close

Вход

Забыли?

вход по аккаунту

?

525.Вестник Томского государственного университета. Философия. Социология. Политология №3 2012

код для вставкиСкачать
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
МИНИСТЕРСТВО ОБРАЗОВАНИЯ И НАУКИ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ
ВЕСТНИК
ТОМСКОГО
ГОСУДАРСТВЕННОГО
УНИВЕРСИТЕТА
ФИЛОСОФИЯ. СОЦИОЛОГИЯ.
ПОЛИТОЛОГИЯ
Научный журнал
2012
№ 3 (19)
Свидетельство о регистрации
ПИ № ФС77-30316 от 19 ноября 2007 г.
Журнал входит в «Перечень ведущих рецензируемых научных журналов
и изданий, в которых должны быть опубликованы основные
научные результаты диссертаций на соискание ученых степеней
доктора и кандидата наук», Высшей аттестационной комиссии
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
РЕДАКЦИОННАЯ КОЛЛЕГИЯ ЖУРНАЛА
«ВЕСТНИК ТОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА.
ФИЛОСОФИЯ. СОЦИОЛОГИЯ. ПОЛИТОЛОГИЯ»
Суровцев В.А., д-р филос. наук, проф. кафедры истории философии и логики философского факультета (главный редактор журнала «Вестник Томского
государственного университета. Философия. Социология. Политология»);
Щербинин А.И., д-р полит. наук, заведующий кафедрой политологии философского факультета (зам. главного редактора, редактор выпуска); Дюран-Михалюк В.И., канд.полит.наук, главный редактор журнала «АртМаркетинг», зам. главного редактора журнала «Политический маркетинг»
(г. Москва); Рыкун А.Ю., д-р социол.наук, декан философского факультета;
Соловьев А.И., д-р полит.наук, заведующий кафедрой политического анализа факультета государственного управления Московского государственного университета им. М.В. Ломоносова; Сыров В.Н., д-р филос.наук, заведующий кафедрой онтологии, теории познания и социальной философии
философского факультета; Шестопал Е.Б., д-р филос.наук, заведующий кафедрой социологии и психологии политики факультета политологии Московского государственного университета им. М.В. Ломоносова; Шуберт К.,
PhD (политические науки), проф., профессор немецкой политики и политического анализа Института политических наук университета имени Вильгельма (г. Мюнстер, Германия), Щербинина Н.Г., д-р полит.наук, проф. кафедры политологии философского факультета.
© Томский государственный университет, 2012
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
СОДЕРЖАНИЕ
ПОЛИТИЧЕСКАЯ КОММУНИКАЦИЯ
Щербинина Н.Г. Визуальный феномен в политической репрезентации....................................5
Лябухов И.В. Формирование позитивного имиджа Российской Федерации
на международной арене: возможности и потенциал МИД России.............................................14
Гравер А.А. Образ, имидж и бренд страны: понятия и направления исследования .................29
Щербинин А.И. Визуальная политика позиционирования университетского города...............46
Краснопёров А.Ю. Полиязычность как один из базовых критериев эффективности сайта
университетского города .................................................................................................................59
Табакаев Ф.К. Внешний имидж университетского города (к вопросу методологии и определения целевой аудитории) ...................................................................................................................64
ПОЛИТИЧЕСКАЯ КУЛЬТУРА И ИДЕОЛОГИИ
Interview with John Gray by Marco Negri. Politics, Culture, Philosophy.........................................68
Сарайкина Д.Ю. Политический праздник как элемент политической культуры......................72
Сенцов А.Э. Концепт будущего в программах политических партий современной России.....82
Скочилова В.Г. Символические структуры политической идеологии в ценностном
измерении..........................................................................................................................................93
Головинов А.В. Идеология сибирского областничества: синтез политической программы
и культурной платформы .................................................................................................................103
АКТУАЛЬНЫЕ ВОПРОСЫ ПОЛИТИКИ
Шуберт Клаус, Кочев И.А. Гражданское общество и его границы ...........................................108
Фонсека Нели де Жезуш. Политика испанского государства по противодействию
сепаратизму.......................................................................................................................................128
Шпагин С.А. Региональные партийные системы в современной России: к методологии
исследования.....................................................................................................................................134
Соколов А.В. Протест в субъектах Российской Федерации: формы и тематика активности ...143
Воробьев А.П. Сравнительный анализ электорального поведения студенческой молодежи
Томской области и Республики Бурятия ........................................................................................152
ТАТЬЯНИН ДЕНЬ
Абдуллаев Р.Ч. Азербайджанская реальность, рожденная из гармонии биологического
и культурного разнообразия ............................................................................................................162
Васильковская Д.М. Мир имиджей как политическая реальность ............................................172
Григорьева Е.Б. Современный взгляд на исследование авторитарности в России .................177
Юбилей томской политологии.....................................................................................................192
СВЕДЕНИЯ ОБ АВТОРАХ ..........................................................................................................199
АННОТАЦИИ СТАТЕЙ НА АНГЛИЙСКОМ ЯЗЫКЕ ..........................................................200
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
CONTENTS
POLITICAL COMMUNICATION
Scherbinina N.G. The visual phenomenon in political representation...............................................5
Lyabukhov I.V. Positive image formation of the Russian Federation on the international arena:
resources and potential of the Russian Ministry of foreign affairs......................................................14
Graver A.A. The obraz, image and brand of the country: concepts and directions............................29
Scherbinin A.I. Visual policy of a university city positioning...........................................................46
Krasnopyorov A.Yu. The translations among multiple languages as one of the basic criteria
for the effectiveness of the University Town website .........................................................................59
Tabakaev Ph.K. Outside image of University City: methodology and defining the target
audience..............................................................................................................................................64
POLITICAL CULTURE AND IDEOLOGY
Interview with John Gray by Marco Negri. Politics, Culture, Philosophy.........................................68
Saraykina D.Yu. The political festival as the phenomenon of the political culture...........................72
Sentsov A.E. The future concept in the programs of modern Russia political parties........................82
Skochilova V.G. Symbolic structures of political ideology in valuable measurement.......................93
Golovinov A.V. Ideology of Siberian regionalists: one synthesis of political program and
cultural platform ................................................................................................................................103
CURRENT POLICY ISSUES
Shubert Klaus, Kochev I.A. Civil Society and its Limits .................................................................108
Fonseca Neli De Jesus. The policy of the Spanish state to counter separatism..................................128
Shpagin S.A. Regional Party Systems in contemporary Russia: to methodology of explore .............134
Sokolov A.V. Protest in the Russian Federation: forms and subjects of activity ................................143
Vorobev A.P. Comparative analysis of electoral behavior student youth of Tomsk region
and Buryat Republic ...........................................................................................................................152
TATIYANA’S DAY
Abdullayev Rasim. Tch. Azerbaijani realities, born out of harmony of biological and cultural
diversity ..............................................................................................................................................162
Vasilkovskaya D.M. The World of images as a political reality .......................................................172
Grigoryeva E.B. The modern view on the study of the authoritarianism in Russia ...........................177
The anniversary of Tomsk political science....................................................................................192
INFORMATION ABOUT AUTHORS ...........................................................................................199
ABSTRACTS ....................................................................................................................................200
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ВЕСТНИК ТОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА
2012
Философия. Социология. Политология
№3(19)
ПОЛИТИЧЕСКАЯ КОММУНИКАЦИЯ
УДК 323.21: 659
Н.Г. Щербинина
ВИЗУАЛЬНЫЙ ФЕНОМЕН В ПОЛИТИЧЕСКОЙ РЕПРЕЗЕНТАЦИИ
Визуальная репрезентация политического осуществляется в пространстве политической коммуникации и в контексте политической культуры. Основным репрезентантом здесь выступает визуальный политический образ, выраженный символически. В данной связи в статье и уделяется основное внимание понятию визуального образа, который, по сути, является продуктом воображения, в чем проявляется его
конструктивистская природа. А политическое конструирование осуществляется посредством моделирования, когда политическая идея символически репрезентируется
в визуальном ряде воспринимаемой реальности. Другими словами, программа служит
репрезентацией или символическим образом политического мира.
Ключевые слова: визуальная политическая репрезентация, визуальный образ, технический образ, политический фотографический универсум, оптический политический
режим, политическая субкультура наблюдателей, наблюдение первого и второго
уровня.
Визуализация политического осуществляется с помощью некоторых визуальных медиа, т.е. визуальных посредников, способствующих передаче
политического месседжа. При этом визуализированные политические объекты путем символического кодирования включаются в замкнутый смысловой
мир политики. А политическая коммуникация (в смысле понимания феномена информации) возможна лишь на основе конструктивной интерпретативной рамки, заданной медиатором, присваивающим себе пространство, где
концентрируются силы власти и знания по М. Фуко. Здесь политическая реальность определяется и конструируется визуальными средствами. И становится «реальным» главный политический симулякр – лидер, которого можно
«увидеть воочию». При этом уже ставшие традиционными направления визуальной политической коммуникации, такие как фотография, плакат, кино,
телевидение, компьютерная графика, граффити и другие, адаптируются к
нуждам политического символического обмена.
Феномен визуального образа принадлежит пространству политикокультурных феноменов. Сегодня уже очевидно, что визуальный образ не отражает объективную действительность (и это относится даже к фиксирующей
реальность фотографии), но символически конструирует политический мир.
При этом фотографии и телекартинки политических объектов, видеоряд любой видеопродукции на политическую тему (имиджевого фильма, политической рекламы), многочисленные электронные медиа, выполняющие политические функции, и т.п. репрезентации конструктов или «фактов» визуальной
составляющей политической реальности могут нами пониматься как политико-культурные «тексты», которые «считывает» коллективная личность.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
6
Н.Г. Щербинина
Сущность визуального образа специально рассматривается А. Бергером в
контесте зрительной коммуникации, приоритет которой в постижении истинного знания выражен в заглавии его работы «Видеть – значит верить».
Согласно Бергеру, видимый образ перцептивен и связан с восприятием материальных вещей. «Но образ почти всегда также и продукт воображения, что
означает, что видимые и ментальные образы неразрывно связаны между собой» [1. С. 19]. Надо понимать, что видимый образ всегда достраивается воображением, а мы бы добавили, что «увидеть» вообще можно совершенно
по-разному. Таким образом, реальность конструируется, и, в сущности, создается мир воображаемого. Сквозь призму такого воображаемого образа мы
и смотрим на мир, в том числе мир политики.
Конструируется же визуальный образ мира способом его моделирования.
И здесь интересный пример такого моделирования мы находим у С. Вуда,
исследовавшего визуальный ряд Марсова поля во времена Августа. С. Вуд
делает обоснованное предположение, что данный визуальный символический
комплекс (мавзолей Августа – солнечные часы Августа – Алтарь Мира Августа) служил субститутом имперского образа Рима. В центре же данной образной репрезентации находилась пропаганда Мира Августа. И это послание,
по мнению Вуда, могли «прочитать» и образованная элита, и плебс. «Таким
образом, городской образ представляет собой отвлеченное понятие; это идея,
направленная создателем (при помощи создания единой, идеологически привлекательной визуальной программы), но в конечном счете воспринятая в
сознании каждого наблюдателя» [2].
Итак, в основе визуального образа лежит идея, выраженная символическим рядом. Другими словами, перед нами символический комплекс или политико-культурная модель, выступающая некоей программой. Данный процесс структурного соответствия описал К. Гирц. В нем именно программа
служит репрезентацией или символическим образом [См.: 3. С. 112]. В этом и
состоит суть мышления человека, формирующего реальность по образцу (в
данном случае оформляется образ Рима как смысловой мир на основе визуального образца Марсова поля). Именно символическая система Марсова
поля выступает здесь источником информации о Мире Августа. С другой
стороны, если мы, к примеру, создаем визуальный ряд политической рекламы, то мы должны сконструировать мир рекламы на основе идеологической,
чтобы реклама пропагандировала какие-то значения. Не случайно первые
фотографии подписывали, чтобы передать значение изображенного. Именно
такая идея должна стать программой какого-то политического мира, персонифицированного каким-то лидером. И здесь мы неожиданно от визуального
феномена перебрасываем смысловой мостик к идеологии, которая как будто
бы потеряла свое значение в постсовременности.
Политическую феноменологию и интересует в первую очередь производство визуальных образов и тот смысл, который задается визуальной образной
сфере властью-конструктором. Однако власть здесь действует посредством
СМК, и потому из обычного посредника медиа превращаются в соконструктора виртуальной политической реальности. В итоге визуальный
образ, создаваемый и манифестируемый СМК, становится некоей техногенной призмой, сквозь которую человек политический видит объективный мир.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Визуальный феномен в политической репрезентации
7
И как зритель человек политический общается в процессе политической коммуникации именно с образом-репрезентантом, а точнее с посредничающим
миром визуальных политических образов. Образ – это представление (у нас
власти и СМК) о том, что изображено, но изображение как таковое вырвано
из контекста времени, символически редуцировано медиа, этим технологическим актором, и запрограммировано лишь для интерпретации коллективной
личностью. То есть надо различать образ власти, к примеру, Путина и его
фотографии, репрезентирующие власть телекартинки, портретные изображения и т.д. «Изображение – это способ, каким образ становится видимым. Сам
образ невидим. Изображение и образ не совпадают, мы можем уничтожить
изображение, но это невозможно сделать с образом, который может попрежнему нас воодушевлять или угнетать» [4. С. 111]. Потому изображения
могут быть визуальными сообщениями, но лишь в контексте политического
дискурса, в рамках властного дискурса и в общем пространстве информационного символического политического обмена. Итак, на первое место выходит технологический аспект, накладывающий отпечаток на процесс означивания визуального образа, в результате которого получается изображение,
репрезентирующее политику.
Общее понятие технического образа в контексте медиа-теории (на конкретном примере философии фотографии) раскрывает немецкий культуролог
В. Флюссер. Согласно Флюссеру, изначально человек творил с помощью
фантазии образы-изображения мира. Визуальный образ, по Флюссеру, это
«означающая поверхность, на которой изобразительные элементы магически
соотносятся друг с другом» [5. С. 98]. Тем самым пространство-время образа
представляет собой закодированный мир магии, структурный мир циклического времени вечного возвращения. Затем, полагает Флюссер, было совершено первое структурное открытие – изобретена линейная письменность для
того, чтобы тексты письма объяснили образы фантазии, стали их метакодами.
С тех пор тексты господствуют в культуре, и пример текстопоклонения дали
нам христианство и марксизм, когда текст конструировал мир. Перед нами
соответственно два типа мышления: магическое и понятийное. И вот совершается второе великое открытие – появляется технический образ – «образ,
созданный аппаратом». Это, очевидно, конструкт конструктов, ведь новый
образ абстрагирован не от первичного мира, а от вторичного текста [5. С. 6–
13]. Но технический образ лишь новая иллюзия – иллюзия объективности и
кажущейся несимволичности (особенно объективной выглядит фотография,
копирующая мир буквально). Но на самом деле изначальный мир как бы еще
раз перекодируется с помощью технических образов. И, главное, полагает
Флюссер, технические образы по-новому, но тоже магически изменяют наши
понятия о мире. «Различие между древней и новой магией можно выразить
следующим образом: доисторическая магия – это ритуализирование моделей,
названных “мифом”, новая – ритуализирование моделей, названных “программой”. Мифы – это модели, передающиеся изустно, а их автор – “божество” – по ту сторону коммуникативных процессов. Программы же, напротив,
модели, передающиеся письменно, а их авторы – “функционеры” – находятся
внутри коммуникативного процесса» [5. С. 17]. И вот такие магические технотронные образы стараются вытеснить тексты, а в результате «запрограм-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
8
Н.Г. Щербинина
мированной» магии появляется массовая культура (если раньше все умели
читать, теперь все фотографируют). Это означает, что любое событие и его
персонификант сегодня стремятся попасть на экран телевизора или в виде
фотографии разместиться в Интернет.
Что касается политики, добавим мы, можно задаться вопросом: «Есть ли
сегодня значимые события помимо такого рода репрезентации»? Ответ очевиден – нет, чтобы стать политически значимым событием или политически
значимой персоной, надо визуализироваться через экран телевизора или визуально репрезентироваться в виде электронной фотографии. И человек политический общается с техническим образом президента, губернатора, мэра.
Здесь, конечно, надо пояснить такие понятия, как «аппарат» и «программа»,
ведь образ создается аппаратом, а программа задает образ. «Аппарат» Флюссером понимается расширительно (не сводится к фотоаппарату). Аппарат –
это часть культуры, и цель его в том, чтобы изменять значения мира. Аппарат
подчиняется программе и «разыгрывает» ее, перед нами еще одна игрушкасимулякр. В то же время аппараты Флюссером относятся к символическим
сущностям. Например, государственный аппарат, добавим мы, по сути, есть
структура, занимающаяся переозначиванием мира (именно потому он сам так
значим для власти). То есть аппарат не делает «работу» и даже не изменяет
мир, но изменяет значения мира. И фотоаппарат, и госаппарат производят
символы, а фотография или рескрипт госаппарата лишь воплощенная реализация возможностей, заложенных в программе. И тот и другой аппарат собирает информацию. При этом Флюссер подчеркивает, что разгадать до конца
ни один аппарат (даже фотоаппарат) невозможно: перед нами черный ящик.
