативное понимание феноменов старости и старения и отражение этого в содержании учебных пособий и учебно-методических материалов способствует пониманию пожилых людей не только как объектов, но и как субъектов деятельности, что
позволяет раскрыть новые стороны социально-геронтологической работы с ними.
Поэтому при построении образовательного процесса в рамках дисциплин социально-геронтологической
проблематики в качестве одного из методологических
оснований необходимо использование нормативноинтерпретативного понимания феноменов старости и
старения.
ЛИТЕРАТУРА
1. Ярская В.Н. Экзистенциальные смыслы и гражданские перспективы социального образования // Журнал исследований социальной политики. 2004. Т. 2, № 3. С. 347–362.
2. Елютина М.Э. Современный дискурс социальной геронтологии: Учеб. пособие. Саратов: Сарат. гос. техн. ун-т, 2003. 59 с.
3. Никитин В.А., Медведева Г.П. Направления и проблемы развития социального образования в современной России // Журнал исследований
социальной политики. 2004. Т. 2, № 3. С. 336–346.
4. Хасин Г.А. Старость: социальные вопросы. Челябинск: Челяб. Дом печати, 1995. 112 с.
5. Холостова Е.И. Социальная работа с пожилыми людьми: Учеб. пособие. М.: Дашков и К, 2002. 296 с.
6. Яцемирская Р.С., Беленькая И.Г. Социальная геронтология. М.: ВЛАДОС, 1999. 224 с.
7. Никитин В.А. Проблемы теории и образования в области социальной работы. М., 1999. 98 с.
8. Рикер П. Конфликт интерпретаций. Очерки о герменевтике. М.: Медиум, 1995. 415 с.
9. Ромм М.В. Адаптация личности в социуме: теоретико-методологический аспект. Новосибирск: Наука, 2002. 275 с.
Статья поступила в редакцию журнала 10 декабря 2006 г., принята к печати 19 декабря 2006 г.
33
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
УДК 101
А.В. Кривошеев
ПОСТУПОК КАК ОСНОВАНИЕ ФУНДАМЕНТАЛЬНОЙ ОНТОЛОГИИ М.М. БАХТИНА
Анализируется философская работа М.М. Бахтина «К философии поступка». Рассматривается один из аспектов поступка, а
именно – проблема поиска абсолютно необходимого основания поступка в теоретических науках и эстетике, т.е. проблема
долженствования поступка.
Среди работ Михаила Михайловича Бахтина (1895–
1975), опубликованных посмертно, центральное место
принадлежит большому труду «Автор и герой в эстетической деятельности» [1], напечатан он был по рукописи, сохранившейся (не полностью) в архиве
М.М. Бахтина. В архиве ученого сохранилась также
загадочная рукопись (опять-таки уцелевшая не полностью) некоего уже сугубо философского сочинения,
своей проблематикой, основными идеями и языком
изложения близкого к труду об авторе и герое. По мнению многих исследователей творческого наследия Бахтина, именно эта небольшая рукопись, озаглавленная
позднее издателями (поскольку авторское название
осталось неизвестным) «К философии поступка» [2],
содержит тезисную и конспективную характеристику
обширного философского замысла, началом осуществления которого она и являлась. Как из самого содержания данного сочинения, так и из его изложенного авторского плана видно, что та самобытная философская
эстетика, образцом которой является известный труд
М.М. Бахтина об авторе и герое, была только частью
обширного философского замысла, выходившего за
рамки эстетики к проблемным полям онтологии, гносеологии, нравственной философии, этики, культурологии, языкознания и т.д.
В работе «К философии поступка» перед нами
предстает ранний Бахтин начала 1920-х гг., Бахтин в
начале своего пути, что объясняет несколько затрудненный терминологический язык работы, в котором,
конечно, сказываются и философские тенденции той
эпохи, когда она создавалась. Именно здесь, в этой
работе, можно найти философские истоки и смысловые, методологические корни целого ряда ведущих
идей, развивавшихся на протяжении более чем полувека деятельности мыслителя. Поэтому дальнейший
мой историко-философский анализ будет опираться
прежде всего на работу «К философии поступка» как
идейный и методологический центр, точку отсчета
всего разностороннего творчества М.М. Бахтина.
За многие годы в среде бахтиноведов уже сложилось и устоялось определенное мнение о данной работе
Бахтина. Согласно этому мнению, в тексте речь идет о
том, что М.М. Бахтин называет миром человеческого
действия, «миром события», «миром поступка». Ведущая категория (этическая, но плавно перерастающая в
онтологическую) этой работы – «ответственность».
Своеобразная ее конкретизация – вводимый М.М. Бахтиным образ-понятие «не-алиби в бытии»: человек не
имеет нравственного права на «алиби», на уклонение
от той единственной ответственности, какой является
реализация его единственного неповторимого «места»
в бытии, от неповторимого «поступка», каким должна
явиться вся его жизнь.
34
Сочинение создавалось следом за известной статьей – декларацией молодого Бахтина «Искусство и ответственность» [3], в которой в патетическом тоне говорилось о преодолении старого разрыва искусства
(области научно-теоретического) и «прозы жизни» (области жизненно-практического). Поэтому сочинение
«К философии поступка» одушевляет тот же пафос
преодоления «дурной неслиянности культуры и жизни». Это выражается также в сильном критическом
плане работы: развернута критика «рокового теоретизма» в философских течениях времени – в теории познания, этике и эстетике – и ему противопоставлено
как задача «ответственное единство» мышления и поступка; Бахтин вводит такие категории, как «поступающее мышление», «участное мышление». Человек,
«участно мыслящий», «не отделяет своего поступка от
его продукта» – таков главный тезис этой своеобразной
«философии поступка», как определяет сам автор в
тексте работы ее содержание.
Так вкратце выглядит общепринятое прочтение философии поступка М.М. Бахтина. Нисколько не оспаривая его право на существование, не навешивая ярлыков «истина» или «ложь», «правильно» или «неправильно» и никого ничем не клеймя, я попробую прочесть Бахтина немного иначе – реализуя на начальных
этапах историко-философского исследования принципы феноменологической редукции (Э. Гуссерль,
М. Хайдеггер и др.) и безоговорочно доверяя Автору, в
данном случае прежде всего самому М.М. Бахтину.
Ведь именно к этому, к дальнейшему развитию философской мысли (своей, а через меня и всех тех, кто
встретится с моей мыслью на бескрайних просторах
проблемных полей) обязывает меня долг философа,
историка философии, исследователя и, в предельном
смысле, ученого.
Анализ трактата М.М. Бахтина «К философии поступка» показывает, что мыслитель поставил перед
собой действительно грандиозную задачу – прежде
всего создать некую фундаментальную онтологию,
закладывающую основы для дальнейшего философствования или, пользуясь терминологией Аристотеля,
выработать «первую философию», которой надлежит
«...исследовать сущее как сущее – что оно такое и каково все присущее ему как сущему» [4. С. 182]. Именно на эту цель Бахтин явно, а во многих случаях и неявно (подспудно) замыкает все смысловые пласты своего разностороннего исследования.
Проект создания «первой философии» – это та
призма, сквозь которую Бахтин исследует проблемные
поля теоретических и практических наук (в кантовском
их понимании), культуры и жизни, и в предельном
смысле само бытие человека. Мыслитель начинает с
того, что указывает два плана, в рамках которых и раз-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ворачивается бытие человека: «Акт нашей деятельности, нашего переживания, как двуликий Янус, глядит в
разные стороны: в объективное единство культурной
области и в неповторимую единственность переживаемой жизни, но, – продолжает М.М. Бахтин, – нет единого и единственного плана, где оба лика взаимно себя
определяли бы по отношению к одному-единственному
единству» [2. С. 12]. Первый план человеческого бытия
Бахтин именует термином «культура» (понятым очень
широко), второй – «жизнь» (понятым не менее широко, но в основном как «проза жизни»). И одновременно
с этим намекает на некий третий план, «единый и
единственный», в котором акт сможет, как пишет Бахтин, «...рефлектировать себя в обе стороны: в своем
смысле и в своем бытии...» [2. С. 12], т.е. сможет обрести единство двусторонней ответственности – и за
свое содержание («специальная ответственность»), и за
свое бытие («нравственная ответственность»), причем
«специальная ответственность» должна быть приобщенным моментом «единой и единственной нравственной ответственности». Иначе говоря, два плана
должны обрести единство и единую целостность во
взаимной ответственности друг перед другом, что и
породит третий план, пока еще загадочный и малопонятный – «Только таким путем могла бы быть преодолена дурная неслиянность и невзаимопроникновенность культуры и жизни» [2. С. 12].
Таким образом, «первая философия», по мысли
М.М. Бахтина, должна органично синтезировать все
три упомянутых плана, причем в рамках конкретно
бытийствующего
(именно-сейчас-существующего,
именно-вот-так-живущего) человека. То есть фундаментальная онтология должна явиться как «философия
единого и единственного бытия-события». Что скрывается за этим тяжеловесным бахтинским понятием
«единое и единственное бытие-событие», которое и
является тем самым третьим планом, объединяющим
«культуру» и «жизнь» в одном человеке и на котором,
следовательно, только и можно основать «первую философию»? За ним скрывается человеческий поступок:
«Только изнутри действительного поступка, единственного, целостного и единого в своей ответственности, есть подход и к единому и единственному бытию в
его конкретной действительности, только на нем может
ориентироваться первая философия» [2. С. 32]. Но к
такому однозначному выводу М.М. Бахтин приходит
не сразу. Хотя практически с первых страниц, как бы
предвосхищая неминуемый в будущем вывод, начинает
исследование именно области поступка, касаясь других (гносеологических, этических, эстетических и т.п.)
проблем лишь вскользь, как бы не по желанию, а по
необходимости, словно лишь отдавая должное сложившейся методологии научного познания.
Итак, на первых страницах известного трактата
Бахтин дает поступку следующее определение: «Каждая мысль моя с ее содержанием есть мой индивидуально-ответственный поступок, один из поступков, из
которых слагается вся моя единственная жизнь как
сплошное поступление, ибо вся жизнь в целом может
быть рассмотрена как некоторый сложный поступок: я
поступаю всей своей жизнью, каждый отдельный акт и
переживание есть момент моей жизни-поступления.
Эта мысль, как поступок, цельна: и смысловое содержание ее, и факт ее наличности в моем действительном
сознании единственного человека, совершенно определенного и в определенное время, и в определенных условиях, т.е. вся конкретная историчность ее свершения,
оба эти момента, и смысловой и индивидуальноисторический (фактический), едины и нераздельны в
оценке ее как моего ответственного поступка» [2. С. 12].
И все, казалось бы, хорошо, ясно, понятно и нет никакой
проблемы, но человеческое сознание устроено так, что
может взять (а потому берет) содержательно-смысловой
момент мысли отвлеченно от исторического акта ее
осуществления, то есть взять мысль не как целостный
поступок, а только как момент поступка, как общезначимое теоретическое суждение. А для этой смысловой
(теоретической) стороны поступка совершенно безразлична индивидуально-историческая сторона: автор, время, условия и нравственное единство его жизни – это
общезначимое суждение относится к теоретическому
единству соответствующей теоретической области, и
место в этом единстве совершенно исчерпывающе определяет его значимость.
Но вместе с тем от этой смысловой, теоретической
стороны поступка нельзя отмахнуться. Она есть и должна быть! Другое дело, может ли поступок, понятый прежде всего как теоретическое суждение, явиться необходимым и достаточным основанием «первой философии»? Нет, не может, полагает М.М. Бахтин. Дело в том,
что основание фундаментальной онтологии должно
быть абсолютно непоколебимым, или, говоря словами
Бахтина, обладать абсолютным долженствованием –
поступок должен быть абсолютно долженствующим для
меня. Но таковым не может быть поступок, взятый
только со своей теоретической стороны. Бахтин поясняет этот момент, связывая долженствование с истинностью теоретического суждения: «Момент теоретической
истинности необходим, чтобы суждение было долженствующим для меня, но не достаточен, истинное суждение не есть тем самым уже и должный поступок мышления» [2. С. 13]. Вообще ни одно теоретическое определение и положение не может заключать в себе момент
долженствования, он может быть только извне привнесен и пристегнут: «На все содержательно значимое может сойти долженствование, но ни одно теоретическое
положение не содержит в своем содержании момента
долженствования и не обосновывается им» [2. С. 14].
И в этом принципиальнейший недостаток (если можно
здесь применить это сугубо оценочное суждение) отвлеченно-теоретического самозаконного мира: его суждения (какими бы они ни были, к какой бы области наук
ни относились, в том числе и к области нравственной
философии, этики) меня, живого, действительно бытийствующего человека, ни к чему не обязывают, а значит,
не могут являться и основанием моего бытия, основанием фундаментальной онтологии.
Оторвав содержательно-смысловую сторону поступка от исторического акта его осуществления, мы
лишь путем некоего спекулятивного скачка (ярким
примером
является
категорический
императив
И. Канта) можем задать поступку необходимое долженствование, что по меткому выражению Бахтина «то
же самое, что поднять самого себя за воло35
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
сы» [2. С. 15]. Более того, здесь возникает еще одна
проблема – оторванным смысловым содержанием «события бытия» овладевает имманентная ему законность,
по которой это событие в своей теоретической ипостаси начинает развиваться уже самопроизвольно, автоматически и бесконтрольно, чем во многом напоминает
развитие современной техники: «Подобно миру техники, который знает свой имманентный закон, которому
и подчиняется в своем безудержном развитии, несмотря на то, что уже давно уклонился от осмысливания его
культурной цели и может служить ко злу, а не к добру,
так по своему внутреннему закону совершенствуются
орудия, становясь страшной, губящей и разрушающей
силой из первоначального средства разумной защиты» [2. С. 15–16]. Причем пока отвлеченно-теоретический самозаконный мир, принципиально чуждый
живой единственной историчности, остается в своих
границах, его автономия оправданна и ненарушима,
оправданы и такие философские специальные дисциплины, как логика, теория познания, которые пытаются
вскрыть, теоретически же, структуру этого мира и его
принципы. Но стоит только теоретическому миру «забыться» и распространить свои законы за пределы самого себя, набросить свою категориальную сеть на мир
реально исторически свершающегося «события бытия», неминуем крах и того и другого.
Это происходит потому, что в мир построений теоретического сознания, в отвлечении от ответственноиндивидуального исторического акта, человек не может включить самого себя в своей действительности и
всю свою историческую жизнь как момент ее, поскольку, как пишет М.М. Бахтин, «Мы оказались бы там определенными, предопределенными, прошлыми и завершенными, существенно не живущими, мы отбросили бы себя из жизни, как ответственного рискованного
открытого становления-поступка, в индифферентное,
принципиально готовое и завершенное теоретическое
бытие» [2. С. 17]. В теоретическом мире нельзя жить,
ответственно поступать, – «в нем я не нужен, в нем
меня принципиально нет» [2. С. 17]. Теоретический
мир развивается и живет так, как если бы меня не было,
но неразрешимый парадокс для него заключается как
раз в том, что я все же есть...
По сути, Бахтин методично, упорно и с каким-то
пронизывающим духовным напряжением ищет путь к
обозначенному им самим в самом начале трактата миру
«единого и единственного бытия-события». Это тот
самый мир человеческого поступка, мир, объемлющий
все планы бытия человека, и одновременно – основание «первой философии» как «философии единого и
единственного бытия-события». Все попытки изнутри
теоретического мира средствами теоретического же
познания пробиться в живой мир вечно свершающегося поступка и онтологически закрепиться в нем (пусть
даже только в сугубо методологическом смысле, понимая онтологию как фундамент любой философии, в
том числе и философии поступка) признаны им безнадежными: «...нельзя разомкнуть теоретически познанный мир изнутри самого познания до действительного
единственного мира» [2. С. 20].
Признаны им бессмысленными и бесполезными
также все попытки пробиться в этот чарующий мир из
36
мира эстетического бытия средствами, скажем так, «эстетического познания». Эстетическое познание – это
прежде всего связка созерцание – вживание, раскрывающаяся как эстетическое видение индивидуального
предмета как бы изнутри (так или иначе в его собственном существе), но при этом оставаясь ему снаружи.
Не заходя далеко на проблемные поля эстетики, тем
более что и сам М.М. Бахтин в рассматриваемой здесь
работе собственно чистой эстетике уделил совсем немного внимания, отметим только следующее – продукт
эстетического созерцания точно так же отвлечен от
самого действенного акта созерцания и не принципиален для него, как оторвана содержательно-смысловая
сторона теоретического суждения от исторического акта
его осуществления. Поэтому для эстетического созерцания точно так же неуловимо «единственное бытиесобытие в его единственности», как и для рассудочного,
анализирующего познания. Мир эстетического, эстетический мир, полученный в принципиальном отвлечении
от действительного, живого, пишущего свою «прозу
жизни» субъекта эстетического видения, на самом деле
не есть тот мир, в котором я живу, хотя его содержательная сторона в той или иной степени вложена в меня
как субъекта. Но между субъектом эстетического видения и его действительной жизнью (т.е. именно мной),
или между, как пишет Бахтин, «предметом эстетического видения и субъектом – носителем акта этого видения»
[2. С. 21] сохраняется такая же принципиальная несообщаемость, как и в теоретическом познании. «Изнутри
этого видения нельзя выйти в жизнь... Эстетическое видение не превращается в исповедь, а, став таковой, перестает быть эстетическим видением» – отмечает Бахтин
[2. С. 21] .
Все вышеописанные замечания М.М. Бахтин справедливо относит и к такому моменту эстетического
созерцания, как вживание. За вживанием, по мысли
Бахтина, всегда следует момент объективации, т.е. положение некоего нечто (или некто), понятого вживанием вне себя, отделение его от себя, возврат в себя, и
уже из себя самого, со своего места, это вернувшееся в
себя сознание эстетически оформляет изнутри схваченное нечто (некто) как единое, целостное, качественно своеобразное, индивидуальное. И все эти эстетические моменты: единство, целостность, своеобразие, как
пишет Бахтин, «трансгредиентны самой определяемой
индивидуальности, изнутри ее самой для нее в ее жизни этих моментов нет, она не живет ими для себя, они
имеют смысл и осуществляются вживающимся уже вне
ее...» [2. С. 21]. Таким образом, эстетическое вживание
(не чистое, полное вживание, абсолютно теряющее «я»
вживающегося, которое вообще невозможно и говорить о котором потому бессмысленно, а упомянутое
выше объективирующее вживание) не может дать знание единственного бытия в его событийности, но дает
лишь некоторое видение внеположного субъекту бытия, опять же ни к чему субъекта не обязывающее. Эстетическое вживание не есть еще постижение долженствующей единственности события, поступка. Пусть я
насквозь вижу это самое нечто, знаю и себя, но я должен еще овладеть правдой нашего взаимоотношения,
правдой связующего нас «единого и единственного
события», в котором мы оба с абсолютным долженст-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
вованием – участники. То есть я и объект моего эстетического созерцания-вживания должны быть уже укоренены в каком-то единстве бытия, нас равно объемлющем, в котором и протекает акт моего эстетического
созерцания-вживания, но само это бытие не может быть
эстетическим бытием и пробиться к нему средствами
«эстетического познания» невозможно, поскольку это
«то же самое, что поднять самого себя за волосы» [2. С. 15]... В эстетическом бытии, конечно, можно
жить. И живут. Но, как пишет Бахтин, «...живут другие,
а не я – это любовно созерцаемая прошлая жизнь других
людей, и все вне меня находящееся соотнесено с ними,
себя я не найду в ней, но лишь своего двойникасамозванца, я могу лишь играть в нем роль, то есть облекать в плоть-маску другого-умершего» [2. С. 24].
Хотя эстетическое бытие и ощутимо ближе к действительному единству единого бытия-события жизни,
чем теоретический мир, и потому так велик соблазн
эстетизма и эстетизации бытия, которые несколько затушевывают слишком очевидную несообразность чистого теоретизма. Все же эстетическое созерцание –
вживание тоже не обеспечивает требуемого и необходимого единства и взаимопроникновения между смысловым содержанием (продуктом) поступка и действительным долженствующим его историческим свершением (актом). Не обеспечивает вследствие принципиального отвлечения субъекта эстетического созерцания – вживания от самого себя как живого, никем и
ничем не заменимого участника долженствующего
события-бытия: «Понять предмет – значит понять мое
долженствование по отношению к нему (мою должную установку) (курсив мой. – А.К.), понять его в его
отношении ко мне в единственном бытии-событии, что
предполагает не отвлечение от себя, а мою ответственную участность» [2. С. 24]. Ни в эстетическом мире, ни
в средствах «эстетического познания» мы никогда не
найдем «долженствования», «участия», «единственного
события-бытия» и, в целом, поступка познающего. Да
его там и не может быть, поскольку, будучи «отвлеченным» и «не принципиальным» в силу специфики
самого эстетического бытия, поступок, оставаясь в его
рамках, не может приобрести статус абсолютно долженствующего, т.е. опять-таки ни к чему меня познающего-поступающего не обязывает.
Таким образом, поступок, взятый со своей эстетической стороны, как своего рода особое эстетическое
суждение, тоже не обладает для меня абсолютным
долженствованием, а значит, и не может служить
М.М. Бахтину необходимым и достаточным основанием для реализации его философского проекта – построения фундаментальной онтологии, не может служить отправной точкой его философии поступка.
Подводя черту под данной статьей и одновременно с
тем указывая направление своей дальнейшей работы, я
бы хотел отметить следующее. Ни у теоретического познания, порождающего автономный и отвлеченный мир
теоретизированного бытия, ни у эстетического созерцания – вживания, порождающего не менее автономный и
отвлеченный мир эстетического бытия, нет выхода к
«единственному реальному бытию события». Потому что
ни то ни другое, принципиально отвлекаясь от живого
субъекта-участника, его «прозы жизни», не обеспечивают
единства и взаимопроникания между смысловым содержанием-продуктом и действительным историческим
свершением-актом. Поступок, взятый со своей теоретической стороны как теоретическое суждение и поступок,
взятый со своей эстетической стороны как эстетическое
суждение, не обладают для моего бытия абсолютным
долженствованием, ни к чему мое бытие не обязывают.
И значит, не могут выступить для М.М. Бахтина в качестве основания его фундаментальной онтологии, так как
основание «первой философии» должно быть абсолютно
непоколебимым, или, говоря словами Бахтина, обладать
абсолютным долженствованием.
ЛИТЕРАТУРА
1. Бахтин М.М. Автор и герой в эстетической деятельности // Бахтин М.М. Работы 20-х годов. Киев: Next, 1994. С. 69–257.
2. Бахтин М.М. К философии поступка // Бахтин М.М. Работы 20-х годов. Киев: Next, 1994. С. 9–69.
3. Бахтин М.М. Искусство и ответственность // Бахтин М.М. Работы 20-х годов. Киев: Next, 1994. С. 5–9.
4. Аристотель. Метафизика // Соч.: В 4 т. / Ред. В.Ф. Асмус. М.: Мысль, 1975. Т. 1. С. 63–369.
Статья поступила в редакцию журнала 10 октября 2006 г., принята к печати 23 октября 2006 г.
37
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
УДК 316.477-057.4
В.Н. Огнев
ПОСТВЫСШЕЕ ОБРАЗОВАНИЕ В СОВРЕМЕННОЙ РОССИИ:
ИНСТИТУЦИОНАЛЬНЫЕ И МОТИВАЦИОННЫЕ АСПЕКТЫ
Рассматриваются некоторые институциональные и мотивационные аспекты получения степени кандидата наук в России.
В настоящее время в области высшего образования
пристальное внимание стало уделяться качеству предоставляемых образовательных услуг. В вузах формируются отделы, отвечающие за контроль над качеством высшего образования, проводятся дополнительные «срезы»,
проверки «остаточных» знаний студентов и т.д.
О причинах столь пристального внимания можно
говорить много. Сюда можно отнести и болонское соглашение, и, возможно, неудовлетворенность качеством предоставляемых услуг, и сомнительную результативность контроля «на выходе» и т.д. [1, 2].
Однако если в области высшего образования всевозможные исследования велись и ведутся по сей день,
внедряются всевозможные новые технологии контроля,
то относительно поствысшего образования, а именно в
технологии контроля за подготовкой аспирантов (будущих кандидатов наук), существует определенный
пробел. Причины здесь могут быть разные, но зачастую это лишь предположения и доводы.
Возникает закономерный вопрос – почему? Ответом
может служить недостаточное количество масштабных
и глубоких исследований в данной области в связи с
тем, что к наличию проблем в институте поствысшего
образования взоры исследователей стали обращаться
относительно недавно. Причиной сложившейся ситуации может служить отсутствие необходимости в проведении глубоких исследований, изучения каких-либо
проблем в той области, в которой данные проблемы не
обозначены, завуалированы.
Функции института аспирантуры заключаются в
контроле за подготовкой кандидатов наук. Институт
существует и работает по принципам, которые действовали и 10, и 15 лет назад. В итоге возникает следующая ситуация: институт работает, кандидатов наук выпускает. Тогда зачем что-либо менять внутри, когда
функции выполняются? И на что обращать внимание
исследователям?
Сегодня практически все исследователи, работающие в области поствысшего образования, схожи во
мнении – проблемы в институте есть, и их необходимо
решать, т.е. повышать качество самой подготовки аспирантов и, соответственно, качество выпускаемых
кандидатов наук.
Данная статья включает в себя сравнительный анализ экспертных (заведующие отделом аспирантуры/докторантуры) интервью нескольких крупных вузов
РФ, а также интервью с аспирантами.
Основные вопросы, которые будут раскрываться
ниже: мотивация на обучение в аспирантуре (с точки
зрения экспертов и аспирантов); основные проблемы,
возникающие в процессе обучения в аспирантуре (со
слов аспирантов и с точки зрения экспертов), а также
будет подробно рассмотрена проблема, связанная с
работой аспирантов во время обучения.
38
Начнем с мотивации на поступление, обучение и
получение степени кандидата наук. Все эксперты, отвечая на вопросы интервью, отметили, что приток поступающих в аспирантуру заметно увеличился (по
сравнению хотя бы с пятнадцатилетним периодом).
Интересен тот факт, что о возросшем интересе к обучению в аспирантуре в принципе можно услышать и в
СМИ, однако, зачастую это мнение присуще многим
обывателям, единственным мотивом к поступлению
называют стремление молодых людей получить отсрочку от армии, остальные же причины остаются в
тени. Так в чем же заключается мотивация на обучение
в аспирантуре, по мнению самих экспертов?
В основном эксперты отметили следующие факторы:
– желание закрепиться в вузе сроком еще на 3 года
(что может быть вызвано отсутствием перспектив трудоустройства, «боязнью» перехода в другую среду,
получением отсрочки от армии);
– повышение профессионального уровня/статуса
(для движения по карьерной лестнице в вузе, для получения большей конкурентоспособности на рынке труда
вообще);
– «дань традиции». Возможно в данном случае имеется в виду продолжение «рода интеллигенции» (если
родители имеют данную степень) и т.д. Данные факторы эксперты выделили в качестве основных.
Также экспертам задавался вопрос о том, кто больше
заинтересован в получении степени кандидата наук –
юноши или девушки – и существует ли вообще такое деление. Отвечая на данный вопрос, практически все эксперты сошлись во мнении, что юноши больше мотивированы на получение степени кандидата наук. Лишь один
эксперт сказал об увеличении притока юношей в последние три-четыре года (сказывается направленность вуза –
гуманитарный, педагогический; а увеличение связано,
отчасти, с интересом юношей к обучению по специальностям: психология, философия…). Что же касается причин,
то эксперты говорят в основном об отсрочке от армии
(где-то не выделяют данный фактор в качестве основного,
однако, говорят о том, что не учитывать его нельзя). Также в качестве одной из причин, один из экспертов отметил разные жизненные стратегии юношей и девушек (последние более сориентированы на «обустройство» личной
жизни, нежели на занятие научной деятельностью).
В этой связи было проведено интервью с аспирантами
различных вузов и факультетов (технические и гуманитарные специальности).
Говоря о цели поступления, аспиранты в качестве
основной выделили защиту кандидатской диссертации,
и лишь в трех случаях опрашиваемые указали на получение отсрочки от армии.
Если задаться вопросом «для чего нужна вообще
кандидатская диссертация?», то просматривается следующая ситуация. Поступление в аспирантуру связано:
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
– с желанием заниматься научной деятельностью,
здесь же продвижение по карьерной лестнице (для тех,
кто захотел связать свою жизнь с вузом),
– получением определенного опыта, повышением
квалификации в той или иной области.
Интересен тот факт, что в первом случае аспиранты,
будучи студентами, проявили склонность к занятию
научной деятельностью (олимпиады, конференции,
красный диплом, продолжение дипломной работы в
аспирантуре).
Практически все аспиранты, отвечая на вопросы интервью, заявили, что обучение в аспирантуре будет связано с дальнейшей деятельностью, хотя сама связь, зачастую, не прямая. То есть, отвечая на вопросы, аспиранты в основном говорят о том, что обучение в аспирантуре – это «какой-то опыт», «мне пригодится», «перспектива развития», «дополнительные навыки».
В данном случае мнения экспертов относительно
мотивации на обучение в аспирантуре совпадают с ответами аспирантов. Причем, как мы видим, получение
отсрочки от службы в армии стоит не на первом месте.