Аппарат можно контролировать на входе и выходе, но что происходит в
нем – потемки. «Функционер» как раз тот субъект, который «играет» аппаратом, но и сам он лишь функция аппарата, а «программа» – это заданная комбинаторная игра. И символическая власть, по нашему мнению, у того, кто
исчерпывает программу, ведь представление программиста образует конституирующий элемент образа. В политике символическая власть всегда у государства (и аппарата), но тот, кто дает ход программе и истощает ее, – тот носитель символической власти. Именно он может переоценить ценности и переозначить мир. Отсюда и власть лидера-программиста, но даже лидер обречен опираться на аппарат.
В приложении к политике мы можем вести речь о фотодискурсе, так, у
нас политическая коммуникация осуществляется по типу массовой манипуляции, когда аппаратом распространения выступают масс-медиа. В итоге
массовое тиражирование фотографий заключает человека в фотографический
универсум (у Флюссера), у нас – в политический фотографический универсум. Этот фотоуниверсум состоит из частиц головоломки, «квантов», он атомарен по своей точечной структуре. И политический процесс как фотовизуализация тоже состоит из такого рода точек-фотографий. Как и телемир это отнюдь не линейный мир, где есть причинно-следственная связь. Зато здесь возможны любые комбинации, заложенные в программу «политического аппарата». Это означает, что человек политический переживает мир политики как
«реальность», исходя из функций электронной фотографии политических объектов, картинок теленовостей, визуального ряда политической рекламы и т.п.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Визуальный феномен в политической репрезентации
9
Именно данные визуальные ряды (политического фотоуниверсума, телемира
политических новостей, мира политической рекламы) и сообщают коллективной личности политико-культурные модели мышления и поведения. Отсюда следует важность выявления визуальных кодов на примере политической рекламы, политической фотографии, политических теленовостей и т.п.
Ведь именно они служат основным языковым средством политической коммуникации и конституируют политическую реальность постсовременности.
А поскольку мы исходим из тезиса П. Бурдье о легитимном символическом
насилии власти, то смысл визуальных сообщений мы можем свести к властным моделям, которые программируют медиа-аппарат.
Таким образом, визуальная репрезентация политического, в частности,
конституируется посредством фотографии. Фотореальность, будучи политически сконструированной, тем не менее выглядит «документально» реальной.
Например, в сталинский период мир визуализировался с помощью фотографии не таким, каков он есть, но таким, каким он должен стать. Так, «факты»
новой жизни репрезентировали социалистическую утопию, которая тем самым становилась «реальной». Поскольку оптика здесь подчинялась политической идеологии, создавая особый режим видения, постольку техники визуализации должны были «инсценировать» политическую реальность СССР.
В данной связи Р. Сарторти выделяет три фототехники, которые формировали сфабрикованную «реальность фотокультуры II» как составляющей соцреализма: 1) исключение (изъятие и перемещение объектов в другой контекст), 2) ретуширование (смягчение контуров), 3) монтаж (комбинация первого и второго). «Теперь не “бытие определяет сознание”, а “правильное”
сознание определяет “правильное” восприятие действительности и, следовательно, “правильное” прочтение фотореальности» [6. С. 154, 153]. В результате подобных манипуляций над самой фотографией визуализировалось и
объективировалось некое представление о действительности. Не случайно
одной из технологий современной власти является «оптический подход», решающий проблемы визуального контроля над «прозрачным» обществом.
Здесь модель «паноптикума» конституирует образ, репрезентирующий социалистическую власть [см.: 7].
Сталин, по нашему мнению, и выступал этим всевидящим персонифицированным оком, по крайней мере, данная характеристика входила как мифологический «факт» в его тогдашний образ-конструкт. Сталин являлся смысловым эпицентром всех визуальных композиций: он изображался либо самодостаточно, либо в доминантном положении в отношении коллективных
объектов: ударников, детей, народа в целом (изображенного с искажением
перспективы «петитом»). При этом вождь визуально соотносился с вертикалью кремлевской башни, откуда и обозревался им весь советский мир, о котором он «заботился». Тем самым «слово» (идеологические интерпретации)
не расходилось с «картинкой» (визуальной пропагандой), и они совместно
конституировали образ Сталина-героя. В данном фотомире происходила
странная метаморфоза: фотография Сталина, им самим отобранная и уже отретушированная, становилась прообразом живописного парадного портрета,
который затем снова фотографировался для пропагандистского массового
тиражирования образа вождя. Перед нами конструкт конструктов, копия ко-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
10
Н.Г. Щербинина
пии, символ символа. И этот Сталин-симулякр, к примеру, подавался в газете
как иконический образ «реального» вождя: униформа, стандартная поза, указующий перст, нестареющее мудрое лицо, особый взгляд, атрибутика (трубка, карта СССР, ручка). Именно этот узнаваемый портрет и есть «сам король». Перед нами именно репрезентация, т.е. концепция, завершенный образ-конструкт, четкое представление, а не поверхностное знакомство – презентация. Этот образ должен был вызывать и вызывал сильные эмоции.
На данном основании и моделируются «зрители» как основные акторы
советских и постсовременных оптических режимов. Зачастую языком визуальной политической коммуникации выступает мифологическая система
(номинационный контекст), которая тем самым превращается в смысловую
рамку. Так, язык героического мифа сталинского периода (плакатный дискурс, фотодискурс, кинодискурс и т.п. как языковые героические практики)
служит такой интерпретационной рамкой для повседневного мира. Именно
он формирует образ «настоящего советского человека», «ударника» и прочие
героические ипостаси повседневности по «образу и подобию» героического
лидера, а также согласуя с картиной политического мира эталонный «социалистический» образ жизни. Тем самым конституируется сакральная политическая реальность героического типа. Данная политическая реальность останется непонятой вне смыслового контекста героического политического мономифа, в том числе и вне «героической оптики», особого режима визуальной политической коммуникации.
Для постсоветской политической культуры тоже характерно превалирование субкультуры «наблюдателей» (в 1996 г. – более половины населения
России занимали позицию стороннего зрителя в политическом театре) [8.
С. 194]. Такое состояние коллективного сознания, по нашему мнению, означает не только наличие выраженной позиции «наблюдателя» со стороны народа, но и утверждение некоего оптического режима как преобладающего
легитимного символического насилия со стороны власти.
До сих пор существует теоретическая конвенция, согласно которой российская традиционная культура – это «культура слова». Но тоталитарные
политические конструкторы осуществили прорыв в использовании визуальных технологий для идеологического конституирования нового «видимого»
мира. Вот такой инновацией, по свидетельству Г. Орловой, и стала сформированная моделью «зрительства» визуальная практика. «Особый оптический
режим – визуализация невидимого – должен был быть включен в арсенал визуальных компетенций советского человека, от которого постоянно требовалось видеть скрытое за горизонтом или маской, погруженное в пучину времени или затерянное в пространстве» [9. С. 76.]. Одной из знаковых сущностей, символизировавших и оформлявших данный режим видимости, стала
географическая карта СССР. Карта – это атрибут политического пространства, подвластного вождю, неслучайно вожди (и Ленин, и Сталин) изображались на плакатах криэйторами новой реальности. «Интерес власти к географической карте был каким-то образом связан с особым медиальным статусом
последней – визуализацией невидимого и достоверной репрезентацией пространства вместе со всеми помещенными в него объектами. Человеку сталинской эпохи географическая карта указывала на пространство, где проекты,
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Визуальный феномен в политической репрезентации
11
воплотившие дух советской утопии (пятилетки, «большая стройка», покорение Арктики, «великое преобразование природы»), были реализованы наиболее полно» [9. С. 82]. Итак, карта Родины (сакрального политического пространства) являлась неким визуальным фетишем в советское время.
Примечательно, что в теленовостях в 2006 г. была продемонстрирована
аналогичная инсценировка с президентом Путиным в главной символической
роли, сформировавшим посредством карты РФ новую политическую реальность. Он прямо «на глазах» телезрителей переконструировал один из главных энергетических проектов – нефтепровод Восточная Сибирь – Тихий океан. История с перенесением трубы была представлена как господство Путина над картой-медиа и верховенство президента над экономикой страны: «К
карте вышел Путин. Академик и президент стали обсуждать возможные пути.
Пространства для отступления, впрочем, было мало – севернее только горы.
Каждая секунда их разговора, казалось, делала проект “Транснефти” на сотни
тысяч долларов дороже. Вайншток нервно направился к карте. “Владимир
Владимирович, вы меня поставили в тупик!” – взволнованно заговорил глава
государственной монополии» [10]. Но Путин, конечно, настоял на своей версии реальности, сконструированной с помощью карты-медиа.
Путин вообще сформировал некий «визуальный» режим политической
коммуникации. Он демонстрировал и демонстрирует «наглядные» фактыконструкты своей символической власти: одаривание (например, машиной
«Волгой»), когда в телеритуал общения встраивается соответствующая «картинка»; знаменитая сцена в Пикалево, где Путин наглядно показал свою
власть над олигархами и одарил производство в этом градообразующем
предприятии госзаказом; все повышения зарплат бюджетников, пособий и
т.п. материальных ценностей «зримо» связываются с Путиным-премьером.
Цель данной визуальной технологии в создании особого оптического режима,
делающего власть «видимо присутствующей», когда она демонстрирует свое
символическое господство над пространством (манипуляция с исправлением
карты-территории) в частности и экономикой вообще. При этом Путин использует постсовременный «формат» экспромта: «А давайте, сделаем так!»
Тем самым он наглядно производит что-либо особо значимое из небытия в
бытие, т.е. присваивает себе сакральную роль демиурга. Характерно и визуальное решение Путиным-премьером проблемы «чистых выборов» 2012 г.:
все избирательные участки снабжаются камерами наблюдения, электронным
«оком». Но вот будет ли это визуальное решение конструктивным? Конечно,
речь идет о конструировании виртуального политического мира, но он, этот
мир, визуально реален. При этом моделью выступает постсовременное зрелище как таковое: театрализованный эффект.
В визуализации постсовременной политики вообще большое место занимают медиа с их новостными формами. Человек политический видит мир
политики «глазами» медиа. Но что визуализируют политические новости?
«Новости показывают не то, что происходит, а то, что другие считают важным. Массмедиа следят не за событиями, а за тем, как другие следят за событиями. Телевидение четче, чем другие медиа, показывает, что люди хотят,
будучи сами ненаблюдаемыми, наблюдать, как наблюдают другие» [11.
С. 28]. В России данная общая тенденция «наблюдения» и глобальной оптики
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
12
Н.Г. Щербинина
трансформируется в «культуру наблюдателей» (о которой уже упоминалось),
особый оптический политический режим. При этом российская политическая
культура не просто пассивная форма за счет установки наблюдения. При
этом конституируется визуальная политическая коммуникация без обратной
смысловой связи, что способствует установлению априорного согласия власти и народа. Именно этому служил и служит оптический режим «наблюдения», ведь при нем власть определяет политическую реальность, а народ наблюдает ее в пределах «тематической релевантности» медиа.
В подтверждение наших выводов приведем и аналогичные замечания о
путинском визуальном режиме социолога Б. Дубина. Данный феномен Дубин
связывает с «медиатизацией», когда зрелище (особенно телевизионное)
трансформируется в «общество зрителей», наблюдателей, которые дистанцируются от объективной действительности, но символически связываются в
интегративную конструкцию, сфокусированную на фигуре политического
лидера [12. С. 241]. В данном символическом отношении Путин-президент
играл лишь церемониальную роль, а роль зрителей сводились к «телесмотрению». Что же обычно смотрят российские зрители? Дубин выделяет несколько жанров политического спектакля: «праздничный концерт» (лидерское обращение в канун Нового года), «эпико-героическая драма» (шоу в память об
Отечественной войне), «производственный фильм» (президентские «планерки» с «разборками»), «сентиментально-бытовой» сериал (лидер в домашней
обстановке или в народе) и т.п. [12. С. 242]. Конечно, все это ритуальное действо символически конструирует визуальный имидж политического лидера, в
данном случае Путина. В этом и состоит смысл постсовременного оптического режима как такового.
Впрочем, когда мы ведем речь о постсовременных визуальных режимах,
надо принимать во внимание не только телевидение, но и Интернеткоммуникацию. «Теленаблюдение» в данной связи можно рассматривать как
наблюдение «первого уровня», когда осуществляется пассивное созерцание,
например, политического лидера. Интернет дает возможность вести наблюдение «второго уровня». Здесь меняется сам характер феномена наблюдения
и «наблюдателя», который воспринимает политический мир по-своему и творит собственный образ лидера. Тем самым возникает, своего рода, «скрытое
наблюдение», вызывающее эффект нейтрализации политического управления
с помощью Интернет. Вообще Интернет, как нам представляется, демонстрирует возвращение к архаической коммуникации, это устное общение, характеризующееся наличием «лидеров мнений» и властью коллективного мнения.
В любом случае визуальное воздействие Интернет плохо поддается политическому конструированию реальности «сверху», но тяготеет к самоконструированию и социальному конструированию реальности.
Литература
1. Бергер А.А. Видеть – значит верить. Введение в зрительную коммуникацию. 2-е изд. М.:
Издательский дом «Вильямс», 2005.
2. Вуд С. Городской образ и визуальный сюжет: Марсово поле во времена Августа [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://ancientrome.ru/publik/article.htm?a=1309046977
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Визуальный феномен в политической репрезентации
13
3. Гирц К. Религия как культурная система // Интерпретация культур. М.: Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН), 2004. С. 104–148.
4. Круткин В. Снимки домашних альбомов и фотографический дискурс // Визуальная антропология: настройка оптики / Под ред. Е. Ярской-Смирновой, П. Романова. М.: ООО «Вариант», ЦСПГИ, 2009. С. 109–125.
5. Флюссер В. За философию фотографии. СПб.: Изд-во С.-Петерб. ун-та, 2008.
6. Сарторти Р. Фотокультура II, или «Верное видение» // Советская власть и медиа: Сб.
статей / Под ред. Х. Гюнтера и С. Хэнсген. СПб.: Академический проект, 2005. С. 145–163.
7. Фуко М. Око власти // Фуко Мишель. Интеллектуалы и власть: Избранные политические
статьи, выступления и интервью. М.: Праксис, 2002. C. 220–248.
8. Рукавишников В.О., Халман Л., Эстер П. Политические культуры и социальные изменения. Международные сравнения. М.: СОВПАДЕНИЕ, 1998.
9. Орлова Галина. «Карты для слепых»: политика и политизация зрения в сталинскую эпоху // Визуальная антропология: режимы видимости при социализме / Под ред. Е.Р. ЯрскойСмирновой, П.В. Романова. М.: ООО «Вариант», ЦСПГИ, 2009. С. 57–104.
10. Меликова Н. Уберите руки от Байкала! Путин раскошелил «Транснефть» на несколько
сот миллионов долларов // Независимая газета. 2006. 27 апр.
11. Больц Норберт. Азбука медиа. М.: Европа, 2011.
12. Дубин Б.В. Россия нулевых: политическая культура – историческая память – повседневная жизнь. М.: Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН), 2011.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ВЕСТНИК ТОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА
2012
Философия. Социология. Политология
№3(19)
УДК 32.019.51: 327.82
И.В. Лябухов
ФОРМИРОВАНИЕ ПОЗИТИВНОГО ИМИДЖА
РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ НА МЕЖДУНАРОДНОЙ АРЕНЕ:
ВОЗМОЖНОСТИ И ПОТЕНЦИАЛ МИД РОССИИ
Исследуется формирование имиджа Российской Федерации на международной арене.
На примере деятельности МИД России изучается роль органов государственной власти в создании благоприятного имиджа России за рубежом, способы оптимизации
работы в данном направлении.
Ключевые слова: имидж государства, Министерство иностранных дел Российской
Федерации, дипломатия.
1. Имидж государства в современном мире
Современная ситуация на внешнеполитической арене значительно усложнилась и продолжает усложняться. В условиях глобализации, развивающейся высокими темпами, диверсификации спектра общемировых экологических, социально-гуманитарных, экономических проблем, а также новых
вызовов и угроз отдельное государство в отрыве от мирового сообщества уже
не в состоянии обеспечить свои интересы и, по большому счету, свою жизнеспособность. В связи с этим возрастают многоплановость, насыщенность и
динамизм международных отношений. Многие процессы и явления, которые
ранее относились преимущественно к внутренним делам государства (наука
и образование, занятость населения, борьба с преступностью, развитие отдельных сфер экономики, здравоохранение и т.п.), сегодня все больше выходят на международный уровень, становясь неотъемлемой частью межгосударственных отношений, тем самым значительно расширяя и усложняя их.
Одновременно с этим развитие средств связи и передачи информации
привело к значительному расширению информационного поля, доступности
информации и, как следствие, затруднению контроля над ней. Обилие информации практически по любому вопросу (появилось, к примеру, определение «избыточность информации») делает любой объект в информационном
поле многоплановым. Процесс формирования и поддержания имиджа, в том
числе на международной арене, таким образом, значительно усложнился. С
другой стороны, развитие информационных технологий имеет и свои плюсы.
Доступность средств связи, высокая и продолжающая расти информатизация
общества, а также виртуализация облегчают создание и функционирование
имиджа вообще и имиджа государства в частности, представляя собой благодатное поле для деятельности имиджмейкеров.