Что касается непосредственно данного типа мотивации, то в чистом виде он практически не встречается,
хотя сами аспиранты говорят, что если данный пункт
будет убран, количество поступающих сократится.
Условно, исходя из ответов экспертов и сравнивая с
ответами аспирантов, можно выделить две основные
модели:
– «инерционная модель». В данную модель включаются те аспиранты, которые изъявили желание продолжать обучение в вузе, руководствуясь такими мотивами, как: закрепление в вузе еще на 3 года (т.е. продолжающие свое обучение, двигающиеся по инерции).
Причины, которыми руководствуются аспиранты данной категории, могут быть различные: это и отсутствие
перспектив трудоустройства или альтернатив обучению в аспирантуре (лишь один из опрошенных аспирантов заявил о том, что данная альтернатива была), и
получение банальной отсрочки от армии.
– «прагматическая модель» − включает в себя
большую часть аспирантов (те, кто решил связать свою
дальнейшую деятельность с наукой, с работой в вузе
или с работой по данному направлению), т.е. аспирантура рассматривается в данном случае как необходимая
составляющая дальнейшего продвижения по карьерной
лестнице, трудоустройства или получения дополнительных знаний/навыков в той или иной отрасли.
Теперь подробнее хотелось бы остановиться на основных проблемах, возникающих у аспирантов во время обучения. Сразу хочется отметить, что в данной
статье сознательно опускаются вопросы связанные непосредственно с поступлением аспирантов. Во время
проведения интервью с экспертами и аспирантами выяснилось, что особых проблем при поступлении не
возникает. Те основные «пропускные фильтры», такие
как вступительные экзамены, реферат по теме будущей
кандидатской диссертации, собеседование и т.д. не вызывают особых проблем у аспирантов при поступлении. Практически все отметили, что проблем с вступительными экзаменами не возникло («сдал легко», «подготовился и сдал»). Также необходимо учитывать тот
факт, что существуют ситуации, когда помимо подго-
товки к экзаменам при зачислении важную, если не
основную, роль сыграли: мнение научного руководителя, а также желание аспиранта обучаться на платной
основе.
Во время проведения интервью с аспирантами основные трудности, на которые обращали внимание опрашиваемые, условно можно разделить на общие и частные.
Общие трудности – недостаток времени из-за совмещения процесса обучения с работой, финансовые
трудности (низкая стипендия, что в некоторых случаях
является единственной причиной устройства на работу,
зачастую в ущерб научной деятельности).
Возникает определенная зависимость обстоятельств: на стипендию не прожить, значит, необходимо
подрабатывать, подрабатываешь, значит, времени не
хватает на занятие научной деятельностью.
Вопрос, связанный с работой аспирантов во время
обучения, заслуживает отдельного внимания и будет
более детально освещен ниже.
Также трудности возникают при взаимодействии с
отделами аспирантуры и докторантуры. Половина опрошенных не удовлетворены их работой. Причины неудовлетворенности следующие:
– проблемы с информированием относительно конференций, семинаров и т.д.;
– отсутствие помощи в поиске грантов, научных
журналов для публикаций;
– отсутствие контроля над научным руководителем;
– проблемы с оформлением различной документации.
К частным трудностям можно отнести следующие:
– основная масса литературы на иностранном языке
(приходится много переводить);
– проблема в подготовке и печати статей в научных
сборниках (равно как и поиск последних);
– отсутствие помощи со стороны отдела аспирантуры и докторантуры (статьи, сборники);
– иногда недостаток времени у научного руководителя на работу с аспирантом, зацикливание темы аспиранта на деятельности научного руководителя, также
отсутствие «прессинга» на научного руководителя со
стороны отдела аспирантуры и докторантуры.
Проведенные экспертные интервью показали, что
основные трудности аспирантов отмечаются и экспертами, но проблема возникает в том, что некоторые из
них на сегодняшний день решить довольно трудно.
К таким трудностям можно отнести низкую стипендию
аспирантов, а также отсутствие контроля над работой
научных руководителей.
Эксперты отмечают и соглашаются с тем фактом, что
на стипендию, которая сейчас перечисляется аспирантам, прожить невозможно, для многих самостоятельный
заработок – единственный способ существования (отсутствует помощь со стороны родителей, приходится
самостоятельно содержать семью). На сегодняшний
день это острая проблема, решение которой многие эксперты видят в снижении количества бюджетных мест с
целью увеличения суммы стипендии.
Что касается другой проблемы, то эксперты говорят
об отсутствии формальных механизмов контроля над
деятельностью научных руководителей. Чтобы хоть
39
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
как-то решить данную проблему, вузы самостоятельно
прибегают к созданию определенных форм контроля
(отчет перед ректором аспиранта и научного руководителя и т.д.), хотя их эффективность не всегда имеет
ожидаемый результат.
Работа аспирантов во время обучения – еще один
аспект, на который хочется обратить внимание в данной статье. Во время проведения интервью с аспирантами лишь один сказал, что в настоящее время не работает. Нельзя сказать, что данный факт является чем-то
новым для экспертов. Но, как правило, и аспиранты и
эксперты относятся к нему негативно, но с «пониманием». Негативно – так как работа отнимает время, необходимое на написание диссертации (которого, особенно на технических специальностях не хватает), с «пониманием» − так как и аспиранты и эксперты говорят о
том, что суммы стипендии не хватает.
Общаясь с экспертами, можно выделить два типа работы аспирантов: связанная с научной деятельностью
(это может быть и работа в вузе, на кафедре, и работа на
производстве, связанная с научной деятельностью аспирантов – отношение в основном положительное), и работа, не связанная с научной деятельностью (отношение
однозначно отрицательное). Хотя выяснилось, что половина аспирантов работают по направлениям, связанным
с их научной деятельностью, все опрошенные заявляют,
что работа требует временных затрат, необходимых на
написание кандидатской диссертации. Но работа для
аспирантов имеет большое значение, и это подтверждается тем, что лишь трое сказали, что на сегодняшний
день на первом месте для них стоит аспирантура, боль-
шая часть опрошенных на первое место поставила всетаки работу.
Интересен следующий факт, связанный с работой
аспирантов. На вопрос «если появится перспектива
трудоустройства на высокооплачиваемую работу при
условии отчисления из аспирантуры, что Вы выберете?» соотношение ответов получилось равное (половина аспирантов выберет работу; другая половина останется в аспирантуре), хотя первая группа, все-таки оговаривает такие моменты, как: «если не будет угрожать
армия», «если буду видеть, что не смогу защититься».
То есть возможность потери отсрочки сыграла роль
при выборе ответов.
Во время проведения данного исследования были
выявлены определенные проблемные моменты, существующие в институте аспирантуры.
Проводя сравнительный анализ ответов экспертов
и аспирантов, мы выяснили, что существуют определенные общие проблемы, требующие более детального рассмотрения и более глубокого исследования.
Гипотетически можно сделать вывод о том, что основное количество проблем, требующих более глубокого изучения, связано как с самим институтом
аспирантуры и определенными моментами его функционирования, так и с мотивацией аспирантов на
обучение. Причем анализ интервью экспертов из
различных городов РФ позволяет сделать вывод, что
основная масса проблем не зависит от территориального местоположения вуза, а значит, и эффективные
способы решения их в одном регионе, области, городе могут быть применимы в других регионах РФ.
ЛИТЕРАТУРА
1. Балабанов С.С., Бедный Б.И., Козлов Е.В., Максимов Г.А. Многомерная типология аспирантов // Социологический журнал. 2003. № 3. С. 71–
86.
2. Леонтьева В.Н., Сумятин В.Н. Зачем «технарю» аспирантура? // Социс. 1993. № 3. С. 55–62.
Статья поступила в редакцию журнала 10 октября 2006 г., принята к печати 20 октября 2006 г.
40
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
УДК 316.33
А.Б. Филиппова
ГРАЖДАНСКИЕ ЦЕННОСТИ КАК ФАКТОР ОБРАЗОВАНИЯ
Образование как социальный процесс рассматривается с точки зрения гражданских ценностей. Анализируется становление
системы образования в контексте развития либеральной идеологии.
На рубеже XIX–XX вв. стало очевидным, что радикальные общественные реформы, включая реформу образования, должны быть ориентированы на социальное
проектирование как конструктивную деятельность нового типа. Последнее применительно к реформированию
социального института образования, обретет максимально эффективную форму лишь в случае учета социальной доктрины образовательных трансформаций,
предложенных в конце XIX – начале XX в. Эмилем
Дюркгеймом, Максом Вебером, Карлом Маннгеймом.
Именно с этими именами связано и становление таких
предметных сфер, как философия образования и социология образования, в дискурсе которых также исследуется «идея университета».
Эмиль Дюркгейм вырос в бурный период французской истории, отмеченный поражением в франкопрусской войне, установлением Третьей Республики и
ослаблением руководимых церковью традиционных
образовательных институтов. Будучи агностиком,
Э. Дюркгейм посвятил себя поискам новой светской и
социальной этики, которая связала бы воедино новое
французское общество. Период активной творческой
деятельности ученого совпал с расцветом во Франции
конца XIX и первой половины XX в. социальнополитической доктрины «солидаризма», основанной на
идее солидарного существования. Отводя доминирующую роль в организации общества морали, Э. Дюркгейм полагал, что на приоритетных позициях должен
находиться институт образования; причем образование
интерпретировалось им как функция социальной организации общества. Именно в силу этого социология
образования рассматривается Э. Дюркгеймом как часть
общей теории общества: социологический анализ может быть единственным средством для определения
целей образования; психология вступает в свои права
лишь при выборе методов обучения. Рассматривая образование с социологических позиций, Э. Дюркгейм
полагал, что образование является широким процессом
«методической социализации молодого поколения», а
не только способом обеспечения молодежи необходимым минимумом культуры. Образование для него является способом, которым общество воспроизводит
условия своего существования; при этом важен моральный аспект образования и воспитания, ибо под
моралью он понимал не только моральные учения, но
также привычки и стереотипы поведения. Лекции о
моральном образовании Э.Дюркгейм читал с 1889 по
1912 г.; впоследствии они вышли отдельным изданием.
Дискутируя с утилитаристами, классическими экономистами и «основными социалистическими теоретиками», социолог постулировал социальную функцию
обучения: «Быть свободным – не значит делать то, что
доставляет удовольствие; это значит быть хозяином
самого себя, это есть способность действовать рацио-
нально и выполнять свои обязанности» [1. C. 17]. Социальная функция образования заключается в передаче
общепринятых и необходимых моральных убеждений в
процессе обучения индивида специфическим профессиональным навыкам, а с ними и правилам социального саморегулирования.
Э. Дюркгейм полагал необходимым заменить религиозные предпосылки морали научными постулатами и
выступал поэтому не сторонником классического литературного образования, а защитником научно обоснованной системы морального воспитания; структура и
содержание образования должны определяться общественными интересами: образование должно реализовывать не природные качества человека, а те свойства,
которые важны для общества и диктуются его «внутренней экономикой»; социальная функция образования
в передаче определенного набора разделяемых моральных и когнитивных убеждений (beliefs), от которых
зависит выживание социальной организации. А поскольку «предвосхищение будущего» должно начинаться с анализа прошлого и настоящего, необходимо
исследовать исторические особенности развития системы образования, так как изучение истории образования, при котором образовательные изменения сравниваются с более широкими культурными, социальными
и экономическими изменениями, приведет к адекватному анализу данного общества. Особенно это касается
деятельности университетов, что вполне объяснимо,
если принять во внимание некоторые особенности исторического развития университетов во Франции.
Французское высшее образование развивалось относительно автономно, пока наполеоновские образовательные законы 1806 и 1808 гг. не учредили так называемый «Университет Парижа». Фактически это был не
университет, а имя, данное централизованной образовательной системе. Страна была поделена на особые
политические и образовательные округа, во главе каждого из которых стоял университет. С тех пор французские университеты не только стали оказывать огромное
влияние на всю систему национального образования,
но и получили право на веское слово во всех общественно-политических делах.
Исследуя природу «великого академического движения, которое приобрело с ходом истории название
Парижский университет», Э. Дюркгейм определяет
круг задач: «...каков был образовательный идеал, конкретным выражением которого он [университет] явился? Для того чтобы дать правильный ответ, лучше всего проследить за генезисом данного института, исследуя, каким образом он формировался, чем было вызвано его возникновение, а также следствием каких моральных сил он явился» [2. C. 18]. Согласно Э. Дюркгейму, средневековый университет больше, чем церковь и феодальная система, отражал основные черты
41
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
своего исторического периода, и его влияние на жизнь
средневекового общества было гораздо более серьезным, чем обычно предполагают политические историки. Ученый выделяет предпосылки, предопределившие
возникновение средневекового университета. Первая –
чувство профессиональной солидарности и стремление
к полной монополии, которые являются первым семенем всякой корпоративной жизни. «Чувство профессиональной солидарности, – пишет ученый, – понять
нетрудно: оно заключается в стремлении учителей монополизировать рынок спроса на свои услуги. Для этого и существовала особая церемония посвящения в
учителя, которая называлась inceptio. Университет образовался из внешних факторов, но эти факторы могли
быть объединены в единое целое только благодаря некоему «внутреннему феномену» [2. С. 20]. Таким внутренним феноменом признается христианская идея воспитания. Главными причинами развития «великого
академического движения» Э. Дюркгейм считает факторы, являющиеся центральными в его социальной
теории: профессиональную солидарность и идею христианского (т.е. морального) воспитания.
Идеею университетского образования Э. Дюркгейм
строит на основании доминирующего принципа своей
общей социальной теории. «Принцип всех наших рассуждений, – пишет он, – состоит в том, что чувство солидарности является основой морали: моральная жизнь
существует в той мере, в какой человек связан с другими
людьми, с которыми он образует группы, от которых он
зависит и в жизни которых он принимает участие» [3.
C. 42]. Э. Дюркгейм пишет о ситуации, в которой в результате бескомпромиссного привлечения студентов
исключительно к научным изысканиям высшее образование начало приобретать эзотерический, недоступный
для непосвященных характер. Университеты стали удаляться от насущных социальных проблем и самоизолироваться от общества; этот процесс делает реальной
опасность того, что и культура начнет приобретать научно-эзотерический, труднодоступный характер. Э. Дюркгейм полагал, что образовательная функция университета должна определяться социальной и моральной детерминированностью человека; университет должен
способствовать развитию совести человека. Конечно,
это не единственная задача этого учебного заведения, но
вместе с тем Э. Дюркгейму кажется крайне кощунственной сама мысль о том, что «университеты не должны
заниматься моральным воспитанием» своих подопечных
и что университетский профессор отвечает больше за
интеллект, чем за моральные и социальные убеждения
своих студентов. Э. Дюркгейм считал «неверным говорить, что университет не имеет ни права, ни возможностей, чтобы осуществлять специфическое моральное
воздействие» [4. C.108]. Моральное воспитание должно
осуществляться в основном на младшей и средней ступени обучения и «только университет может превратить
привычки, которые начальная и средняя школы едва ли
способны развивать каким-либо другим, а не только
чисто механическим путем, в полностью самоосознанные и осмысленные, насколько того позволяет настоящее состояние науки» [1. C.41].
В университетской среде процесс социализации
должен регулярно осуществляться в ходе учебного
42
процесса не только при помощи «философских афоризмов», но прежде всего посредством демонстрации
примеров взаимозависимости человека и общества,
взятых в «исторической реальности». Дисциплинами,
которые могли бы в наиболее доступной форме изложить эти истины, являются социология и история культуры. И так как «убеждения и моральные правила в
конечном итоге являются социальными феноменами»,
именно социология является «могучим инструментом
морального образования»; социология исследует причины, породившие такие социальные явления, как моральные правила и убеждения, определяет цели, которым они служат, и функции, которые они выполняют в
обществе, роль истории культуры – показать, как это
происходило. Для формирования в университете предпосылок для закрепления на практике моральных
принципов солидарного сосуществования Э. Дюркгейм
предлагает организовать университетские студенческие ассоциации, что могло бы «воодушевлять» студентов, а социология «вдохновляла и руководила» бы
их действиями.
Э. Дюркгейм предлагает имплантировать во Францию немецкую модель студенческого объединения.
Однако он считал, что студенческая ассоциация не
должна принимать «официального и академического
характера»; вопрос существования университетских
ассоциаций студентов является «вопросом пробуждения у французской молодежи вкуса к общественной
жизни, привычки групповой активности, которая оставалась забытой в течение ста лет»: «изменения, которые произошли и которые продолжают происходить в
нашем обществе требуют новой морали, которая находится в процессе формирования. Соответственно, необходимым является установление новой системы образования, которая находилась бы в гармонии с этой
моралью» [5. C. 48].
И если Э. Дюкгейм полагал, что в социуме не существует сферы, лишенной «регулятивного воздействия
университетов», то доминирующим фактором социального прогресса признал университет М. Вебер, продолжив социологическую традицию интерпретации
университетской идеи. М. Вебером была создана методология исследования социальных и культурных феноменов, позволяющая изучать в контексте культуры
сообщества людей, механизмы управления их деятельностью, социальные ценности и цели, а также показать
обусловленность культурой всех сфер жизнедеятельности индивида.
Методологическим ключом к веберианской интерпретации «идеи университета» является теория познания социальной жизни, ориентированная на принцип
рационализма. М.Вебер противопоставляет тип общественного устройства, называемый традиционным, новому типу, именуемому «рационалистическим». Современное западное общество, т.е. общество начала
XX в., современный западный социальный порядок
уникально рациональны. Но, как считал М. Вебер, они
рациональны только с чисто формальной точки зрения,
только в «специфичном и особенном», узко ограниченном смысле, исключающем оценочный оттенок, которым традиционно обладает слово «рациональный».
Современное общество является «формально рацио-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
нальным» по характеру, в то время как идеалом могло
бы быть «субстантивно рациональное общество», где
выбор средств достижения цели прежде всего сообразовывался бы с конечным результатом, делая таким
образом этот результат заранее полезным, так как ход
его достижения был бы воспитывающим. Методологическим инструментом у М. Вебера стала категория
«идеальный тип» – это интерес эпохи, представленный
в виде теоретической конструкции; он не может быть
извлечен из эмпирической реальности. Идеальный тип
позволяет исследовать реальность, создавая теоретические «утопии», которые, не будучи воплощаемы в реальность, позволяют ее тем не менее изучать. С помощью «идеальных типов» можно выделять общее и индивидуальное в каждом культурно-историческом интервале. М. Вебер считал «идеальными типами» такие
основные категории истории, как «ремесло», «секта»,
«церковь», «христианство» и др. В качестве «идеального типа» можно представить и «идею университета»,
«идеальную модель университета» или модель «идеального университета». Понятие «бюрократия» у
М. Вебера – это тоже классический «идеальный тип».
Центральным стержнем рационального развития капиталистического обществ М. Вебер считал подчинение
человека власти проникающих бюрократий, стремящихся подавить свободу и творческий дух личности.
Бюрократия – основа политической организации общества в эпоху капитализма. Тема бюрократии стала у
Вебера одной из главных и в характеристике перспектив развития общества, которое, по его утверждению,
может быть только логическим продолжением рационального развития общества капиталистического. В
условиях существования общественной собственности
на средства производства, считал М. Вебер, попрежнему остается нерешенной проблема обладания
«средствами управления».
И хотя у М. Вебера нет работ по теории образования, цели существования института образования
М. Вебер рассматривал непосредственно в рамках своих представлений о рациональном капиталистическом
обществе. М. Вебер говорил об основных типах образования: ориентированное на воспитание «культурного
джентльмена» и предназначенное для подготовки профессиональных специалистов-экспертов; существование первого типа образования объясняется наличием в
обществе традиционных социально престижных групп;
это образование менее утилитарно и тесно связано с
изучением исторического культурного наследия. Второй тип образования – обучение молодежи специальным знаниям и узкопрофессиональным навыкам – обусловлен влиянием общественного разделения труда,
потребителями рационально подготовленных специалистов являются бюрократические структуры.
Водораздел в веберовской классификации образования пролегает, вне всякого сомнения, по границе между образованием либеральным и утилитарным.
М. Вебер рассматривает конфликт двух традиционных
образовательных подходов применительно к новым
условиям. В описании второго типа образования он
придерживается взглядов Т. Веблена и отчасти
Э. Дюркгейма; не связанный с бюрократическими тенденциями общественного развития идеал либерального
образования он преображает до неузнаваемости под
влиянием философии Ф. Ницше. М. Вебер отличался
элитарными взглядами на природу человека: идеал социальной справедливости у М. Вебера заключался в
том, чтобы сформировать людей, предрасположенных
к роли лидера. Для определения индивидов с природными задатками к лидерству немецкий социолог пользуется понятием «харизма». Примечательна идея
М. Вебера о том, что дόлжно стремиться избежать насилия как средства достижения социального мира и
справедливости, что управляемые массы следует готовить к «целерациональному» поведению путем образования: правильным образованием для народа будет
такое образование, которое лишит людей потребности
в социальных возмущениях, возникающих при неучитывающем эмпирическую деятельность иррациональном стиле поведения. Получивших университетское
образование сограждан можно лишить агрессивности,
научив объективно смотреть на реальность и делать
дело; из лекционной аудитории студент должен выносить такие умения, как способность выполнять поставленную задачу в рабочем порядке; ясно осознавать
факты, даже те, которые могут быть лично для него
неприятными, и отличать их от своих собственных
оценок; подчинять себя своей задаче и подавлять желание устроить ненужную демонстрацию личных вкусов
и других чувств. Демократию М. Вебер полагал неуместной в стенах университета – она не способствует
воспитанию законопослушного гражданина, она разрушает интеллектуальный потенциал немецких университетов: «демократия должна практиковать там, где
она уместна. Научное обучение, однако, если мы хотим
придерживаться традиций немецких университетов,
подразумевает существование определенного типа интеллектуальной аристократии. Мы не должны скрывать
от себя этот факт» [1. C. 47].
В оценке университета как социального образовательного института М. Вебер противоречив. Он сторонник традиционной роли университета, (являться
цитаделью независимого исследователя); одновременно М. Вебер протестовал против вторжения государства в академическую жизнь университетов, но пытался
примирить профессоров с проникновением в стены
университетов военных и гражданских бюрократий.
М. Вебер видел источники опасности для немецкого
университета. Во-первых, это стремление государственных властей назначать на посты руководителей
университетов не выдающихся ученых, а политически
податливых «практических операторов», которые обладают способностью «входить в академический механизм без дальнейших рассуждений» и пагубно влиять
на независимость университетского коллектива; вовторых, немецкие университеты начинают «американизироваться», то есть превращаться в «капиталистические академические предприятия», основанные на
бюрократических принципах руководства и управления
и возглавляемые «академическими антрепренерами»
(немецкая академическая мысль американизируется в
самых важных отношениях). Проявлением этого процесса М. Вебер считает превращение немецкого ученого вслед за ассистентом в американском университете в
академического пролетария, работающего по найму.
43
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Бюрократизация университетов является неизбежным
признаком современности; этот процесс ведет к рационализации социальной деятельности этих институтов и
одновременно к гибели традиционного научного духа
немецких университетов. Технические преимущества
бюрократизации университетов, как и во всех капиталистических бюрократизированных организациях, неоспоримы. Но «дух», который в них преобладает, отличен от традиционной атмосферы, некогда характерной для немецких университетов, полагал М. Вебер. Он
писал об угрозе политизации академической жизни;
причиной политизации университетов ученый считал
утрату профессорами своей экономической независимости, выражавшуюся в изъятии из их собственности
«средств производства» – частных библиотек – в результате возникновения сети финансируемых со стороны государства крупных научных библиотек. М. Вебер
полагал, что университеты перешагнут границы науки
и учености, если они будут обеспечивать не только
знанием и пониманием, но также и политическими
«идеалами» [6. C. 49].
В заключение хотелось бы привести интересную
оценку, даваемую веберианской попытке создать модель университета. Эту оценку дали И.В. Захаров и
Е.С. Ляхович: «...его учение оказалось соединительным
звеном между идеалом либерального образования и
идеей харизматического образования, берущей начало
в философии Ф.Ницше. Однако философская «элитарная традиция» – в отличие от политической, которую,
очевидно, имеют в виду некоторые интерпретаторы
М. Вебера, – находит свое высшее воплощение не в
«авторитарной диктатуре», как они это полагают, а в
идее меритократического общества» [7. C. 152]. Автором этой идеи явился Карл Маннгейм.
Именно с именем Карла Маннгейма связано развитие
идей социологии образования в западной традиции.
К. Маннгейм, будучи профессором Лондонского университета, читал курсы лекций по социологии и теории
образования. Не отрицая классового анализа, К. Маннгейм полагал, что классовое сознание – это социальный
мир, увиденный в перспективе борющейся группы; он
выдвигает идею «синтеза» социально-политических мировоззрений (перспектив) для создания свободной от
классовых представлений теории общественного развития; осуществить такой синтез способна интеллигенция,
если она будет свободна от мотивов, определяющих
сознание и поведение основных социальных группировок, полагает К. Маннгейм. Всякая социальная группа
состоит из двух слоев – социального и интеллектуального. И в то время как социальный слой, являющийся основным, коллективно преследует свои интересы, интеллектуальный формулирует идеологические или утопические воззрения группы, соответствующие ее интересам и
положению в обществе.
К. Маннгейм приходит к выводу, что люди, составляющие интеллектуальный слой всякой группы, обладают способностью к преодолению влияния «коллективных подсознательных мотивов» своего социального
слоя и к возвышению до понимания объективной истины процесса общественного развития, поскольку поведение и образ мышления возвысившихся до такого понимания интеллектуалов уже не мотивируется интере44
сами их социальной группы, они превращаются в социально незаземленную, свободно парящую интеллигенцию (freischwe-bende Intelligenz). Во франкфуртский
период К. Маннгейм начал разработку теории образования, основанной на концепции массового общества
(Standesgesellschaft), в котором интеллектуалы занимают особое положение по причине своего превосходства
в культурном и политическом смыслах.
Говоря о природе института образования, К. Маннгейм утверждает одну из важнейших идей теории образования: именно в образовании закладывается возможность исполнения интеллигенцией ее общественной
миссии. Потенциал свободного восприятия мира, открытость этому миру формируются в процессе преподавания и стремления студента к обнаружению объективной истины. Интеллигенция по своему происхождению слишком дифференцирована, чтобы можно было рассматривать ее как единый класс, – пишет
К. Маннгейм в «Идеологии и утопии». Существует, тем
не менее, одна объединяющая социологическая связь
между всеми группами интеллигентов, а именно – образование, которое удивительным образом связывает
их воедино.
Теорию образования, предложенную К. Маннгеймом многое в концептуальном смысле роднит с теориями Э. Дюркгейма, М. Вебера, Х. Ортеги-и-Гассета.
Это родство состоит в том, что как Ортеге, так и Маннгейму для создания концепции образования требовался
точный «диагноз времени». Однако Ортеге не удалось
завершить работу по «ясному описанию существующих характеристик нашего века» и определению «точного диагноза нового поколения» (он пишет об этом в
предисловии к «Миссии университета»). К. Маннгейм
же написал «Диагноз нашего времени», где дал рекомендации в области образования, однако не успел закончить работу над произведением по теории образования. Рукописные наброски на эту тему после смерти
ученого были систематизированы и опубликованы английским профессором У. Стюартом в книге, получившей известность как маннгеймовское «Введение в социологию образования» (1962). К. Маннгейм полагал,
что «новое общество» требует нового «социологического подхода к образованию»; значение же социологического подхода к образованию заключается в изучении образовательных проблем в «социальном контексте», неотрывно от всех происходящих в обществе
перемен, чего нельзя осуществить на основе «чисто»
философского, психологического и технического подхода. К. Маннгеймом исследованы функции образования в социальном контексте XX в.: «Мы должны отличать формальные институциализированные аспекты
образования, которые можно обнаружить в школах, от
более широкого, более обобщенного понятия социального образования, которое возникает от влияния обучающего общества (educative society), где мы учим посредством совместных воздействий» [8. C. 17].
Понятие «социальное образование» в широком
смысле слова К. Маннгейм выводит из разработанной
им теории «экзистенциальной детерминации» поведения и образа мышления человека: не только наши маленькие особенности, но и вся структура нашей личности может быть оформлена через наше непосредствен-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ное окружение и оказывающие на нас прямое воздействие влияния. Исследуя воспитательное воздействие социального окружения, анализируя кризисные явления в
жизни современного общества, К. Маннгейм говорит о
процессе демократизации, в ходе которого в политической, интеллектуальной и культурной жизни общества
начинает принимать участие всё большее количество
людей. «Политическую функцию» приобретают ранее
не осознавшие политической реальности группы; вместо
рациональных общественных конфликтов возникают
эмоциональные взрывы в среде неподготовленных масс,
что ведет к развитию «демократии настроений» (Stimmungsdemokratie) вместо «демократии разума» (Vernunftsdemokratie); развитие демократических процессов
следует сделать основным фактором, который должна
принимать во внимание социология образования. По
мере демократизации общества в нем всё более нарушается традиционное соответствие между ограниченными
интеллектуальными способностями массового человека
и его ничем не ограниченным желанием выбиться в интеллектуально и культурно одаренные, а соответственно, и в материально привилегированные социальные
группы. Навязчивая мания «равенства возможностей»
привела к проникновению культурно и политически
отсталых людей в руководящие социальные группы,
следствием чего явилось преобладание в эшелонах власти иррациональных сил (именно эта ситуация отмечена
в интересных исследованиях Н. Восленского, Э. Неизвестного, Е. Ляхович, отмечающих это противоречие
эпохи – противоречие между традиционной интеллегенцией и развивающимся массовым обществом, что находит отражение в кризисе культуры и образования).