Другим аспектом развития информационных технологий стало значительное увеличение скорости принятия решений на всех уровнях власти и в
целом динамизма процессов и явлений как во внутриполитической, так и во
внешнеполитической сферах. Решение должно быть не только верным, но и
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Формирование позитивного имиджа РФ на международной арене
15
своевременным. В этой ситуации цейтнота, ставшего нормой жизни, имидж
как краткая, емкая, подготовленная к восприятию информация становится все
более значимым фактором принятия решения. И, как следствие, все более
важным фактором политической жизни вообще.
В связи с этим значение имиджа как эффективного и необходимого инструмента реализации государственных интересов очень велико и продолжает
неуклонно возрастать. Имидж государства все больше определяет его вес на
международной арене, степень влияния в самых разнообразных вопросах, в
том числе возможности отстаивания собственных интересов. Поэтому формирование позитивного имиджа России за рубежом является на сегодняшний
день одной из важных задач национального масштаба, а политика в этой области становится одним из приоритетных направлений государственной деятельности вообще и работы Министерства иностранных дел Российской Федерации (МИД России) в частности.
2. Нормативно-правовая база имиджформирующей деятельности
МИД России
Каждое действие и решение, принятое на государственном уровне, осуществленные шаги или сделанные заявления, воспринятые международной
общественностью, неизбежно несут в себе определенную имиджформирующую информацию. Любое частное решение может оказать влияние на общий
имидж государства, любой конкретный шаг, сколь бы он ни был оправдан в
конкретной ситуации, если он вступает в противоречие с общей имиджевой
концепцией государства, может серьезно подорвать или даже дискредитировать ее. Поэтому важна координация деятельности всех, без исключения, государственных структур. Эта идея нашла свое отражение в Указе Президента
РФ от 8 ноября 2011 г. №1478 «О координирующей роли Министерства иностранных дел Российской Федерации в проведении единой внешнеполитической линии Российской Федерации» [1]. Указ еще более четко, по сравнению
с аналогичным документом 1996 г., определяет функции МИД России по согласованию внешнеполитической деятельности различных органов и структур с целью формирования однонаправленной, непротиворечивой политики
на международной арене и выстраивания целостного имиджа государства.
Кроме того, существует целый комплекс законов и подзаконных нормативных актов, нормы которых прямо регулируют определенные аспекты деятельности министерства [2], и особое место среди них занимает Концепция
внешней политики Российской Федерации в нынешней действующей редакции 2008 г. [3].
Помимо задач информирования широких кругов мировой общественности о позициях Российской Федерации по основным международным проблемам, внешнеполитических инициативах и действиях, а также процессах и
планах внутреннего социально-экономического развития страны, достижениях российской культуры и науки, акцентируются и дополнительно подчеркиваются задачи «добиваться своего объективного восприятия в мире, развивать собственные эффективные средства информационного влияния на общественное мнение за рубежом, обеспечивать усиление позиций российских
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
16
И.В. Лябухов
средств массовой информации в мировом информационном пространстве,
предоставляя им необходимую государственную поддержку, активно участвовать в международном сотрудничестве в информационной сфере, принимать необходимые меры по отражению информационных угроз ее суверенитету и безопасности» [4].
3. Практика МИД России
в сфере формирования позитивного имиджа государства
Прежде чем перейти к рассмотрению практики МИД России в осуществлении имиджформирующей деятельности, оговоримся, что будем понимать
под ней такую целенаправленную работу, которая прямо или косвенно влияет
на создание имиджа Российского государства на международной арене. В
связи с этим в дипломатической практике можно выделить ряд наиболее значимых направлений: правозащитная деятельность, работа с соотечественниками за рубежом, налаживание и укрепление сотрудничества в области культуры, науки и спорта, популяризация русского языка, пропаганда российского образования, информационное обеспечение внешней политики и историко-архивная деятельность. Рассмотрим каждый из этих пунктов подробнее.
Работа в области защиты прав человека была и остается одним из приоритетов в деятельности министерства. Она направлена как в целом на борьбу с нарушениями прав человека во всем мире, так и на борьбу с нарушением
прав и дискриминацией русскоязычного населения и граждан России, проживающих за рубежом. Активная позиция МИД России по этим вопросам, помимо непосредственного практического эффекта их решения или, как минимум, привлечения внимания ко многим из них, способствует позиционированию России на международной арене как демократического правового государства.
Другое важное направление деятельности МИД России – это работа с соотечественниками за рубежом. Вообще проблема соотечественников, поддержки русскоязычных диаспор за границей, содействие переселению на Родину и прочие связанные с этим вопросы в настоящее время являются одной
из приоритетных задач на уровне всего государства.
В конце 2008 г. распоряжением Президента от 10 ноября 2008 г. №1646-р
была утверждена государственная Федеральная программа по работе с соотечественниками за рубежом (на 2009–2011 гг.), предусматривающая, в частности: содействие консолидации организаций соотечественников, проведению
ими скоординированных международных акций, форумов, фестивалей; развитие информационного обеспечения соотечественников; развитие образовательных, культурных и научных связей; защиту прав и свобод соотечественников, поддержку социально не защищенных слоев соотечественников [5].
Тесно связана с вопросом поддержки соотечественников задача охраны
русского языка. Согласно официальным данным, по состоянию на 2010 г. в
45 странах мира на базе 50 Центров науки и культуры (РЦНК) функционируют курсы русского языка, которые посещают более 15 тыс. человек (46% в
странах Европы, 30% – Африки, 16% – Азии, 3% – Америки, 5% – СНГ). При
этом численность слушателей этих курсов в 2008–2010 гг. увеличивалась
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Формирование позитивного имиджа РФ на международной арене
17
примерно на тысячу человек в год [6]. Обращает на себя внимание, однако,
малое количество изучающих русский язык в странах СНГ. В связи с этим
был разработан проект создания учебно-методических центров русского языка на базе РЦНК в странах СНГ. Планируется их открытие в Армении, Абхазии, Азербайджане, Казахстане, Молдавии, Узбекистане и Украине.
Значение этой деятельности по поддержке, популяризации и распространению русского языка с точки зрения создания позитивного имиджа государства трудно переоценить. Ведь именно язык является одним из главных
«проводников» в культуру любого народа, он формирует ту уникальную среду, которая способствует повышению интереса к России, формированию более позитивного к ней отношения.
Другая взаимосвязанная сфера имиджевой деятельности – это популяризация русской культуры в самом широком смысле, науки, образования и
спорта. В этой области проводится обширная работа как в рамках МИД России, так и в рамках сотрудничества с другими государственными и общественными структурами. При непосредственном участии министерства систематически организуются фестивали российской культуры в разных странах
мира. Продолжает реализовываться хорошо зарекомендовавшая себя практика проведения перекрестных тематических Годов России в зарубежных странах и зарубежных стран в России.
Проводится постоянная работа по продвижению российского образования и привлечению иностранных граждан в российские вузы, предпринимаются шаги по налаживанию и укреплению связей в области науки. В целом
российская культура, наука и образование представляют собой огромный,
практически неисчерпаемый ресурс по формированию и продвижению позитивного имиджа государства за рубежом. Использование достаточно большой привлекательности российского культурного наследия в мире, а также
потенциала отечественной науки способно обеспечить существенное улучшение восприятия России за рубежом.
Важная сфера деятельности МИД России в практике формирования
имиджа государства – историко-архивная работа. Основное направление
здесь – противодействие ревизии истории и искажению исторической правды
в ущерб интересам России. В последнее время весьма явственно обозначилось направление тенденциозного переписывания истории, особенно в некоторых бывших союзных республиках (Латвии, Литве, Эстонии, Украине,
Грузии). Причем это принимает такие масштабы, что должно быть оценено
как угроза российским национальным интересам.
Тесно связано с этим другое направление работы – информационное
обеспечение внешней политики государства. Эта функция является одной из
приоритетных в деятельности МИД России и закреплена в числе государственных задач в действующей Концепции внешней политики. В рамках этой
деятельности ведется постоянный мониторинг международной проблематики
вообще, а также сообщений (как новостных, так и аналитических) о Российской Федерации, присутствующих в мировом информационном поле. Департамент информации и печати МИД РФ регулярно создает и распространяет
информационные материалы по всем актуальным вопросам внешней политики России. Принимаются меры по продвижению российской сети телевеща-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
18
И.В. Лябухов
ния (англо-, арабо- и испаноязычные каналы «Россия сегодня»), по поддержке проекта «Российская газета» – выпуск приложений о России в ведущих
печатных изданиях США, Великобритании, Болгарии, Бразилии, Франции,
Италии, Испании, Аргентины, ФРГ и Сербии [7. С. 179].
Продолжается работа по совершенствованию интернет-ресурсов МИД
России, а также российских заграничных учреждений (РЗУ) – дипломатических представительств, консульских учреждений и пр. На сегодняшний день
практически все они имеют свои страницы в глобальной сети, что значительно облегчает коммуникацию между подразделениями министерства и улучшает доступ граждан к необходимой им информации, а следовательно, делает
образ России более открытым и понятным.
4. Пути совершенствования имиджформирующей деятельности
Российской Федерации
Несмотря на то, что в последнее десятилетие российскими властями и
обществом проделан значительный объем работы по формированию позитивного имиджа государства за рубежом, обращает на себя внимание тот
факт, что цель еще далеко не достигнута. Более того, имидж Российской Федерации в глазах международной общественности оценивается некоторыми
специалистами скорее как негативный [8. С. 102]. Не вызывает поэтому сомнений, что работа в данном направлении должна быть интенсифицирована.
Однако самого по себе усиления этой работы в рамках МИД России недостаточно. Приоритетной в настоящий момент, как представляется, должна
стать тщательная разработка проблемы имиджа на государственном уровне.
Большинство экспертов отмечают в качестве основного недостатка отсутствие единого центра, способного на государственном уровне координировать, контролировать и направлять имиджевую деятельность различных ведомств и СМИ [9]. Очевидно, что хотя МИД России в настоящей момент и
является фактически одной из основных структур, осуществляющих имиджформирующую деятельность за рубежом, и пытается выполнять координирующую функцию в рамках своих полномочий, но в полной мере эту задачу
оно реализовать не в состоянии по целому ряду причин. И главная из них заключается в том, что многие вопросы лежат вне юрисдикции министерства.
Так, согласно Конституции РФ, основные направления внешней политики
определяет президент (ст. 80). Следовательно, именно он обладает и полномочиями определения главных критериев имиджформирующей деятельности
за рубежом.
Кроме того, работа по созданию имиджа государства на международной
арене деятельностью МИД России далеко не исчерпывается. В ней принимают участие огромное количество других государственных структур, средства
массовой информации, неправительственные организации, различные фонды
и отдельные граждане. Существует большое число субъектов, имиджформирующая деятельность которых за рубежом, спонтанная или целенаправленная, фактически никем не координируется. Таким образом, реальная имиджевая политика Российской Федерации на сегодняшний день – это в основном
крупномасштабные разовые акции, позитивный эффект от которых не носит
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Формирование позитивного имиджа РФ на международной арене
19
длительного характера, и разрозненная работа целого ряда отдельных акторов, которые, преследуя единую благую цель, действуют хаотично, что минимизирует положительный результат.
Вместе с тем считаем, что основная проблема заключается даже не столько в отсутствии единого координирующего центра самого по себе. Проблема
глубже, и заключается она в отсутствии целостной имиджевой концепции на
государственном уровне. Закрепление в Концепции внешней политики цели
формирования благоприятного восприятия России за рубежом, конечно, стало важным шагом вперед и обозначило необходимый ориентир, но не более
того. Это явилось в большей степени постановкой проблемы, нежели ее решением. Реальным же шагом к решению может стать, как представляется,
разработка специальной Концепции формирования имиджа государства, которая бы четко и ясно определяла основополагающие принципы создания
позитивного имиджа государства за рубежом.
Подобная концепция, в соответствии со схемой имиджевой коммуникации, должна определить сообщение (желаемый «образ»), адресата, адресанта
(или всех акторов), код, канал связи и результат. Каждый из этих компонентов крайне важен и может иметь большое значение в конечном результате
реализации всей программы формирования позитивного имиджа государства.
Рассмотрим их подробнее.
1. С о о б щ е н и е
Исходной точкой любой деятельности является целеполагание. Особое
значение это имеет и в имиджмейкинге. Цель (или, согласно схеме имиджевой коммуникации, сообщение) конституирует содержание и характеристики
того образа государства, нормативной модели имиджа, которая будет целенаправленно формироваться. Это едва ли не наиболее ответственный момент,
ведь в соответствии с ним будут определены вся дальнейшая деятельность в
этом направлении, стратегия, методы и проч.
При этом данная нормативная модель не может быть сконструирована
произвольно. Ее выработке должны предшествовать значительные теоретические, а также эмпирические исследования, призванные определить:
– текущий имидж Российской Федерации за рубежом, его основные критерии, положительные и отрицательные стороны;
– требуемый имидж – ожидания мирового сообщества, связанные с Россией;
– реальные основания – характеристика российской действительности,
место России на международной арене, ее уникальные свойства и преимущества, на базе которых может быть сформирована имиджевая модель государства.
Все эти моменты необходимо учитывать, поскольку имидж государства –
категория в значительной степени инертная, трудно поддающаяся глубинным
изменениям. Поэтому если транслируемая имиджевая модель будет входить в
резкое противоречие с существующим имиджем государства, то она просто
не будет воспринята обществом, а будет отвергнута как несостоятельная, неправдоподобная и не отвечающая его представлениям, стереотипам и ожиданиям, связанным с данным государством. Попытки реализовать кардиналь-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
20
И.В. Лябухов
ные изменения имиджа в кратчайшие сроки могут на практике не принести
никакого результата [10. С. 90].
2. А д р е с а т
Наряду с определением сообщения (или целей) другим важным моментом
в создании имиджевой концепции должно стать изучение адресата – субъекта, на которого будет направлена имиджевая коммуникация и в глазах которого предстоит формировать имидж. На первый взгляд этот вопрос не вызывает затруднений. Адресат внешнеполитического имиджа Российской Федерации – это международное сообщество. Но проблема в данном случае, и
очень серьезная, заключается в том, что международное сообщество – структура разнородная. Разные государства имеют неодинаковые внешнеполитические интересы и приоритеты, не говоря уже о различиях в культуре, историческом опыте, ценностных ориентациях. Отсюда и взгляды на Россию, существующие в разных странах и регионах мира, не идентичны. Они обусловливаются, с одной стороны, культурой данного государства (его историей,
традициями, устоями, комплексом моральных представлений), с другой –
актуальностью для этой страны различных аспектов бытия России, а также
уровнем двусторонних контактов, историей взаимоотношений, наличием общих интересов или, напротив, точек конфронтации.
Так, согласно исследованию одного из авторитетных специалистов в области имиджа и странового брендинга Симона Анхольта, восприятие России
в разных странах мира значительно варьируется:
– в странах СНГ и государствах, традиционно относимых к странам
третьего мира, образ России воспринимается как достаточно позитивный;
– в Латинской Америке, Ближнем Востоке – несколько менее позитивный
взгляд на Россию, но обращает на себя внимание то, что имидж США (особенно в странах Востока) воспринимается значительно хуже, чем России;
– в странах Западной Европы и Америке имидж России имеет значительное количество негативных характеристик, хотя и вариативен от страны к
стране [11].
Одновременно с этим одни и те же характеристики имиджа государства
могут совершенно по-разному (в диапазоне от очень положительных до резко
отрицательных) оцениваться аудиторией в различных странах.
Ученые обращают внимание на значительные трудности в проведении
исследования взглядов зарубежной общественности. Приемы и методы,
обычно используемые в имиджировании, в данном случае могут иметь очень
ограниченное применение. Так, в значительной степени затруднено осуществление социологических исследований, вследствие чего основным источником информации становится контент-анализ публикаций в прессе [12.
С. 121].
Но даже в случаях, когда социологические исследования возможны, их
результаты чаще всего носят достаточно примерный характер. Так, по мнению Джона Цаллера, результаты подобных изысканий слишком сильно обусловлены разного рода случайными и посторонними факторами, значительно
искажающими картину: контекстом, формулировками вопросов и даже обстановкой, в которой они задаются. Кроме того, еще одной трудностью является тот факт, что представление о любом государстве – это многомерная
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Формирование позитивного имиджа РФ на международной арене
21
структура, компоненты которой (культура, история, внутренняя и внешняя
политика, наиболее узнаваемые персоналии и др.) могут оцениваться поразному [12. С. 58].
В связи с названными трудностями определения адресата в имиджевой
деятельности на уровне государства представляется необходимым, с одной
стороны, постоянное и систематическое изучение восприятия России зарубежной общественностью (посредством как социологических опросов, так и
анализа сообщений зарубежных СМИ), с другой стороны, широкое привлечение специалистов-политологов и международников, ученых, специализирующихся на углубленном исследовании тех или иных стран.
Кроме того, представляется целесообразным выделение целевой аудитории и внутри населения определенной страны. Очевидно, что разными слоями общества имиджевое сообщение будет воспринято различным образом.
Но, с другой стороны, так ли уж необходимо пытаться охватить одновременно и в равной степени все аудитории конкретного иностранного государства?
Думается, что нет. Гораздо более эффективным было бы выделение целевых
групп, которые в первую очередь стали бы объектом коммуникативного воздействия. Например, лидеры мнений, различные влиятельные группы, способные в дальнейшем ретранслировать воспринятый имидж на более широкую аудиторию внутри своей страны.
Разнородность адресата имиджа подводит к мысли о необходимости учета разных запросов и ценностных ориентаций в процессе формирования
имиджа государства. Все это с неизбежностью делает имидж России гетерогенным, неодинаковым в каждой конкретной стране. Но в то же время крайне
важно, чтобы имидж носил целостный и непротиворечивый характер.
Не исключая вариативности образа Российской Федерации в зависимости
от специфики адресата, нельзя допустить превращения единого целостного
имиджа государства в набор мало связанных между собой образов, продвигаемых в той или иной стране. Чтобы этого не произошло, представляется
необходимым на этапе создания номинальной модели имиджа выделение
стержневых, основополагающих характеристик Российского государства,
вокруг которых в дальнейшем строилась бы имиджформирующая деятельность. При этом хочется подчеркнуть, что вариативность характеристик, преимущественно продвигаемых для различных групп аудиторий, не должна
быть противоречивой. Весь спектр характеристик, включаемых в имидж России, должен одновременно и постоянно в нем присутствовать. Другое дело,
что во взаимодействии с разными адресатами на первый план выдвигаются
определенные, более востребованные ими характеристики. Но при этом речь
ни в коем случае не идет о подмене одних характеристик другими, более
подходящими в данном случае.
3. А д р е с а н т
Главным адресантом в создании имиджа Российской Федерации, одновременно и заказчиком, и исполнителем имиджформирующей деятельности,
выступает прежде всего само государство. Но, конечно, собственно государством круг акторов в данном случае не ограничивается. Наряду с ним непосредственное участие в формировании и продвижении имиджа России за рубежом принимают научное сообщество, деятели культуры и спорта, деловое
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
22
И.В. Лябухов
сообщество. На практике это означает, что к разработке имиджевой концепции и к ее реализации должны быть привлечены Администрация Президента,
представители Государственной Думы и Совета Федераций, Министерство
иностранных дел, Россотрудничество, Министерство культуры, Министерство образования и науки, Министерство связи и массовых коммуникаций,
Министерство регионального развития, Министерство спорта, туризма и молодежной политики, Академия наук, представители общественных организаций и структур гражданского общества, специалисты в области PR.
Думается, что в имиджевой концепции должны быть прописаны сферы ответственности каждого из перечисленных субъектов, принципы и ориентиры
имиджевой деятельности, конкретные задачи и критерии оценки результата.
4. К о д
Это совокупность вербальных и невербальных средств воздействия, с помощью которых информация доносится до адресата с целью формирования у
него устойчивого представления (имиджа объекта). В данном случае представляется целесообразным прибегнуть к аппарату, выработанному в практике PR, рекламы и имиджмейкинга. Правда, с той оговоркой, что как адресаты
обладают существенными различиями, так и средства передачи информации
не могут быть одинаковыми в разных случаях. Это, безусловно, тема для отдельного и очень сложного исследования в областях социологии и этносоциологии, психологии, лингвистики, философии. Здесь же отметим существование значительных отличий в способах восприятия информации в разных
культурах, а следовательно, в разных странах, а также наличие в них предпочтительных средств передачи информации.
Дополнительную трудность в процессе кодирования информации на международной арене представляет необходимость адаптации сообщения к
языковым и внеязыковым особенностям коммуникации данного народа. Очевидно, что даже простой перевод текста с одного языка на другой таит в себе
массу сложностей, связанных с неоднозначностью слов иностранного языка.
Тем более сложна адаптация вербального или невербального сообщения к
матрице восприятия другой культуры.
5. К а н а л с в я з и
Это то, посредством чего осуществляется передача сообщения: информационные материалы во всех видах СМИ и Интернете, реклама, выступления
политиков, деятелей искусства, спорта, науки, лидеров мнений и т.п. Серьезной проблемой в данном случае является стремление любого государства
контролировать информационные потоки, воздействующие на население, что
осложняет имиджформирующую деятельность за рубежом. Конечно, в настоящее время развитие Интернета и спутникового телевидения в определенной степени позволяет обходить эти фильтры, но тем не менее их наличие до
сих пор остается актуальным, хотя и в разной степени в различных странах
мира.
6. Р е з у л ь т а т
С одной стороны, очевидно, что результатом имиджевой деятельности
должно стать формирование имиджа объекта. В идеале – максимально соответствующее исходной номинативной модели этого имиджа. Но, с другой
стороны, когда речь идет о создании имиджа государства, имиджевая дея-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Формирование позитивного имиджа РФ на международной арене
23
тельность не может и не должна иметь завершения. Любой сформированный
имидж государства, даже соответствующий желаемому, после прекращения
работы над ним в самое короткое время начнет деградировать. Поэтому в
данном случае можно говорить лишь о достижении промежуточного результата, который в то же время будет выступать отправной точкой следующего
этапа имиджформирующей деятельности.
На каждом из этих этапов необходимо проводить оценку результатов,
выявлять проблемные моменты, в соответствии с этим корректировать конкретные задачи имиджевой деятельности – усиливать работу на определенных направлениях, перераспределять силы и ресурсы, меняя методы в случае
их неэффективности, и т.п.
Кроме того, мониторинг ситуации должен быть неотъемлемой частью работы на всех этапах кампании по созданию имиджа. Необходимо постоянно
иметь представление о реакции мирового сообщества на те или иные предпринимаемые шаги, будь то крупномасштабные PR-акции, долгосрочные
проекты или систематическая, рутинная работа. На основе анализа получаемых данных должна проводиться оценка эффективности тех или иных мер,
выявление наиболее проблемных направлений, требующих усиления работы.
Важный момент – определение критериев эффективности имиджевой работы. Это тем более значимо, поскольку, в отличие от других имиджевых
кампаний, в данном случае трудность представляет измерение результата в
каких-то абсолютных величинах, поскольку имидж государства – структура
слишком многомерная и разноплановая. О.С. Драгачева выделяет в качестве
критериев оценки два основных момента:
1. Качество материалов и откликов по поводу деятельности государства
(положительный характер даваемых оценок, доброжелательный тон суждений, отход от стереотипов).
2. Количество – увеличение общего объема материалов о государстве,
представленных в СМИ, регулярность их появления.
Соглашаясь в целом с первым критерием, не можем не отметить по пововторого,
что сам по себе рост количества материалов в СМИ отнюдь не
ду
свидетельствует об улучшении имиджа государства. Напротив, в моменты
обострения двусторонних отношений между государствами, появления противоречий и конфликтных ситуаций наблюдается резкий всплеск интереса к
означенному государству. Но сопровождается этот всплеск не улучшением
его имиджа, а в подавляющем большинстве случаев как раз наоборот.
Вместе с тем представляется, что для оценки текущего имиджа страны
целесообразно привлекать как можно больше материалов: результаты социологических опросов (проводимых как российскими, так и зарубежными специалистами), рейтинги стран, составленные по различным критериям, данные об уровне инвестиций в российскую экономику, привлекательности российских образовательных учреждений для иностранных граждан, привлекательности России для иностранных туристов и т.п.
Таким образом, имиджевая концепция государства должна включать в себя
все перечисленные моменты, четко отвечая на вопросы о том, какой имидж Российской Федерации должен быть сформирован за рубежом, каковы его характеристики – базовые и вариативные, на ком лежит ответственность за исполнение
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
24
И.В. Лябухов
данной программы, каковы механизмы и способы реализации, сроки исполнения и критерии оценки. Представляется, что только таким образом деятельность по формированию позитивного имиджа России за рубежом может быть
действительно выведена на новый качественный уровень.
5. Возможности МИД России по интенсификации
имиджформирующей деятельности
Работа по активизации и интенсификации имиджевой деятельности
должна и может вестись не только на уровне государства в целом, но и на
уровне МИД России. Тем более, что именно министерство в первую очередь
проводит работу по реализации внешнеполитического курса государства, а
также по координации внешнеполитической деятельности и инициатив других властных структур РФ [1; 2]. В связи с этим МИД как никакая другая государственная структура располагает возможностями, средствами и уникальным опытом, позволяющими реализовывать сложнейшую задачу формирования имиджа государства на международной арене.
На практике деятельность министерства по продвижению позитивного
имиджа России за рубежом реализуется в целом ряде направлений. Она ведется как на территории России – в Москве и территориальных органах –
представительствах МИД России на территории РФ, так и за рубежом – в
РЗУ по всему миру.
Важную роль играет работа с иностранным сообществом в России – иностранными дипломатами и аккредитованными в стране журналистами, представителями бизнеса, культуры, гражданами, посещающими Российскую Федерацию с туристическими целями или прибывающими на учебу. Именно
люди, имеющие опыт личного контакта с Россией, оказывают серьезное
влияние на формирование представлений о ней у себя на родине.
Другое важное направление деятельности, напрямую связанное с формированием позитивного имиджа государства, – это работа с информацией. В
структуре МИД существует специальное подразделение, отвечающее за эту
сферу, – Департамент информации и печати (ДИП). Фактически именно ДИП
является одной из основных структур, осуществляющих целенаправленную
систематическую работу по созданию имиджа России за рубежом. В его непосредственные функции входят поставленные в Концепции внешней политики РФ задачи информационного сопровождения внешнеполитической деятельности государства. На практике это реализуется в виде регулярного проведения брифингов по различным актуальным вопросам внешней политики,
пресс-конференций и интервью министра и руководителей различных подразделений МИД, содействия представителям российских и зарубежных
СМИ, разработки и осуществления различных мероприятий по освещению
внутри- и внешнеполитического курса государства.
Деятельность по продвижению позитивного имиджа России реализуется
также в культурных центрах России, подведомственных Россотрудничеству.
В дополнение к работе по непосредственному информационному сопровождению деятельности в стране пребывания при РЗУ и культурных центрах
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Формирование позитивного имиджа РФ на международной арене
25
осуществляется организация различных культурных мероприятий, а также
курсов русского языка.
Важным направлением деятельности в настоящий момента стала работа в
сети Интернет. Создание сайта МИД России, а также собственных вебресурсов РЗУ позволило в значительной степени улучшить коммуникацию
между структурами и подразделениями министерства, обеспечить оперативность обмена информацией, что повысило эффективность системной работы
и, что еще важнее с точки зрения проблемы формирования позитивного
имиджа государства, сделало информацию более доступной для широкого
круга заинтересованных лиц как в России, так и за рубежом.
Тем не менее представляется, что и МИД России располагает значительным потенциалом для повышения эффективности работы по формированию
положительного имиджа государства. Первым необходимым шагом должны
стать выработка теоретических основ, определение целей, задач и методов их
реализации.
Как и в случае разработки имиджевой концепции на государственном
уровне, первоначальная задача должна заключаться в тщательном изучении
текущего имиджа России в иностранных государствах: положительных и отрицательных аспектов, ожиданий и требований, предъявляемых здесь к нашему государству, в оценке потенциала улучшения имиджа. На основе анализа этих данных может быть разработана некая модель желаемого имиджа
России в конкретной стране или регионе, а также программа практических
мер и шагов в разном временном диапазоне по претворению в жизнь созданной модели. Важно при этом, чтобы данная частная региональная модель желаемого имиджа была релевантна универсальной, выработанной на государственном уровне.
Другое актуальное для имиджа государства направление, в котором работа может быть существенно интенсифицирована, это сеть Интернет. МИД
России, а также ряд РЗУ (в частности, представительство РФ при НАТО, посольства РФ в Австралии, Великобритании, США и ряде других) имеют
весьма серьезные, проработанные и информативные сайты. В то же время
многие РЗУ располагают очень скудными веб-ресурсами. Но интенсивность
развития современного Интернета такова, что даже лучшие сайты нуждаются
в постоянном совершенствовании.
Обращает на себя внимание отсутствие единства не только в структуре
сайтов разных посольств, но и в их оформлении. А ведь сайт посольства и
дипломатического представительства за рубежом – это зачастую первый непосредственный контакт с Россией человека, который решил поехать в нашу
страну, чтобы отдыхать, учиться или работать. От того, насколько этот сайт
будет визуально привлекательным, простым и очевидным в плане навигации
и исчерпывающим в плане информационного контента, зависит первое впечатление о государстве, а значит, это непосредственным образом влияет на
формирование имиджа страны. Для примера: сайты заграничных учреждений
США и ФРГ имеют единое стилевое оформление и сходную структуру.
В связи с этим представляется необходимым разработать единый макет
оформления сайтов посольств, который бы совпадал с оформлением сайта
министерства. В содержательном плане на всех сайтах в обязательном поряд-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
26
И.В. Лябухов
ке должна быть размещена основная и важнейшая информация о России, как
базовая, так и текущая, полезная для соответствующего государства. Сайт
посольства должен содержать информацию обо всех наиболее актуальных и
распространенных вопросах, которые волнуют граждан: о порядке и условиях получения виз, об условиях и возможностях получения образования или
работы в России, обо всех культурных мероприятиях, проводимых посольством и с его участием, и т.д.
Кроме того, следует предусмотреть возможности интеграции сайтов с
крупнейшими мировыми социальными сетями, блогхостингами (Facebook,
Twitter, LiveJournal и т.д.) и наиболее популярными массовыми ресурсами
(YouTube, Flickr, Google и т.д.). Тем более, что все эти шаги при минимальных финансовых затратах могут принести значительную отдачу. Все это не
дань моде, а реальная насущная необходимость. Об этом говорил и Президент РФ Д.А.Медведев на встрече с сотрудниками МИД России 9 февраля
2012 г.: «Мы вместе занимаемся модернизацией нашей страны, экономики,
поэтому для этого необходимо использовать все возможные технологии. Мне
кажется, что и Министерство иностранных дел должно уже вовсю использовать все приёмы и навыки, которые с успехом применяются нашими партнёрами и нашими коллегами на внешнеполитической арене, я имею в виду новые коммуникационные средства, включая тот же самый «Твиттер», другие
социальные сети, которые позволяют вести общение с аудиторией в режиме
онлайн» [13]. В современном мире, перенасыщенном информацией, проблема
уже давно состоит не в том, как ее найти, а в том, как в информационном потоке выделить то, что нужно. Поэтому сегодня выигрывает тот, кто способен
сделать свой информационный контент не только насыщенным и разнообразным, но и легкодоступным, тот, кто идет навстречу пользователю, облегчая доступ к информационным ресурсам. И необходимо отметить, что в последнее время это действительно реализуется. Обращает на себя внимание
значительно улучшившаяся в 2011 г. интеграция веб-ресурсов МИД России с
социальными сетями и блогхостингами.
Учитывая важность проблемы информационного представительства государства в сети Интернет на сегодняшний день и в перспективе, очевидно,
что она уже не может оставаться в ведении конкретных РЗУ, тем более, что
они подчас располагают совсем неодинаковыми штатом, ресурсами и потенциалом работы в этой области. Деятельность по разработке сайтов РЗУ
должна быть организована централизованно, с применением единых продуманных и научно обоснованных стандартов.
Но, конечно, активизировать можно работу не только в виртуальном пространстве. Стратегический потенциал здесь представляет сфера культурного
сотрудничества. РЗУ должны интенсифицировать продвижение русской
культуры за рубежом. Часто для этого есть благоприятные условия и предпосылки в виде русскоязычных диаспор, курсов русского языка, факультетов
славистики в университетах мира, а также просто отдельных граждан и групп
граждан, интересующихся Россией, ее культурой и ориентированных на общение с ней. Необходимо полнее использовать возможности по формированию имиджа государства, которым располагают центры российской культуры за рубежом. Все это – ценный ресурс, который при минимальной интен-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Формирование позитивного имиджа РФ на международной арене
27
сификации работы может обеспечить значительную отдачу уже в среднесрочной перспективе.
Конечно, часто имиджевые проекты (такие, к примеру, как организация
курсов русского языка, различных выставок и презентаций, поддержка русскоязычных диаспор, модернизация сайтов) требуют дополнительных финансовых затрат. Однако хотелось бы отметить, что в процессе формирования
позитивного имиджа государства первоочередное значение все-таки имеет
постоянная целенаправленная и скоординированная работа, которая не может
быть заменена проведением ряда пусть и крупномасштабных акций и эффективность которой не обусловливается целиком и полностью размерами затраченных на нее финансовых ресурсов.
Заключение
Важность позитивного имиджа государства для эффективного отстаивания им своих интересов, поступательного развития и выстраивания взаимовыгодных партнерских отношений на международной арене в настоящий
момент вряд ли может вызвать у кого-то сомнения. При этом значение имиджа как эффективного и даже необходимого инструмента реализации государственных интересов в современном все более усложняющемся мире продолжает неуклонно возрастать.
Среди субъектов, прямо и косвенно участвующих в формировании имиджа государства, наряду с государственными институтами, неправительственными организациями, специалистами по связям с общественностью, работающими в этой области, и отдельными индивидами, особое место принадлежит дипломатической службе. Обращает на себя внимание, что на протяжении всего рассматриваемого периода роль МИД России в имиджевой политике за рубежом оставалась неизменно значимой, хотя сама по себе государственная политика в этой сфере претерпела значительные изменения.