Примечательно, что именно К. Маннгейм предсказал слияние концепций либерального и утилитарного
образования в единую «интегрирующую теорию образования»: формации демократических и либеральных
полей и методов должны дать «новому обществу социологический подход к образованию», основные
принципы которого можно синтезировать: «образование готовит человека не абстрактно, а для данного общества; конечная образовательная единица – это ни в
коем случае не индивид, а группа, которая может изменяться в размерах, по целям и функциям, вместе с которыми изменяются преобладающие способы действия,
которым должны будут подчиниться индивидуальные
лица в этих группах» [8. C. 81].
И значение, которое К. Маннгейм придавал как культурному, так и профессиональному образованию определялось для него как необходимостью нейтрализации
заложенного в массе «потенциала иррационального поведения и социальных беспорядков», так и необходимостью давать каждому члену общества такое количество
образования, которое он в состоянии воспринять в силу
генетически заложенных в нем умственных способностей. «Природная одаренность, – писал социолог, – ограничивает степень понимания, которую можно ожидать
от разных людей, и, соответственно, уровень образования, который является для них достаточным» [9. C. 46].
Такая дискриминация не повлечет за собой социального
возмущения, потому что демократическое общество
располагает достаточным ассортиментом различных
видов деятельности, чтобы каждому нашлась «карьера»
по душе и способностям. Одной из функций массового
образования К. Маннгейм считал осуществление социальной селекции наиболее талантливых людей для участия в процессе общественного управления. Готовя массы для участия в процессе материального и культурного
воспроизводства, общество одновременно получит возможность отбора и перемещения наиболее талантливых
людей из всех социальных слоев в лидирующие группы.
Правящая группа неизбежна в любом обществе, и
социальное лекарство против олигархии заключается не
в том, чтобы заменить одну олигархию другой, а в том,
чтобы облегчить одаренным из нижних слоев доступ к
ведущим позициям. Целью социального прогресса не
может являться воображаемое общество без правящего
класса. Социальный прогресс должен заключаться в
«улучшении экономических, социальных, политических
и образовательных возможностей для того, чтобы люди
могли учиться лидерству, а также в улучшении методов
селекции самых лучших для различных сфер социальной жизни» [8. C. 401].
ЛИТЕРАТУРА
1. Durkheim E. Essays Morals and Education / Ed. by W. Pickering. L.: Routledge & К. Paul, 1979.
2. Ferullo S. The Origins of the University. The Schools of Paris and Their Critics. Paris: Stanford, 1985.
3. Durkheim E. Education et sociologie. Paris: Presses univ. de France, 1966. XI.
4. Durkheim E. L'education morale. Paris: F. Alcan, 1925.
5. Дюркгейм Э. Социология и социальные науки // Метод в науках. Спб., 1914.
6. Вебер М. Избранные произведения. М., 1984.
7. Захаров И.В., Ляхович E.С. Культурная миссия университета, или социальная педагогика как политическая программа // Alma Mater. 1991.
№ 10.
8. Mannheim K., Stewait W. An Introduction to Sociology of Eduction. L.: Routledge & K. Paul, 1962. XVIII.
9. Mannheim K. Freedom, Power and Demociatic Planning. N.Y.: Oxford Univ. Press, 1950.
Статья поступила в редакцию журнала 10 декабря 2006 г., принята к печати 19 декабря 2006 г.
45
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
УДК 130.3
Р.А. Юрьев
ТЕМАТИЗАЦИЯ ПРОБЛЕМЫ ИДЕОЛОГИИ В АСПЕКТЕ САМООБОСНОВАНИЯ,
УНИВЕРСАЛЬНОСТИ ПРИМЕНЕНИЯ И ОПИСАНИЯ
В статье рассматривается специфика анализа проблемы идеологии в контексте феноменологического мышления.
Проблема идеологии, однажды поставленная
К. Марксом и в то же время по-своему им разрешенная, являлась по сути второстепенной относительно
анализа «капиталистической политэкономии», как
относящаяся к эффектам «надстроечной» части общества. Тем не менее, несмотря на такую изначальную
«производность», проблема идеологии обладает в философских диспутах и дискуссиях ХХ в. большой значимостью. Даже несмотря на то, что множество современных философских направлений объявило в определенный момент наряду со «смертью субъекта» и
«конец идеологии», ревизия марксистского наследия в
поздних версиях деконструктивизма Ж. Деррида,
П. де Мана, Э. Лакло, Ш. Муфф, С. Жижека остается
одной из стержневых.
Многомерность проблемы идеологии не только не
утратила своего значения в области исследований социальных процессов, но также поставила перед философией проблему преодоления идеологии в своем собственном пространстве. Можно сказать, что проблема
идеологии стала одним из универсальных «операторов», применимых к фундаментальным основаниям
философского знания. Например, наиболее ярко это
выразилось в том, что под проблему идеологии стали
попадать и метафизические системы, начиная с Античности (Х. Арендт). Обвинению в «идеологичности» подвергается и логический анализ (критика
Г. Маркузе философии Л. Витгенштейна), несмотря на
свободу от онтологических и гносеологических допущений и отсутствие этической проблематики. Гений
К. Маркса сыграл и с ним самим злую шутку:
К.Р. Поппер помещает его философию наряду с концепциями Г.В.Ф. Гегеля и Ф. Ницше как «лжепророков тоталитарных идеологий».
Можно зафиксировать определенные трансформации проблемы идеологии в контексте критики классического понимания субъекта как субъекта самосознания. В результате такого рода критики, с одной стороны, вопрос об идеологии как проблема «ложного сознания» снимается. Невозможность фиксации «истинной идентичности социального агента» (Э. Лакло)
показывает несостоятельность притязаний любых метафизических и «фундаменталистских» философских
систем, развертывающихся из некоторого первопринципа. Хотя «позитивный субъект» как основание
предшествующих социально-философских и политических теорий подвергся радикальному пересмотру,
вплоть до его отрицания, выступивший на первый
план «человек» (М. Фуко) не стал той инстанцией,
сообразуясь с которой, общество описывает себя и
организует свою жизнь.
Также общим местом современной постмодернистской мысли стало растворение субъективности в
46
нарративных и дискурсивных практиках, обозначенных как «смерть автора», «децентрация», «утрата
идентичности» и т.д. Идеология, в этом контексте,
стала тематизироваться как сумма социальных практик и языковых механизмов, детерминирующих любые формы субъективной рефлексии. Невозможность
преодоления идеологии отражает невозможность нахождения субъекта ответственного действия. Идеология «тотальна» в том смысле, что субъект является
«пустым местом», постоянно замещаемым символическими структурами. Отсюда во многом и пессимистический настрой постмодернистской философии.
В данном случае не спасает ни эскапизм в архаику, ни
тезисы в духе «истина имеет структуру вымысла»,
снимающего любую ответственность с носителя подобной истины. В целом это ставит под вопрос необходимость социальной и политической критики, которая была своего рода альтернативой «третьего пути»
между либеральными и тоталитарными обществами.
Феноменологическая традиция, герменевтика и экзистенциализм в эпоху «великих идеологических противостояний» также рассматривались с точки зрения
проблемы идеологии. Происходило это по-разному:
если феноменологию Э. Гуссерля представители советского диалектического материализма представляли
как разновидность субъективного идеализма, то философия М. Хайдеггера, в основном в экзистенциальном
аспекте, понималась как своего рода буржуазный мистицизм [1]. Герменевтика также рассматривалась как
своего рода «философская идеология», поскольку
имеет характер объяснения мира, а не его преобразования, что противоречило знаменитому «11-му тезису
о Фейербахе». Собственно, феноменология Э. Гуссерля критиковалась и с позиций западной философии.
Одним из главных пунктов критики была «трансцендентальная редукция», проблема описания единства
жизненного мира и трудности перехода от трансцендентального солипсизма к интерсубъективности и
социальному действию (М. Мерло-Понти, Т.В. Адорно). Ведь, с одной стороны, сознание является свободной смыслообразующей инстанцией, с другой стороны, сознание при переходе к практическому действию такой статус теряет – в социальном пространстве
насилие и принуждение зачастую и задают границы
любого опыта.
Важно отметить, что существуют определенные
сложности в теориях, предметом которых является
«проблема идеологии». Первым моментом является
проблема самообоснования. Любое философское построение после К. Маркса может быть рассмотрено
как производное от внешних условий самого философского текста. Еще Маркс указывал на то, что классовые «предрассудки» не могут быть редуцированы
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
исключительно с помощью рефлексии. Отсюда «внутренняя реальность» философского произведения может быть понята как результат интериоризированных
предрассудков, которые сам философ не осознает. Эта
проблема стала неразрешимой как для социологии
знания К. Манхейма, так и для традиции ранней
Франкфуртской школы в лице Т.В. Адорно, Г. Маркузе, М. Хоркхаймера. В случае с социологией знания
оказался сомнительным концепт «парящей интеллигенции», а в случае с Франкфуртской школой неразрешимым оказалось, по выражению ее позднего представителя Ю. Хабермаса, «перформативное противоречие», т.е. проблематичным выглядело отрицание
«Разума» его же собственными средствами.
Поэтому вторым моментом можно назвать универсальность применения. Универсальность применения
концепта «идеология» обладает достаточно широким
диапазоном, хотя современный постмодернистский
дискурс и утверждает отсутствие универсальности
каких-либо понятий. В этом своеобразная проблема
существования идеологии внутри современного философского дискурса – если у нас и нет такой «архимедовой точки», внеязыкового универсального критерия
истинности (Р. Рорти), то концепт «идеология» парадоксальным образом выступает также универсальным
критерием, но уже неистинности того, что претендует
на окончательную истину.
Третий момент, который необходимо выделить, –
это проблема описания «идеологического сознания».
Американский социолог У. Аутвейт фиксирует теоретические разночтения по поводу изучения предмета
социальных наук. Что касается индивида, нельзя сказать, какими внутренними мотивами он руководствуется, если описывать его «извне» с точки зрения социальных терминов. С другой стороны, понимание определенного действия индивида невозможно, если его
способность производить какие-либо действия рассматривается вне социального контекста. Главное в
«реалистической позиции» У. Аутвейта в том, что
«сущности, обозначаемые объяснительными понятиями социальных наук (класс, идеология, эксплуатация,
социальная структура и т.п.) <...> не имеют никакого
прямого референта вне зависимости от теорий или
теории, использующих эти термины» [2. C. 156].
Один из критиков постструктурализма, норвежский исследователь Ивэр Б. Нойманн пишет, что «в
соответствии с постструктуралистской установкой на
исключение интенциональности этот процесс (приписывания идентификации. – Р.Ю.) концептуализируется как взаимодействие между субъектом (подданным)
и порядком (которому он подчиняется), а не как отношение между субъектом и его «Другим» [3. C. 269].
Можно сказать, что существует непреодолимый разрыв между объяснением индивидуального действия с
точки зрения структуры и пониманием самого индивидуального действия индивида. Ведь где существует
индивидуальное действие (которое с точки зрения
социальной структуры рассматривается как «сознание – объект»), там не существует проблемы идеологии. Только «метаязык» теории и «метасознание» исследователя могут зафиксировать определенную повторяемость действий, и на основании этого можно
предположить, что существует нечто как порядок и
индивиды, «окликнутые» (если воспользоваться терминологией Л. Альтюссера) этим порядком1 [4]. Другое дело, что объяснение на основании каких-либо
зафиксированных структурных моментов «идеологически обусловленного» поведения не может означать
с необходимостью, что мы приходим к определенному
пониманию самого индивидуального действия.
Возможно, для такого описания наиболее подходит
вариант «радикализации феноменологии» В.И. Молчанова, где опыт сознания тематизирован не через
интенциональность (как у Э. Гуссерля): он представляет собой структуру «различения – синтеза – индентификации». Феноменологическая рефлексия направлена на изначальный опыт, т.е. на опыт «различения».
Фундаментальное отличие феноменологической установки от естественной в том, что естественная рефлексия – «это искусственная процедура, пользуясь
которой обыденный опыт претендует на звание о себе
самом. <…> с помощью такого рода рефлексии обыденный опыт упрочивает свое положение». Это «самообоснование обыденного опыта: в акте идентификации модусов сознания обыденный опыт как бы подтверждает, что идентификация – это первичная функция сознания. <…> Именно феноменологическая рефлексия, преодолевая естественную, т.е. обыденную,
установку, должна выявить в сознании то, что скрывает обыденный опыт: темпоральность, жизненность,
самодостаточность. В этом смысле естественная установка оказывается неестественной – атемпоральной,
безжизненной, зависимой от меняющихся предметностей мира» [5. C. 18]. Как пишет В.И. Молчанов, «социальный опыт, где доминирует идентификация, принуждает нас зачастую “видеть” тождественное, однако, опыт сознания сопротивляется этому» [5. C. 61].
Если опыт сознания есть различение, то любая тождественная конструкция рано или поздно «рассеивается», и «порядок» – это теоретически эксплицированная структура, которая не является абсолютной, поскольку она статична относительно опыта сознания,
так как сама иерархия различений – синтезов – идентификаций является подвижным фундаментом опыта.
Отсюда любая аномалия как неподчинение социальному порядку является закономерным результатом
смешения результатов опыта. Кризис и агрессия являются «внутренним блицкригом», в котором соотношения частей и целого, «переднего» и «заднего
планов» пропадают. Но и кризисно-агрессивное состояние может быть не только состоянием «атомарного» индивида, рассмотренным с точки зрения социального порядка. Имеется и обратное отношение «социум-индивид», в котором индивид различает в социальном порядке его репрессивный характер.
Поэтому кризис в описании «идеологического сознания» можно пояснить на примере «либеральной
утопии» Р. Рорти. Р. Рорти пишет о либеральной утопии как об обществе, где каждому дана возможность
свободно заниматься разнообразием мелких предметов, вокруг которых они организуют свои фантазии и
свои жизни [6]. Конечно, с точки зрения марксистского нарратива можно сказать, что прекращение поисков
теории, «объединяющей приватное и публичное», уже
47
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
опосредовано господствующей культурой и социальной структурой. Можно пойти другим путем: ведь
«либеральное сообщество» как раз и предлагает свободу различений и идентификаций, которую может
самоорганизовывать субъект не только в своем «приватном» пространстве, но и находить эти дифференции и различные идентификации в самом социальном
опыте. Но скорее очевидно, что критика Р. Рорти феноменологического трансцендентализма происходит
не от того, что на основании трансцендентальной
субъективности может возникнуть искушение строить
фундаментальную для сфер «приватного» и «публичного» интерсубъективную этику. Ведь, на первый
взгляд, такое построение будет исключать случайность как «приватного», так и «публичного» словаря,
а сам трансцендентальный словарь должен будет с
необходимостью выводить либо «собственные идиосинкразии» из внешнего морального поведения, либо
выводить моральное поведение перед другими человеческими существами «из наших приватных форм
приспособления к собственной конечности».
Скорее, это происходит от того, что феноменологическая проблема «Другого Я» имеет трансцендентальный характер, в котором сообщество «мы, либералы» нормативно, но фактически невозможно. Ведь
само различение как опыт необъективируемо и непрерывно, в результате чего «мы, либералы» не может
оставаться константной идентификацией. Идентификация «мы, либералы», как отказавшихся воплощать
свою собственную автономию в социальных институтах, упускает из виду, что опыт сознания является не
«децентрированной, расщепленной самостью», а воплощает подвижную иерархию опыта сознания. Более
того, «публичный» опыт не существует «сам по себе»,
а является опытом сознания, в котором присутствие
наших «приватных идиосинкразий» является неизбежным. Это как раз сходно с концептом «некапиталистических анклавов» Теодора Адорно [7. C. 77], т.е.
с таким несоциальным опытом, который не может
быть описан в рамках институциональных структур,
но тем не менее обладает смыслом в нашем отношении к социальной жизни, в результате чего «публичный» словарь всегда является интегральным и случайным явлением. Если у Адорно «иррациональность» этих анклавов способствует «увековечению»
определенного типа общества, то мы скорее признаем
если и не противостояние, то несводимость друг к
другу, в результате чего разрыв между двумя полюсами не преодолевается в полной мере введением какого-либо универсального посредника, будь это «свободный от идеологии язык», «труд» или «универсальность боли и унижения».
Ввиду этого публичная сфера всегда имеет статус
своеобразного «трансцендентного феномена» (Э. Гуссерль). Нужно лишь констатировать, что «нравственный прогресс», который «действительно идет в направлении большей солидарности» и который бы рассматривал все различия между субъектами несущественными, по сравнению «со сходствами, касающимися боли и унижения» [6. C. 243], является скорее идеалом, чем реальностью. Даже с точки зрения классического феноменологического понятия интенциональности само переживание «боли», которую мы и другие
можем свободно описывать не коммуницируемо, кроме как в языке, но «самим» переживанием боли «Другого» оно не является. Поэтому «Alter Ego» – это не
парадокс исключительно «приватного словаря» феноменологии, этот парадокс всегда экстраполирован на
социальную жизнь, где иерархии опыта являются неизбежными, но и не непреодолимыми.
ПРИМЕЧАНИЯ
1
В статье «Превращенные формы. О необходимости иррациональных выражений» М.К. Мамардашвили говорит о том, что «идеология», «товарный фетишизм» – это термин в «метаязыке, а не в языке–объекте».
ЛИТЕРАТУРА
1. Зелены И. Марксистский и феноменологический взгляд на так называемый кризис науки // Вопросы философии. 1973. № 1. С. 38–47.
2. Девятко И.Ф. Модели объяснения и логика социологического исследования. М.: Изд-во Института социологии РАН, 1996. 172 с.
3. Нойманн Ивэр Б. Использование «Другого». Образы Востока в формировании европейской идентичности. М.: Новое издательство, 2004.
336 с.
4. Мамардашвили М.К. Как я понимаю философию. 2-е изд., изм. и доп. М.: Прогресс, 1992. 415 с.
5. Молчанов В.И. Различение и опыт: феноменология неагрессивного сознания. М.: Модест Колеров и «Три квадрата», 2004. 328 с.
6. Рорти Р. Случайность, ирония и солидарность. М.: Русское феноменологическое общество, 1996. 282 с.
7. Адорно Т.В. К логике социальных наук // Вопросы философии. 1992. № 10. С. 76–86.
Статья поступила в редакционный совет журнала 11 октября 2006 г., принята к печати 20 октября 2006 г.
48
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
№ 300 (III)
ВЕСТНИК ТОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА
Июль
2007
ИСТОРИЯ
УДК 39 (4/9)
М.Н. Бабута
ФАКТОРЫ СОХРАНЕНИЯ ЭТНИЧЕСКОГО САМОСОЗНАНИЯ УКРАИНЦЕВ В КАНАДЕ
В статье рассматриваются причины, способы и механизмы сохранения украинской самобытности. Анализируется роль церкви,
общественных и культурных организаций.
Наиболее многочисленная, компактно проживающая часть украинской диаспоры, сумевшая сохранить
свою самобытность, сосредоточена в Канаде.
Одним из основных механизмов воспроизводства
культурной идентичности стала церковь. Она в значительной мере остается сегодня символом и источником
национального единства. Отмечая, что сильнейшим
аспектом украинско-американской жизни была и остается религия, один из деятелей украинской диаспоры в
США П. Магочий писал, что «хождение в церковь каждое воскресенье и в праздничные дни превратилось
в естественную необходимость, аналогичную приему
пищи или ночному отдыху»[1. C. 45]. Одной из обязанностей священников стала организация читален,
школ, обществ взаимопомощи. При украинской православной кафедре в Саскатуне был образован Фонд наследия для воплощения культурных, образовательных
и благотворительных проектов. Правда, как отмечает
А.Н. Шлепаков, «нередко обнаруживалось, что церкви
служат личному обогащению церковников» [2. C. 150].
В созданных церковью организациях, обществах и
средствах массовой информации украинец-иммигрант
имел возможность почувствовать народные традиции и
обычаи, присущие далекому родному краю.
Если церковь играла роль идеологического фактора
в стабилизации украинского сообщества, то общества
взаимопомощи (особенно на первых стадиях адаптации
в новой среде) выступали его материальными основами. Главная их задача заключалась в том, чтобы оказать новоприбывшим помощь, помочь сориентироваться в новой среде, способствовать получению общего
или профессионального образования.
Важным центром сохранения украинской этничности в Канаде долгое время оставались рабочие кружки
художественной самодеятельности, основной функцией которых являлась просветительская работа. Начало
этой традиции было положено в 1919 г., когда был создан первый украинский рабочий дом в Виннипеге. В
1940 г. в Канаде их число составило 108 [3. C. 64]. Организации выступали с песнями, танцами для всех народов, охотно посещающих концерты украинцев. С
этой целью широко проводились поездки по всей стране. Преимущество предоставлялось тем местностям,
где не было украинских обществ, художественных
коллективов. Традиционными являлись канадскоукраинские фестивали песни, музыки, танца. Первый
из них состоялся в июле 1939 г. В тот год в Торонто
прибыло 1 500 деятелей искусств из разных городов и
населенных пунктов страны, которые выступили перед
10-тысячной аудиторией. В Канаде именно украинцы
положили начало такого рода празднествам. Следующий
фестиваль прошел в 1946 г. с еще большим успехом перед 15-тысячной аудиторией. В 1951 г. канадцы украинского происхождения отмечали 60-летие своего поселения в Канаде. В празднике принимали участие и дети.
Как заметила профессор кафедры дошкольного воспитания университета Британской Колумбии Г. Половий,
«дети испытывают гордость, когда они переодеваются в
костюмы для выступлений по всей стране» [4. P. 17].
На территории образовавшихся этнических поселений
украинские иммигранты пытались сберечь свое национальное своеобразие, культурные и бытовые особенности,
что проявилось в желании дать своим поселениям имена,
характерные для исторической родины. В Канаде существует около 180 мест, почтовых отделений, железнодорожных станций, имеющих украинские названия. Среди
них – географические, привезенные с родины: Украина
(так именуются в Канаде 3 поселения), Киев, Галичина,
Полтава, Одесса, Тернополь, Коломыя, Карпаты, Днепр,
Днестр, Збруч, Прут; исторические (большинство со времен Запорожской Сечи и гайдаматчины: Сечь, Казак,
Хмельницкий, Мазепа и др.). На карте Канады есть поселения с такими названиями, как Воля, Свобода, Правда,
Зоря, Згода (т.е. согласие), Слава, Мирнам. Многие школы, где изучается украинский язык, носят имена выдающихся деятелей украинской литературы и культуры. Например, в провинциях Манитоба, Саскачеван и Альберта
есть школы имени Тараса Шевченко, Миколы Лысенко,
Ивана Франко.
На первых порах украинские иммигранты предпочитали селиться обособленно. Эта культурная замкнутость сохранялась долгое время. И не только потому,
что они не знали языка страны, в которой жили, украинцы пытались на новом месте создать условия, напоминающие Родину. Огромный поток иммигрантов привел к недовольству местного населения, так как было
опасение, что в обществе произойдет раскол на отдельные этнические сегменты.
С начала века активно выпускалась периодическая
печать. Первая газета вышла в 1903 г. под названием
«Канадский фермер» небольшим тиражом (2 тыс.). Далее последовали журналы «Слово» (1904), «Православие» (1907), «Свободная пресса» (1908), «Украинский
голос» (1910) [1. C. 44]. До первой половины XX в.
выходило 37 газет на украинском и 3 газеты на английском языках [5. P. 17]. В дополнение к газетам, из Украины присылали классическую и современную литературу.
49
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Первые переселенцы с Украины и их потомки старались сохранить родную речь. Они стремились открыть школу в каждом этническом анклаве, где наряду
с английским языком дети могли бы учиться родному
языку, изучать историю Украины, приобщаться к украинской культуре. Первой школой была «Галичина» в
Манитобе, начавшая действовать в 1899 г. Их количество быстро росло. Начиная с 1905 г., открывались частные ежедневные школы [1. P. 43]. Возникали и препятствия. Так, во время Первой мировой войны канадские власти признали украинский язык языком «врага»,
лишили гражданских прав всех «рожденных в странах
враждебного лагеря». 30 января 1916 г. в Виннипеге
было принято решение о запрещении двуязычной системы преподавания в провинции. 8 марта того же года
вышло такое же постановление в Манитобе. Запрет
двуязычного обучения украинцы в Канаде восприняли
с болью и демонстрациями протеста.
После принятия закона о ликвидации двуязычных
школ способом сохранения родного языка стало создание частных двуязычных школ, количество которых,
несмотря на трудности, постоянно росло. Большую
роль в этом процессе сыграли церковь и Украинские
рабочие дома. Усилиями украинцев их родной язык
еще до принятия закона о языках 1970 г., поощряющий
двуязычие в Канаде, с конца 1940-х гг. медленными
темпами начал возвращаться в учебные заведения. В
1954 г. Саскатунский университет ввел преподавание
украинского языка, литературы, истории. Позднее это
сделали Манитобский, Альбертский, Монреальский,
Торонтский, Оттавский университеты. Кроме того,
ввели в программу обучения фольклор и этнографию
украинцев [6. P. 42].
Канадский ученый украинского происхождения
Б. Билаш в своем исследовании об англо-украинском
обучении в государственной системе провинции Манитоба, подвел итоги: «Введен украинский язык в государственных школах, начиная от дошкольного возраста
до 12 класса, украинский язык в университетах, от одного года обучения до окончания магистратуры – это и
есть значительные наши завоевания» [3. C. 65].
Благодаря представителям украинской диаспоры имена украинских писателей стали известными в Канаде. В
честь них были названы музеи. В 1951 г. в Палермо (рядом с Торонто) открыт памятник и музей Т.Г. Шевченко,
а в 1956 г. в Виннипеге – памятник и музей И. Франко
[2. C. 169]. В музеях сохранены черты быта, которые передавались из поколения в поколение, например, там
можно ознакомиться с интерьером жилища [7. C. 20]. В
1971 г. основана галерея-музей. В ней представлены работы украинских художников Т. Яблонской, М. Глущенко, графические работы В. Касьяна, М. Дерегуса, М. Гроха, О. Губарева [8. C. 24].
В настоящее время действует канадский национальный украинский фестиваль, различные хоры (мужские – «Бурлака», «Прометей; женские – «Диброва»,
«Левада»), танцевальные коллективы («Аркан», «Барвинок», «Русалка», «Веселка» и т.д.). На телевидении
идет цикл украинских телепередач («Контакт», «ТиткаКвитка (для детей), «Свитогляд») [9]. Кроме того, вы-
50
ходит цикл религиозных программ при поддержке
церкви. На радио транслируются передачи: «Встречи»,
«Молодая Украина», «Прометей», «Украинское время»
[10]. Также выпускаются газеты: «Украинские новости», «Наследие», «Украинский голос», «Женский
мир» [11].
Особую роль в сохранении этнического самосознания сыграли общеканадские украинские организации, наиболее заметными среди которых стали Украинская Национальная Федерация и созданный в годы
Второй мировой войны, в 1940 г., Украинский Канадский Комитет (затем переименованный в Украинский
Канадский Конгресс). В настоящее время Украинский
Канадский Конгресс поддерживает изучение украинской диаспоры на государственном и провинциальном
уровнях. В 1965 г. была создана влиятельная Профессиональная и Деловая Федерация украинских канадцев. В 1980 г. появился Канадский этнокультурный
совет, целью которого являлось сохранение и расширение культурных возможностей [12]. Активно развивается объединение украинских педагогов, клуб инженеров, товарищество украинских библиотекарей,
украинское медицинское товарищество Америки.
Кроме того, существуют молодежные организации,
которые объединились в Союз Украинских Канадских
Студентов (SUSK). В Канаде создана Кооперативная
Рада, которая объединяет 13 кредитных организаций в
пяти провинциях Канады. Рада разработала программу развития кредитной системы в 1993 г., она проходила в два этапа и закончилась в 2001 г. Целью данной программы явилось создание кредитных организаций по всей Украине. Кредитные общества спонсируют церковь, танцевальные группы, хоры, молодежные организации, Конгресс украинцев Канады, Мировой Конгресс украинцев.
Деятельность многочисленных украинских организаций была весьма разнообразной, сводилась к следующим
основным направлениям: представление интересов украинских иммигрантов перед народом и правительством
Канады, оказание помощи украинским переселенцам в
адаптации на новом месте, стремление к возрождению
государственной независимости Украины, сохранение и
распространение украинского языка и литературы.