На МИД России возложена функция информационного сопровождения
внешней политики государства и создания за рубежом благоприятного образа
страны. Кроме того, министерство располагает возможностями и уникальным
опытом, позволяющими реализовывать задачу формирования имиджа государства на международной арене. Именно в структуре этого института реализуется системная и постоянная работа по формированию имиджа России на международной арене. На практике это выражается в целом ряде направлений, таких как правозащитная деятельность, работа с соотечественниками за рубежом, поддержка русского языка и культуры, продвижение российского образования, противодействие тенденциозной ревизии истории, прежде всего пересмотру решений Нюрнберга, реабилитации фашистских преступников и т.п.
В деятельности МИД России имеется значительный потенциал по развитию и усилению работы в рассматриваемой сфере. Это связано с качественным улучшением работы в сети Интернет, а также с интенсификацией деятельности по всем существующим на сегодняшний день направлениям.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
28
И.В. Лябухов
Литература
1. Указ Президента РФ от 8 ноября 2011 г. №1478 «О координирующей роли Министерства
иностранных дел Российской Федерации в проведении единой внешнеполитической линии
Российской Федерации». URL: http://text.document.kremlin.ru/SESSION/PILOT/main.htm (дата
обращения: 10.11.2011).
2. Основополагающие документы по внутренней и внешней политике России. URL:
http://www.mid.ru/ns-osndoc.nsf/osndd?OpenView&Start=1&Count=30&Expand=8#8 (дата обращения: 01.09.2011).
3. Концепция внешней политики Российской Федерации (утв. 12.07.2008 №Пр-1440) // Российская газета. 2008. 12 июля.
4. Концепция внешней политики Российской Федерации. Раздел III. 6 «Информационное
сопровождение внешнеполитической деятельности» (утв. 12.07.2008 №Пр-1440) // Российская
газета. 2008. 12 июля.
5. Программа работы с соотечественниками за рубежом на 2009–2011 годы (Утверждена
Распоряжением Правительства Российской Федерации от 10 ноября 2008 г. №1646-р). URL :
http://www.rs-gov.ru/node/656 (дата обращения: 10.09.2011).
6. О работе Россотрудничества в сфере поддержки и продвижения русского языка за рубежом в период 2008–2010 гг. URL: http://rs.gov.ru/sites/rs-gov.ru/files/Russkiy_ yazyk_ za_
rubezhom.pdf (дата обращения: 01.03.2012).
7. Внешнеполитическая и дипломатическая деятельность Российской Федерации в 2010 г.
Обзор МИД России. М.: Б.и., 2011.
8. Коломенский М.А. Формирование внешнеполитического имиджа современной России
(2000–2007 гг.): дис. ... канд. полит. наук. М.: Б.и., 2008.
9. Брянцев А.Е. Формирование имиджа России как составная часть ее внешней политики:
на примере российско-бразильских отношений: дис. ... канд. полит. наук. М.: Б.и., 2006; Гринев И.В. Роль национальной российской культуры в формировании международного имиджа
страны: дис. ... канд. философ. наук. М.: Б.и., 2009; Медведева Н.Н. Внешнеполитический
имидж России в контексте развития отношений с Европейским Союзом: дис. … канд. полит.
наук. М.: Б.и., 2008; Ратиани Н. За честь России спросят с каждого // Известия. 2005. 13 июля.
10. Драгачева О.С. Внешнеполитический имидж государства и его лидера: технологии
формирования и позиционирования: дис. … канд. полит. наук. М.: Б.и., 2006.
11. Anholt S. Nation Brands Index. URL : http://www.simonanholt.com/Research/researchintroduction.aspx (дата обращения: 25.08.2011).
12. Цаллер Д. Происхождение и природа общественного мнения / Пер. с англ.
А.А. Петровой. М.: Институт «Общественное мнение», 2004.
13. Встреча Д.А. Медведева с сотрудниками Министерства иностранных дел. URL : http://
kremlin.ru/transcripts/14470 (дата обращения: 10.02.2012).
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ВЕСТНИК ТОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА
2012
Философия. Социология. Политология
№3(19)
УДК 32.019.51: 327.82
А.А. Гравер
ОБРАЗ, ИМИДЖ И БРЕНД СТРАНЫ: ПОНЯТИЯ И НАПРАВЛЕНИЯ
ИССЛЕДОВАНИЯ
Приводятся в систему разрозненные исследования в сфере страновой имиджеологии
в русскоязычных исследованиях. Классифицируется весь объем разнородных исследований данной тематики. Дается определение основных понятий (образ, имидж,
бренд) на базе исследования основных подходов. Автор выделяет психологический,
культурологический, маркетинговый, теоретический, социологический подходы к исследованию страновой имиджеологии, а также подход, связанный с взаимодействием со СМИ. Предлагается собственное понимание исследуемых категорий, основанное на проанализированном материале.
Ключевые понятия: образ, имидж, бренд, страна.
В настоящее время популярность исследований имиджа страны весьма
высока, а мода на подобные работы пришла из сферы личностной имиджеологии и политического маркетинга, которые пережили (и до сих пор переживают) настоящий бум в постсоветской России. Однако вместе с ажиотажем на
исследование имиджа страны пришли новые методологические и гносеологические научные вызовы, ответы на которые, несмотря на научную моду,
оказались весьма ограниченными, что не могло не сказаться негативно на
структуризации исследовательских подходов и, как следствие, эффективности использования достигнутых результатов.
Отечественный исследователь, решивший начать работу в области имиджа страны, мгновенно сталкивается с научной дилеммой, которая связана как
с гетерогенностью исследовательских подходов в отечественной традиции,
так и с отсутствием консенсуса вокруг содержания основных категорий.
Если в западных исследованиях, причем методологически различных (хотя и со свойственным западной науке практическим уклоном), принято использование общего термина «имидж», то в российской традиции прижилось
использование двух терминов: «имидж» и «образ», однако общего понимания
этих терминов так и не было выработано, что во многом обусловило сильнейшую разнородность исследований. Большинство отечественных исследований представляют собой различные по величине кусочки мозаики в области страновой имиджеологии, сложить которую еще только предстоит.
Цель данной статьи – попытаться привести в некоторую систему существующие в российской литературе научные представления и наработки в сфере имиджа/образа страны.
Для достижения цели необходимо решить ряд исследовательских задач.
Во-первых, следует классифицировать весь объем разнородных исследований
данной тематики. Во-вторых, дать определение основных понятий на базе
исследования основных подходов. И, наконец, в-третьих, основываясь на
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
30
А.А. Гравер
проанализированном материале, предложить собственное понимание исследуемых категорий.
Решение задачи по структуризации подходов и направлений в области
исследования образа/имиджа, бренда страны в российской научной традиции
видится трудоемкой и сложной задачей, решение которой дополнительно
осложняется разобщенностью исследователей, слабой степенью кооперации,
а также слабым знакомством с работами коллег по исследовательскому цеху.
И хотя наиболее оформившиеся на данный момент исследовательские направления в области страновой имиджеологии достаточно подробно освещены, то множество кандидатских и некоторая часть докторских диссертаций
вовсе не были удостоены упоминания в научных работах. Мы взяли на себя
ответственность привести в некоторое соответствие весь объем существующих на данный момент диссертаций и научных работ в надежде, что это позволит более эффективно использовать имеющиеся на данный момент в российской науке наработки в области страновой имиджеологии.
Следует понимать, что исследования образа/имиджа/бренда страны по
большей части носят междисциплинарный характер, поэтому структуризация
исследовательских направлений, которую мы будем использовать, имеет в
определенной степени условный характер. В зависимости от цели, поставленных результатов, методов и общего тона работы мы разделили весь поток
исследований на несколько основных направлений:
1. Исследования образа страны в русле политической психологии.
Лавры первенства в этом направлении по праву принадлежит Е.Б. Шестопал,
чей исследовательский интерес со временем расширился с имиджа политиков
и политических структур до имиджа/образа страны [1, 2, 3]. Гранты, полученные кафедрой социологии и психологии политики факультета политологии МГУ, которой руководит Е.Б. Шестопал, позволили осуществить исследования в сфере страновой имиджеологии [4], частично результаты этих исследований легли в основу нескольких защищенных кандидатских диссертаций, а общее их количество позволяет говорить о начале оформления школы
исследований страновой имиджеологии в МГУ. Были защищены диссертации
Н.С. Виноградовой [5], Т.Б. Боковой [6], Н.З. Хасан [7], Л.А. Габдрахмановой
[8], В.А. Адилова [9]. Различные аспекты образа страны обсуждались на конференции «Образ России в контексте формирования культуры толерантности
внутри страны и за рубежом» [10].
Интересным для нас при рассмотрении данного направления становится
то, что категориальное разделение, которого придерживаются представители
психологических исследований в страновой имиджеологии, весьма распространено во всем массиве работ интересующей нас тематики. Размышляя о
разделении понятий «имидж», «образ» и «бренд», Е.Б. Шестопал вслед за
Д.А. Леонтьевым пишет: «Понятие “образ” не тождественно понятию
“имидж”. Как известно, слово “имидж” является английским эквивалентом
русского слова “образ”. Имиджем я называю впечатление, которое конструируется целенаправленно и сознательно, а образом – то, которое формируется
спонтанно. Образ можно конструировать специально, и тогда он становится
имиджем ... Образ есть всегда, образ всегда можно диагностировать и описать – точно и разносторонне ... Поэтому под образом мы будем понимать
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Образ, имидж и бренд страны: понятия и направления исследования
31
отражение личности лидера (партии, государства, организации, товара и пр.)
в массовом и индивидуальном сознании граждан. Между тем как под имиджем (или брендом) мы будем понимать специально сконструированное и растиражированное отражение личности политика (партии, государства, товара
и т.д.)» [1. C. 12–13].
Определенно следует отметить тот факт, что в работах, которые затрагивают тему разделения и соотношения понятий, приоритет отдается именно
такой точке зрения. Во всяком случае, это утверждение справедливо к дихотомии имидж и образ. Образ – реальное, а имидж – конструируемое. Этот
исследовательский тренд очевиден и становится все более популярным. С
соотношением понятия «бренд», однако, далеко не все исследователи так однозначны в оценках, но об этом чуть позже. Зачастую, если исследователи не
категоризируют понятия в работе, их использует как взаимозаменяемые, ставя тем самым между ними знак равенства, либо используют понятия в разных
контекстах, обязывая читателя улавливать этот контекст для адекватного
восприятия информации, что, естественно, может порождать определенные
проблемы.
Если проблема разделения понятий может иметь общее решение для всех
рассматриваемых направлений, то конкретные определения понятий, естественно, будут разниться, в зависимости от исследовательского подхода и используемых методов. В русле политической психологии политический образ
(в том числе и страны) можно определить как, «с одной стороны, отражение
реальных характеристик объекта восприятия, т.е. политической власти личности лидера и т.д., а с другой стороны, проекцию ожиданий субъекта восприятия, т.е. граждан. В образе политической власти отражаются знания,
представления, мнения, оценки, ожидания, эмоции, требования массового
сознания к власти» [1. C. 12].
Уже в самом определении находит свое отражение специфический теоретико-психологический аспект понятия, подразумеваются и определенные методы, которые используют представители политической психологии, такие
как фокус-группы, интервью, тесты, экспертные оценки, контент-анализ.
К этому же направлению мы отнесли диссертации А.Н. Киркина [11] и
О.П. Горбушиной [12], статьи Д.А. Леонтьева [13], К.О. Перцовской [14],
М.В. Крымчаниновой [15], Л.С. Мамута [16]. Отдельного упоминания заслуживает подход Е.Ф. Тарасова, основанный на методах психолингвистики, в
частности методе свободных ассоциаций, методе группировок и проективных
методах [17].
Интерес для нас также представляют многолетние исследования профессора И.Ю. Киселева и А.Г. Смирновой [18], итогом которых стал выход монографии, в которой предлагается и описывается авторская концепция «Я-государства», согласно которой образ государства соответствует единству трех
компонентов: идентификации политического лидера нации общим ценностям, осознание статуса своей страны, а также понимания роли, которую играет страна на международной арене. Институционализация образа государства происходит в утверждении различных доктрин, концепций внешней политики и т.д., а образ становится информационным фильтром. Основным ме-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
32
А.А. Гравер
тодом исследования выступает контент-анализ речей политических лидеров
[19;20].
Анализу психологических тенденций в обществе посвящены статьи
С.А. Голунова [21], А.И. Тэвдой-Бурмули [22], Ю.Г. Чернышова [23],
К.И. Усовича [24].
2. Культурологические исследования образа страны. Интересное направление исследований образа страны в контексте изучения кинофильмов и
политической карикатуры развивают работы А.В. Федорова [25], В.И. Щербаковой [26], В.И. Журавлевой [27], слабой стороной данного подхода в целом является нечеткая категоризация понятий. Показательной в этом отношении является монография А.В. Федорова, в которой фактически все содержание понятия «образ страны» де факто сводится к понятию «образа врага» и приводится следующее определение: «Образ врага» — идеологическое
выражение общественного антагонизма, динамический символ враждебных
государству и гражданину сил, инструмент политики правящей группы общества. … Образ врага является важнейшим элементом «психологической
войны», представляющей собой целенаправленное и планомерное использование политическими противниками пропаганды в числе прочих средств давления для прямого или косвенного воздействия на мнения, настроения, чувства и поведение противника, союзников и своего населения с целью заставить их действовать в угодных правительству направлениях» [25. C. 17].
Рефлексии над дихотомией понятий нет вовсе, что, впрочем, можно объяснить спецификой теоретической области исследования. Подобный теоретический пробел характерен и для следующей группы работ в данной области.
Пласт историко-культурологических работ по изучению образа страны представлен диссертациями И.В. Гринева [28], Е.А. Третьяченко [29], Л.В. Белгородской [30], С.А. Данилина [31], О.В. Антипиной [32], О.В. Зайченко [33],
Т.В. Партаненко [34], А.А. Пшенкина [35], А.А. Митрофанова [36], А.В. Павловской [37], С.А. Медведева [38], В.М. Соколова [39], А.А. Чумаковой [40],
И.В. Борисенко [41]. Статьями Ю.А. Лысенко [42], М.А. Широковой [43],
С.Г. Дюкина [44], С.Н. Третьяковой [45], И.В. Следзевского [46], К.П. Зуевой
[47].
Хотя некоторые авторы используют в своих работах термины страновой
имиджеологии, такие как образ, имидж и бренд, однако трактуются они зачастую расширительно, не прослеживается между ними разделительной границы даже по вектору возникновению: естественное/искусственное моделирование. Наиболее подробно из представителей данного направления на этом
вопросе остановился И.В. Гринев, который определяет имидж как «мнение
рационального характера или эмоционально окрашенное мнение об объекте,
возникшее в психике – в сфере сознания и (или) подсознания – определенной
(или неопределенной) группы людей на основе образа, сформированного целенаправленно или непроизвольно в результате либо прямого восприятия
ими тех или иных характеристик данного объекта, либо косвенно с целью
возникновения аттракции – притяжения людей к данному объекту. Имидж
может быть создан под влиянием эмоций или разума, осознанно или неосознанно, целенаправленно или спонтанно» [28. C. 15]. Очевиден некоторый
пробел в терминологической проработке, так как авторы данного направле-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Образ, имидж и бренд страны: понятия и направления исследования
33
ния в большей степени сосредоточены на содержательной части своих исследований. Очевиден также и тот факт, что большей популярностью в культурологических исследования страны пользуется понятие образа, а не имиджа
или бренда. По всей видимости, подобное наблюдение можно объяснить
двумя причинами. Во-первых, само слово «образ» в русском языке носит более культурологический, абстрактный характер, в отличие от утилитарнопрактического имиджа, кальки с английского. Немного противоестественно,
для русского слуха звучало бы название статьи «Имидж России в поэзии
XIX века». Во-вторых, методы и материалы политико-культурологического
исследования страны, в меньшей степени (нежели, скажем, политикопсихологические) предполагают формулировку четких рабочих определений
и границ используемых понятий, имея больше общего с политической философией, нежели с практическим политическим исследованием.
3. Маркетинговые и экономические исследования образа страны, ее
политических институтов. Изучению образа страны с позиций экономики и
маркетинга, где страна выступает не как агент, а как товар, бренд, который
следует эффективно реализовать, посвящены исследования Д.В. Стрельцова,
А.А. Сильницкого [48], А.П. Панкрухина [49], С.Ю. Игнатьева [50], Ф.И. Семяшкина, К.И. Зубкова [51], И.Я. Рожкова [52], В.Г. Кисмерешкина [53],
Э.Г. Соловьева [54, 55], диссертация В.Н. Ляпорова [56].