Таким образом, сохранение этничности украинцев
связано с высокой степенью развития национального
самосознания, обособленностью от остального населения (это касается, прежде всего, первой волны иммиграции), характером расселения (крупные гомогенные
группы в сельской местности). Деятельность культурно-просветительских обществ, ансамблей стала немаловажным фактором, поддерживающая жизнеспособность важнейших носителей этнических свойств: языка, традиций, культуры. Наиболее благоприятные условия для ее поддержания и развития сохраняются в
местах значительной концентрации лиц украинского
происхождения. Историческими местами заселения
украинцев являются провинции Онтарио, Альберта,
Саскачеван, Манитоба и некоторые канадские города –
традиционные места поселения выходцев с Украины и
их потомков.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ЛИТЕРАТУРА
1. Евтух В.Б., Ковальчук Е.А. Етнокультурна дiяльнiсть українських канадцiв: здобудки и проблеми // Український историчний журнал. 1991.
№ 9.
2. Шлепаков А.Н. Славянские группы Канады // Национальные проблемы Канады. М., 1972.
3. Евтух В.Б, Ковальчук Е.А. Украинские канадцы. Сквозь годы и судьбы // Коммунист Украины. Киев. 1991. № 6.
4. Polowy H. Heritage: Its Meaning for Canadian Children of Ukrainian Origin // The Ukrainian Canadian. Toronto, 1978. Vol. 32, № 625.
5. Ukrainian Canadian Jubilee 1951. Toronto, 1951.
6. Медвидський Б. Збирання i вивчення украiнського фольклору в Канади // Народна творчiсть та етнографiя. 1991. № 2. С. 42.
7. Ендриевская И. Жива исторiя: украинский музей просто неба // Народна творчiсть та етнографiя. 1991. № 5.
8. Науменко Г. Украинцi Канадi: з истории формування громадського побуту // Народна творчiсть та етнографiя. 1991. № 4.
9. Ukrainian Canadian television // Режим доступа: http://www.ucc.ca/media_contacts/ television.htm
10. Ukrainian Canadian radio // Режим доступа: http://www.ucc.ca/media_contacts/ radio.htm
11. Ukraininan print media // Режим доступа: http://www.ucc.ca /media_contacts/print.htm
12. Canadian Cultural Council // Режим доступа: http://www.ethnocultural.ca
Статья поступила в редакцию журнала 10 декабря 2006 г., принята к печати 19 декабря 2006 г.
51
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
УДК 281.93:947
А.П. Веселова
ИССЛЕДОВАТЕЛЬСКИЕ ПРАКТИКИ ПРИ ИЗУЧЕНИИ
СТАРООБРЯДЧЕСКОЙ СЕМЬИ: ИСТОРИОГРАФИЧЕСКИЙ ОБЗОР
Статья посвящена анализу исследовательских практик при изучении семейных отношений староверов, выявлению их научного и информативного потенциала для адекватного понимания старообрядческой семьи прошлого и настоящего.
В современном научном мире старообрядческая семья является объектом изучения различных дисциплин.
Устойчивое внимание объясняется особой ролью института семьи в жизни большей части старообрядческих общин. Именно в семье и ее функциях исследователи видят один из механизмов трансляции старообрядческих традиций. Однако типологическая разница
староверческой и современной семьи, особенности старообрядческой культуры, а также присущее для работ
последних лет стремление к целостному пониманию и
анализу заставляет на сегодняшний день учитывать
исследовательские практики прошлого и настоящего
при изучении старообрядчества и отдельно старообрядческой семьи.
Несмотря на то что историография по теме раскола
насчитывает более трех веков, существует совсем небольшое количество работ, специально посвященных
старообрядческой семье. Исследователей раскола, как
правило, интересовали другие вопросы, а те или иные
стороны семейной жизни староверов попадали в их
сочинения по различным причинам по ходу изложения
совершенно иных сюжетов. Всё же в настоящее время
возможно проведение систематизации и выделения
трех основных подходов к изучению старообрядческой
семьи (юридического, этнографического и социологического), каждый из которых предоставляет существенный срез информации о рассматриваемом предмете.
Юридический подход делает акцент на легитимной
форме семейных отношений – браке. Он рассматривает
процессы узаконения, становления и распада семьи.
Основной источник при юридическом подходе – это
документы, имеющие силу закона: законодательные
акты правительства, направленные на регулирование
брачных отношений староверов; полемико-догматические сочинения о браке лидеров раскола, имеющие
нормативное значение для старообрядческого мира.
Дополнительным источником является каноническая
литература, необходимая для адекватного анализа сочинений староверов и работы с ними.
Становление юридического подхода относится к
середине XIX в., что было связано с общим изменением политики в стране, с переходом от консервативной
линии к реформированию. На правительственном
уровне было признано отсутствие достаточной информации о предмете для ведения в отношении него адекватной политики. Возможность выделения юридического подхода в сочинениях XIX в. в данном случае
обусловлена волной общего интереса к старообрядчеству и многоаспектным характером самих работ, охватывающих большую часть известной к этому времени
информации о расколе [6, 7, 18, 21].
Второй момент связан с так называемой «эпохой
великих реформ» в Российской империи. Как известно,
52
одним из первостепенных направлений преобразований стала судебная система. В частности, долгие и
жаркие дискуссии инициировала проблема определения и ограничения юрисдикции духовых судов, особенно компетенция духовной власти в регулировании
брачного права. В связи с этим понятен небывалый
рост внимания научного мира к источникам брачного
права и проверке их канонического достоинства. Для
развития обсуждения двумя основополагающими работами стали сочинения М.И. Горчакова «О тайне супружества» [3] и А. Павлова «50-я глава Кормчей книги…» [13]. Оба автора, помимо рассмотрения обозначенной главы печатной Кормчей, обращаются к древним источникам брачного права. Тексты статей по
брачному праву и «50-я глава Кормчей…» в силу того,
что именно на их основе строилась полемика о браке,
способствуют более адекватному пониманию полемических сочинений староверов.
Одновременно во второй половине ΧΙΧ в. с особой
тщательностью начинается изучение истории брачного
права. Ряд авторов, для создания более полной картины, отражают особенности брачных отношений у представителей различных конфессий, проживающих на
территории Российской империи, в том числе и «раскольников» [5, 11].
Наиболее интересна другая причина, по которой
описание брачных «дел» староверов вводится в дискуссию о реформе брачного права. Возможно, именно в
законодательстве о браке раскольников видели альтернативу существующему положению дел и модель для
подражания в процессе реформирования. Дело в том,
что постановления, регулирующие брачные отношения
староверов, во второй половине XIX в. оказались более
прогрессивными по сравнению с брачным правом никониан (согласно закону 1874 г. записи о браках в метрические книги староверов контролировались полицейскими чинами). Таким образом, «прежнее… бесправное
юридическое положение браков раскольников заменялось правильной гражданской регистрацией актов их
семейного состояния» [4. С. 47].
На пересечении двух тенденций (общего интереса к
старообрядчеству и поискам путей реформирования
брачного права) находится работа И.Ф. Нильского
«Семейная жизнь в русском расколе» [12]. Данное сочинение до сих пор является одним из лучших по теме
раскола в целом.
Итак, юридический подход в первую очередь дает
представление о брачном вопросе в старообрядческой
среде, знакомит с полемикой о браке. Богословское
образование ряда исследователей (П.С. Смирнов,
Н.И. Ивановский, И.Ф. Нильский) позволило им обстоятельно и подробно разобрать старообрядческие
тексты: показано, к какой канонической литературе
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
прибегает автор полемического сочинения, какие на ее
основе он делает выводы, формируя свой взгляд на
брачные отношения. Кроме того, в некоторых работах
присутствует информация о практическом воплощении
того или иного учения о браке.
Также во второй половине XIX в. можно говорить о
начале формирования этнографического подхода к
старообрядческой семье. Данный подход рассматривает «особенности уклада жизни и быта семей» [15.
С. 13]. А.Г. Харчев добавляет, что этнографы в этой
ситуации «не ограничиваются лишь описанием жилища, одежды, обычаев, обрядов, а стремятся установить
причины и закономерности их изменения» [20. С. 25].
Главным источником этнографических работ является
материал, полученный преимущественно методом непосредственных наблюдений.
В XIX в. обозначенный подход представлен в романах «В лесах» и «На горах» П.И. Мельникова-Печерского [8, 9]. Жанр этих произведений предполагает
обязательным предварительное рассмотрение вопроса о
возможности их использования в качестве исторических
источников. Все же привлечение данных романов необходимо в силу их большой информативности, необычайной способности приобщения читателя (исследователя) к атмосфере старообрядческого дома и семьи, к
традициям и семейной обрядности.
В ΧΧ в. этнографический подход к изучению старообрядческой семьи получил свое целенаправленное
развитие в рамках многочисленных археографических
экспедиций. Экспедиции стали частью реализации на
практике нового «важнейшего метода» советской этнографии – идеи многоаспектного исследования народов,
в том числе и русского. В ходе накопления внушительного фактического материала закономерно возник вопрос о распространении русской народной культуры на
пространствах России. В итоге появилась сейчас уже
широко известная теория о переселении поморцев на
уральские территории, а затем и в Сибирь. В связи с
этим особо активное развитие получили экспедиционные исследования в трех регионах – Поморье, Пермской области и Алтайском округе. Здесь важно то, что
Поморье, Северное Приуралье, Алтай являются основными центрами расселения староверов на территории
нашей страны. К тому же старообрядчество представляло и представляет интерес, прежде всего как хранитель древних национальных традиций. То есть староверы, их культура помогали восстановить, говоря словами Е.Э. Бломквиста, «потерянные звенья эволюционной цепи развития» [2. С. 6].
В результате информация, в том числе и о семейных
отношениях староверов, представлена в достаточном
объеме в монографиях, изданных по материалам этнографических экспедиций нескольких десятилетий [10,
14, 16, 17]. В этих книгах с разной степенью полноты
представлена так называемая «культура жизнеобеспечения» (хозяйственные традиции, народное жилище,
одежда, система питания и др.), религиозные воззрения, народная этика, искусство. Значительное внимание уделено семейному быту, обычаям и обрядам. В
общем контексте рассмотрены особенности культуры
староверов.
Таким образом, складывается этнографическая традиция в изучении старообрядческой семьи протяженностью почти в полтора века. Подобный временной
разброс позволяет выявить наиболее «стойкие» составляющие семейного уклада староверов. Если же семейные характеристики претерпели изменения, то в этом
случае собранный экспедициями материал даст «фактическую основу для анализа соотношения механизмов
сохранения традиций и возникновения новаций» [19.
С. 4]. Также не следует забывать, что этнографический
материал неизменно содержит целый пласт скрытой, на
первый взгляд, информации: в особенностях бытового
уклада, хозяйственной деятельности, семейных обрядах кроются «мысли человека… о своем доме, своей
одежде… своем месте в этом мире» [1. С. 3], его мировоззрение, различного рода установки. И особенно это
касается староверов, чья повседневная жизнь строго
регламентирована в соответствии с религиозными
представлениями.
Социологический подход. Он лишь получает развитие и становление в отечественной науке. Однако необходимо отметить его появление как принципиально
новой практики в изучении старообрядческий семьи.
Социологический подход позволяет рассмотреть современную старообрядческую семью в контексте
внешнего мира, показать связи между ними, а также то,
как реальные староверческие семьи и община в целом,
адаптируются к его условиям и установкам. Данный
подход способен охватить известные описания и эмпирику и выйти на уровень обобщений. В силу более высокой степени теоретизации он вынужденно учитывает
и актуализирует исторически накопленные знания о
предмете, в том числе информацию, предоставленную
другими подходами, обеспечивая комплексное исследование старообрядческой семье. В этом его безоговорочное достоинство и очевидная перспективность применения.
ЛИТЕРАТУРА
1. Бардина П.Е. Быт русских сибиряков Томского края. Томск, 1995.
2. Бухтарминские старообрядцы. Л., 1930.
3. Горчаков М.И. О тайне супружества. СПб., 1880.
4. Добровольский В.И. Брак и развод. Очерк по русскому брачному праву. СПб., 1903.
5. Загоровский А.И. О разводе по русскому праву. Харьков, 1884.
6. Ивановский Н.И. Руководство по истории и обличению старообрядческого раскола. Казань, 1900. Ч. 1; 1901. Ч. 2–3.
7. Критический разбор учения безпоповцев о церкви и таинствах. Казань, 1892.
8. Мельников-Печерский П.И. В лесах: В 2 кн. М., 1987.
9. Мельников-Печерский П.И. На горах: В 2 кн. М., 1986.
10. На путях из Земли Пермской в Сибирь. Очерки этнографии североуральского крестьянства XVII–XX вв. М., 1989.
11. Неволин К.А. Полное собрание сочинений. История российских гражданских законов. СПб., 1857. Т. 3.
53
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
12. Нильский И.Ф. Семейная жизнь в русском расколе. М., 1869. Вып.1. (От начала раскола до царствования императора Николая I); Семейная
жизнь в русском расколе. М., 1869. Вып. 2. (Царствование императора Николая I).
13. Павлов А. 50-я глава Кормчей книги как исторический и практический источник русского брачного права. М., 1887.
14. Православная жизнь русских крестьян XIX–XX вв. Итоги этнографических исследований. М., 2001.
15. Психология семейных отношений с основами семейного консультирования / Под ред. Е.Г. Силяевой. М., 2002.
16. Русские. М., 1997.
17. Русский Север: этническая история и народная культура XII–XX вв. М., 2001.
18. Смирнов П.С. История русского раскола старообрядчества. СПб., 1895.
19. Традиционная духовная и материальная культура русских старообрядческих поселений в странах Европы, Азии и Америки. Новосибирск,
1992.
20. Харчев А.Г. Социология семьи: проблемы становления науки. М., 2003.
21. Щапов А.П. Русский раскол старообрядчества, рассматриваемый в связи с внутренним состоянием русской церкви и гражданственности в
XVII в. и первой половине XVIII в. Казань, 1859.
Статья поступила в редакцию журнала 10 ноября 2006 г., принята к печати 20 ноября 2006 г.
54
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
УДК 908(571.16)
А.Ю. Ижендеев
ТОМСКИЙ ОКРУГ ПУТЕЙ СООБЩЕНИЯ
Статья посвящена Томскому округу путей сообщения, заведовавшему водными путями Сибири в 1895–1920 гг. Кратко описаны функции, подведомственные пути и эволюция структуры Управления Округа. В конце статьи дан хронологический перечень начальников округа.
Специфической чертой органов управления водными
путями Сибири является их более позднее появление по
сравнению с европейской частью России. Так, по высочайшему манифесту от 20 ноября 1809 г. вся территория
страны в целях создания системы управления строительством, содержанием и эксплуатацией путей сообщения была разделена на 10 округов путей сообщения.
Территорией Сибири заведовал 10-й округ. Однако уже
22 июля 1822 г. 10-й округ путей сообщения был упразднен, а управление путями сообщения было передано
местным властям. Одной из причин ликвидации 10-го
округа стало противостояние между генерал-губернаторской властью и министерствами [1. C. 52–53]. Генерал-губернаторы, являясь представителями верховной
власти в Сибири и неся ответственность за происходящее в крае, стремились поставить под свой контроль
представителей министерств. Одной из попыток решить
такого рода противоречия были реформы Сперанского в
Сибири, поэтому закономерным выглядит совпадение
дат ликвидации 10-го округа и завершения реформ Сперанского.
В результате наблюдение за судоходством стало
обязанностью местной гражданской полиции, которая
не могла справляться с этой задачей ввиду недостатка
людей. Даже в 1877 г. в Министерстве Путей Сообщения вовсе не имелось сведений о размерах производящегося по рекам Западной Сибири судоходства.
К 90-м гг. XIX в. Сибирь уже во многих чертах
управления приблизилась к Европейской России.
Толчком к созданию местных органов управления водными путями явился крупномасштабный проект строительства Сибирской железной дороги, который требовал эффективного использования водных путей. Поэтому 30 июня 1893 г. было образовано Временное
Управление Западно-Сибирскими водными путями, а
3 мая 1893 г. – Управление Обь-Енисейского водного
пути для руководства строительством и эксплуатацией
канала, соединяющего реки Обь и Енисей. Показателен
тот факт, что первоначально финансирование управления производилось из фондов Комитета Сибирской
железной дороги.
В марте 1895 г. был учрежден Томский округ путей
сообщения, штат которого был введен в действие с
1 июля 1895 г. Одновременно с этим упразднялись Временное Управление Западно-Сибирскими водными путями и Управление Обь-Енисейского водного пути.
В задачи Томского округа путей сообщения входили: улучшение судоходных условий (землечерпание,
обстановка рек бакенами, фонарями, оборудование
пристаней); исследование и описание водных путей
(работали исследовательские партии, бюро исследований водных путей); надзор за судоходством (техника
безопасности, врачебно-санитарный надзор); сбор ста-
тистических сведений и предоставление информации
властям и судовладельцам (с 1912 г. выходила газета
«Известия Томского округа путей сообщения», распространявшаяся бесплатно).
Также чиновники Округа в качестве представителей
ведомства путей сообщения входили в Томское губернское по городским делам присутствие, Тобольское
губернское присутствие, Семипалатинское областное
присутствие, Акмолинское областное присутствие и
Енисейское губернское присутствие.
Министром путей сообщения было утверждено
следующее расписание путей Томского округа путей
сообщения: 1. Обский участок (начальник участка в
г. Томске) – реки Обь, Томь, Чулым. 2. Иртышский
участок (начальник участка в г. Тюмени) – реки Ница,
Тура, Тобол, Иртыш. 3. Обь-Енисейский участок (начальник участка в г. Томске) – реки Кеть, Озерная,
Ломоватая, Малый Кас, Большой Кас, а также шлюзованные части рек Ломоватой, Язевой, оз. Большое,
Обь-Енисейский канал и часть р. Малый Касс [2. Д. 1.
Л. 2]. Общая протяженность путей Округа составила
8309,122 верст.
Впоследствии, 21 мая 1912 г., р. Чарыш была включена в расписание путей Округа по Обскому участку, а
19 сентября 1912 г. часть р. Енисей, от г. Минусинска
до р. Большой Кас – по Обь-Енисейскому участку. Общая протяженность путей Округа возросла до
9823,122 верст.
Управление Томского округа путей сообщения отличалось большей финансовой и хозяйственной самостоятельностью от аналогичных округов в европейской
части России. Это отразилось и в названии руководящего органа Округа – Управлении, в то время как в
других округах сообщения существовали правления.
Управление Томского округа путей сообщения состояло из: начальника округа с помощником; техническоинспекторской части; административно-хозяйст-венносчетной части; механического отдела.
Без каких либо значительных изменений Томский
округ путей сообщения просуществовал в первоначальной структуре до 1913 г. С отставкой от службы по
болезни первого начальника Томского округа путей
сообщения барона Б.А. Аминова и назначением на эту
должность Н.М. Попова в округе проводится ряд реформ. В связи с важностью проведения землечерпательных работ в апреле 1913 г. был образован землечерпательный отдел и все пути округа разделены на
3 плеса (участка для землечерпания) [3. Д. 79. Л. 164–
165]. 18 мая 1913 г. счетное дело было выделено из
административно-хозяйственно-счетной части в самостоятельную счетную часть [3. Д. 79. Л. 159]. Так же в
1913 г. инспектор судоходного надзора были обособлены от техническо-инспекторской части управления
55
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
округа, а в марте 1914 г. был образован судоходный отдел и введены новые должности Окружного инспектора
судоходства и его помощника [3. Д. 129. Л. 46]. В 1914 г.
так же было произведено разделение Техническоинспекторской части на три делопроизводства и при ней
учреждено Бюро исследования водных путей. В задачи
этого бюро входило исследование и описание рек, а
также заведование гидрометрическими станциями и водомерными постами. Таким образом, результатом реформирования Управления Округа 1913–1914 гг. стала
большая специализация его частей, а также более четкое
разделение функций внутри Управления. С началом
Первой мировой войны на Управление Округа была возложена организация охраны железнодорожных мостов.
В 1917 г., с приходом к власти Временного правительства, возникают различные организации служащих,
которые стремятся повлиять на работу Управления Округа. Так, в апреле 1917 г. служащие Управления Округа
добились создания совещания при Управлении по пересмотру окладов, а в мае к участию в заседаниях общего
присутствия Управления Округа по вопросам, касающимся служащих, был допущен их представитель.
В начале декабря 1917 г. Окружной исполнительный комитет (организация служащих всего Округа)
постановил временно взять на себя управление Округом. Организация же служащих при Управлении выразила ОИК порицание и отозвала своего представителя.
ОИК, вступив в переговоры с Начальником округа,
выдвинул требования реорганизации управления по
принципу коллегиальности, увольнения и временного
отстранения ряда лиц из управления округа.
На это требование начальник округа дал отрицательный ответ за исключением пункта первого, соглашаясь на принцип коллегиальности, причем порядок ее
должна выработать особая учредительная комиссия из
администрации и членов Окружного исполнительного
комитета. ОИК не счел возможным на таких основаниях продолжать переговоры и постановил отстранить от
должности начальника округа инженера С.И. Петропавловского [3. Д. 519. Л. 123–124].
Согласно приказу от 15 февраля 1918 г., изданному
Окружным исполнительным комитетом должности Начальника округа и его помощника были упразднены, во
главе Управления становилась Коллегия из трех человек: двух членов, избранных делегатским съездом, и
председателя технического совета Управления Округа,
утвержденного указом съезда [3. Д. 519. Л. 132].
Однако эти нововведения просуществовали недолго.
После переворота Колчака приказом от 11 июня 1918 г.
восстанавливается должность начальника округа [3.
Д. 627. Л. 1]. Некоторое время Управление Томского
округа путей сообщения находилось в Омске.
Во время власти Колчака в Сибири также было проведено несколько реформ. По Управлению Округа упразднялись с 1 июля 1918 г. Счетная часть, Отделы
Делопроизводства, Механический, Землечерпательный,
Судоходный, Санитарный, Техническо-Инспек-торская
часть с заменой их отделами Административным,
Счетно-Хозяйственным, Судоходным, Врачебно-Санитарным и Техническим с подотделами Механическим,
Землечерпательным, Строительным и Бюро изысканий.
21 марта 1919 г. Иртышский участок был разделен на
Верхнее-Иртышский и Нижнее-Иртыш-ский. В связи с
переменчивой обстановкой начальники участков получили большую самостоятельность.
24 декабря 1919 г. советской властью комиссаром
водного транспорта территории Томского округа путей
сообщения был назначен инженер М.Ю. Бичол
[3. Д. 627. Л. 202]. Приказом Народного комиссариата
путей сообщения от 10 февраля 1920 г. Управление
Томского округа путей сообщения было ликвидировано, а его функции перешли к Томскому Рупводу.
Таким образом, в истории Томского округа путей
сообщения можно выделить три этапа: 1) 1895–
1913 гг. – этап создания Округа и налаживания работы на подведомственных ему водных путях, 2) 1913–
1917 гг. – этап реформирования Округа и работы в
условиях Первой мировой войны, 3) 1917–1920 гг. –
на этом этапе работа Округа носила переменчивый и
неустойчивый характер из-за кризиса российской
государственности. На работу Округа значительное
негативное влияние оказывала постоянная смена
властей. Ни одна из реформ не смогла просуществовать достаточно долго. С победой советской власти в
Сибири Томский округ путей сообщения был
ликвидирован.
За время существования Томского округа путей сообщения во главе его стояли: Б.А. Аминов (9 ноября
1895 г. – 1 июля 1912 г.), Н.М. Попов (1 июля 1912 г. –
1 января 1915 г.), А.А. Никитин (14 августа 1915 г. –
27 июля 1917 г. – заведующий округом), С.И. Петропавловский (27 июля 1917 г. – 15 февраля 1918 г.),
В.А. Карпов, Л.Г. Гастинг, С.И. Петропавловский
(15 февраля 1918 г. – 11 июня 1918 г. – коллегия из
трех человек), В.И. Орлов (8 июля 1918 г. – 24 декабря
1919 г.), М.Ю. Бичол (24 декабря 1919 г. – 10 февраля
1920 г. – комиссар водного транспорта территории
Томского округа путей сообщения).
ЛИТЕРАТУРА
1. Власть в Сибири XVI – начала XX века. Новосибирск, 2002.
2. ГАТО. Ф. 134. Оп. 2.
3. ГАТО. Ф. 134. Оп. 1.
Статья поступила в научную редакцию 15 июня 2006 г., принята к печати 20 июня 2006 г.
56
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
УДК 93/94:620.3(47+57)
В.Л. Некрасов
ЭНЕРГЕТИЧЕСКИЙ ПЕРЕХОД. ТЕОРЕТИКО-МЕТОДОЛОГИЧЕСКИЕ
АСПЕКТЫ ИССЛЕДОВАНИЯ
Статья посвящена анализу теоретико-методологических аспектов одного из ведущего процесса модернизации – энергетическому переходу. Проводится анализ содержания основных понятий исследования – «энергетический процесс» и «энергетический переход» и их взаимосвязь со стадиями индустриального развития. Энергетический переход трактуется как комплекс инновационных мероприятий в ходе индустриальной трансформации всего общества.
Среди важнейших закономерностей исторического
процесса с началом промышленной революции, т.е.
вступления человечества в стадию техногенной цивилизации, оказалась непрерывная технологическая гонка, которая, постепенно захватывала одну за другой
страны, интегрируя их в общемировой модернизационный поток. Будучи комплексным явлением, – индустриализация проявилась, в том числе в обновлении
энергетической составляющей техносферы экономики.
Включение в индустриальную гонку имело неизбежным следствием развитие энергетического процесса,
поскольку радикальные сдвиги в производственной
сфере жестко коррелировались с энергетическими. Развитие промышленности требовало концентрации энергетических ресурсов, и их качественного преобразования. Это стало первоосновой для интенсификации
энергетического процесса, точнее принципиально новой его стадии – энергетического перехода.
Диапазон интерпретаций энергетического процесса
в развитии модернизационных процессов достаточно
одномерен, что в полной мере относится и к оценке
энергетического перехода в таком важном субпроцессе
модернизации, как индустриализация. В современной
экономической и историко-экономической литературе
энергетический переход трактуется как процесс смены
доминантного индустриального энергетического ресурса (энергетической системы) и вытеснения исчерпавших себя или более дорогостоящих источников
энергии, происходивший по такой схеме: мускульная
сила человека и животных – природная сила воды (ветра) – дрова (древесный уголь) – каменный уголь –
нефть – природный газ – ядерное топливо [1. С. 241; 2.
С. 387; 3. С. 6; 4. С. 18–32]. Признавая данную схему
энергетического развития, следует указать, что энергетический переход не исчерпывается минерализацией
энергетического баланса, а охватывает более широкий
спектр явлений. Суть проблемы обуславливает особую
востребованность синтеза теоретического и конкретноисторического знания о ней.
Исходным вопросом для конкретно-исторического
изучения этого явления должна быть характеристика
энергетического процесса, воплощающегося, прежде
всего в изменении места энергетического хозяйства в
общественно-экономической системе.
В системе теоретико-методологических вопросов,
особенно при изучении сложных и противоречивых
исторических явлений и процессов следует обращать
внимание на определение понятийно-категориального
аппарата [5. С. 214–215].
Отправным моментом для исследования энергетического перехода является определение энергетического
хозяйства в качестве общественно-экономического яв-
ления. Энергетическое хозяйство представляет собой
исходную базу и своеобразный фундамент экономического роста, относящийся к разряду ключевых отраслей
экономики. Специфической чертой энергетического хозяйства является всеобщий, постоянно повторяющийся
характер его связей со всеми отраслями и звеньями экономики [6. С. 5].
Исторически в качестве социально-экономической
системы и отрасли народного хозяйства энергетика обязана своим возникновением переходу от мануфактуры к
фабрично-заводскому, промышленному производству и
формированию энергоемких отраслей промышленности
(металлургии, машиностроению, транспорту).
Современное энергетическое хозяйство воплощает
в своем развитии «родовые», фундаментальные качества современной техногенной цивилизации, среди которых одним из главных выступает непрекращающийся
рост потребления всех видов энергетических ресурсов
на основе перехода к индустриальному типу производства. Одно дело – энергетическое хозяйство как локальная энергетическая система отдельных предприятий/промышленных центров, другое – когда энергетика является сложным межотраслевым комплексом, органически связанным с производством и потреблением,
чутко реагирующим на изменения, происходящие в
народном хозяйстве.
Энергетический процесс один из ведущих процессов развития социально-экономической организации
общества новейшего времени. Академик И.Д. Ковальченко обратил внимание на всемирно-исторический
характер энергетического процесса, что «… даже самый беглый взгляд показывает первостепенную роль
фактора энерговооруженности», связывая смену энергетических систем с изменениями в технологии производства, его общественной организации, управлении
им, а также во многих других сферах деятельности и
отношений людей.[7. С. 26, 28]. Однако лишь со вступлением человечества в техногенную цивилизацию, а
именно, с началом промышленной революции, можно
говорить о современном энергетическом процессе.
Как и всякий термин, «энергетический процесс»
может быть наполнен достаточно произвольным содержанием, зависящим от контекста сферы знания, в
котором используется. В энергоэкономических исследованиях энергетический процесс трактуется как процесс получения (добычи), облагораживания, переработки, преобразования, транспорта, конечного использования энергетических ресурсов и утилизации побочных энергетических продуктов [8. С. 26].
С позиций теории модернизации необходимо дифференцировать данное понятие, подразумевая, что
энергетическое развитие на индустриальной стадии
57
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
качественно отличается от доиндустриальной. В данном случае термин энергетический процесс рассматривается в качестве инновационных мероприятий в ходе
индустриальной трансформации всего общества, т.е.
как энергетический переход.
Предложим следующее определение энергетического процесса. Энергетический процесс – концентрация
различных видов энергетических ресурсов в процессе
человеческой жизнедеятельности, ведущая к ее интенсификации и дифференциации, вплоть до формирования новых ее видов, обуславливающая смену технологических укладов, рост энерговооруженности трудовых и технологических процессов, и создания индустриального типа хозяйства. Определяющая черта энергетического процесса – концентрация различных видов
энергетических ресурсов в процессе жизнедеятельности, из которой вытекают остальные. Важнейшие показатели энергетического процесса на всех его стадиях – диверсификация и дифференциация используемых
энергетических ресурсов.
Следует также дифференцировать понятия энергетический процесс и энергетический переход. Энергетический переход представляет собой наиболее «продвинутую» стадию энергетического процесса, характеризующуюся помимо его универсальных признаков, дополнительными, качественными: возрастанием удельного веса
высокоэффективных энергетических ресурсов и преобразованных энергоносителей в структуре энергетического баланса, распространением энергоемких производств,
радикальным изменением места и роли энергетического
хозяйства в общественно-экономической системе, усиливающемся влиянии энергетики на производительность
труда и культуру быта, повседневную жизнь.
Это двуединый процесс, поскольку, с одной стороны,
энергетический переход активно формирует инфраструктуру экономики и оказывает огромное влияние на
эффективность производства, его отраслевую и территориальную организацию. С другой стороны, всякие более
или менее значительные изменения в экономике страны,
структурные, технические и технологические сдвиги в
производственной и непроизводственной сферах проецируются в объеме, уровне и структуре производства и
потребления энергетических ресурсов.
Иными словами, энергетический переход – процесс,
интегрирующий все стороны общественно-экономической системы, включая энергетическую основу
производства, систему размещения производства и направления энергетических потоков, социальную и экистическую структуру общества, структуру занятости
населения и др. В таком понимании энергетический переход переплетается с категорией модернизации.
Энергетический процесс в стадии энергетического
перехода явился составной частью процесса индустриальной модернизации (как раннеиндустриальной,
так и более зрелой). Энергетический переход можно
охарактеризовать как комплексный модернизационный процесс, включающий чрезвычайно высокое по
историческим темпам, радикальное преобразование
всех сторон общественной жизни на «энергетических» началах: производственной, экистической, социальной структур. Речь идет о качественном изменении всех материальных, социокультурных основ жиз58
ни общества, его производительных сил, о радикальном изменении образа жизни и менталитета общества.
Переход к индустриальному обществу – масштабный
модернизационный процесс, охватывающий трансформацию широкого комплекса социальных и экономических характеристик подавляющей части населения страны, изменение в течение жизни нескольких
поколений качества населения, структуры его занятости, расселения и др. Только взятые в совокупности
эти сдвиги и позволяют говорить о превращении общества в индустриальное.
Переход к индустриальному обществу был бы не
возможен без качественных изменений в энергетическом процессе. Характер энергетического перехода
непосредственно связан со стадиями индустриального
развития. Темпы энергетического процесса имеют
прямое влияние на скорость индустриального обновления: низкая энерговооруженность обуславливала господство ручного труда в доиндустриальных обществах,
выступая одним из важных факторов медленных качественных изменений во всей совокупности производственных отношений. Освоение источников энергии и
способов их преобразования обусловило развитие машинного производства, смену технологий, а вместе с
ними и накопление общественно-экономических сдвигов [9. С. 115–117].
С началом промышленной революции и дальнейшем
усилении индустриализации хозяйственной деятельности развивался процесс усиления взаимосвязи между
энергетическими и трудовыми, технологическими процессами. Данное явление сопровождалось диверсификацией производства энергетических ресурсов и дифференциацией сфер их применения на основе создания
специализированных технологических цепей. В дальнейшем энергетика развивается как сложный межотраслевой комплекс, органически связанный с производством и потреблением чутко реагирующий на изменения,
происходящие в народном хозяйстве. Обновление техносферы экономики требует совершенствования и его
энергетической составляющей, которая, в свою очередь,
способствует повышению уровня производства. Современная энергетика в своей эволюции отражает важную
закономерность – усиление концентрации различных
видов энергетических ресурсов в процессе человеческой
жизнедеятельности. Изменение места энергетики в
социально-экономической организации общества, в системе производства имеет решающее значение для целого
ряда аспектов его развития.
Универсальной тенденцией общественно-экономического развития в XIX–ХХ в. – «непрерывный и быстрый рост производства и потребления энергии, обусловивший в свою очередь необычайно интенсивный подъем добычи минерального топлива» [10. С. 52]. Особенно
очевидно данная тенденция обозначилась во второй половине ХХ в. – увеличение масштабов промышленного
производства предопределила необходимость расширения и качественного обновления энергетической основы
техносферы экономики, что естественно выдвинуло в
качестве приоритета – контроль над энергетическими
ресурсами [11. С. 21–22; 12. С. 557]. Так, за 1860–
1900 гг. мировое потребление энергии увеличилось в
6,6 раз, за 1900–1950 гг. – в 3 раза, за 1950–1995 гг. –
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
почти в 5 раз [10. С. 52]. Неуклонной тенденцией мирового энергопотребления стало увеличение доли минеральных энергетических ресурсов – угля, нефти и газа,
при снижении доли малоэффективных энергетических
ресурсов – древесного топлива, органических суррогатов, торфа. Рост потребления минеральных энергетических ресурсов сопровождался на протяжении ХХ в.
взаимозаменяемостью и экономической конкуренцией
между различными видами энергетических ресурсов. На
протяжении второй половины ХХ в. в энергетическом
балансе всех индустриально развитых стран происходило постепенное падение доли угля и повышение удельного веса нефти и природного газа. Так, в США в 1955 г.
производства и потребления нефти превысило производство и потребление угля. В энергетическом балансе
Великобритании в 1970 г. нефть как источник энергии
превзошла уголь. Тот же процесс происходил в СССР: в
1968 г. производство и потребление нефти превзошло
производство и потребление угля [10. С. 160; 13. Л. 4–5].
Энергетический переход условно можно разделить
на две стадии – экстенсивную и интенсивную. Граница
между двумя стадиями определяется превалированием
преобразующих энергетических процессов над потребляющими, что отражает важную закономерность энергетического перехода – усиление концентрации и интенсификации использования энергетических ресурсов
в процессе человеческой жизнедеятельности. Это не
значит, что в рамках первой стадии не происходит интенсивного развития энергетики, но ею определяются
доминирующие тенденции энергетического развития.
Кроме того, первая стадия характеризуется нарастанием доли интенсивных факторов, к которым относятся, –
повышение доли расхода энергетических ресурсов для
выработки механической энергии, разделение энергетических процессов на потребляющие и генерирующие, концентрация энергетических мощностей, на основании энергоемких отраслей промышленности, рост
требований к качеству производимых энергоносителей,
повышение уровня преобразования энергетических
ресурсов, расширение энергетических потоков.
Энергетический баланс индустриально развитых
стран как в его приходной, так и расходной части подвергается непрерывным изменениям. Основной причиной этих изменений выступает смена технологических
типов производства, энергетическим показателем, которых является структура энергетического хозяйства.
Технологический уклад – целостный комплекс технологически сопряженных производств. Техническое
развитие экономики происходит путем последовательной смены технологических укладов. Технологический
уклад формируется в рамках всей экономической системы, охватывая все стадии переработки ресурсов и
соответствующий тип непроизводственного потребления, образуя макроэкономический воспроизводственный контур. При этом материальные условия для становления каждого из них формируются в результате
развития предыдущего. В своем дальнейшем развитии
новый технологический уклад опирается на производственный потенциал, созданный в ходе предшествующего этапа технико-экономического развития, преобразовывая его в соответствии с собственными потребностями [14. С. 6, 63].
Технологический уровень отраслей народного хозяйства являлся во многом первоосновой более широких процессов, включая энергетический процесс и сопутствующие ему социально-экономические явления.
Структура энергетического хозяйства меняется вместе
со сменой стадий индустриального развития и продвижением энергетического процесса. Основная тенденция –
переход с определенной стадии индустриального развития от процессов и видов работ, непосредственно потребляющих энергетические ресурсы, к использованию в экономике преобразованных энергоносителей при общей
тенденции к повышению коэффициента полезного использования, которая выражена тем сильнее, чем выше
стадия индустриализации [15. С. 4].
Данное энергетическое развитие является отражением процессов, происходящих в обществе в целом, и,
прежде всего в экономической сфере. Это в первую
очередь связано с формированием соответствующих
технологических цепей, ориентированных на интенсивное потребление энергетических ресурсов. Развитие
различных видов транспорта, рост выработки электроэнергии на высокотемпературные процессы, связанные
с развитием металлургии, машиностроения и строительных материалов, химической промышленности, и
увеличение требований к качеству их продукции, разделение энергетических процессов на потребляющие и
генерирующие, распространение двигателей внутреннего сгорания обусловили необходимость повышения
качества энергетических ресурсов, которая может быть
обеспечена только путем предварительного преобразования ископаемых топлив [15. С. 4–5].
В результате в индустриально развитых странах уже
в середине 1960-х гг. до 52% всех ископаемых топлив
подвергалось переработке перед поступлением к потребителям через топливоперерабатывающие и энергогенерирующие установки. В СССР в 1960 г. предварительно перерабатывалось около 44% ископаемых топлив [15. С. 5].
Интенсификация энергетического перехода в период
активного индустриального обновления связано с особенностью данного явления для развития страны, в рамках которого меняется ее облик, весь уклад жизни населения, что является непосредственным или опосредованным следствием изменений, происшедших, прежде
всего, в промышленности. Энергетическое развитие на
индустриальной стадии не ограничивается базовыми
отраслями экономики, а охватывает фактически всю
общественно-экономи-ческую систему и включает: ускорение роста потребления минеральных энергетических ресурсов; формирование развитой системы производства (добычи), переработки, генерирования энергетических ресурсов; создание технологического уклада,
ориентированного на интенсивное потребление энергетических ресурсов (металлургия, машиностроение, химическая промышленность и др.); складывание системы
энергетических потоков; формирование нестационарной
энергетики, базирующейся на двигателях внутреннего
сгорания; электрификация непроизводственного сектора, усиление зависимости быта и повседневной жизни
населения от стабильного энергоснабжения. Проявление
данных тенденций должно носить устойчивый характер,
не быть спорадическим и фрагментарным.
59
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Таким образом, для энергетического перехода как
одного из фундаментальных процессов индустриальной
трансформации общества характерен целый комплекс
закономерностей: жесткая связь с индустриальным развитием, включая корреляцию со стадией индустриализации; трансформация всего технологического уклада
через формирование специализированных энергетических цепей; территориальное перемещение громадного
количества энергетических ресурсов, прежде всего в
промышленные центры; резкое повышение энерговооруженности трудовых и технологических процессов в
целом; и др. Такое построение позволяет наиболее пол-
но наметить аспекты конкретно-исторического исследования, концентрирующегося во взаимодействии названных тенденций. Последние, и представляют собой процесс реализации энергетического перехода. Подобный
подход позволяет учитывать внутреннюю логику его
эволюции, учитывая, что энергетический переход, как и
любой другой модернизационный процесс проходил по
индивидуальному сценарию для каждой страны; характеризовался разными темпами, причем как в целом, так
и разных «витках»; находился в специфических отношениях с другими процессами модернизации (индустриализации, урбанизации и др.).
ЛИТЕРАТУРА
1. Родионова И.А. Мировая экономика: индустриальный сектор. СПб.: Питер, 2005.
2. Рязанов В.Т. Экономическое развитие России. Реформы и российское хозяйство в XIX–XX вв. СПб.: Наука, 1998.
3. Grenon M. Ce monde affame d`energie. P., 1973.
4. Maddox J. Beyond the energy crisis. L., 1975.
5. Ковальченко И.Д. Методы исторического исследования. М.: Наука, 2003.
6. Ульяничев С.С. Энергетика Япония: экономические проблемы развития. М.: Наука, 1981.
7. Ковальченко И.Д. Теоретико-методологические проблемы исторических исследований. Заметки и размышления о новых подходах // Новая и
новейшая история. 1995. № 1.
8. Некрасов А.С., Синяк Ю.В., Янпольский В.А. Построение и анализ энергетического баланса. М.: Наука, 1974.
9. Зиновьев В.П. Этапы индустриального освоения Сибири // Хозяйственное освоение Сибири: Вопросы истории XIX – первой трети XX вв.
Томск, 1994.
10. Томашпольский Л.М. Нефть и газ в мировом энергетическом балансе (1900–2000 гг.). М.: Недра, 1968.
11. Сырьевой кризис современного капитализма: (мирохозяйственные аспекты) / Отв. ред. В.Т. Павлов. М.: Мысль, 1980.
12. Westad O.A. The new international history of the Cold War: Three (Possible) paradigms // Diplomatic history. 2000. Vol. 24, № 4.
13. Янков А.В. Современное состояние и перспективы мировых запасов добычи и потребления важнейших видов минерального сырья (Предварительный отчет) // Российский Государственный Архив Экономики. Ф. 399. Оп. 3. Д. 1001.
14. Глазьев С.Ю. Теория долгосрочного технико-экономического развития. М.: ВлаДар, 1994.
15. Савенко Ю.Н., Штейнгауз Е.О. Энергетический баланс (некоторые вопросы теории и практики) / Под общ. ред. А.М. Некрасова. М.: Энергия, 1971.
Статья поступила в редакцию журнала 10 июля 2006 г., принята к печати 20 июля 2006 г.
60
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
УДК 930.2
А.Н. Полухин
КОНЦЕПЦИЯ МЕСТОРАЗВИТИЯ П.Н. САВИЦКОГО В ИСТОРИЧЕСКОЙ НАУКЕ
Статья посвящена определению значимости понятия «месторазвитие» П.Н. Савицкого для отечественной исторической науки.
Савицкий Петр Николаевич (1895–1968 гг.) – основоположник русской геополитики, философ и теоретик
географической, экономической, исторической самобытности и самодостаточности России, белоэмигрант и
идеолог евразийского движения. Самой известной ныне теоретической разработкой П.Н. Савицкого является
концепция месторазвития, которая по праву занимает
одно из ключевых мест в его научном наследии. Учение о месторазвитии во многом является квинтэссенцией исторических и географических построений
П.Н. Савицкого. Реально наследие этого талантливого
ученого до сих пор остается слабоизученным. Поэтому
необходимо дать характеристику места концепции месторазвития в отечественной исторической науке. В
статье автор обращается к малоизвестным и до сих пор
не переизданным трудам П.Н. Савицкого и впервые
вводит в научный оборот ряд архивных материалов из
огромного фонда П.Н. Савицкого в ГАРФе.
Научное наследие П.Н. Савицкого поистине огромно и разнопланово. Оно поражает своей глубиной и
масштабностью. По свидетельству друга Савицкого
историка Г.В. Вернадского, Петр Николаевич обладал
способностью цитировать целые страницы наизусть из
книги, которую когда-либо читал, а читал П.Н. Савицкий много и быстро. Всё это сочеталось у него с пламенной энергией и напряженной волей [5. С. 273]. Талант Савицкого дополнялся проницательным аналитическим умом, что позволяло ему творчески осмысливать обрабатываемый материал. С его точки зрения,
дар ученого заключается в умении обозревать многое
сразу и видеть издалека. Только тогда, например, «географию России можно строить как систему, можно
дать широкую и упорядоченную картину-систему» [16.
Л. 4, 5]. Естественно, что его историческая концепция
базировалась на подобных системных основах.
П.Н. Савицкий специально подчеркивает, что принципы, которые евразийцы кладут в основу познания географии России-Евразии (где учитывается периодичность, симметричность и «органическая спаянность»
системы природных зон), «применяются к разработке
русской истории» [15. Л. 2; 11. С. 55]. Поэтому Савицкий и выводил обобщение: «Евразийство, в смысле
своём, есть научная система россиеведения» [15. Л. 1].
Это очень важная формула для понимания исторической концепции Савицкого, которую надо рассматривать именно в рамках россиеведения. «Россия как особый мир, Россия как особая среда жизни и целое» [13.
Л. 1, 2] – в этом заключена значимость специфического
видения России Савицким, создававшим в области истории особую картину-систему. Понятие картинысистемы – это то, что характеризует историческую
концепцию Савицкого, то, к чему в этой сфере он сам
стремился [27. С. 151]. Построение картины-системы
базировалось у Савицкого на методах естественных
наук. Но, отталкиваясь от позитивистских обобщений,
Савицкий в первую очередь интересовался связью наук,
«интернаучным» сотрудничеством [24. С. 202], что позволило ему обосновать и использовать в исторической
науке междисциплинарный подход. Поэтому для него
«Россия-Евразия есть “месторазвитие”, “единое целое”,
“географический индивидуум” – одновременно географический, этнический, хозяйственный, исторический и
т.д. и т.п. “ландшафт”…» [19. С. 30; 20. С. 283].
Но рамок россиеведения Савицкому было мало.
Русская наука, с его точки зрения, через особые комплексные, «плановые» методы коллективных исследований обязана достичь «вселенских горизонтов» [11.
С. 57–58; 14. Л. 73; 15. Л. 3–6, 22; 25. С. 5]. Идея «самодовлеющего мира», тем самым, не должна была
приводить к ограничению научного горизонта. Склонность к концептуальным построениям в условиях вынужденной эмиграции, когда ученые оторваны от источниковой базы, признавалась Савицким наиболее
возможным и важным вкладом в развитие отечественной науки. Поэтому, например, «зарубежные историки
могут превзойти историков советских по части «синтеза» [28. С. 122, 124]. Принципы исторической концепции Савицкого также основывались на его телеологической системе религиозного монизма, где Божественный Логос, Дух действует в материи, обеспечивая
внутреннюю «заданность» историческим и жизненным
процессам через идею-правительницу, организационную идею и номогенез [15. Л. 22–25; 17. С. 65–68, 95–
96; 18. С. 3–7; 21. С. 121–123; 22. С. 111–112; 23.
С. 134–136; 26. С. 9–17; 29. Л. 2].
Учение о месторазвитии играло роль в исторической концепции Савицкого своеобразной методологической «скрепы», в рамках которой можно создавать
научную «картину-систему». Оно выступало в качестве объединительного научного принципа, необходимого для понимания российского исторического процесса. Таким принципом для евразийской истории
Савицкий считал месторазвитие, которое есть «единое
лоно, в котором живут и движутся эти народы, от которого они получают импульсы и на которое воздействуют, с которым сливаются в особое историческое и
естественно-историческое целое» [11. С. 54].
Концепция месторазвития не осталась достоянием
одного П.Н. Савицкого и его друга Г.В. Вернадского.
Помимо их трудов периода классического существования евразийства (1920–1930 гг.), идея месторазвития
нашла значимое применение и развитие у Н.Н. Алексеева, К.А. Чхеидзе и П.Н. Милюкова, а в более позднее время – в работах Л.Н. Гумилева [1; 6. С. 188–191;
7. С. 106; 8; 9. С. 503; 12; 30; 31].
Сейчас термин «месторазвитие», после затянувшегося возращения на Родину, довольно широко употребляется, можно говорить о его укорененности в отечественной науке. Однако концепция месторазвития, несмотря на распространенность, так и не смогла занять
свою нишу в российской историографии. Причина этого кроется даже не в том, что наследие евразийцев бы61
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ло долгие годы под запретом в нашей стране, хотя последнее отчасти справедливо. Есть мнение подмечаемое
многими исследователями, что концепция месторазвития
и географический детерминизм евразийцев страдают определенной однобокостью. Реально, подчеркивается ими,
всё складывается так, что человек и социальноисторическая среда в концепции месторазвития занимают
не первичное, а вторичное, приниженное положение.
Создаётся ощущение подчиненности человека природе и
месторазвитию – как будто человек не первичен и не может существовать сам по себе. Такое мнение было у разных критиков евразийства: Н.А. Бердяева, утверждавшего, что евразийцы любят плоть, а не дух и то, что их философия истории есть полный натурализм [3. С. 296]; у
А.А. Кизеветтера, характеризовавшего концепцию месторазвития в качестве «геополитической мистики» [10.
С. 342–343]; В.В. Вейдле, видевшего в предопределенности и географическом детерминизме угрозу для плодотворной идеи месторазвития [4. С. 66], и у немецкого историографа евразийцев О. Босса [2. С. 14–18] и т.д.
Отказ от антропоцентризма в концепции месторазвития, с точки зрения крайне индивидуализированного
общественного сознания, наводит на мысль о тоталитаризме. Последнее и отпугивает от евразийства многих,
несмотря на научную ценность евразийских разработок. Беспочвенность этих иллюзорных представлений
показал П.Н. Милюков, успешно применив концепцию
месторазвития на конкретном историческом материале.
Его вывод применения этой научной новации говорит
сам за себя: «Без употребленного нами метода – наложения всех изучаемых процессов на те условия реальных месторазвитий, где они должны были совершаться,
самая постановка этих проблем была бы невозможна.
Всякий отход от этого, единственно правильного методологического пути, в область ли чисто социологического отвлеченного схематизма или в обратную сторону
признания готовых изначально, независимо от реальной
среды, национальных типов, должен считаться недопустимым возращением к приемам прошлого. Эти приемы
могут вести лишь к рецидивам старых ошибок и к тупику гипотез, не допускающих, в противоположность применяемым здесь, никакого дальнейшего объяснения»
[12. С. 328]. Обобщение крупнейшего отечественного
историка П.Н. Милюкова по поводу концепции месторазвития весьма существенно. Оно ярко показывает, что
охарактеризованная выше направленность критики концепции месторазвития говорит об оторванности критикующих от реалий масштабных концептуальных исторических исследований, которые были присущи
П.Н. Савицкому и П.Н. Милюкову. Критикующие не
узрели главного, что увидел П.Н. Милюков, а именно,
что концепция месторазвития – это «связь явлений» и
«синтез наук», и только в таком ключе её надлежит рассматривать [12. С. 33]. В концептуальной сущности учения о месторазвитии нет никакой политической ангажированности или ненаучности, поэтому это понятие оказалось востребованным в работах разных авторов, порой
столь далеких от евразийства.
ЛИТЕРАТУРА
1. Алексеев Н.Н. Теория государства: теоретическое государствоведение, государственное устройство, государственный идеал // Алексеев Н.Н.
Русский народ и государство. М., 1998.
2. Антощенко А.В. Споры о евразийстве // О Евразии и евразийстве (библиографический указатель). Петрозаводск, 1997.
3. Бердяев Н.А. Евразийцы // Россия между Европой и Азией: Евразийский соблазн. Антология. М., 1993.
4. Вейдле В.В. Россия и Запад // Вопросы философии. 1991. № 10.
5. Вернадский Г.В. П.Н. Савицкий // Новый журнал. 1968. Кн. 92.
6. Гумилев Л.Н. Ритмы Евразии // Гумилев Л.Н. Ритмы Евразии: Эпохи и цивилизации. М., 1993.
7. Гумилев Л.Н. Тысячелетие вокруг Каспия. М., 1993.
8. Гумилев Л.Н. Этногенез и биосфера земли. М., 1993.
9. Гумилев Л.Н. Этносфера. История людей и история природы. М., 1993.
10. Кизеветтер А.А. Русская история по-евразийски // Вандалковская М.Г. Историческая наука российской эмиграции: «евразийский соблазн». М., 1997.
11. Логовиков П.В. Научные задачи евразийства // Тридцатые годы. Утверждение евразийцев. Париж, 1931. Кн. 7.
12. Милюков П.Н. Очерки по истории русской культуры: В 3 т. M., 1993. Т. 1.
13. Савицкий П.Н. Пятилетка – очередной русский подъем (статья. 1932) // ГАРФ. Ф. Р-5783. Оп. I. Д. 116.
14. Савицкий П.Н. Историко-географические заметки по поводу новой литературы (неопубликованная статья. Ноябрь 1925 – март 1926) //
ГАРФ. Ф. Р-5783. Оп. I. Д. 52.
15. Савицкий П.Н. Евразийство как научный замысел (статья, опубликованная в сборнике «Балтикославика». 1933) // ГАРФ. Ф. Р-5783. Оп. I. Д. 34.
16. Савицкий П.Н. «Литература факта» в «Слове о полку Игореве» (статья, написанная для «Всеславянского сборника». 1930) // ГАРФ.
Ф. Р-5783. Оп. I. Д. 67.
17. Савицкий П.Н. «Подъем» и «депрессия» в древнерусской истории // Евразийская хроника. Берлин, 1935. Вып. 11.
18. Савицкий П.Н. Газета «Евразия» не есть евразийский орган. 5/18 января 1929 г. // Алексеев Н.Н., Ильин В.Н., Савицкий П.Н. О газете «Евразия» (газета «Евразия» не есть евразийский орган). Париж, 1929.
19. Савицкий П.Н. Географические особенности России. Ч. 1: Растительность и почвы. Прага, 1927.
20. Савицкий П.Н. Географический обзор России-Евразии // Савицкий П.Н. Континент Евразия. М., 1997.
21. Савицкий П.Н. Два мира // Савицкий П.Н. Континент Евразия. М., 1997.
22. Савицкий П.Н. Евразийство как исторический замысел // Савицкий П.Н. Континент Евразия. М., 1997.
23. Савицкий П.Н. Единство мироздания // Савицкий П.Н. Континент Евразия. М., 1997.
24. Савицкий П.Н. О евразийской литературе // Славянская книга. Прага, 1926. Май–июнь.
25. Савицкий П.Н. Оповещение об открытии (Евразия в лингвистических признаках) // Евразия в свете языкознания. Прага, 1931.
26. Савицкий П.Н. Подданство идеи // Евразийский временник. Берлин, 1923. № 3.
27. Савицкий П.Н. Ритмы монгольского века // Евразийская хроника. Берлин, 1937. Вып. 12.
28. Савицкий П.Н. Россия и эмиграция (Культурно-историческая проблематика момента) // Новый Град. Париж, 1938. № 13.
29. Савицкий П.Н. Советская историография евразийских народов. Ч. I (статья, опубликованная в журнале «Монд Слав». VIII–1937) // ГАРФ.
Ф. Р-5783. Оп. I. Д. 150.
30. Чхеидзе К.А. Из области русской геополитики // Тридцатые годы. Утверждение евразийцев. Париж, 1931.
31. Чхеидзе К.А. Лига наций и государства-материки // Евразийская хроника. Париж, 1927. Вып. 8.
Статья поступила в редакцию журнала 20 июня 2006 г., принята к печати 20 июня 2006 г.
62
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
УДК 372.893
Ю.А. Пучкина
КОММУНАРСКОЕ ДВИЖЕНИЕ В ТОМСКОЙ ОБЛАСТИ В КОНЦЕ 1980-х гг.
В КОНТЕКСТЕ ОБЩЕСТВЕННО-ПЕДАГОГИЧЕСКОГО ПОДЪЕМА
Рассматривается коммунарское движение, активизировавшееся в СССР во второй половине 1980-х гг., его особенности в Томской
области: истоки, активные деятели, факторы развития. На основе воспоминаний участников представлено описание областных
коммунарских сборов. Показано место томского коммунарства в общесоюзном движении, дана оценка его роли в общественнопедагогическом движении Томской области и развитии школьного образования.
На протяжении последних десятилетий в нашей
стране одной из самых реформируемых сфер являлась
сфера образования – она претерпевала как косметические изменения, так и кардинальные перемены. Последние происходили одновременно с трансформацией
общества в целом на рубеже 1980–1990-х гг. В большинстве своем перемены в школьной жизни были подготовлены во второй половине 1980-х гг. в ходе масштабного общественно-педагогического движения за
обновление школы. Оно вышло из критики школы и
обсуждения опыта педагогов-новаторов и сопровождалось инновационным движением, выразившимся в
формировании проблемно-творческих групп, педагогическом экспериментировании по изменению школьной
практики, апробации новых методов обучения и др.
Эти процессы проходили во всех регионах страны, в
каждом – со своими особенностями.
В Томской области педагогическая общественность
также включилась в общесоюзное движение за обновление советской школы, но она сосредоточила свое
внимание в основном на практической деятельности,
связанной с экспериментированием в школе и разработкой инновационных проектов, не сводя все усилия к
дискуссиям по образовательной политике, критике самой школы, вылившись, таким образом, в серьезное
инновационное движение.
Одной их ярких его страниц стали коммунарские
сборы педагогов Томской области. Несмотря на то что в
этот период они проходили по всей стране в рамках всесоюзного коммунарского движения, томские сборы были уникальными в своем роде. Однако сегодня трудно
восстановить всю картину событий: практически никаких материалов о томском коммунарстве в архивах Томской области не сохранилось, встречаются лишь обрывочные сведения о некоторых сборах. Единственным
ценным источником информации стали воспоминания
участников движения, которыми они поделились с автором данной статьи в ходе проводившихся интервью.