Этот ряд работ наиболее интересен для нас, так как, хотя авторы и не всегда солидарны друг с другом в содержательном наполнении понятий, однако
уделяют определенное внимание категоризации понятий. Признанные авторитеты в области маркетинга А.П. Панкрухин и С.Ю. Игнатьев в совместной
статье отождествляют имидж и образ, говоря, что «имидж (англ. Image – образ) – сформировавшийся в психике людей образ объекта, к которому у них
возникает оценочное отношение, проявляемое в форме мнения. Это комплексное образование, включающее семиотическую, когнитивную, образную
и эмоциональную составляющие. Это мультидисциплинарное понятие, которое разрабатывается в практической психологии, социологии, политологии,
педагогике, акмеологии, физиогномике, костюмологии, маркетинге. Это
трехуровневый феномен индивидуального, группового или массового сознания, фиксирующий и реализующий цели его создателей; соответственно, он
может быть отражен в экономике и практике продвижения и продаж, если
таковые имеют место применительно к объекту имиджа» [50. C. 9]. Между
тем авторы разграничивают понятия «имидж» и «бренд». «Иное дело –
бренд. … Бренд (англ. brand) в западных школах маркетинга характеризуется
как торговая марка, которую потребители выделяют из других за счет уникального, в основном образного, идентификатора, а также дополнительной
рациональной либо эмоциональной для себя ценности. Бренды символизируют воплощенные в жизнь самые различные ожидания от конкретных
товаров. Основные отличия бренда от имиджа, при всей их внешней близости, являются достаточно значимыми», – пишут Панкрухин и Игнатьев, приводя перечень пунктов, отличающих имидж от бренда [50. C. 9]. Среди основных из них:
– позитивность бренда (имидж может быть негативным тоже);
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
34
А.А. Гравер
– качество объекта бренда (имидж не имеет прямой зависимости от качества объекта);
– интегрированность бренда с визуализацией (обязательное наличие логотипа, аудиофона и т.п.);
– также у объекта может быть несколько брендов (имидж же один, хотя
он и может быть многоаспектным);
– бренд предполагает цену (имидж же выходит за пределы торговли).
В подходе чувствуется влияние С.Анхольта, основоположника метода
бренд-индексирования стран и городов, который, анализируя факторы
влияющие на привлекательность стран (культура, туристическая привлекательность, политика, экономика, социальный климат и т.д.), составлял рейтинг привлекательности стран, выставляя количественное значение каждой
из исследуемых стран, превращая таким образом страну в «товар», бренд,
который можно более или менее успешно «реализовать» на международных
политических, экономических и прочих рынках.
Заметно, что специалисты в области маркетинга в большей степени используют термин имидж, а не образ, и даже разделяя эти понятия, не проводят серьезной границы между ними. Рожков и Кисмерешкин, говоря об отличии имиджа и образа, пишут, что «образ – это набор представлений о качествах того или иного предмета, товара, которые их владельцу хотелось бы внедрить в массовое сознание. Имидж – это то, что формируется в массовом сознании в результате этого внедрения. Слово «безобразие» («без- образие») отсутствие лица. Принципиальная особенность имиджа заключается в том,
что, отражая прошлое и устремляясь в будущее, он всегда вторичен по отношению к реальному объекту. Он не столько отображает реальность, сколько
создает виртуальные объекты» [53. C. 18]. При ближайшем рассмотрении
получается, что, даже разделяя понятия, авторы по факту под образом подразумевают то, что в литературе по имиджеологии называют «моделируемым
имиджем», а под имиджем – то, что называют «реальным имиджем».
Можно сделать вывод, что отличительной чертой работ данного направления является отождествление либо отсутствие четкого и глубокого разделения понятий «образ» и «имидж» даже в тех случаях, где эту границу стараются обозначить. Между тем с большей охотой используется понятие
«имидж», а «не образ», – дань прикладному характеру исследований. В отношении содержания понятия «бренд» у представителей макретингового
подхода в сфере страновой имиджеологии серьезных разногласий нет.
«Бренд (от англ. brand – «клеймо») – это известная марка, идентифицирующая и положительно представляющая во внешней среде тот или иной объект,
который благодаря стимулированию его благожелательного восприятия становится авторитетным и популярным. Брендинг, в свою очередь, будучи процессом создания, внедрения и усиления бренда, формирует долгосрочное
предпочтение к такой марке и, соответственно, объекту», – пишут Рожков и
Кисмерешкин [53. C. 16].
Однако, большинство маркетинговых исследований в большей степени
посвящены брендингу/имиджированию территорий и регионов страны.
Именно вокруг этой тематики сконцентрированы диссертации Н.А. Адриановой [57], Ю.М. Маркиной [58], Н.А. Денисовой [59], С.Н. Еремеева 60],
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Образ, имидж и бренд страны: понятия и направления исследования
35
И.А. Шабалина [61], И.С. Важениной [62], Т.Б. Гердт [63], А.В. Шаромова
[64], М.В. Грибок [65].
Институциональный аспект проблематики образов представлен работами
Е.В. Фролова [66], В.В. Серого [67], О.А. Подгорновой [68], А.Ю. Багриной
[69], Н.С. Ластовенко [70], И.Г. Касаткина [71], Е.В. Паршиной [72],
И.И. Чистова [73].
Исследования привлекательности регионов, городов и политических институтов являются частью исследований в сфере имиджеологии страны, однако в реальности авторы не ставят перед собой такой масштабной задачи, а
потому, несмотря на то, что результаты их исследований могут быть полезно
синтезированы для изучения имиджеологии страны, эти работы в большей
степени представляют ценность сами по себе.
Формированию положительного образа России с точки зрения экономического анализа посвящены исследования А.В. Кузнецова [74], А.Е. Шаститко, Е.Ю. Яковлевой [75], В.Г. Барановского, И.В. Данилина, И.В. Загорского,
О.Г. Зайцевой, И.Я. Кобринской, Н.А. Косолапова, М.В. Стрежневой [76],
В.Л. Семенова [77]. Привлекательность страны с точки зрения экономического анализа, безусловно, важный аспект в изучении страновой имиджеологии,
однако может быть рассмотрена в интересующей нас сфере лишь как одна из
ее сторон.
4. Решению теоретических вопросов образа страны большое внимание
уделяется в диссертациях В.А. Евгеньева [78], П.И. Жуковой [79], И.А. Безотосного [80], Ю.В. Быбы [81], М.А. Коломенского [82], И.Р. Феоктистовой
[83], О.С. Драгачевой [84], И.В. Лябухова [85] и работах О.Н. Быкова [86],
К.С.Гаджиева [87], Л.Ф. Адиловой [88], Л.А. Соколовой-Сербской [89]. Отдельно следует отметить монографии и докторские диссертации Э.А. Галумова [90–93], Д.Н. Замятина [94–98]. В одном русле с Д.Н. Замятиным находятся публикации и Н.Ю. Замятиной [99–102].
Теоретическим аспектам формирования имиджа в целом посвящены работы некоторых членов Академии имиджеологии Е.А. Петровой [103, 104],
А.Ю. Панасюка [105–107], основное внимание Академии имиджеологии все
же сосредоточено вокруг персональных имиджей.
Заслуживает внимания и коллективный сборник под редакцией И.С. Семененко, в котором мейнстрим исследовательской тематики был связан с
идентичностью и национальной самоидентификацией (в работе приняли участие достаточно известные в научной среде люди: Г.И. Вайнштейн, Н.В. Загладин, Н.К. Кисовская, В.В. Лапкин, О.Ю. Малинова, П.В. Панов, В.И. Пантин, И.С. Семененко, Л.А. Фадеева, С.В. Чугров) [108–111] и проект
Э.Я. Баталова [112].
Теоретические подходы к формированию образа страны рассматриваются
в статьях М.В. Буланова [113], А.В. Кротова [114], В.А. Колосова [115, 116].
Внешнеполитический аспект формирования образа рассматривается
Н.К. Арбатовой [117], А.И. Сизоненко [118].
Безусловными лидерами в плане теоретической в сфере страновой имиджеологии являются профессора Галумов и Замятин. Галумов предлагает комплексную концепцию определения и продвижения имиджа России, а Замятин
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
36
А.А. Гравер
развивает отдельное направление исследований, которое получило название
метагеографии или образной географии.
Согласно копцепции Галумова существует три группы факторов формирования образа, или имиджа (этот исследователь фактически приравнивает
эти два понятия):
1. Условно-статичные факторы:
– природный потенциал;
– национальное и культурное наследие;
– нерегулируемые геополитические факторы;
– исторические факты, имеющие значительное влияние на развитие страны;
– форма государственного устройства и структура управления.
2. Корректируемые условно-динамичные социологические факторы:
– социально-психологическое состояние общества;
– характер и принципы деятельности общественных объединений, формы
общественно-политической интеграции;
– морально-нравственные аспекты развития общества.
3. Корректируемые условно-динамичные институциональные факторы:
– устойчивость экономики;
– правовое пространство;
– функции, полномочия и механизмы государственного регулирования
различных сфер общественной жизни;
– эффективность властной конструкции [92. C. 200–202].
Несмотря на то, что Галумов слабо прорабатывает понятия, не приводит
отличий образа и имиджа, пользуясь понятиями вперемешку, впоследствии,
правда, используя практически всегда лишь понятие «имидж», именно его
монографии и статьи для многих послужили толчком, искрой, подогревшей
интерес к сфере страновой имиджеологии. «Имидж страны – комплекс объективных взаимосвязанных между собой характеристик государственной
системы (экономических, географических, национальных, культурных, демографических и т.д.), сформировавшихся в процессе эволюционного развития
российской государственности как сложной многофакторной подсистемы
мирового устройства, эффективность взаимодействия звеньев которой определяет тенденции социально-экономических, общественно-политических,
национально-конфессиональных и иных процессов в стране. Это – база, определяющая, какую репутацию приобретает страна в сознании мировой общественности в результате тех или иных действий ее субъектов, взаимодействующих с внешним миром», – пишет Галумов [90. C. 371]. Основная заслуга Галумова в том, что он комплексно подошел к определению (даже не понятия), но фактического содержания категории «имидж». Пусть, возможно,
не все факторы, влияющие на имидж страны, учтены, и это может являться
предметом критики концепции Галумова. Можно сказать, что за скобками
остались некоторые факторы, которые в достаточной мере могут влиять на
имидж страны, такие как имидж лидера, столицы, экономические показатели,
маркетинговые факторы, но главное в том, что сама идея подобного подхода
в страновой имиджеологии имеет право на существование и выглядит достаточно перспективно.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Образ, имидж и бренд страны: понятия и направления исследования
37
Интересны теоретические наработки в области страновой имиджеологии
в российской политологии такого подхода, как метагеография, основателем
которого является Д.Н. Замятин. Он не проводит разграничение понятий
имиджа, образа или бренда, он разрабатывает авторскую концепцию образов
(страны в том числе), вкладывая в понятие образа свой смысл. Замятин дает
следующее определение образам в метагеографии: «Географические образы –
это устойчивые пространственные представления, которые возникают в результате какой-либо человеческой деятельности (бытовой или на профессиональном уровне). Они являются, как правило, когнитивными моделями определения окружающего географического пространства (или географической
реальности), возникающими для более эффективного достижения какой-либо
поставленной цели. В абсолютном приближении, <...> географический образ
можно отождествить с географической реальностью. В действительности,
однако, происходит постепенная трансформация – как самих географических
образов, так и их определенных сочетаний, или систем в связи с изменениями
целей, определенных человеческой деятельностью и условием их осуществления» [96. C. 14]. «В общем смысле географический образ – это совокупность ярких, характерных сосредоточенных знаков, символов, ключевых
представлений, описывающих какие-либо региональные пространства (территории, местности, регионы, страны, ландшафты и др.)» [96. C. 15].
Образ в метагеографии формируется на пересечении так называемых парагеографических понятий, это любые культурные, политологические, экономические, историософские понятия. Но значимо здесь то, чтобы эти понятия имели мощные пространственные компоненты. Человеческое сознание
призвано сжимать знание, упорядочивая его. Так вот географические образы
и выступают неким результатом этого сжатия. Образ в географии – это некий
фрейм, рамка, для представления стереотипной ситуации.
Метагеография изучает наложение на традиционное физико-географическое пространство слоев экзистенциальных, культурных, которые находят
свое отражение даже в лингвистике и литературе. Интересно то, что в рамках
подхода метагеографии принято выделять различные виды образов: геополитические и политико-географические, геокультурные и культурно-географические, геоисторические и историко-географические, геоэкономические,
геосоциальные и др. Пространство здесь выступает как архетип, а в результате и формируется образ. Метапространство условно можно обозначить как
синтез реального и культурного (в широком смысле слова) пространств.
Возможно, этот подход на первый взгляд выглядит слишком абстрактно,
однако Замятин успешно применяет его при разработке практических рекомендаций по продвижению территорий, ну и, конечно же, этот подход может
представлять ценность для теоретических исследований, своим существованием значительно обогащая и давая нетрадиционное толкование понятия образа в сфере имиджеологии стран.
5. Исследования образа страны в контексте функционирования
СМИ. К этому направлению исследований, на наш взгляд, можно отнести
диссертации Е.А. Тороповой [119], В.С. Феклюниной [120], О.В. Прасоловой
[121], Г.Г. Патарая [122], З.А. Ужеговой [123], Н.Н. Медведевой [124],
Т.С. Мельниковой [125], О.Л. Шевцова [126], Е.В. Черненко [127], Э.Г. Ми-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
38
А.А. Гравер
роновой [128], К.В. Костиной [129], Т.В. Моисеевой [130], Э.Ю. Новиковой
[131], Е.Н. Богдан [132], А.Е. Брянцева [133], К.А. Кузиной [134], Л.В. Бондаревой [135]. Теме СМИ в формировании образа/имиджа страны посвящены
статьи Л. Айвазян [136], Е.В. Дмитровой [137], Н.В. Ковалевой [138],
В.Ю. Грушиной [139], А.Ю. Сунгурова [140], З.О. Цыренжапова [141].
К этому же направлению можно отнести достаточно удачные работы
Ю.Б. Кашлева [142], С.Е. Кургиняна и А.П. Ситникова [143], Э.Г. Соловьева
[144], А.В. Федякина [145].
Изучая влияние СМИ на восприятие стран, авторы приводят различные
рабочие определения образа и имиджа (некоторые авторы вводят собственные понятия, например «медиаобраз» у Богдан), понимая все же под имиджем/образом трансформированные СМИ представления о стране, создаваемые для влияния на аудиторию с целью изменения представлений о стране.
6. Социологические исследования образа страны. Исследования образа
страны в социологическом ракурсе представлены диссертациями Н.В. Илюхина [146], Р.К. Кулаковского [147], Лю Юаньюаня [148], В.А. Кононенко
[149], Е.Е. Рябцевой [150], Н.Ю. Кайзер [151], статьей Н.В. Лайдинен [152].
Работы авторов, проводящих исследования на основе социологических
методов, используют понятия «имидж» и «образ» расширительно, не разграничивая понятия и зачастую не давая даже рабочих определений используемым терминам, что, конечно, с одной стороны, создает проблемы при теоретическом рассмотрении работ, но вполне объяснимо и соответствует поставленным социологическим задачам проведения конкретных исследований. В
этом случае авторам не принципиально основательно разрабатывать понятийный аппарат, потому как предметное содержание исследований очевидно,
и понятия зачастую подбираются интуитивно либо для эстетичности названия работ. Например, статья Лайдинен «Образ России в зеркале российского
общественного мнения», вполне могла бы называться «Россия в зеркале
российского общественного мнения» и ничуть не потеряла бы ни теоретической, ни содержательной ценности.
В отдельное направление следует выделить ряд статей, опубликованных в
дневниках Алтайской школы политических исследований в 2007, 2008,
2009 гг., которые в большей степени носят научно-публицистический характер [153, 154].
Имидж, образ и бренд – разные понятия, хотя, как мы можем видеть, в зависимости от характера исследований они могут быть использованы как взаимозаменяемые. Проанализировав рассмотренные материалы, можно сделать
некоторые выводы, которые будут выведены де факто из многочисленных работ по страновой имиджеологии в русскоязычном научном сообществе:
1.Чаще всего понятия имидж/образ/бренд рассматривают не в комплексе,
а парами, что весьма примечательно. Имидж/образ и имидж/бренд.
2.Понятие «образ» чаще используется в теоретико-культурологическом
или философском контексте, «бренд» – в утилитарно-практическом, а
«имидж» – и там, и там, что говорит о его «срединном» значении.
3.Образ чаще связывается с уже существующими, самостоятельно сложившимися представлениями, имидж – с существующими, но конструируемыми представлениями в целом (в разных областях, сферах деятельности),
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Образ, имидж и бренд страны: понятия и направления исследования
39
бренд же связывается со сферой экономики, туризма и практического маркетинга.
4. Встречается множество определений имиджа с помощью образа, но нет
ни одного определения образа, которое бы определялось через понятие
«имидж» [155].
Исходя из выделенных особенностей и рассмотренного материала, можно
сделать выводы относительно содержания и соотношения понятий «имидж»,
«образ» и «бренд» страны. Наиболее распространенной (даже когда авторы
избегали концептуализации) оказалась позиция, согласно которой образ страны – это наиболее общая категория, которая охватывает весь объем представлений о стране – от философского анализа до прикладных исследований.
Имидж страны в данном случае является более узким понятием и означает
образ, на который пытаются воздействовать с целью изменения. Бренд страны подразумевает реализацию позитивных характеристик страны с целью
извлечения прибыли, что, с одной стороны, сближает его с имиджем, а с другой, проводит границу по сфере и цели осуществления.
Литература
1. Образы государств, наций и лидеров / Под ред. Е.Б. Шестопал. М.: Аспект Пресс, 2008.
288 с.
2. Образы власти в политической культуре России / Под ред. Е.Б. Шестопал. М.: Аспект
Пресс, 2000. 242 с.
3. Образы власти в постсоветской России / Под ред. Е.Б. Шестопал. М.: Алетейа, 2004.
534 с.
4. Пищева Т.Н., Виноградова Н.С., Недова А.Н. Образ России под углом зрения
политических коммуникаций // Полис. 2010. № 4. С. 32–45.
5. Виноградова Н.С. Политико-психологический анализ образа России в англоамериканских печатных СМИ: дис. ... канд. полит. наук. М., 2010. 138 с.
6. Бокова Т.Б. Политико-психологический анализ образа России в массовом сознании граждан КНР: дис. ... канд. полит. наук. М., 2011. 180 с.
7. Хасан Н.З. Образ России в арабском мире (исследование 2009–2010 гг.): автореф. дис. ...
канд. полит. наук. М., 2011. 25 с.
8. Габдрахманова Л.А. Особенности восприятия Республики Татарстан в России и за рубежом (на материалах исследования респондентов от 18 до 35 лет): дис. ... канд. полит. наук. М.,
2011. 195 с.
9. Адилов В.А. Образ России в Казахстане: опыт проектирования имиджа страны во внешней среде: дис. ... канд. социол. наук. М., 2009. 198 с.
10. Международная научно-практическая конференция «Образ России в контексте
формирования культуры толерантности внутри страны и за рубежом»: Сб. тезисов. М.: МГГУ
им. М.А. Шолохова, 2009. 144 c.
11. Киркин А.Н. Формирование образа государства в политическом сознании россиян: особенности и тенденции: дис. ... канд. полит. наук. М., 2006. 127 с.
12. Горбушина О.П. Имидж страны у российской молодежи: структура и факторы формирования: дис. ... канд. психол. наук. М., 2006. 199 с.
13. Леонтьев Д. А. От образа к имиджу. Психосемантический брендинг // Реклама и жизнь.
2000. № 1. С. 19–22.
14. Перцовская К.О. Образ России во внешнеполитическом пространстве // Образы
государств, наций и лидеров / Под ред. Е.Б. Шестопал. М.: Аспект Пресс, 2008. С. 189–196.
15. Крымчанинова М.В. Образы России, США, Китая в сознании россиян // Образы
государств, наций и лидеров / Под ред. Е.Б. Шестопал. М.: Аспект Пресс, 2008. С. 174–189.
16. Мамут Л.С. Образ государства как алгоритм политического поведения // ОНС. 1998.
№ 6. С. 85–96.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
40
А.А. Гравер
17. Тарасов Е.Ф. Образ России: методология исследования // Вопросы психолингвистики.
2006. № 4. С. 69–71.
18. Смирнова А.Г. Образ государства как фактор принятия внешнеполитических решений:
дис. ... канд. полит. наук. М., 2004. 207 с.
19. Киселев И.Ю., Смирнова А.Г. Динамика образа государства в международных
отношениях. Спб.: Изд-во С.-Петерб. ун-та, 2006. 376 с.
20. Киселев И.Ю., Смирнова А.Г., Руденко Л. Д., Афонин М.В. Россия в «Группе восьми»:
имидж versus образ / Под ред. проф. И.Ю. Киселева. СПб.: Изд-во С.-Петерб. ун-та, 2009. 247 с.
21. Голунов С.А. Имидж России в Казахстане: позитивные и негативные аспекты // Дневник
АШПИ. №23. Современная Россия и мир: альтернативы развития (международный имидж
России в XXI веке): Материалы междунар. науч.-практ. конф. / Под ред. Ю.Г. Чернышова.
Барнаул: Изд-во Алт. ун-та, 2007. С. 72–76.
22. Тэвдой-Бурмули А.И. Проблемы формирования имиджа России в государствах Балтии
(на примере латышской общины Латвии) // Дневник АШПИ. №23. Современная Россия и мир:
альтернативы развития (международный имидж России в XXI веке): Материалы междунар.
науч.-практ. конф. / Под ред. Ю.Г. Чернышова. Барнаул: Изд-во Алт. ун-та, 2007. С. 145–152.
23. Чернышов Ю.Г. Имидж государства и национальные конкурсы «великих имен» //
Современная Россия и мир: альтернативы развития (роль политических лидеров в
формировании имиджа страны и региона): Материалы междунар. науч.-практ. конф. / Под ред.
Ю.Г. Чернышова. Барнаул: Изд-во Алт. ун-та, 2009. С. 78–82.
24. Усович К.И. Глубинный имидж России в парадигме мифологического мышления //
Современная Россия и мир: альтернативы развития (роль политических лидеров в
формировании имиджа страны и региона): Материалы междунар. науч.-практ. конф. / Под ред.
Ю.Г. Чернышова. Барнаул: Изд-во Алт. ун-та, 2009. С. 143–148.
25. Федоров А.В. Трансформация образа России на западном экране: от эпохи
идеологической конфронтации (1946–1991) до современного этапа (1992–2010). М.: Изд-во
МОО «Информация для всех», 2010. 202 с.
26. Щербакова В.И. Кино как способ формирования, отражения и распространения стереотипов: на материале фильмов Голливуда о России последних 10 лет: дис. ... канд. культур. М.,
2004. 224 с.
27. Журавлева В.И. «Давид против Голиафа»: образ России в американской политической
карикатуре периода Русско-японской войны // США и Канада. 2007. №10. С. 66–84.
28. Гринёв И.В. Роль национальной российской культуры в формировании международного
имиджа страны: автореф. дис. ... канд. философ. наук. М., 2009. 24 с.
29. Третьяченко Е.А. Образ Советской России в творчестве американских писателей и публицистов в историко-культурном контексте 1917–1991 гг.: дис. ... канд. культур. Шуя, 2010.
196 с.
30. Белгородская Л.В. Образ Российской империи на страницах британских и американских
справочно-энциклопедических изданий XX века: дис. ... д-ра ист. наук. СПб., 2009. 594 с.
31. Данилин С.А. Образ России и ее политики в англо-американской публицистике конца
XIX – начала XX вв.: автореф. дис. ... канд. ист. наук. М., 2006. 16 с.
32. Антипина О.В. Метафорический образ политической России начала XXI века на материале англоязычных сайтов: дис. ... канд. филол. наук. Иркутск, 2009. 221 с.
33. Зайченко О.В. Немецкая публицистика и формирование образа России в общественном
мнении Германии в первой половине XIX века: автореф. дис. ... канд. ист. наук. М., 2004. 25 с.
34. Партаненко Т.В. Образ России во Франции XV – начала XX вв.: По материалам мемуарных и дневниковых свидетельств: дис. ... канд философ. наук. СПб., 2001. 195 с.
35. Пшенкин А.А. Метафорический образ СССР/России в американском политическом дискурсе второй половины XX – начала XXI веков: дис. ... канд. филол. наук. Барнаул, 2006. 194 с.
36. Митрофанов А.А. Образ России в общественном мнении революционной Франции
конца XVIII в.: по материалам публицистики и печати: автореф. дис. ... канд. ист. наук. М.,
2010. 29 с.
37. Павловская А.В. Формирование образа России в США, 1850–1880-е годы: Проблемы
взаимодействия культур: дис. ... д-ра ист наук. М., 1999. 481 с.
38. Медведев С.А. Немецкие военнопленные в СССР в 1941–1956 гг. и формирование образа Советского Союза века: автореф. дис. ... канд. ист. наук. Воронеж, 2009. 199 с.
39. Соколов В.М. Формирование образа «новой» России в общественном сознании Великобритании в начале 1990-х гг.: дис. ... канд. культур. М., 2010. 183 с.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Образ, имидж и бренд страны: понятия и направления исследования
41
40. Чумакова А.А. Информационно-имиджевая политика страны в культурологическом освещении: на материале российской и зарубежной прессы: дис. ... канд. культур. М., 2007. 195 с.
41. Борисенко И.В. Национальный образ России: философско-культурологический анализ :
автореф. дис. ... канд. философ. наук. Ростов н/Д, 2008. 27 с.
42. Лысенко Ю.А. Образ России в представлении казахской политической элиты и
интеллигенции XVIII–XIX вв // Дневник АШПИ. №23. Современная Россия и мир:
альтернативы развития (международный имидж России в XXI веке): Материалы междунар.
науч.-практ. конф. / Под ред. Ю.Г. Чернышова. Барнаул: Изд-во Алт. ун-та, 2007. С. 39–43.
43. Широкова М.А. Образ России и образ Запада в философии ранних славянофилов //
Дневник АШПИ. № 23. Современная Россия и мир: альтернативы развития (международный
имидж России в XXI веке): Материалы междунар. науч.-прак. конф. / Под ред. Ю.Г. Чернышова. Барнаул : Изд-во Алт. ун-та, 2007. С. 57–61.
44. Дюкин С.Г. Образ России в литературной публицистике Венгрии 2000-х годов //
Дневник АШПИ. №23. Современная Россия и мир: альтернативы развития (международный
имидж России в XXI веке): Материалы междунар. науч.-практ. конф. / Под ред.
Ю.Г. Чернышова. Барнаул : Изд-во Алт. ун-та, 2007. С. 83–86.
45. Третьякова С.Н. Положительные образы Российской империи в британской прессе //
Современная Россия и мир:. альтернативы развития (Россия и Западная Европа: влияние
образов стран на двусторонние отношения): Материалы междунар. науч.-практ. конф. / Под
ред. Ю.Г. Чернышова. Барнаул: Изд-во Алт. ун-та, 2010. С. 128–133.
46. Следзевский И.В. Образ России как смысловой конструкт (семантическая составляющая
«главного русского спора») // ОНС. 2007. № 4. С. 93–104.
47. Зуева К.П. Образ России: взгляд из Франции // Мировая экономика и международные
отношения. 2008. № 2. С. 51–60.
48. Стрельцов Д.В., Сильницкий А.А. Политика Японии по продвижению национального и
региональных брендов // Корпоративная имиджеология. 2008. №1 (02). С. 7–12.
49. Панкрухин А.П. Маркетинг территорий. СПб.: Питер, 2006. 416 с.
50. Панкрухин А.П., Игнатьев А.Ю. Имидж страны: смена парадигмы. Взгляды из Канады,
России, Великобритании и Латвии // Корпоративная имиджеология. 2008. № 02 (03). С. 8–15.
51. Семяшкин Ф.И., Зубков К.И. Влияние кросс-культурных коммуникаций на
формирование политического имиджа страны // Политическое имеджелогия / Под ред.
А.А. Деркача, Е.Б. Перелыгиной и др. М.: Аспект Пресс, 2006. 400 с.
52. Рожков И.Я. Имиджи Китая в контексте PR и рекламы. М.: МГИМО-Университет,
2006. 61 с.
53. Рожков И.Я., Кисмерешкин В.Г. Бренды и имиджи. М.: РИП-холдинг, 2006. 256 с.
54. Соловьев Э.Г. Международный имидж современной России: дефицит
привлекательности или дефицит идей? / Э.Г. Соловьев, А.Н. Смирнов // Полис. 2008. № 5.
С. 19–33.
55. Современные политические процессы и имидж России: Сб. статей / Отв. ред.
Э.Г. Соловьев. М. : ИМЭМО РАН, 2007. 117 с.
56. Ляпоров В.Н. Формирование бренд-политики в современной России: дис. ... канд. полит. наук. М., 2008. 143 с.
57. Адрианова Н.А. Имидж в стратегии инновационного развития региона: политикотехнологический аспект: дис. ... канд. полит. наук. Краснодар, 2009. 222 с.
58. Маркина Ю.М. Имидж региона и региональная идентификация населения Дальнего
Востока России: социологический анализ: дис. ... канд. социол. наук. Хабаровск, 2010. 163 с.
59. Денисова Н.А. Информационный потенциал пресс-службы в формировании имиджа региона: автореф. дис. ... канд. полит. наук. М., 2009. 28 с.
60. Еремеев С.Н. Формирование имиджа региона как инструмента управления его развитием: автореф. дис. ... канд. экон. наук. М., 2009. 24 с.
61. Шабалин И.А. Имидж региона как информационно-политический ресурс: автореф.
дис. ... канд. полит. наук. М., 2005. 24 с.
62. Важенина И.С. Концептуальные основы формирования имиджа и репутации территории в конкурентной среде: автореф. дис. ... д-ра экон. наук. Екатеринбург, 2008. 41 с.
63. Гердт Т.Б. Формирование имиджа региона как показателя эффективности социальноэкономической политики субъекта Российской Федерации: автореф. дис. ... канд. экон. наук.
СПб., 2010. 19 с.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
42
А.А. Гравер
64. Шаромов А.В. Рекламно-информационное пространство бренда в СМИ: на примере
разработки бренда региона: дис. ... канд. филол. наук. М., 2009. 175 с.
65. Грибок М.В. Анализ формирования образов регионов России в федеральных информационных программах телевидения с помощью ГИС: дис. ... канд. географ. наук. М., 2009. 146 с.
66. Фролов Е.В. Политический имидж институтов государственной власти России : Современное состояние и перспективы совершенствования: автореф. дис. ... канд. полит наук. М.,
2005. 23 с.
67. Серый В.В. Имидж судебной власти в России как отражение социально-политических
процессов: дис. ... канд. полит. наук. М., 2011. 216 с.
68. Подгорнова О.А. Имидж политических партий и их лидеров в массовом сознании российской студенческой молодежи: автореф. дис. ... канд. социол. наук. М., 2005. 22 с.
69. Багрина А.Ю. Имидж политических институтов в современной России: Концептуальные модели, методы исследований и технологии продвижения: дис. ... канд. полит. наук. М.,
2005. 214 с.
70. Ластовенко Н.С. Имидж Вооруженных Сил как фактор безопасности Российской Федерации: дис. ... канд. полит. наук. М., 2011. 170 с.
71. Касаткин И.Г. Имидж федерального органа исполнительной власти как управленческий ресурс: автореф. дис. ... канд. социол. наук. М., 2007. 26 с.
72. Паршина Е.В. Роль и место публичной дипломатии в формировании имиджа государства (Политологический анализ на опыте США и СССР/РФ): диc. ... канд. полит. наук. М., 2006.
150 с.
73. Чистов И.И. Формирование образа законодательной власти РФ в российских СМИ : на
примере Государственной Думы Федерального Собрания РФ : дис. ... канд. полит. наук. М.,
2009. 156 с.
74. Влияние российской инввестиционной экспансии на образ России в Европе / Под ред.
А.В. Кузнецова. М.: ИМЭМО РАН, 2010. 96 с.
75. Шаститко А.Е., Яковлева Е.Ю. Инвестиционный имидж России // МЭ и МО. 2006. №9.
С. 25–31.
76. Формирование позитивного имиджа России через взаимодействие с многосторонними
международно-политическими институтами / Отв. ред. В.Г. Барановский. М.: ИМЭМО РАН,
2008. 128 с.
77. Семенов В.Л. Имидж предприятий имидж России // Латинская Америка. 2006. № 12.
С. 15–20.
78. Евгеньев В.А. Образ СССР – России в контексте мировой политики: По работам Збигнева Бжезинского второй половины XX в.: дис. ... канд. полит. наук. М., 2004. 207 с.
79. Жукова П.И. Имидж Российской Федерации как фактор ее национальной безопасности:
автореф. дис. ... канд. полит. наук. М., 2010. 25 с.
80. Безотосный И.А. Позитивный имидж России : конструирование и репрезентация символической социальной реальности: автореф. дис. ... канд. философ. наук. Краснодар, 2011.
26 с.
81. Быба Ю.В. Имидж современного Российского государства: состояние и перспективы
формирования: дис. ... канд. полит. наук. М., 2008. 215 с.
82. Коломенский М.А. Формирование внешнеполитического имиджа современной России
(2000–2007 гг.): дис. ... канд. полит. наук. М., 2008. 128 с.
83. Феоктистова И.Р. Проблема имиджа постсоветской России: историко-политические
подходы: дис. ... канд. ист. наук. Казань, 2005. 218 с.
84. Драгачева О.С. Внешнеполитический имидж государства и его лидера: технологии
формирования и позиционирования: дис. ... канд. полит. наук. М., 2006. 190 с.
85. Лябухов И.В. Государственная политика по формированию имиджа Российской Федерации на международной арене: автореф. дис. ... канд. полит. наук. Пермь, 2011. 23 с.
86. Образ России как субъекта формирования современного мироустройства / Отв. ред.
О.Н. Быков. М.: ИМЭМО РАН, 2008. 56 с.
87. Гаджиев К.С. Имидж государства в конфликте идеологий. М.: Андалус, 2007. 128 с.
88. Адилова Л.Ф. Механизм трансформации имиджа России // ПОЛИТЭКС. 2007. №3.
С. 210–218.
89. Соколова-Сербская Л.А. Формирование политического имиджа Российской Федерации
на международной арене (1992–2004 гг.). М.: Прометей, 2007. 435 с.
90. Галумов Э.А. Имидж против имиджа. М.: Известия, 2005. 551 с.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Образ, имидж и бренд страны: понятия и направления исследования
43
91. Галумов Э.А. Инфоколониализм. М.: Известия, 2007. 200 с.
92. Галумов Э.А. Международный имидж России: стратегия формирования. М.: Известия,
2003. 446 с.
93. Галумов Э.А. Международный имидж современной России (Политологический анализ):
дис. ... д-ра полит. наук. М., 2004. 433 c.
94. Замятин Д.Н. Власть пространства и пространство власти: географические образы в
политике и международных отношениях. М.: РОССПЭН, 2004. 349 с.