Основателем этого направления был ленинградский педагог И.П. Иванов, создавший в 1956 г. Союз
энтузиастов (СЭН) – кружок пионервожатых и учителей, а затем в 1962 г. в Ленинграде – Фрунзенскую
коммуну. Термин «коммунарское движение» впервые
появился в печати в 1963 г. в статье В. Малова и
Л. Балашковой, опубликованной журналом «Комсомольская жизнь» [1]. В конце 1960-х коммунарство
было взято под опеку комсомола, а потому потеряло
свою самобытность и фактически сошло на нет. Новый взлет интереса к коммунарским идеям в 1980-е гг.
был связан с деятельностью «Учительской газеты» и
появлением концепции педагогов-новаторов «Педагогика сотрудничества».
Коммунарская методика представляла собой систему
организации внеучебной общественно-полезной совместной деятельности детей и педагогов, состоявшей из
коллективных творческих дел и строившейся на определенных принципах: коллективная организация жизни,
отношения сотрудничества, доверие, доброжелательность, самоуправление, добровольность и осознанность
выбора, социальная ответственность, творческий подход
к делу, право иметь собственное мнение [2].
Во второй половине 1980-х гг. на волне инновационного движения коммунарство снова стало популярным. В «Учительской газете» появились публикации об
опыте И.П. Иванова, названного в это время педагогом-новатором, в некоторых регионах страны начали
проводиться коммунарские сборы. Томская область
стала ярким примером развития этого уникального детского движения. Но следует отметить, что здесь оно
тесным образом переплеталось с инновационным движением педагогов, став «колыбелью» многих педагогических инициатив. Прогрессивные педагоги и научные деятели взяли коммунарскую систему за основу
для генерирования и развития новых идей и проектов.
Идея проведения областных коммунарских сборов
принадлежала доценту кафедры педагогики и психологии
ТГУ, кандидату педагогических наук Галине Николаевне
Прозументовой, занимавшейся в то время изучением организации воспитательной работы в школе. Ее активно
поддержали педагоги-организаторы воспитательной работы школ № 8 и 18 г. Томска Л.А. Сорокова, Л.В. Рязанова, а также методист Советского районного методического кабинета Н.И. Усанова и инспектор Кировского
районо Н.Н. Тюленева. Важно было то, что предложение
нашло поддержку на уровне управления образования:
оно было одобрено заведующей облуно З.Г. Барашевой, а
его реализация взята под опеку заместителями заведующей и инспекторами облуно З.Г. Незнановой, Г.И. Бобиной, Е.П. Заречневым. Для проведения первых сборов
было выделено помещение санатория «Ключи», отдел
образования полностью оплатил все расходы по проживанию и питанию участников.
Первый областной сбор проходил с 8 по 10 апреля
1988 г. На него были приглашены организаторы внеклассной и внешкольной воспитательной работы, методисты Районного методического кабинета, инспекторы всех районо, а также заинтересованные педагоги,
занимающиеся с детьми (или желающие заниматься)
по коммунарской методике. Особенностью этих и последующих томских сборов было то, что на них не было детей, в коммунарство «играли» педагоги, объединяясь для изучения новых методик внеклассной работы
с детьми, обсуждения и освоения опыта коллег, наконец, для рождения новых инициатив.
63
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Первый сбор был посвящен 100-летию со дня рождения А.С. Макаренко. На нем участники обсуждали
использование его наследия в практике современной
школы, знакомились с опытом работы фрунзенской
коммуны И.П. Иванова, учителей-новаторов В.А. Караковского, М.П. Щетинина, совместно планировали и
разрабатывали коллективные творческие дела [3].
Форма работы была коммунарской: всех участников
поделили на 5 отрядов по 15–20 человек каждый, во
главе которых стояли командиры из числа организаторов сбора. Отряды работали как самостоятельно – получали задания и выполняли их, так и собирались на
линейки и общие сборы, где вырабатывались коммунарские законы (например, «Критикуешь – предлагай!»
и др.), исполнялись коммунарские (бардовские) песни.
Иными словами, педагоги изучали коммунарскую методику, проживая ее изнутри. Однако коммунарская
форма была наполнена более широким содержанием,
далеко выходящим за рамки коммунарства и касающимся всей школы в целом. Особенно эта тенденция
проявилась на последующих сборах.
Второй сбор, получивший название «Педагогический
поиск», проходил 20–22 октября 1988 г. в п. Богашево.
Организатором сбора выступил облуно, расширив количество его участников за счет приглашения директоров
опорных школ области и их заместителей по воспитательной работе [4]. Форма проведения не отличалась от
предыдущего сбора, но его тематика была уже ближе к
школе, ее актуальным проблемам, к учителю и новым
педагогическим инициативам. Начался сбор с просмотра
художественного фильма об учителе «Ольга Сергеевна»,
который и стал материалом для трехдневной творческой
работы педагогов: бурное его обсуждение положило
начало дискуссии о роли учителя в школе и о том, каким
он должен быть. Отряды получали задания, связанные с
разработкой новых организационно-педагогических
проектов. В этот период форма коммунарского сбора
синтезировалась с технологией организационно-деятельностных игр, во время которых обсуждались новые
методы и формы работы в школе и, таким образом, продуцировались идеи развития школы. Это был уникальный и очень важный этап – этап формирования замыслов новых типов образовательных учреждений. Так,
уже на втором сборе четко обозначилась команда педагогов и ученых, объединенных одним проблемным полем организации совместной деятельности детей и педагогов в школе с иным качеством совместности, отличным от традиционного.
По свидетельству организаторов, сборы не только
были временем активного мозгового штурма, но и давали мощный заряд для творчества его участникам на
длительное время. В период между сборами педагоги
продолжали активно работать над своими идеями и
воплощением их в жизнь, обобщая результаты труда на
очередном сборе.
Своего рода обобщающим стал областной коммунарский сбор, проходивший осенью 1989 г. на базе
детского лагеря «Чайка». Его масштабы выходили за
рамки областного – в нем участвовали педагоги из других регионов (Красноярского и Алтайского краев, Новосибирской области, г. Москвы). Среди гостей присутствовали известные педагоги-новаторы С.Ю. Курга64
нов, В.К. Дьяченко, А.Н. Тубельский и др. [8]. Первые
два дня сбора шла плодотворная работа по оформлению
своих представлений об обновленной школе и обобщению результатов творческой работы в течение года, а в
последний день проходили презентации педагогических
проектов, разработанных в инициативных группах. Так,
состоялась защита Школы Совместной деятельности
(будущей школы № 49) группы Г.Н. Прозументовой и
Л.А. Сороковой, проекта обновленной сельской школы
группы М.М. Сенчика (зав. Томского районо), Л.Н. Дударевой (директора СШ п. Зональный) и др. Такая презентация проектов открывала путь к их реализации.
Областные коммунарские сборы педагогов проводились два раза в год вплоть до 1990 г. Вместе с тем параллельно проводились коммунарские сборы детей, организаторами которых выступали педагоги, участвовавшие в
областных сборах в апреле 1988 г. и обучавшиеся коммунарской методике. Как правило, детские сборы проходили в дни школьных каникул в районах, куда выезжали
опытные коммунары из г. Томска (г. Кедровый, Чаинский, Бакчарский, Колпашевский, Молчановский районы). Здесь дети приобщались к коллективной творческой работе, и одновременно педагоги школ района обучались коммунарской методике.
Такое содержательное движение не могло замыкаться в рамках региона, оно должно было проявить
себя на общегосударственном уровне. Первый всесоюзный коммунарский сбор, в котором участвовали и
томские делегаты, проходил в г. Калинине в январе
1989 г. по инициативе «Учительской газеты». В нем
приняли участие коммунары из 89 городов, делегации
прибыли из 17 регионов страны – г. Москвы, Якутии,
Ярославской, Новгородской областей и др. Все они
представляли собой отряды детей во главе с комиссарами – школьными педагогами-энтузиастами. На их
фоне томская делегация выделялась составом: это была
слаженная команда, возглавляемая кандидатом наук
(Г.Н. Прозументовой), из 16 человек, среди которых
заместитель заведующего облуно (З.Г. Незнанова), директора школ и их заместители; большинство делегатов было среднего возраста, дети среди них не присутствовали. Это, по словам участников сбора, поначалу
вызвало скептическое отношение коммунаров из других регионов, однако, по мере работы отношение к томичам менялось.
Дело в том, что из делегаций было образовано несколько центров, которым выделяли школу, где размещался центр и представлял свои наработки. Томская
команда стала таким центром и в привычной коммунарской форме представила свою программу по преобразованию школы в новую, искреннюю, не идеологизированную. При этом транслировалась еще не конкретная модель школы, а элементы разных моделей
(например, школа полного дня, школа, где ученик имел
право выбора), выстраивались различные воспитательные, образовательные пространства. Участники сбора
могли выбирать, в каком центре им побывать, с чьим
опытом знакомиться, с кем заниматься коллективной
творческой деятельностью. Постепенно томская делегация стала притягивать к себе все больше и больше
гостей, под конец собрав в своей школе даже организаторов других центров; к томичам с большим интересам
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
шли и педагоги, и дети. На заключительной встрече
томской делегации отдали предпочтение более ста участников сборов. Такого успеха ни одна другая делегация не добилась.
После первого всесоюзного сбора томские коммунары побывали на сборе комиссаров коммунарских
отрядов в городах Одессе (август 1991 г.), Калининграде и др.
Одним из важнейших факторов коммунарского
движения, объединяющих все сборы, независимо от
уровня и масштаба, является неповторимая атмосфера,
сложившаяся (или складывавшаяся) из добрых традиций, дружеских взаимоотношений, обстановки доверия, открытости, искренности, чувства команды и увлеченности общим делом. Участники движения называют это состояние духом коммунарства и признают
его присутствие в бывших коммунарах до сих пор.
Коммунарское движение оставило яркий след в истории образования Томской области. Оно стало инкубатором инновационных проектов, которые воплотились в жизнь в начале 1990-х гг. Объединив усилия
прогрессивных педагогов, оно создало условия для
изменения не воспитания или обучения в отдельности,
а образовательной практики. Оно стало неотъемлемой
частью общественно-педагогического движения и одновременно его ускорителем. Педагоги, побывавшие
на сборе, не только «заражались» идеей коммунарства,
методикой коллективных творческих дел; в атмосфере
сборов педагоги раскрепощались, становились открытыми для всего нового, инициативными. В них появлялся дух педагогического романтизма и новаторства,
трансформировались привычные педагогические установки. Это имело колоссальное значение в эпоху общественно-педагогического подъема и надвигающихся
кардинальных перемен в школьном образовании.
Кроме того, в ходе продуктивной работы сборов
шло оформление команд педагогов-единомышленников, становившихся впоследствии разработчиками
инновационных проектов. Атмосфера сборов раскрепощающе действовала даже на самых консервативных
чиновников образования, что способствовало сближению управленцев и прогрессивных педагогов и обеспечивало партнерские отношения между ними при реализации новых идей. Не случайно в Томской области, в
отличие от других регионов, многие инновации рубежа
1980–1990-х гг. не только активно поддерживались и
культивировались органами управления образования,
но и возникали в их недрах.
ЛИТЕРАТУРА
1. Соколов Р.В. История коммунарства: ретроспектива и перспектива. Режим доступа: www.rustrana.ru
2. Кожаринов М., Тишин С. История молодежного движения в России и динамика его развития. Режим доступа: www.altruism.ru
3. Приказ облуно № 288/0 от 11.05.1988 «Об итогах первого коммунарского сбора» // ГАТО. Ф. Р-1158. Оп. 9. Д. 1468. Л. 58.
4. Приказ облуно № 84/0 от 21.10. 1988 // ГАТО. Ф. Р-1158. Оп. 9. Д. 1469. Л. 74.
Статья поступила в редакцию журнала 22 октября 2006 г., принята к печати 8 ноября 2006 г.
65
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
УДК 94: 571.16
П.В. Соловьев
ФИЗКУЛЬТУРНОЕ ДВИЖЕНИЕ В ТОМСКЕ
В 1920–1930-х гг.: БОРЬБА ЗА МАССОВОСТЬ
В статье систематизирована информация о характере и масштабе физкультурного движения в Томске послереволюционных
десятилетий, выявлена роль государственных структур в развитии физической культуры и спорта.
В формировании новых социальных отношений в
СССР в первые послереволюционные десятилетия важная
роль принадлежала физической культуре и спорту. Вовлечение в спорт пролетарской и крестьянской молодёжи
обеспечивало демонстрацию новых социальных связей,
новой социалистической иерархии. Физическая культура
и спорт символизировали укрепление новой рабочекрестьянской социальной общности, отсюда стремление к
массовости спорта, как отказу от элитарности в спортивных занятиях. Не случайно физкультурно-спортивное
движение оценивается в литературе как «удивительный
феномен советской жизни 1920-х гг.» [1. С. 4].
Развитию спорта в Томске в рассматриваемый период способствовали два важных обстоятельства. Вопервых, в предреволюционные годы сложился неплохой
опыт спортивных занятий: проводились состязания по
футболу, лёгкой атлетике, шахматам. Зимой работали
катки, летом – футбольные площадки. Томский шахматный клуб приглашал в свои ряды всех желающих [2.
С. 417]. Во-вторых, в структуре населения Томска
1920-х гг. молодёжь 16–30 лет (возрастная категория,
наиболее способная к участию в спорте) составляла значительную величину. По данным Всесоюзной переписи
населения 1926 г., в группу населения в возрасте 16–
30 лет входило 35,94% всех жителей Томска, причём
среди лиц мужского пола этот показатель достигал
38,7% (за счёт присутствия в городе крупных воинских
частей [3. С. 127]. Именно молодёжь – студенты, красноармейцы, старшеклассники, рабочие – занималась в
Томске физической культурой и спортом.
Имел ли спорт в Томске массовый характер, для ответа на этот вопрос необходим критерий массовости.
Следует оговориться, что историки физической культуры таким понятием, как массовый спорт, не оперируют. Исключением выступает лишь следующее суждение М.И. Золотова: «Для того чтобы спорт был способен выполнить все свои функции (социальную, экономическую, оздоровительную и пр.), необходимо,
чтобы регулярно занимались спортом 30% населения»
[4. С. 61]. Исходя из этой посылки и опираясь на сохранившиеся данные архивов и материалов периодической печати, можно сделать определённые выводы об
уровне массовости физической культуры в Томске в
рассматриваемый период.
В июле 1924 г. в прессе была опубликована сводка
Томского губернского совета физкультуры, из которой
следовало, что в Томске зарегистрировано 82 кружка
физической культуры, в которых занималось 7 698 чел.
Из них 2 886 чел. (37,5%) предпочитали гимнастику и
«трудовые процессы», 1 923 чел. (25%) занимались
лёгкой атлетикой, 1 660 чел. (21,6%) – футболом. Далее
по мере снижения популярности шли другие спортивные игры, велоспорт, плавание, гребля. В завершении
66
списка находилась тяжёлая атлетика, которой занимались только в одном кружке [5]. Таким образом, можно
сделать вывод, что в Томске непосредственное отношение к физической культуре имело 10% населения (из
76 тыс. проживающих) [6. С. 306].
Статистическая сводка губернского Совета физкультуры, опубликованная к пятилетию Спортивного
интернационала в 1926 г., свидетельствовала о том, что
в Томске функционировало 23 кружка, из них регулярно работали 18 с общим числом физкультурников
970 чел. [7]. Столь резкое снижение количества желающих заниматься физкультурой можно отчасти объяснить естественной сменой поколений (например,
массовым отъездом из Томска выпускников вузов).
Однако главной причиной сокращения рядов физкультурников стали очевидно перемены в организации физической культуры.
В 1923 г. Декретом ВЦИК был учрежден Высший
Совет физической культуры, а также местные (губернские, окружные) Советы физической культуры трудящихся [8. С. 9]. Их главной целью провозглашалось
«широкое развёртывание спортизации населения»,
«усиленный рост спортобществ, кружков, самостоятельно из прежних спортсменов, мелкобуржуазных элементов и т.п.». На Высший Совет, действовавший в качестве
постоянной комиссии при ВЦИК, возлагалось согласование и объединение научной, учебной и организационной работы по физическому воспитанию и развитию
населения [9. С. 8]. В Декрете ВЦИК «О Высшем и местных советах физической культуры трудящихся
РСФСР» особо оговаривалось, что с организацией советов физкультуры «все прочие всероссийские спортивные
организации ликвидируются». Частные спортивные
клубы и лиги были распущены под предлогом того, что
они могли бы стать «местом сборищ различных контрреволюционных элементов» [10]. Выполнение декрета
на местах, в частности в Томске, привело, прежде всего,
к запрету всех негосударственных форм физической
культуры и спорта. Как следствие, за два года активной
деятельности губернского совета физкультуры удельный
вес занимающихся физической культурой в Томске упал
с 10% населения в 1924 г. до 1% в 1926 г.
Журналист томской газеты «Красное знамя»
Л. Величко, анализируя причины происходящего, отмечал слабую работу спортивных секций. Происходило
это, по его мнению, потому, что члены секций «недостаточно уделяют должного внимания работе секции и
неаккуратно посещают заседания». Кроме того, как
недостаток, отрицательно влиявший на массовость,
было отмечено «увлечение индивидуальным спортом»,
проще говоря, рекордсменство [11].
Поскольку к моменту публикации статьи Л.Величко
государство уже в течение трёх лет пыталось насадить
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
собственное видение развития спорта, очевидно, что
недостаток массовости, особенно с учётом отрицательной динамики привлечения к занятиям физической
культурой, был вызван именно усилением влияния
государственных структур на спорт. «Партия и советская власть ставят определённую задачу – наравне с
оздоровлением трудящихся масс через физкультуру
необходимо физкультурников втягивать в общественно-политическую работу, приучать к коллективной
работе», – писали в томской печати о перспективах физической культуры и спорта [11]. Не исключено, что
именно необходимость «наравне с оздоровлением»
выполнять общественно-политическую работу и отпугнула многих томских физкультурников от занятий
физической культурой.
Пытаясь преодолеть резкое снижение активности физкультурников, газета «Красное знамя» публиковала такие
советы-распоряжения: «Необходимо поставить дело так,
чтобы центр физкультурной работы перешел в низовые
кружки физкультуры и там развить масштаб работы среди новичков, не боясь даже некоторого уменьшения достижений лучших в городе команд и спортсменов» [12].
Таким образом, задачу увеличения массовости физической культуры и спорта предлагалось решать за счёт достижений и рекордов томских спортсменов.
Показательно, что на первый агитационный кросс,
проведённый 10 октября 1926 г. (позднее его ежегодно
стала проводить редакция газеты «Красное знамя»),
спортсмены практически не откликнулись. «Из тысячи
томских физкультурников на старте кросса отмечено
только шестнадцать», – сообщалось в прессе [13].
Вполне вероятно, что массовая неявка физкультурного
актива на данное мероприятие было своеобразной акцией протеста против вмешательства государства в
процесс самостоятельного, независимого развития физической культуры. «Физкультура ещё не носит массового характера», – такая оценка рассматриваемого процесса стала почти вездесущей [14. Л. 6].
«Великий перелом» во внутренней политике, курс
на «социалистическое наступление по всему фронту»,
провозглашённый на рубеже 1920–1930-х гг., привёл к
резкому усилению государственного влияния в обществе. По мнению исследователей, «агрессивно насаждались коллективистские начала», подавлялись индивидуальность и свобода творчества [15. С. 269, 274].
Под влиянием государственного диктата изменялось и
отношение к физической культуре и спорту. В 1929 г.
вышло постановление СНК РСФСР о введении физической культуры в учебные планы всех высших учебных заведений [9. С. 13]. Реализация его обеспечила
включение в ряды физкультурников многочисленного
томского студенчества.
Улучшить ситуацию с охватом физической культурой как можно большего числа населения было призвано принятое в 1932 г. решение Томского горсовета
«О предварительных проектировках промышленного и
транспортного строительства и культурно-социальных
мероприятий». В этом документе намечались мероприятия по физической культуре с охватом населения в
возрасте от 16 до 45 лет. Планировалось выделить на
физическую культуру в Томске на период 1933–
1937 гг., 2,4 млн руб. (при расходах на лечебно-профилактические мероприятия в размере 3,8 млн руб., на
охрану здоровья детей, материнства и рабочих –
подростков – 4,3 млн руб.) [16. Л. 55].
Усиленное внимание государства, увеличение финансирования способствовали росту физкультурного
движения в Томске. В первой половине 1930-х гг. в
спортивных состязаниях принимали участие до тысячи
человек. Если в 1934 г. в городской спартакиаде приняли участие лишь 30 физкультурников [17], то в конце
1930-х гг. сдачей норм ГТО были охвачены студенты
всех вузов и работники городских предприятий. Однако даже в условиях повсеместного энтузиазма поступательное развитие массового спорта в Томске тормозилось объективными трудностями – отсутствием требуемой материально-технической базы и кадровым
голодом. Недоставало тренеров и инструкторов. В
1937 г. в высших учебных заведениях и техникумах
Томска работали три специалиста с высшим физкультурным образованием [18. Л. 34], при том, что за 1920–
1936 гг. в СССР было выпущено 2836 специалистов
по физической культуре [9. С. 137]. В 1935 г. в Томске
имелось лишь 4 спортивных зала [19].
По воспоминаниям О.И. Далингер, выпускницы ленинградского института физической культуры им. Лесгафта, учить студентов приходилось в холодном спортзале, температура в котором зимой не поднималась
выше +8 градусов [20. С. 157].
Вовлечение томичей в спортивные состязания всё же
росло, характерно, что увеличивалось и количество
женщин – физкультурниц. Если в 1934 г. в Томске было
820 спортсменок, то к марту 1935 г. в состязаниях участвовали уже 1223 томички. За январь – февраль 1935 г. в
соревнованиях краевого уровня приняли участие 27
женщин из Томска, всесоюзного – 304 женщины [21].
Были и выдающиеся достижения. Так, О. Шахова в
1931 г. стала чемпионкой СССР в прыжках в высоту,
позже установила рекорды Западно-Сибирского края и
Новосибирской области по 6 видам лёгкой атлетики,
стала чемпионкой Томска в других видах спорта, вплоть
до горных лыж [2. С. 417]. Многочисленных побед в
соревнованиях регионального значения добивались также А. Мушкина и Н. Тютева [22. С. 227–231].
Однако задача массового привлечения к спорту решена не была. Исходя из принятой ныне методики определения массовости спорта – 30%, следует констатировать, что в 1920–1930-х гг. томский спорт был далёк
от массовости. Впрочем, и в дальнейшем, в более благополучные в экономическом и социальном отношении
годы в Советском Союзе доля занятых в сфере физической культуры и спорта была далека от требуемого.
В 1972 г., к примеру, в СССР массовость физической
культуры составляла 18,7%, по РСФСР – 19% [23. С. 7].
Таким образом, говорить о существовании в СССР, в
том числе в Томске, массового спорта не приходится,
что отражает общий явно недостаточный уровень социокультурного развития российского общества.
67
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ЛИТЕРАТУРА
1. Суник А.Б. Размышления о физкультурно-спортивном движении в постреволюционную эпоху (20-е гг.) // Теория и практика физической
культуры. 2005. № 5.
2. Богомолова И.М., Дмитриенко Н.М., Жванская Т.В. и др. Спорт // Томск от А до Я: Краткая энциклопедия города. Томск, 2004.
3. Дмитриенко Н.М. Сибирский город Томск в XIX – первой трети XX в.: Управление, экономика, население. Томск, 2000.
4. Золотов М.И. Формирование системы управления ресурсным обеспечением массового спорта в России // Теория и практика физической
культуры. 2003. № 5.
5. Красное знамя. 1924. 27 июля.
6. Томская область: Исторический очерк. Томск, 1994.
7. Красное знамя. 1926. 15 авг.
8. Основные постановления, приказы и инструкции по вопросам советской физической культуры и спорта (1917–1961). М., 1962.
9. Физическая культура и спорт в СССР в цифрах и фактах. 1917–1961 гг. М., 1962.
10. Профиль: Общественно-политический журнал. 2002. № 7.
11. Красное знамя. 1926. 8 дек.
12. Красное знамя. 928. 17 окт.
13. Красное знамя. 1926. 13 окт.
14. ЦДНИ ТО. Ф. 76. Оп. 1. Д. 420.
15. История России. XX век / А.Н. Боханов, М.М. Горинов, В.П. Дмитренко и др. М., 1997.
16. ГАТО. Ф. Р-430. Оп. 1. Д. 283.
17. Красное знамя. 1934. 11 февр.
18. ГАНО. Ф. 906. Оп. 1. Д. 44.
19. Красное знамя. 1935. 15 июля.
20. Преподаватель физической культуры. Из воспоминаний Ольги Ивановны Далингер // Томские женщины. XX век: Сб. документов и материалов. Томск, 2003.
21. Красное знамя. 1935. 8 мар.
22. Шарашкин Р.Е. Спортивно-физкультурное движение в Томске в советский период // Томск советский: Материалы городской научнопрактической конференции Томского регионального отделения общероссийского общественного объединения «Российские учёные социалистической ориентации». Томск, 2003.
23. Физическая культура и спорт в СССР в цифрах: Статистический справочник. М., 1974.
Статья поступила в редакцию журнала 12 ноября 2006 г., принята к печати 21 ноября 2006 г.
68
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
УДК 94 (571.16). 194.195
Г.В. Шипилина
ДЕМОГРАФИЧЕСКОЕ РАЗВИТИЕ КРЕСТЬЯНСТВА ТОМСКОЙ ОБЛАСТИ
В СЕРЕДИНЕ 1940-х – НАЧАЛЕ 1950-х гг.
Рассматривается важный для характеристики населения Сибири вопрос об изменении численности, источниках пополнения
крестьянского населения Томской области в послевоенные годы.
Численный рост или, напротив, падение численности населения имеют определяющее значение в
развитии общества, указывают на характер и направление этого развития. По данным таблицы, составленной по литературным источникам [1. С. 17, 83; 2.
С. 30], видно, какой значительный урон крестьянскому населению Сибири был нанесен в годы Великой Отечественной войны. Особенно большие потери понесло крестьянство Алтайского края, численность которого за время войны уменьшилось более
чем на 23%. В районах, вошедших в 1944 г. в состав
Томской области, потери были выше среднесибир-
ских и составляли 22%. В 1951 г. в Сибирском регионе проживало только 87,5% населения, зарегистрированного переписью 1939 г. Численность крестьян Томской области в послевоенные годы росла медленно и, хотя и несколько увеличилась, но к 1951 г.
составила 87,8% довоенных показателей, т.е. в сороковые годы количество сельских жителей Томской
области сократилось более чем на 12%. Такого падения численности селян на томской земле не наблюдалось еще никогда, напротив, во все предыдущие
годы и десятилетия крестьянство было наиболее быстрорастущей категорией населения.
Динамика численности сельского населения ряда областей и краев Сибири в 1939–1951 гг., тыс. чел.
Край (область)
Алтайский край
Кемеровская область
Новосибирская область
Томская область
Вся Сибирь
1939 г.
Абс.
1976,4
744,2
1279,2
471,4
9688,6
1946 г.
%
100
100
100
100
100
Изменения численности населения происходили за
счет естественного прироста или убыли, а также благодаря механическому движению населения – притоку
или оттоку. Новосибирский исследователь В.А. Исупов
определял демографическое развитие советской России
первой половины XX в. как «грубые пертурбационные
скачки», как «перманентный кризис, прерванный тремя
мощными демографическими катастрофами в 1917–
1922, 1932–1933, 1941–1945 гг.». Демография, по его
словам, была поставлена на службу политике [3.
С. 121–123]. Как следствие, демографическая статистика 1940-х – начала 1950-х гг. практически отсутствовала, учет движения населения если и осуществлялся, то
данные его не обобщались и были строго засекречены.
Особенно слабо обеспечено источниковыми данными
естественное движение населения, совокупность рождений и смертей, изменяющих численность населения
так называемым естественным путем.
Рождаемость среди крестьян традиционно более
высокая, чем в городах, в годы войны, по вполне понятным причинам, заметно снизилась. В среднем по
Сибири на каждую тысячу сельского населения в
1941 г. приходилось 32,5 рождений, в 1942 г. – 19,8, в
1943 г. – 11,2, в 1944 г. – 10,1, а в 1945 г. – 12,8 рождений. Примечательно, что рождаемость в городах Сибири в период войны была немного выше, чем в сельской
местности [1. С. 88].
С окончанием войны и возвращением в села мужчин-фронтовиков показатели рождаемости стали возрастать. В Томской области наблюдалось характерное
для послевоенных лет компенсаторное повышение рождаемости. При этом демографическое поведение кре-
Абс.
1517,2
617,0
1002,7
368,1
7689,3
1951 г.
%
76,8
82,9
78,4
78,0
79,4
Абс.
1760,0
713,0
1071,0
414,0
8482,0
%
89,0
95,8
83,7
87,8
87,5
стьян определялось сложившимися в предыдущие десятилетия традициями, согласно которым детей считали божьей благодатью и полагали, что их «рождается и
умирает столько, сколько Богу угодно...» [4. С. 101].
Как и в прежние времена, важнейшим и, по сути, единственным регулятором рождаемости в деревне выступала младенческая смертность, причем именно в сторону повышения показателей рождаемости: смерть
ребенка в младенческом возрасте, в сущности, провоцировала новую беременность женщины, поскольку во
время кормления грудью вероятность зачатия значительно снижалась.
Данные о соотношении рождаемости и детской
смертности сохранились лишь по отдельным районам,
однако и эти отрывочные сведения подтверждают отмеченную закономерность о влиянии младенческой
смертности на рост рождаемости. Известно, что в Томском районе в 1946 г. рождаемость составила 926 человек, а смертность детей до одного года – 66 человек. В
третьем квартале 1947 г. в Томском районе родились
уже 1100 человек, а смертность детей до одного года
достигла 115 человек [5. Л.13]. В Зырянском районе в
1946 г. на 376 родившихся приходилось 19 смертей
детей до одного года, в 1947 г. из 596 родившихся
умерли 46 младенцев [6. Л.107].
На фоне роста рождаемости в послевоенные годы
чрезвычайно повысились показатели смертности. Причинами повышенной смертности в томской деревне
были заболевания бруцеллезом, туляремией, туберкулезом, воспалением легких, а также желудочнокишечные заболевания. Случалось, что голодавшие
крестьяне вскрывали скотомогильники с павшими жи69
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
вотными и, употребляя зараженное мясо, смертельно
заболевали. В послевоенные годы в сельской местности особенно опасной стала септическая ангина. Голодное население, в основном дети, собирали на полях
перезимовавшие под снегом колоски, в зерне которых
прорастал особый вид ядовитых грибков, вызывающих
горловое кровотечение, распад мягких тканей и судороги, заканчивавшиеся смертью [7. С. 99; 8. С.198].
В годы войны и первый послевоенный период в Томской области возникали очаги тяжелых инфекционных
болезней. Так, в конце 1944 г. в Пышкино-Троицком
районе было зафиксировано 17 случаев, в Парабельском
районе – 20 случаев заболевания сыпным тифом. В конце 1945 г. вспышка сыпного тифа имела место в УстьТыме Колгуякского сельсовета Каргасокского района [9.
Л. 12–13; 10. Л. 45]. Главной причиной повышенной
смертности был голод, разразившийся в стране в первые
послевоенные годы. В 1946–1948 гг. в стране наблюдалась самая высокая в послевоенное время смертность,
хотя показатели смертности были все же ниже, чем в
1921–1922 гг. или в начале 1930-х гг. По некоторым сведениям, в СССР в 1946–1948 гг. от голода и вызванных
им болезней погибло по примерным подсчетам около
двух миллионов людей [11].
В Томской области случаи голодной смерти среди
сельского населения наблюдались в 1946 г. в Шегарском районе. В Подобинском сельсовете умер от голода единоличник Карпов и двое его детей 8 и 10 лет. В
том же сельсовете в колхозе «14-я годовщина Октября»
четыре семьи опухли от голода, так как «не имели никаких продуктов питания» [12. Л. 4].
Полных данных об уровне смертности в Томской
области нет. Известно, однако, что в 1945 г. разница
между количеством рождений и смертей в Томской
области составила 1733 случая, или 0,27%. Для сравнения отметим, что коэффициент естественного прироста
сельского населения в Томской губернии в 1914 г. равнялся среди старожилов 2,9%, среди переселенцев –
2,6%. (Сохранились данные о естественном движении
среди спецпереселенцев Нарымского округа: в 1934 г.
смертность среди них превышала рождаемость на
1,65%. В 1935 г. наблюдался естественный прирост
населения, равный 0,12%, в 1936 г. – 0,4%.) Как видим,
за период между двумя мировыми войнами коэффициент естественного прироста томского крестьянства сократился в 10 раз.
По отдельным районам разница показателей рождаемости и смертности представляла собой следующее:
в Томском районе в 1946 г. умерли 366 человек, а общая естественная прибыль населения составила 560
человек. В Зырянском районе в 1946 г. смертность составила 170 человек, прибыль населения – 206 человек,
а 1947 г. при смертности 281 человек естественная
прибыль равнялась 315 человекам [5. Л. 13; 6. Л. 107].
В Чаинском районе скончались в 1947 г. 318 человек,
естественный прирост составлял 434 человека, в 1949 г.
умерли 267 человек, прибыль населения равнялась 267
человекам, в 1952 г., соответственно, – 345 и 853 человека [13. С. 462–463, 469]. Сопоставляя имеющиеся
данные о естественном движении населения в Томской
области и в ее отдельных районах послевоенного периода, можно сказать, что хотя по сравнению с дорево70
люционным периодом коэффициент естественного
прироста заметно сократился, все же показатели рождаемости более чем вдвое превышали смертность населения. Следовательно, замеченное падение численности сельского населения Томской области происходило
вследствие других причин, а именно – механического
движения населения, или его миграций.
Крестьянские переселения издавна служили одним
из важнейших источников формирования сибирского
населения. Однако свободное переселение крестьян на
рубеже 1920–1930-х гг. с началом коллективизации и
государственной политики раскулачивания сменилось
массовой высылкой сельского населения на территорию
Томско-Нарымского Приобья. Только за 1930–1931 гг. в
районы Нарымского края было принудительно переселено 284 тыс. человек [14. С. 4]. Одновременно происходила массовая миграция сельского населения в города,
но с установлением паспортного режима и запретом
свободных перемещений колхозного крестьянства канал
утечки сельского населения заметно сузился.
В военные и первые послевоенные годы в Томской
области продолжали действовать два разнонаправленных потока передвижения сельского населения. Первый из них по-прежнему обеспечивали ссылка и принудительное переселение. За 1941–1949 гг. в северные
районы Томской области было переселено 28 379 человек, в южные – 25 190 человек, в целом по области –
53 569 человек, или 21,8% всей численности сельского
населения по данным на 1941 г. [15. Л. 388]. В среднем
в районы Томской области прибывало почти по 6 тыс.
человек в год. В основном это были так называемые
спецпоселенцы, т.е. высланные из районов компактного проживания немцы, калмыки, литовцы, латыши,
эстонцы, крымские татары, чеченцы, греки. Кроме того, среди высланных были представители религиозных
объединений, «власовцы», «оуновцы», раскулаченные
из западных районов Украины и др. В некоторых селах
спецпоселенцы едва ли не удвоили численность населения. Так, количество жителей Белкинского сельсовета Парабельского района в 1949 г. увеличилось за счет
ссыльных латышей с 418 до 774 человек, в том числе
количество трудоспособных возросло с 193 до 420 человек [16. Л. 95].
Пополнение численности сельского населения за
счет ссыльных продолжалось и в начале 1950-х гг. Например, в октябре 1951 г. в Томскую область прибыло
шесть эшелонов, в которых находились 1 595 семей
репрессированных в количестве 6 070 человек, в их
числе 1 957 мужчин, 2 273 женщины, 1 840 детей. Всех
их расселили в Асиновском, Каргасокском, Тегульдетском, Верхнекетском, Чаинском, Парабельском районах [17. Л. 110]. Большая часть новопоселенцев была
направлена в леспромхозы, остальные – в сельхозартели и другие организации.
В годы войны томская деревня пополнялась за счет
эвакуированного из западных районов страны населения, а после Победы важным резервом пополнения
численности сельского населения стали демобилизованные воины. Однако из районов Томской области
выбывало гораздо больше людей, чем въезжало. При
этом из северных районов выезд людей едва ли не
вдвое превышал выезд из южных районов. По группе
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
северных районов выезд лиц, проживавших там в
1941 г., составил за девять последующих лет 62 410
человек, или 48,2%. Из южных районов в течение
1941–1949 гг. выехали 37 684 человека, или 32,4% всех
проживавших в 1941 г. Всего из Томской области выехали более 100 тыс. человек, что составило две пятых
крестьянского населения по данным на 1941 г. [15. Л.
388]. При этом количество выбывших из районов Томской области в 1940-х гг. почти наполовину превышало
количество прибывших. Отрицательное сальдо миграции крестьянского населения, составлявшее в целом по
области 18,9% численности жителей 1941 г., не
покрывалось естественным приростом и обусловливало
тот спад численности крестьян, который наблюдался в
Томской области в послевоенные годы.
Сокращение численности сельского населения Томской области в годы войны было в первую очередь обусловлено призывом в действующую армию, а также в
так называемую трудовую армию. В первые послевоенные годы происходил отток спецпереселенцев, бывших раскулаченных тридцатых годов, а также выезжавших за пределы области на воссоединение с семьями в связи с организованным набором на работу в промышленность, на учебу и т.д. В конце войны и сразу
после Победы началась реэвакуация части колхозных
семей на места прежнего проживания. Как следствие,
значительно сократилось число крестьянских дворов в
Асиновском, Чаинском, Парабельском и ПышкиноТроицком районах, откуда, в общей сложности, выбыли обитатели 640 дворов [18. Л. 9].
В первое послевоенное пятилетие наблюдался уход
колхозников на работу в промышленность, в частности
на лесозаготовки, в том числе и за счет организованного набора. В 1948 г. из колхозов Томской области
ушло на различные предприятия 2 887 человек, в
1949 г. уже 4 976 человек [15. Л. 278]. Более того, с
целью обеспечения кадрами лесной промышленности
Совет министров СССР издал 7 октября 1949 г. постановление, согласно которому лесозаготовительные
предприятия получили право зачислять на постоянную работу колхозников, направляемых колхозами на
сезон лесозаготовок и лесосплава. Нередкими были
случаи, когда из колхозов уходили на постоянную
работу в лесную промышленность последний кузнец,
плотник, машинист или другие крайне необходимые
колхозу работники, без которых останавливалась вся
производственная деятельность в колхозе. В результате этого в ряде колхозов не оставалось ни одного трудоспособного мужчины.
Легальным каналом оттока трудоспособного населения из сельской местности была армейская служба.
Нужно сказать, что многие фронтовики не возвратились в родные села и деревни, а постарались поселиться в городах или рабочих поселках. Точно так же, отслужив срочную службу в Советской армии, демобилизованные рядовые находили возможность не возвращаться в деревню. Деревенские девушки правдами и
неправдами выезжали в города и нанимались нянями,
домработницами, позже переходили на промышленные
предприятия.
Под влиянием обозначенных процессов изменялся
состав крестьянского населения Томской области, менялась вся картина деревенской жизни послевоенного
времени.
ЛИТЕРАТУРА
1. Алексеев В.В., Исупов В.А. Население Сибири в годы Великой Отечественной войны. Новосибирск: Наука, 1986. 232 с.
2. Исупов В.А. Городское население Сибири: От катастрофы к возрождению (конец 30-х – конец 50-х гг.). Новосибирск: Наука, 1991. 291 с.
3. Исупов В.А. Некоторые политические аспекты демографических катастроф в СССР // Социально-демографические проблемы истории Сибири XVII–XX вв.: Бахрушинские чтения 1995 г. Новосибирск, 1996. С. 119–125.
4. Миронов Б.Н. Традиционное демографическое поведение крестьян в XIX – начале XX в. // Брачность, рождаемость, смертность в России и
СССР. М.: Статистика, 1977. С. 83–104.
5. ЦДНИ ТО. Ф. 358. Оп. 1. Д. 376.
6. ЦДНИ ТО. Ф. 28. Оп. 1. Д. 329.
7. Бова П.А., Олейниченко В.Ф. Очерки по истории здравоохранения Томской области. Томск: Изд-во Том. ун-та, 1986. 152 с.
8. Исупов В.А. Демографическая сфера в эпоху сталинизма // Актуальные проблемы истории советской Сибири. Новосибирск: Наука, 1990.
С. 180–201.
9. ЦДНИ ТО. Ф. 607. Оп. 1. Д. 23.
10. ЦДНИ ТО. Ф. 607. Оп. 1. Д. 42.
11. Волков И.М. Деревня СССР в 1945–1953 годах в новейших исследованиях историков (конец 1980-х – 1990-е годы). Режим доступа:
www.auditorum.ru/books/343/r2gl3/pdf, 2000.
12. ЦДНИ ТО. Ф. 607. Оп. 1. Д. 260.
13. Яковлев Я.А. 700 кирпичиков для дома чаинской истории // Земля Чаинская: Сборник научно-популярных очерков к 100-летию с. Подгорного. Томск: Изд-во Том. ун-та, 2001. С. 436–509.
14. Данилов В.П., Красильников С.А. Предисловие // Спецпереселенцы в Западной Сибири. Весна 1931 – начало 1933 гг. Новосибирск, 1993.
С. 3–9.
15. ЦДНИ ТО. Ф. 607. Оп. 1. Д. 1152.
16. ЦДНИ ТО. Ф. 607. Оп. 1. Д. 1156.
17. ЦДНИ ТО. Ф. 607. Оп. 1. Д. 949(I).
18. ГАТО. Ф. Р-1700. Оп .4. Д. 75.
Статья поступила в редакцию журнала 11 декабря 2006 г., принята к печати 20 декабря 2006 г.
71
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
№ 300 (III)
ВЕСТНИК ТОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА
Сентябрь
2007
ПСИХОЛОГИЯ И ПЕДАГОГИКА
УДК (800:37):803
Н.А. Беленюк
К ВОПРОСУ ОБ ИСПОЛЬЗОВАНИИ АУТЕНТИЧНЫХ МАТЕРИАЛОВ В ПРОЦЕССЕ
ОБУЧЕНИЯ РЕАЛЬНОМУ ОБЩЕНИЮ СТУДЕНТОВ ТЕХНИЧЕСКОГО ВУЗА
Понятие общения определяется как процесс, в котором члены социума взаимодействуют между собой как личности и воздействуют друг на друга, можно сделать следующий вывод. Общение всегда сопряжено с содержанием мышления личности как
субъекта, акцептирующего и отражающего реальную действительность; в общении всегда играют определяющую роль индивидуальные и социальные особенности субъекта, его мотивы, цели и т.д., оказывающие определенное влияние на цели и мотивы партнера. Без учета вышеперечисленных факторов речевые действия студентов отрываются от их реальных чувств, мыслей, интересов, то есть теряется источник, питающий речевую деятельность. В нашей статье в качестве эффективного средства
обучения реальному общению на иностранном языке выступают аутентичные материалы, поскольку именно они обеспечивают формирование способности понимать иноязычную речь в естественных условиях общения.
Цель данной статьи – раскрыть сущность понятия
«реальное общение», а так же выделить некоторые
особенности обучения иноязычному общению на современном этапе.
Как отмечает О.М. Казарцева, основным способом
удовлетворения личных потребностей и интересов в
общении является речь. Именно поэтому его называют
речевым общением (в отличие от общения с помощью
других знаковых систем: мимического языка глухонемых, математических и химических, а также других
формул и символов) [1].
Речевое общение – это процесс взаимодействия между участниками коммуникации, который направлен
на реализацию конкретной, жизненной целевой установки, протекает на основе обратной связи в конкретных видах речевой деятельности. [2]
Но было бы не совсем верно соотнести речевое высказывание с понятием «деятельность». В процессе
речевого общения, речь не является самоцелью. Это
скорее средство для того, чтобы что-то сообщить, поделиться какой-либо информацией, проявить внимание
либо для того, чтобы каким-то образом воздействовать
на собеседника. Другими словами, «мотив речи заключен не в самой речи, а в деятельности более высокого
ранга – деятельности общения» [1. С. 31].
Речевая деятельность в качестве реализованной системы целенаправленных речевых действий, представляет собой важнейшую структурную частью коммуникативной деятельности. Следовательно, говорить о речи
как о деятельности мы можем только в том случае, если
рассматриваем ее в рамках коммуникации, которая, в
свою очередь, выступает как сторона общения.
Анализ различных источников (Е.И. Пассов,
А.А. Леонтьев, Л.С. Выготский) позволил нам выделить следующие характеристики речевого общения:
Сознательность – содержание общения (иначе, речевая деятельность) проистекает от содержания мышления,
которое в свою очередь, «питается объективной действительностью, поскольку сознание отражает эту действительность в процессе деятельности человека. <…> на
уровне отраженности в сознании содержание общения,
содержание любой проблемы представлено в виде предметов интереса человека, обсуждая которые человек ре72
шает ту или иную речевую, коммуникативную задачу, а
не просто выполняет речевое действие [3. С. 5].
Произвольность как способность субъекта общения
по его выбору в соответствии с ситуацией осуществить
или не осуществить какое-либо действие.
Намеренность – способность субъекта осуществлять то или иное действие, основываясь на принимаемом им решении, которое в свою очередь зависит напрямую от цели, которую субъект общения преследует.
Целенаправленность. Целью общения является то или
иное целенаправленное изменение в смысловом поле реципиента. [4] Другими словами цель отвечает на вопрос
«Ради чего существо вступает в акт общения?».
По мнению Е.Ф. Тарасова и Ю.А. Синица личность в
качестве субъекта общения, планирующего и осуществляющего его (общение), преследует свои цели, руководствуется мотивами, основанных на своих представлениях о целях и мотивах партнера, другого субъекта общения [5]. Цели и мотивы могут быть весьма и весьма
разнообразными и являть собой средства удовлетворения социальных, культурных, творческих, познавательных, эстетических и многих других потребностей.
Таким образом, на основании того, что понятие общения определяется как процесс, в котором члены социума взаимодействуют между собой как личности и
воздействуют друг на друга, можно сделать следующий вывод. Общение всегда сопряжено с содержанием
мышления личности как субъекта, акцептирующего и
отражающего реальную действительность; в общении
всегда играют определяющую роль индивидуальные и
социальные особенности субъекта, его мотивы, цели и
т.д., оказывающие определенное влияние на цели и
мотивы партнера.
Все это делает общение личностно ориентированным и личностно значимым.
Исследуя проблему типологии феномена «коммуникативная деятельность» в контексте обучения иноязычному общению, Н.В. Елухина и И.Я. Лупач выделяют следующие типы:
1. Учебное (данный тип общения предполагает передачу преподавателем не только знаний культуроведческого и страноведческого характера, но и создание
им проблемных ситуаций в качестве стимула для об-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
щения. Преподаватель управляет процессом общения
на занятии и создает благоприятные условия для его
осуществления).
2. Имитативное (имитация реального общения, знакомство с социокультурными особенностями реального
общения на изучаемом иностранном языке).
3. Симулятивное или подражательное (такое общение предполагает, что студенты учатся воспроизводить
коммуникацию, близкую к реальной ситуации).
4. Аутентичное (данный тип общения характеризуется как высшая ступень в данной иерархии; здесь
предполагается, что студенты умеют высказывать
собственные мнения по любым проблемам, которые
могут когда-либо возникнуть в реальном общении) [6].
Однако все выше перечисленные типы общения могут присутствовать только лишь на определенном этапе
обучения иноязычному общению и по сути своей отличаются от реального общения, обучение которому лежит в основе процесса преподавания иностранного
языка в техническом вузе. Данное различие заключается в самом определении понятия «реальное общение».
Отличительная его черта – наличие вполне определенной цели у субъекта, которая побуждает его «к совершению тех или иных поступков, что связано с необходимостью направленного выражения и передачи мыслей и чувств» [4]. Цель общения выступает в качестве
основополагающего фактора, так как именно он определяет выбор стратегии и тактики коммуникантами и
может быть достигнута путем последовательного решения коммуникативных задач [5].
Если же говорить о языковом оформлении высказывания, то здесь большинством ученых признается
фактор учета интенций или коммуникативных намерений. Важнейшим предварительным условием осуществления коммуникативного акта речевого общения выступает ситуативная необходимость или желательность
вступления в речевой акт, т.е. возникновение у индивида какой-то потребности, решить которую он сможет
лишь посредством вступления в речевое общение. Одним из возможных способов представить процесс устного общения является, по мнению некоторых современных ученых, систематизированный каталог коммуникативных интенций и их стандартных реализаций
Не менее важной для реального общения является мотив к деятельности. Данное понятие непосредственно
связано с понятиями «цель» и «интенция». Важнейшим
фактором, актуальным для нашего исследования, который стимулирует процесс иноязычного речевого общения, следует считать мотивацию усвоения иностранного
языка (ИЯ). В последние годы данная проблема исследуется в рамках деятельностного подхода к обучению, разработанного С.Л. Рубинштейном, А.Н. Леонтьевым и др.
С точки зрения психологии, мотив представляет собой то,
что объясняет характер данного речевого действия; тогда
как коммуникативное намерение выражает то, какую
коммуникативную цель преследует говорящий планируя
ту или иную форму воздействия на слушающего.» [8]. В
области обучения ИЯ психологические вопросы мотивации решаются в работах А.А. Алхазишвили, И.А. Зимней,
А.А. Леонтьева, Н.М. Симоновой и др.
Помимо этого для оптимальной организации речемыслительной деятельности необходимо выделить и
типы мотивации. А.А. Леонтьев выделяет два типа мотивов, которые определяют мотивацию: это внешние и
внутренние мотивы [4]. Внешние мотивы не связаны с
содержанием учебного материала: мотив долга, обязанности (широкие социальные мотивы), мотив оценки,
личного благополучия (узко социальные мотивы), отсутствие желания учиться (отрицательные мотивы).
Внутренние мотивы, напротив, связанны с содержанием учебного материала: мотивы познавательной деятельности, интереса к содержанию обучения (познавательные мотивы), мотивы овладения общими способами действий, выявление причинно-следственных связей в изучаемом учебном материале (учебно-познавательные мотивы).
По мнению некоторых ученых, интерес к процессу
обучения по ИЯ, держится на внутренних мотивах,
которые исходят из самой иноязычной деятельности.
При этом ключевыми и решающими параметрами считаются, те, которые присущи данному конкретному
субъекту: личный опыт, интересы и склонности, эмоции и чувства, мировоззрение, статус в коллективе. Это
позволяет вызвать у студентов истинную мотивацию. В
этом случае «работает не стимуляция, а внутреннее
побуждение; мотивация оказывается не привнесенной в
обучение извне, не навязанной ему, а является прямым
порождением самого метода обучения» [7. С. 11].
Поскольку обучение иноязычному общению происходит посредством общения, которое является сугубо
личностным процессом, в котором осуществляется обмен идеями, интересами, мыслями, то при коммуникативном обучении учет личностных свойств обучающихся имеет первостепенную значимость. Без учета
вышеперечисленных факторов речевые действия студентов отрываются от их реальных чувств, мыслей,
интересов, то есть теряется источник, питающий речевую деятельность.
Именно учет личностных свойств приводит к возникновению ситуационной коммуникативной мотивации, т.е. обеспечивает инициативное участие студента
в реальном общении.
В нашей статье в качестве эффективного средства
обучения реальному общению на иностранном языке
выступают аутентичные материалы, поскольку именно
они обеспечивают формирование способности понимать
иноязычную речь в естественных условиях общения.
В ходе последних десятилетий, аутентичные материалы становится все более и более популярным средством
обучения иноязычному общению студентов технических
вузов. Многие преподаватели признают тот факт, что использование аутентичных материалов позволяет выйти за
рамки учебника, а так же то, что аутентичные материалы
могут применяться для решения различного рода задач в
процессе обучения иноязычному общению.
Тем не менее, нельзя не признать факт существования проблемы, что для того, чтобы студенты смогли
успешно применить полученные знания в реальной
ситуации общения, разговорной практики в рамках
аудиторных занятий недостаточно. «Я могу понимать
английский язык моего преподавателя, но когда я говорю с реальными людьми, я не могу понять их». Такого
рода комментарий, вполне вероятно слышали много
преподавателей.
73
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Поскольку главной целью обучения является подготовка студентов к речевому общению в естественных
условиях, процесс обучения будет только тогда целенаправленным и эффективным, когда уже в это время
студент встретился с трудностями естественной речи и
научился их преодолевать. Таким образом, роль аутентичных материалов в создании иллюзии естественной
речевой среды трудно переоценить. Следовательно,
применение и рассмотрение особенностей работы с
ними в процессе обучения общению представляется
более целесообразным и эффективным именно в рамках подготовки студентов к реальному общению с носителями языка.
Для того, чтобы использовать язык того или иного
языкового сообщества с наибольшей эффективностью,
необходимо знать социолингвистические правила речевой коммуникации, характерные для данного общества, т.е. в полной мере осознавать влияние социальных факторов на речевое поведение коммуникантов.
Овладевая языком собственного языкового сообщества,
люди в основном неосознанно приобретают различного
рода знания, которые позволяют им использовать родной язык соответствующим образом. Эти знания, представляющие собой социолингвистическую компетенцию говорящего. Именно поэтому при отборе материалов следует отдавать предпочтение аутентичным материалам, которые репрезентирующим разговорный
стиль повседневного общения. Из письменных источников можно использовать тексты современных зарубежных учебников, публицистические и страноведческие тексты, а также монологи и диалоги персонажей
художественных произведений, написанных в стиле
разговорной речи. Важно, чтобы в тексте использовались слова и словосочетания, характерные для устного
неофициального общения. Эти лексические эквиваленты следует вводить до слушания текста в сочетании с
их литературными эквивалентами.
Нужно также познакомить студентов с образцами
распространенных жанров/типов текстов, показав логико-композиционные и языковые особенности их реализации на изучаемом языке. К таким жанрам следует
отнести: рассказ, описание, сообщение, объяснение,
доказательство, отзыв, беседу, интервью, расспрос,
спор, дискуссию.
Для приобретения фоновых знаний и формирования
способности к реальному общению на изучаемом языке
студент должен получать необходимую информацию о
стране изучаемого языка и ее народе. Источником могут служить фильмы к зарубежным учебникам, а также
художественные фильмы, в том числе и сериалы, если
действие в них происходит в стране изучаемого языка,
учебные телефильмы.
Другой немаловажный фактор коммуникации – адресат. Люди, с которыми человек взаимодействует чаще всего, также определяют содержание социолингвистической компетенции, т.е. сеть регулярных социальных контактов индивида отражает потенциальный набор лингвистических влияний на его речь. Какие именно из этих контактов способны оказывать большее
влияние, может быть выяснено путем соотнесения социальных размеров солидарности и статуса. Следует
учитывать, что речевое и неречевое поведение коммуникантов определяется социальным контекстом, то
есть коммуникативной ситуацией. В этой связи прослушивание или чтение аутентичного текста должно
предваряться анализом ситуации, а иногда и ее описанием. Если источник визуальный, тогда ситуация представлена зрительно. В случае же предъявления аудиотекста без зрительной опоры преподавателю следует
самому создать ситуацию общения и описать ее до
прослушивания текста.
Более того, необходимо уделить особое внимание
анализу речевого и неречевого поведения говорящих в
зависимости от ситуации. Преподавателю следует обратить внимание на то, как обращаются друг к другу
коммуниканты в ситуациях официального/неофициального общения, как запрашивают информацию,
обращаются с просьбой, здороваются, прощаются, начинают и завершают разговор и так далее. Нужно также сообщить учащимся слова, закрепленные за определенными ситуациями (приветствия, обращения,
поздравления).
Таким образом, продуманная организация учебного
процесса, в основе которого лежит использование
аутентичных материалов, отобранных в соответствии с
уровнем языковой подготовки, индивидуальных особенностей, интересами студентов; четкость и логичность изложения, максимальная опора на активную
мыслительную деятельность, разнообразие приемов
обучения, уточнение задач восприятия позволяет создать внутреннюю мотивацию, направить внимание
студентов на моменты, которые помогут запрограммировать будущую практическую деятельность с воспринятым материалом.
ЛИТЕРАТУРА
1. Казарцева О.М. Культура речевого общения: теория и практика обучения: Учеб.е пособие. М.: Флинта; Наука, 2001. 336 с.
2. Антон Э. Исследования проблемы речевого взаимодействия на уроке в некоторых зарубежных странах // Измерения в исследовании проблем воспитания. Тарту, 1973. 276 с.
3. Носович Е.В., Мильруд Р.П. Критерии содержательной аутентичности учебного текста // ИЯШ. 1999. № 2. С. 5–6.
4. Леонтьев А.А. Потребности, мотивы, эмоции: Конспект лекций. М.: Изд-во МГУ, 1971. 125 с.
5. Синица Ю.А. Формирование социолингвистической компетенции в процессе обучения устному иноязычному общению студентов неязыковых вузов (в контексте национальной культуры Франции): Дис. ... канд. пед. наук. М., 2000. 264 с.
6. Лупач И.Я. Социо-культурный подход в методике преподавания иностранных языков в техническом университете: Дис. ... канд. пед. наук.
Таганрог, 2000. 236 с.
7. Зимняя И.А. Психологические аспекты обучения говорению на иностранном языке. М.: Просвещение, 1978.
8. Пассов Е.И., Кузовлев В.П., Коростелев В.С. Цель обучения иностранному языку на современном этапе развития общества // ИЯШ. 1987.
№ 6. С. 11–12.
Статья поступила в редакцию журнала 18 декабря 2006 г., принята к печати 25 декабря 2006 г.
74
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
УДК 796.012
С.В. Радаева, В.Г. Шилько
УЧЕБНАЯ И ВНЕУЧЕБНАЯ ФОРМЫ ФИЗИЧЕСКОГО ВОСПИТАНИЯ СТУДЕНТОВ
С ИСПОЛЬЗОВАНИЕМ СПОРТИВНО-ОРИЕНТИРОВАННЫХ ТЕХНОЛОГИЙ
Анализируется эффективность учебной и внеучебной форм физического воспитания студентов с использованием спортивноориентированных технологий.
Одной из причин низкой эффективности образовательно-воспитательного процесса по физическому воспитанию в вузах нефизкультурного профиля является
несовершенство традиционно сложившейся системы
организации физкультурно-спортивной деятельности,
ограниченность и моральное старение форм организации учебного процесса (преимущественно технологий
общеразвивающей направленности).
Традиционные технологические конструкции, применяемые в большинстве вузов, из-за слабо развитой
физкультурно-спортивной инфраструктуры не решают
в полной мере проблем оптимизации физической подготовленности, функционального состояния и формирования потребностно-мотивационной сферы студентов к регулярным занятиям физическими упражнениями [3, 4 и др.]. Кроме того, обязательный курс физического воспитания в объеме 400 часов не позволяет
осуществлять процесс физического совершенствования
более 2 раз в неделю (4 часа). Это не соответствует
физиологическим нормативам (6–8 часов в неделю) и
явно недостаточно для поддержания на оптимальном
уровне физической и умственной работоспособности
студентов [1, 2 и др.].
Сложившаяся ситуация и предопределила объективную необходимость поиска новых путей дополнительных форм занятий физическими упражнениями,
которые способствовали бы оптимальному удовлетворению физкультурно-спортивных интересов и потребностей студентов на основе применения спортивноориентированных технологий как в структуре учебного
расписания (учебное время), так и в свободное от учебы время.
Далее для удобства изложения мы будем использовать понятия «учебная форма организации занятий по
дисциплине «Физическая культура» и «внеучебная
форма организации занятий по дисциплине «Физическая культура».
Учебная форма организации занятий по дисциплине
«Физическая культура» – занятия физическими упражнениями в режиме учебного времени организации физкультурно-спортивной деятельности. Внеучебная форма – реализация обязательного курса физического воспитания в свободное от основных занятий время, в том
числе в выходные и праздничные дни.
Для изучения влияния спортивно-ориентированных
технологий (аэробика, шейпинг, бодибилдинг, плавание) на воспитание физических качеств, развитие
функциональных возможностей и формирование мотивационных потребностей студентов к регулярным занятиям физическими упражнениями на кафедре физического воспитания Томского государственного университета в течение 6 лет (в 3 этапа) проводился педагогический эксперимент (2000–2006гг.).
На первом этапе (2000 г.) были проведены теоретические изыскания, проанализирован опыт инновационной деятельности в области организации физического воспитания в вузе.
На втором этапе (2001–2002 гг.) на основании теоретических данных были разработаны спортивноориентиованные технологии физического воспитания
для студентов классического университета, обучающихся по дисциплине «Физическая культура» в структуре учебного расписания (первая экспериментальная
группа) и в свободное от учебы время (вторая экспериментальная группа).
На третьем этапе (2002–2005 гг.) был выполнен
основной педагогический эксперимент, изучены вопросы формирования физических качеств и мотивационной сферы студентов к физическому совершенствованию и здоровому образу жизни, наработанный опыт
оформлен в учебные планы и методические разработки. В эксперимент было вовлечено 1385 студентов,
посещавших занятия по физической культуре в учебное (включая контрольную группу общей физической
подготовки) и в свободное от учебы, удобное (внеучебное), время.
Численность первой экспериментальной группы
составила 623 чел. (194 мужчины; и429 женщин). По
физкультурным специализациям студенты этой экспериментальной группы были распределены следующим
образом:
– аэробика –120 чел.;
– шейпинг – 118 чел.;
– бодибилдинг: мужчины – 96, женщины – 104;
– плавание: мужчины – 98; женщины – 87.
Во вторую экспериментальную группу вошли 640
студентов (мужчин – 208, женщин – 423); учебнотренировочная деятельность по избранным направлениям двигательной деятельности осуществлялась в
свободное от основных занятий время; по физкультурным специализациям студенты были распределены так:
– аэробика – 112 человек;
– шейпинг – 103 человека;
– бодибилдинг: мужчины – 98, женщины – 108;
– плавание: мужчины – 110, женщины – 100.
Контрольную группу составили 122 студента
(64 мужчины и 58 женщин), посещавших отделение
общефизической подготовки (ОФП) в режиме учебной
формы организации занятий.
Экспериментальные спортивно-ориентированные
технологии, разработанные на основе популярных в
студенческой среде видов спорта и двигательной активности, включали базовые компоненты общепедагогических технологических конструкций, адаптированных к условиям и специфике физкультурно-спортивной
деятельности в вузе.
75
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Основополагающим компонентом технологической
модели по всем двигательным направлениям являлась
постановка целей и задач, реализация которых осуществлялась в процессе обучения и совершенствования
технических элементов, овладения теоретическими и
методико-практическими знаниями и умениями в области избранного вида спорта и двигательной активности. Учитывая спортивную направленность учебных
программ, участников эксперимента ориентировали не
только на овладение техническими и методическими
навыками, но и на подготовку и участие в соревнованиях, соответствующих их квалификации, и выполнение спортивных разрядов.
Реализация целей и задач предполагала широкий выбор адекватных средств и методов их решения. В процессе занятий предусматривалось использование разнообразных комплексов общеразвивающих и специальных
упражнений из арсенала средств игровых видов спорта,
легкой атлетики, плавания, лыжной подготовки, ОФП;
применялись соответствующие виду спорта или двигательной активности инвентарь и оборудование (тренажерные устройства, отягощения, аудио- и видеотехника,
лыжный и легкоатлетический инвентарь и т.д.).
Построение технологической цепочки реализации
учебного материала, способствующей ускорению процесса адаптации организма к применяемым педагогическим воздействиям по всем двигательным направлениям, предполагало использование информационнотехнических средств обучения и воспитания (информационные технологии, аудиовизуальные средства, тренажерные комплексы и т.д.). Более широко программированное обучение было представлено в технологиях аэробики и шейпинга, основу которых составляли
разработанные авторами программы, а их реализация в
учебном процессе осуществлялась преимущественно
через аудио- и видеокомплексы в сочетании с элементами традиционной классической системы обучения.
Построение взаимоотношений между преподавателем и студентом в процессе спортивно-тренировочной
деятельности осуществлялось на основе дифференцированного и индивидуализированного подходов к занимающимся с учетом физкультурно-спортивных интересов, состояния здоровья, физической подготовленности, степени сформированности потребностно-мотивационной сферы и т.д.
Профессионализм преподавателя проявлялся не
только в методическом построении занятий, где требовалось обеспечить соответствие объема и интенсивности применяемой нагрузки индивидуальному морфофункциональному и психологическому статусу студента, но и в осуществлении комплексного контроля оценки физической подготовленности и реакции организма
на физическую нагрузку (функциональное тестирование). Использование технологий спортивно-ориентированного физического воспитания предопределило
творческий подход преподавателя к учебному процессу, который позволял успешно решать организационные и методические задачи и принимать правильные
управленческие решения.
Мотивационное обеспечение учебно-образовательного процесса в спортивно-ориентированном физическом воспитании во многом зависит от правильного
76
методико-практического построения занятий, которое
детерминируется адекватным влиянием физических
упражнений, природных и социальных факторов на
организм занимающихся. Применение учебной и внеучебной форм физического воспитания предоставляет
широкий спектр возможностей для студентов в реализации физкультурно-спортивных интересов и потребностей, в коррекции мотивационной сферы.
Ежегодное двухразовое тестирование физической
подготовленности, функционального состояния студентов обеих форм обучения обусловило необходимость применения современных средств и методов обработки информации, в том числе компьютерной диагностики. Компьютеризация учебного процесса позволяла в ходе эксперимента своевременно получать адекватную информацию, на основании которой осуществлялся экспресс- анализ диагностируемых параметров и
производилась корректировка учебных программ.
Реализация экспериментальной программы ежегодно осуществлялась в течение 6 этапов для занимавшихся в структуре учебного расписания и 5 этапов (2-я
контрольная группа не занималась лыжной подготовкой) в свободное от учебных занятий время. В течение
учебного года физическая нагрузка распределялась в
следующей последовательности:
1-й этап (1 сентября – 10 октября, стадион ТГУ).
ОФП, легкая атлетика, подвижные игры, футбол, контрольное тестирование уровня общей физической подготовленности и функционального состояния. Конкурсный отбор на специализации по видам спорта.
2-й этап (11 октября – 28 декабря, специализированные залы, бассейн). Занятия в соответствии с учебным
планом специализаций. Контрольное тестирование
уровня специальной физической подготовленности.
3-й этап (4 февраля – 10 марта, лыжный стадион
ТГУ). Лыжная подготовка.
4-й этап (11 марта – 30 апреля, специализированные
залы, бассейн). Занятия на специализациях. Реализация
задач в зависимости от курса обучения. Повторное тестирование уровня специальной физической подготовленности.
5-й этап (3 – 29 мая, стадион ТГУ). ОФП, легкая атлетика, футбол, волейбол, баскетбол, подвижные игры.
Повторное тестирование уровня общей физической
подготовленности и функционального состояния.
6-й этап (30 мая –2 июня, аудитории КФВ). Зачет по
теоретическому разделу учебной программы с обязательным предоставлением реферата по избранному
виду спорта или двигательной активности.
После окончания эксперимента был проведен сравнительный анализ показателей исследуемых параметров (физическая подготовленность, состояние функциональных систем организма, потребностно-мотивационная сфера) у студентов учебной и внеучебной
форм занятий, обучавшихся в течение 3 лет по экспериментальным учебно-тренировочным программам
разработанных технологий ранее перечисленных видов
спорта и двигательной активности. Организация учебного процесса по дисциплине «Физическая культура» с
использованием спортивно-ориентированных технологий позволила за три года занятий достоверно (р<0,05)
улучшить около 67% показателей физической подго-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
товленности студентов обеих форм обучения и оценить
значимость предложенных экспериментальных технологий в развитии жизненно важных физических качеств (в процентах приведены величины сдвига показателей за три года занятий):
– у мужчин видом спорта, оптимально ориентированным на развитие основных физических качеств
(скоростно-силовых, гибкости, силы, быстроты и выносливости), является бодибилдинг: достоверные изменения у студентов, занимавшихся по учебному расписанию, отмечены в 100% показателей, во «внеучебных» группах – в 80% (достоверных изменений не отмечено в развитии выносливости);
– у женщин более высокие результаты, характеризующие уровень физического развития, тоже отмечены
на отделении «бодибилдинг». Однако средние значения достоверных изменений за три года занятий во
«внеучебных» группах по перечисленным выше физическим качествам ниже, чем у мужчин этой же формы
обучения, – в 60% показателей;
– менее ориентированным на развитие основных
физических качеств видом спорта по результатам
исследований признаны у мужчин плавание (достоверные изменения отмечены в 60% показателей независимо от формы обучения), у женщин – шейпинг
(в первой экспериментальной группе изменения зафиксированы в 60% показателей во второй группе –
в 40%);
– достоверные изменения, характеризующие уровни
развития физических качеств в контрольных группах
(ОФП), у мужчин и женщин отмечены в 80% тестов;
– в экспериментальных группах более высокие показатели в развитии скоростно-силовых качеств отмечены у мужчин на всех специализациях (учебная форма – 100% показателей, внеучебная – 87,5%);
– у женщин достоверные изменения отмечены на
всех физкультурных специализациях в развитии скоростно-силовых качеств и гибкости: у представительниц
первой экспериментальной группы – в 100% показателей, у второй – в 75%; средние значения идентичны для
обеих групп;
– минимальные достижения по всем двигательным
направлениям зафиксированы у мужчин в развитии
выносливости (в 50% показателей достоверные сдвиги), у женщин – в совершенствовании быстроты (37,5%
достоверных изменений в равной пропорции для обеих
экспериментальных групп);
– достоверные изменения в развитии самого проблемного физического качества, каким является выносливость, отмечены у мужчин на отделениях «бодибилдинг» (учебная форма организации занятий) и
«плавание» (внеучебная форма);
– оптимальным видом спорта в развитии быстроты
у мужчин признан бодибилдинг, у женщин – плавание:
в обеих экспериментальных группах отмечены качественные сдвиги в 100% тестов;
– достоверные изменения в развитии силовых качеств в обеих экспериментальных группах, как и ожидалось, зафиксированы у мужчин на отделении «бодибилдинг», у женщин – на отделениях «бодибилдинг» и
«плавание».
Со стороны функциональных показателей в обеих
группах как у мужчин, так и у женщин отмечена слабо
выраженная положительная динамика уровня здоровья и
функциональных характеристик организма (прежде всего
сердечно сосудистой системы). Важным фактом, выявленным в результате исследования, является то, что ни по
одному параметру не зафиксировано достоверного снижения уровня здоровья студентов обеих форм обучения.
Результаты социологических исследований свидетельствуют, что использование спортивно-ориентированных технологий способствует формированию и
коррекции мотивационной сферы. Внеучебная форма
физического воспитания более эффективна в формировании устремлений студентов к регулярным занятиям
физическими упражнениями.
Оценивая эффективность учебной и внеучебной
форм реализации учебно-образовательного процесса по
физическому воспитанию в вузе, необходимо отметить
следующее:
– студенты, обучающиеся по дисциплине «Физическая культура» в свободное время, придают меньшую
значимость развитию основных физических качеств,
чем занимавшиеся в режиме учебного расписания;
– для студентов второй экспериментальной группы
более значимыми являются такие ценности, как удовлетворение двигательных интересов и потребностей и
достижение личностных целей в процессе занятий
(коррекция фигуры, увеличение мышечной массы,
снижение массы тела, улучшение рельефа мышц, увеличение силовых показателей основных групп мышц
укрепление здоровья и т.д.);
– показатели развития основных жизненно важных
физических качеств в целом выше у занимавшихся в
режиме учебного расписания;
– у студентов из «внеучебных групп» сформировавшиеся мотивационные устремления более устойчивы, чем у представителей основной формы обучения.
Результаты эксперимента позволяют утверждать,
что интеграция в учебном процессе двух форм обязательного курса физического воспитания будет способствовать повышению эффективности в реализации целей и задач, стоящих перед физкультурными подразделениями высшей школы.
ЛИТЕРАТУРА
1. Бальсевич В.К. Концепция альтернативных форм организации физического воспитания детей и молодежи // Физическая культура: воспитание, образование, тренировка. 1996. № 2.
2. Бальсевич В.К. Перспективы развития общей теории и технологий спортивной подготовки и физического воспитания (методологический
аспект) // Теор. и практ. физич. культ. 1998. № 10.
3. Лубышева Л.И. Концепции формирования физической культуры человека. М.: ГЦОЛИФК, 1992.
4. Шилько В.Г. Физическое воспитание студентов с использованием личностно-ориентированного содержания физкультурно-спортивной деятельности. Томск: ТГУ, 1995.
Статья поступила в редакцию журнала 10 декабря 2006 г., принята к печати 19 декабря 2006 г.
77
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
№ 300 (III)
ВЕСТНИК ТОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА
Июль
2007
КРАТКИЕ СВЕДЕНИЯ ОБ АВТОРАХ
АГИШЕВА Ольга Владимировна, аспирант кафедры политологии философского факультета Томского государственного университета. Email: agaton@rambler.ru
БАБУТА Марина Николаевна, аспирант кафедры отечественной истории исторического факультета Томского государственного университета. Е-mail: babuta_m@rambler.ru
БЕЛЕНЮК Наталья Александровна, преподаватель кафедры Английского языка и технических коммуникаций ИМОЯК Томского политехнического университета. E-mail: natatomsk3080@mail.ru
ВЕСЕЛОВА Анна Петровна, аспирантка кафедры отечественной истории исторического факультета Томского государственного университета. Е-mail: vpz@tsu.ru
ДЕМИДОВА Татьяна Александровна, аспирант третьего года обучения кафедры русского языка филологического факультета Томского
государственного университета. E-mail: demidtanya@mail.ru
ЖДАНОВА Инна Валерьевна, ассистент кафедры социальной работы факультета гуманитарного образования Новосибирского государственного технического университета. E-mail: zhvkir@yandex.ru
ИЖЕНДЕЕВ Алексей Юрьевич, аспирант кафедры отечественной истории Томского государственного университета. Е-mail: vpz@tsu.ru
КОНОНЧУК Инесса Яковлевна, старший преподаватель кафедры общего, славяно-русского языкознания и классической филологии Томского государственного университета. E-mail: nvsavel@rambler.ru
КРИВОШЕЕВ Алексей Викторович, аспирант кафедры истории философии и логики, философского факультета Томского государственного
университета. Е-mail: vpz@tsu.ru
НЕКРАСОВ Вячеслав Лазаревич, аспирант кафедры истории социально-гуманитарного факультета Сургутского государственного педагогического университета. E-mail: katon1981@yandex.ru
ОГНЕВ Виталий Николаевич, аспирант кафедры социологии философского факультета Томского государственного университета. E-mail:
agaton@rambler.ru
ПОЛУХИН Андрей Николаевич, аспирант кафедры истории Древнего мира, Средних веков и методологии истории исторического факультета Томского государственного университета. E-mail: poluhin76@mail.ru
РАДАЕВА Светлана Викторовна, старший преподаватель кафедры физического воспитания и спорта факультета физической культуры Томского государственного университета. E-mail: ffk@mail.tsu.ru
САХАРОВА (Замятина) Елена Викторовна, аспирант кафедры русской и зарубежной литературы филологического факультета Томского
государственного университета. E-mail: evz_t@mail.ru
СВЕЧКАРЕВА Яна Владимировна, аспирант третьего года обучения кафедры русского языка филологического факультета Томского государственного университета. E-mail: damka@sibmail.com
СОЛОВЬЕВ Павел Владимирович, аспирант кафедры музеологии исторического факультета Томского государственного университета.
E-mail: museology_77@mail.ru
ПУЧКИНА Юлия Александровна, ассистент кафедры социальной работы Томского государственного университета. E-mail:
puchkina2007@mail.ru
СОКОЛОВА Ольга Викторовна, аспирант кафедры истории современной русской литературы ХХ в. филологического факультета Томского
государственного университета. E-mail: katunin@mail.tsu.ru
СТРЕЛЬНИКОВА Анна Борисовна, аспирант кафедры истории русской литературы ХХ века филологического факультета Томского государственного университета. Е-mail: AnnaS24@yandex.ru
ФИЛИППОВА Анна Борисовна, заместитель директора по учебно-воспитательной работе филиала Российского государственного социального университета (г. Советский Ханты-Мансийского автономного округа Тюменской области). E-mail: rgsu-sov@yandex.ru
ШИЛЬКО Виктор Генрихович, доктор педагогических наук, декан факультета физической культуры Томского государственного университета, зав.
кафедрой физического воспитания и спорта факультета физической культуры Томского государственного университета. E-mail: vshilko@mail.ru
ШИПИЛИНА Галина Вячеславовна, старший преподаватель кафедры гуманитарных дисциплин Томского сельскохозяйственного института, соискатель кафедры музеологии и экскурсионно-туристической деятельности ИИК ТГУ. E-mail: shipg@mail.ru
ЮРЬЕВ Роман Александрович, аспирант кафедры философии и методологии науки философского факультета Томского государственного
университета. E-mail: agaton@rambler.ru
ЯРИЦА Людмила Ивановна, аспирант кафедры русского языка филологического факультета Томского государственного университета.
E-mail: liya@yandex.ru
78
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
№ 300 (III)
ВЕСТНИК ТОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА
Июль
2007
АННОТАЦИИ СТАТЕЙ НА АНГЛИЙСКОМ ЯЗЫКЕ
LITERATURE STUDIES AND LINGUISTICS
Р. 5. Demidova T.A. IMAGE UNITS IN FICTION. THE CONSEPTIONAL ANALYSIS. The investigation of the image units from
the point of view of their functioning in fiction is provided on the basis of V. Astafyev’s prose. Two concepts (WAR and WATER) are
singled out and analyzed. Much attention is paid to the semantics of the image units, used for the description of each concept.
Р. 8. Kononchuck I.Ja. THE WORD-FORMATIVE ADAPTATION OF THE BORROWED WORDS (LOANWORDS) IN THE
RUSSIAN LANGUAGE OF XVIII. The author of the article dwells on the word-formative adaptation of the foreign words in the Russian language of XVIII on the base of the letters by A.V. Suvorov. The process of adaptation was going on simultaneously with active
derivation from earlier borrowed words, which resulted in the enrichment of the Russian lexical system and caused variation of the units
with genetically different structural elements.
Р. 11. Sakharova (Zamyatina) E.V. LANDSCAPE TOPOS IN «BELKIN’S STORIES» OF A. PUSHKIN IN THE CONTEXT OF
RUSSIAN PROSE DEVELOPMENT IN THE FIRST THIRD OF NINETEEN CENTURY. The peculiar properties landscape
topos functioning in Russian narratives in first third of nineteen century, particulary in Pushkin’s prose, is examined in this article. The
landscape topos is examined as significant category of artistic world of literary work reflecting author’s conception of world outlook.
Р. 15. Svechkaryova J.V. ABOUT THE WORD DERIVATIONAL POTENTIAL AS A LINGUISTIC CATEGORY. The given
article examines the derivational potential phenomenon, the broad and narrow understanding of this category. The factors, that affect the
development of the word-forming capabilities of word, are displayed. The ways of revealing and describing the potentials of a nominative unit in various word-forming categories are suggested.
P. 17. Sokolova O.V. MORTAL DISCOURSE IN NEOAVANT-GARDE («CONVERSATION ON DISTANCE» AIGI’S, «NINE
BOOKS» CENTURY SOSNORA’S). In it`s article examined a mortal discourse at different levels as expression of aesthetic demonstration and as the basic category of poetics of avant-guard creativity. Statement of a problem of death reflects avant-guard trend to
maximal freedom from any discourses which is expressed in existence of the aesthetic subject on the verge of a life and death. Interpretation a mortal discourse is connected with an author's self-reflection about creativity, about mission of the poet, about the letter as destruction. On the basis of the lead analysis mortalling the discourse is understood as model neavant-gard creativity.
Р. 20. Strelnikova А.B. THE MOTIF AS A WAY TO REFLECT INTERPRETER’S СONSCIOUSNESS (ON F.SOLOGUB’S
TRANSLATIONS FROM P. VERLAINE’S POETRY). The paper deals with the category of motif as one of the ways to reflect
F. Sologub’s individual consciousness in his translations of P. Verlaine’s poetry. The author of the article analyses the motifs of moon,
azure, depression and whisper to find out codes of their translation and meaning of semantic gaps in the original texts
Р. 24. Yaritsa L.I. THE USAGE OF PUNCTUATION MARKS IN WRITING OF LANGUAGE GROUP. This paper is of the Russian punctuation usage. For this research the notes of Tomsk students were used. Some questions of application of punctuation marks
were considered.
PHILOSOPHY
P. 26. Agisheva O.V. THE CITY AND IT’S IMAGE IN THE WORLD OF POLITICAL. This article devoted by consideration the
image of city in the political sphere of society. The figurativeness of political world deep-rooted in the Russian political culture. And on
the other hand, the city occupies the particular position in the political space. In the contemporary political science the perception urban
environment as «pivot» around which revolve all modern political process significantly. That’s why educated application the image of
city in the politics brings practicable success.
Р. 31. Zhdanova I.V. THE PROBLEMS OF MODERNIZATION GERONTOLOGY EDUCATION OF SOCIAL WORKERS IN
THE RUSSIAN HIGHER SCHOOL. The article is about the development of gerontology education in the condition of modernization
the university social education. The brief analysis of the basic socially-philosophical approaches is led to research of problems of an old
age and ageing in a modern society. The author compares the structure of socio-gerontological science and the role of normative and
interpretative approaches in the process of gerontology training.
P. 34. Krivosheev A.V. THE ACTION AS A BASIS OF FUNDAMENTAL ONTOLOGY OF M.M. BAKHTIN. This article presents the analysis of philosophical work of M.M. Bakhtin «To the philosophy of action». This article is devoted to the consideration of
one aspect of action, namely the problem of the search of action’s absolutely indispensable basis in theoretical sciences and aesthetics,
that is a problem of duty of action.
P. 38. Ognev V.N. THE POST-HIGHER EDUCATION OF MODERN RUSSIA: INSNTITUTIONAL AND MOTIVATIONAL
ASPECTS. In this article there are some institutional and motivational features of getting the degree of a post-graduate in Russia. The
discovered features are the result of a comparative analysis of interviews with experts (the heads of post-graduate departments) and postgraduates.
79
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Р. 41. Philippova A.B. THE CIVIL VALUES AS A FACTOR OF EDUCATION. The education as social process is considered from
the point of view of civil values. Making of system of education are analyzed in a context of development of liberal ideology.
P. 46. Yuriev R.A. THEMATISATION OF THE PROBLEM OF IDEOLOGY IN THE ASPECT OF UNIVERSALITY OF USE,
OF THE PROBLEM OF SELF-FOUNDATION AND OF THE PROBLEM OF DESCRIPTION. This article considers the specifics of analysis of the problem of ideology in the context of phenomenological thinking.
HISTORY
Р. 49. Babuta M.N. FACTORS OF ETHNIC CONSCIENCE PRESERVATION OF UKRAINIANS IN CANADA. The article
studies the reasons, ways and mechanisms of the Ukrainian identity preservation. The role of the church, public and cultural organizations is analyzed.
P. 52. Veselova A.P. THE HISTORIC PRACTICES OF THE RESEARCH OF THE OLD BELIEVER’S FAMILY:
HISTORIOGRAPHICAL REVIEW. The article is devoted to the analysis of the historic practices of the investigation of the old believer’s family relations, revelation their scientific and informative potential in order to adequate comprehension of the institution of the
modern and past old believer’s family.
P. 55. Igendeev A.Y. TOMSKS DISTRICT OF ROADS OF COMMUNICATION. The article is dedicated to Tomsk district of communication lines. It is given a short description of functions, lines of communication and evolution of the district. At the end of the article it is given chronological list of district heads. It is suggested the following periodization: 1) 1895–1913 – the phase of creation and
beginning of working of the district; 2) 1913–1917 – the phase of structure reforms and I world war; 3) 1917–1920 – the phase of
nationhood crisis, at the end of which Tomsk district of communication lines was closed up.
Р. 57. Nekrasov V.L. ENERGY CHANGE. THEORETICAL AND METHODOLOGICAL ASPECTS OF RESEARCH. The article is devoted to the analysis of the theory of the one of the leading subprocess of modernization – the energy change. The analysis of
the main notion research – «energy process», «energy change», and their correlation with the stage of industrial renewal is carry out.
The energy change interpret as the complex of the innovation actions during the industrial transformation of the whole socienty.
P. 61. Poluhin A.N. THE DOCTRINE ABOUT MESTORAZVITIYE OF P.N. SAVITSKII IN SYSTEM OF A HISTORICAL
SCIENCE. The article is devoted to definition of the importance of concept «mestorazvitiye» of P.N. Savitskii for a domestic historical
science.
Р. 63. Puchkina J.A. THE COMMUNAR MOTION IN TOMSK REGION IN THE SECOND HALF 1980-H YEARS AND ITS
ROLE IN PUBLIC-PEDAGOGICAL DEVELOPMENT. The Article is dedicated to communar motion, actuated in USSR in the
second half 1980-h years. Its Tomsk regional particularities are considered: headwaterses, active figures, factors of the development.
Description regional communar meeting is presented On base of recollection participant. It is given estimation of communar motion role
in public-pedagogical motion in Tomsk region and development of the school education.
Р. 66. Solovyev P.V. PHYSICAL CULTURE IN TOMSK IN THE 1920–1930th YEARS: FIGHT FOR MASSES. The information
about character and scale of physical culture in Tomsk during the decade after revolutions is systematized in paper and is revealed the
role of state structures in the physical culture’s development.
Р. 69. Shipilina G.V. DEMOGRAPHY DEVELOPMENT OF PEASANT POPULATION AND ITS REPLENISHMENT AT
TOMSK REGION IN LATE 1940-s YEARS. This article solves an important problem of demography development of peasant population and its replenishment at Tomsk region in late 1940-s years.
PSYCHOLOGY AND PEDAGOGICS
Р. 72. Belenyuk N.A. THE USE OF AUTHENTIC MATHERIALS FOR TEACHING SPEAKING TPU ILC. The main aim of the
article is to give an overview of the phenomenon of so called «real communication». «Communication» as a term is often understood as
a process influenced by all the speakers including their views, and all the peculiarities. That is to say, even though it may be impossible
to achieve 'real communication', we should attempt to get closer to 'real communication' in our classrooms. In a communicative activity
there must be a reason to communicate. When someone asks a question, the person must wish to get some information or some other
form of result. There must be either an 'information gap' or an 'opinion gap' or some other reason to communicate.
Р. 75. Radaeva S.V., Shilko V.G. EDUCATIONAL AND OFF EDUCATIONAL FORMS OF STUDENT’S PHYSICAL
TRAINING WITH USE OF SPORTS-ORIENTED TECHNOLOGIES. Results of efficiency analysis of educational and off educational forms of student’s physical training with use of sports-oriented technologies are presented.
80
Документ
Категория
Образование
Просмотров
254
Размер файла
2 026 Кб
Теги
университета, государственного, 2007, вестник, 257, томского
1/--страниц
Пожаловаться на содержимое документа