95. Замятин Д.Н. Гуманитарная география. Пространство и язык географических образов.
Спб.: Алетейя, 2003. 331 с.
96. Замятин Д.Н. Метагеография: Пространство образов и образы пространства. М.:
Аграф, 2004. 512 с.
97. Замятин Д.Н. Культура и пространство: Моделирование географических образов. М.:
Знак, 2006. 485 с.
98. Замятин Д.Н. Империя пространства: Хрестоматия по геополитике и геокультуре
России. М.: Росспэн, 2003. 715 с.
99. Замятин Д.Н., Замятина Н.Ю. Имиджевые ресурсы территории: идентификация,
оценка, разработка и подготовка к продвижению имиджа // Гуманитарная география. 2008.
Вып. 4. С. 227–249.
100. Замятина Н.Ю. Взаимовлияние образов географических объектов: постановка
проблемы // Вопросы экономической и политической географии зарубежных стран. 2002.
Вып. 15. С. 170–195.
101. Замятина Н.Ю. Модели политического пространства // Полис. 1999. №4. С. 29–42.
102. Замятина Н.Ю. Изучение образов в географии и образ страны в туризме // Туризм и
рекреация на пути устойчивого развития: отечественные и зарубежные исследования / Под ред.
В.И. Кружалина и А.Ю. Александровой. М.: Сов. спорт, 2008. С. 376–389.
103. Политическая имиджелогия / Под общ. науч. ред. Л.Г. Лаптева, Е.А. Петровой. М.:
РИЦ АИМ, 2006. 276 с.
104. Петрова Е.А. Современное состояние развития имиджеологии как науки //
Имиджеология-2004: состояние, направления, проблемы: Матер. Второго междунар.
симпозиума по имиджелогии / Под ред. Е.А. Петровой. М.: РИЦ АИМ, 2004. С. 14–21.
105. Панасюк А.Ю. Понятие «имидж» в сопоставлении с другими сходными понятиями //
Известия Академии имиджелогии. Т. 1 / Под ред. Е.А. Петровой. М.: РИЦ АИМ, 2005. С. 31–50.
106. Панасюк А.Ю. Формирование имиджа: цели, стратегии, тактики // Имиджелогия-2004:
состояние, направления, проблемы. Матер. Второго междунар. симпозиума по имиджелогии /
Под ред. Е.А. Петровой. М.: РИЦ АИМ, 2004 г. С. 37–46.
107. Панасюк А.Ю. Термин «имидж»: почему говорят неправильно // Имиджелогия-2004:
состояние, направления, проблемы: Матер. Второго междунар. симпозиума по имиджелогии /
Под ред. Е.А. Петровой. М.: РИЦ АИМ, С. 46–49.
108. Образ России в мире: становление, восприятие, трансформация / Отв. ред.
И.С. Семененко. М.: ИМЭМО РАН, 2008. 152 с.
109. Семененко И.С., Лапкин В.В., Пантин В.И. Образ России на Западе: диалектика
представлений в контексте мирового развития (К постановке проблемы) // Полис. 2006. №6.
С. 110–124.
110. Семененко И.С. Образы и имиджи в дискурсе национальной идентичности /
И.С. Семененко // Полис. 2008. № 5. С. 7–18.
111. Формирование образа России в современном мире: социокультурные механизмы /
Н.Загладин, К. Холодковский, К. Лапкин, С. Чугров, И. Семененко // Мировая экономика и
международные отношения. 2008. № 1. С. 78–88.
112. Баталов Э.Я.и др. «Рычащий медведь» на «диком Востоке»: Образы современной
России в работах американских авторов: 1992–2007 / Э.Я. Баталов, В.Ю. Журавлева,
К.В. Хозинская. М.: РОССПЭН, 2009. 380 с.
113. Буланов М.В. «Soft power» как подход к формированию образа государства в
американской политической науке // Современная Россия и мир:. альтернативы развития
(Россия и Западная Европа: влияние образов стран на двусторонние отношения): Матер.
междунар. науч.-практ. конф. / Под ред. Ю.Г. Чернышова. Барнаул: Изд-во Алт. ун-та, 2010.
С. 25–29.
114. Кротов А.В.Формирование позитивного имиджа России в европейских странах:
факторы и проблемы // Современная Россия и мир.: альтернативы развития (Россия и Западная
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
44
А.А. Гравер
Европа: влияние образов стран на двусторонние отношения): Материалы междунар. науч.практ. конф. / Под ред. Ю.Г. Чернышова. Барнаул: Изд-во Алт. ун-та, 2010. С. 98–103.
115. Колосов В.А. Географические образы и геополитические представления: Пути
формирования и подходы к изучению // Вестник ДВГСГА. Серия 1. Гуманитарные науки.
№ 1(1). 2008. С. 71–90.
116. Мир глазами россиян: мифы и внешняя политика / Под ред. В.А. Колосова. М.:
Институт Фонда «Общественное мнение», 2003. 304 с.
117. Роль образа России в формировании общеевропейского политического пространства /
Под ред. Н.К. Арбатовой. М.: ИМЭМО РАН, 2009. 128 с.
118. Сизоненко А.И. Образ России в Латинской Америке // Международная жизнь. 2008.
№ 6. С. 45–52.
119. Торопова Е.А. Качественная пресса как фактор формирования имиджа России: автореф. дис. ... канд. филол. наук. М., 2010. 25 с.
120. Феклюнина В.С. Политический имидж России в американской прессе 2000–2004 гг.:
автореф. дис. ... канд. полит. наук. Саратов, 2005. 21 с.
121. Прасолова О.В. Формирование имиджа региона в средствах массовой информации: на
примере Ханты-Мансийского автономного округа – Югры: автореф. дис. ... канд. филол. наук.
Воронеж, 2010. 22 с.
122. Патарая Г.Г. Конструирование имиджа России как элемент политического процесса в
современной Грузии: автореф. дис. ... канд. полит. наук. Пермь, 2011. 26 с.
123. Ужегова З.А. Образ «новой» России на Западе: По материалам американской и британской прессы: дис. ... канд. культур. наук. М., 1999. 228 с.
124. Медведева Н.Н. Внешнеполитический имидж России в контексте развития отношений
с Европейским Союзом: дис. ... канд. полит. наук. М., 2008. 193 с.
125. Мельникова Т.С. Формирование политического имиджа государственной власти современной России в электронных средствах массовой информации: автореф. дис. ... канд. полит. наук. Саратов, 2011. 22 с.
126. Шевцов О.Л. Формирование медийного имиджа России проправительственной газетной периодикой Украины: 2004–2009 гг.: автореф. дис. ... канд. филол. наук. Воронеж, 2011.
22 с.
127. Черненко Е.В. Образ постсоветской России в немецком еженедельном иллюстрированном журнале «Шпигель»: источниковедческое исследование: автореф. дис. ... канд. ист.
наук. М., 2009. 29 с.
128. Миронова Э.Г. Образ России в журнале «Нью-Йоркер»: автореф. дис. ... канд. филол.
наук. М., 2010. 26 с.
129. Костина К.В. Аксиологический аспект языковой репрезентации образа России в современном немецком медиадискурсе: автореф. дис. ... канд. филол. наук. Иркутск, 2011. 18 с.
130. Моисеева Т.В. Метафорическое моделирование образа России в американских СМИ и
образа США в российских СМИ: дис. ... канд. филол. наук. Екатеринбург, 2007. 235 с.
131. Новикова Э.Ю. Лингвопрагматические средства создания современного политического образа России в прессе Германии: дис. ... канд. филол. наук. Волгоград, 2003. 184 с.
132. Богдан Е.Н. Медиаобраз России как средство консолидации общества: структурнофункциональные характеристики Германии: дис. ... канд. филол. наук. М., 2007. 224 с.
133. Брянцев А.Е. Формирование имиджа России как составная часть ее внешней политики
:на примере российско-бразильских отношений: автореф. дис. ... канд. полит. наук. М., 2006.
165 с.
134. Кузина К.А. Роль СМИ в формировании имиджа Каспийского региона: дис. … канд.
полит. наук. Краснодар, 2008. 195 с.
135. Бондарева Л.В. Динамика политического имиджа России в качественной прессе США:
дис. …канд. полит. наук. М., 2007. 144 с.
136. Айвазян Л. Имидж России в СМИ Армении // ПОЛИТЭКС, 2007. №3. С. 218–226.
137. Дмитрова Е.В. Образ современной России на страницах газеты «The Guardian».
Томск:, 2002. 17 с. Деп. В ИНИОН РАН.
138. Ковалева Н.В. Образ современной России на страницах журнала «Der Spiegel» //
Россия и русские глазами дальнего зарубежья: Сб. статей. Томск, 2002. С. 3–8.
139. Грушина В.Ю. Образ России в общественном мнении Великобритании в период
Первой мировой войны // Дневник АШПИ. №23. Современная Россия и мир: альтернативы
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Образ, имидж и бренд страны: понятия и направления исследования
45
развития (международный имидж России в XXI веке): Матер. междунар. науч.-практ. конф. /
Под ред. Ю.Г. Чернышова. Барнаул: Изд-во Алт. ун-та, 2007. С. 15–20.
140. Сунгуров А.Ю. Конфликт в Чечне и имидж России // Дневник АШПИ. №23.
Современная Россия и мир: альтернативы развития (международный имидж России в
XXI веке): Матер. междунар. науч.-практ. конф. / Под ред. Ю.Г. Чернышова. Барнаул: Изд-во
Алт. ун-та, 2007. С. 53–57.
141. Цыренжапов З.О. Имидж России в мировом информационном пространстве:
проблемы и перспективы развития // Социология власти. 2008. № 1. С. 144–150.
142. Кашлев Ю.Б., Галумов Э.А. Информация и PR в международных отношениях. М.:
Известия, 2003. 432 с.
143. Россия: стратегия достоинства. Имидж и реальность страны, информационные
технологиии и кризисные ситуации / Под. ред. С.Е. Кургиняна и А.П. Ситникова. М.: ИМИДЖКонтакт, 2001. 400 с.
144. Имидж России в СМИ и общественном мнении Запада / Отв. ред. Э.Г. Соловьев. М.:
ИМЭМО РАН, 2008. 163 с.
145. Федякин А.В. Формирование позитивного образа государства как задача
информационной политики России: история и современные реалии. М.: Соц-полит. мысль,
2006. 378 с.
146. Илюхин Н.В. Формирование имиджа России в постсоветский период: автореф. дис. ...
кандидата социологических наук. М., 2006. 22 с.
147. Кулаковский Р.К. Имидж политической власти как ресурс регионального управления в
России: дис. ... канд. полит. наук. М., 2009. 248 с.
148. Лю Юаньюань. Имидж Китая в восприятии российского общества: автореф. дис. ...
канд. социол. наук. М., 2010. 20 с.
149. Кононенко В.А. Формирование национального образа Финляндии как аспект внешней
политики современного государства: дис. ... канд. полит. наук. М., 2005. 151 с.
150. Рябцева Е.Е. Американское общественное мнение по проблемам внешней политики и
его место в политической системе США: дис. ... д-ра полит. наук. Волгоград, 2002. 342 с.
151. Кайзер Н.Ю. Трансформация образов России в общественном мнении населения провинциального региона РФ: по материалам социологических исследований в Алтайском крае:
автореф. дис. ... канд. социол. наук. Барнаул, 2010. 18 с.
152. Лайдинен Н.В. Образ России в зеркале российского общественного мнения // Социс.
№ 4. 2001. С. 27–31.
153. Дневник АШПИ. №23. Современная Россия и мир: альтернативы развития (международный имидж России в XXI веке): Матер. междунар. науч.-практ. конф. / Под ред. Ю.Г. Чернышова. Барнаул: Изд-во Алт. ун-та, 2007. 384 с.
154. Дневник АШПИ. №26. Современная Россия и мир: альтернативы развития (Россия и
Западная Европа: влияние образов стран на двусторонние отношения): Материалы междун.
науч.-практ. конф. / Под ред. Ю.Г. Чернышова. Барнаул: Изд-во Алт. ун-та, 2010. 220 с.
155. Гринберг Т.Э. Образ страны или имидж государства: поиск конструктивной модели //
Медиаскоп. [Электронный ресурс] №2. 2008. – URL: http://mediascope.ru/node/252 (дата обращения: 14.03.2012).
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ВЕСТНИК ТОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА
2012
Философия. Социология. Политология
№3(19)
УДК 659; 339.138
А.И. Щербинин
ВИЗУАЛЬНАЯ ПОЛИТИКА ПОЗИЦИОНИРОВАНИЯ
УНИВЕРСИТЕТСКОГО ГОРОДА
Рассматриваются проблемы эффективного позиционирования университетского города как территории, обладающей уникальными возможностями для брендинга.
Особое внимание уделяется наиболее действенной составляющей коммуникации – визуальной политике.
Ключевые слова: позиционирование, университетский город, визуальная политика.
Внешнее позиционирование городов в современных условиях требует
обоснования лишь потому, что, по Котлеру, оставаясь в рамках актуальной
хозяйственной рутины или в плену очарованности ближней оптикой самозначения, местные и региональные власти не видят стратегических преимуществ подобной деятельности. Во всех других случаях в той или иной мере
внешнее позиционирование становится практикой местной политики. И это
не случайно, поскольку уже сегодня на уровне правительства для России существует прогноз исчезновения десятков городов. Глава Минэкономразвития
Э. Набиуллина в конце 2011 г. констатировала, что «в течение ближайших
десятилетий количество малых и средних городов в России будет неуклонно
сокращаться. Далее прогнозируется, что «в ближайшие два десятилетия из
малых и средних городов в крупные переедут до 15–20 миллионов человек».
Собственно, об этом пишет и известный маркетолог Филипп Котлер. Анализируя феномен обострившейся конкуренции городов и регионов единой Европы, он отмечает, что из 102 тысяч территориальных единиц и 1 тысячи регионов выживут наиболее активные. И, как ни парадоксально, теряют привлекательность города и регионы с вековыми репутациями надежных и устойчивых, но живущие инерцией [1. С. 17, 41]. В условиях же прогрессирующей депопуляции России для страны с самой большой территорией в мире и неуклонно сокращающимся населением статистический прогноз министра экономического развития звучит как приговор. Одновременно это и констатация неспособности не только местной, но и федеральной политики стимулировать сохранение, развитие и приумножение городов как «узелков» той
самой политико-экономической сети, которая отличает страну/землю от территории с ее абстрактностью.
В этой обстановке битва за узнаваемость превращается в битву за выживание – долгую и умело организованную по всем фронтам: от бытового до
виртуального. Особенностью России XXI в. становится прорисовывающийся
научный интерес к проблеме. Сегодня специалисты в области маркетинга,
географии, имиджа, архитектурного планирования и т.п. предлагают региональным и местным политикам свои наработки. Сразу отметим, что спрос по
вышеуказанным причинам отстает от предложения и это диссонирует с феде-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Визуальная политика позиционирования университетского города
47
ральными трендами на развитие инновационных территорий, особых экономических зон и в целом на усиление региональной и муниципальной составляющей в российской политике. В научных моделях образов городов (и регионов) преобладает комплексный подход с его плюсами и минусами. Последние связаны с объективной или субъективной неспособностью разработчиков построить бренд города, особенно большого, на основе его уникальности. Как правило, предлагаются модели полибрендового характера, чтобы
привлечь и квалифицированную рабочую силу, и инвесторов, и туристов.
В нашем случае пример с университетским городом в наибольшей степени способствует достижению стратегической цели превращения города в
бренд. Для начала заметим, что в мире сегодня насчитывается около 20 тыс.
университетов, университетских же городов чуть более сотни. Это города,
где не только бренд, но и основная жизнедеятельность связаны с наукой и
образованием как градообразующим образом жизни. Данный момент принципиально важен как для проекта, которым занимается сетевая лаборатория
внешнего позиционирования инновационного города, существующая при
кафедре политологии Национального исследовательского Томского государственного университета, так и для конкретной проблемы, поставленной в
этой статье. Итак, уникальность университетского города налицо, если
учесть, что сто с небольшим таких городов приходятся на массив в 2 млн
660 тыс. населенных пунктов, имеющих на настоящее время в мире статус
города.
Стоит заметить, что университетский город как объект брендинга пока
остается вне поля зрения отечественных исследователей. Это зависит и от
того, что ни один из российских городов не включен в международный список этих специфических городских поселений, и от того, что данная проблема пока не отдифференцировалась в поле общих исследований. Тем не менее
первые удачные попытки, связанные с анализом маркетинга университетских
городов-брендов, уже существуют [2]. Е.В. Сабурова оправданно во главу
угла решения проблемы ставит политический момент, если понимать политику по М. Веберу: «Университеты способны принести популярность городу,
региону, могут легко поспособствовать развитию имиджа места, но только
при том случае, если разработана программа совместного маркетингового
развития, если город и университет существуют как единое целое и поддерживают возможности друг друга» [2. С. 155]. Автор отмечает, что при создании универсального плана маркетинга городов подобного типа, который охватывает сферы, находящиеся за пределами науки и образования, популярность таких мест надо строить вокруг концепции «город-университет», «поскольку именно университет является здесь основным привлекающим фактором» [2. С. 155]. Вокруг него вращаются не только гостиничный бизнес, сфера общественного питания, туризм, но и наукоемкий бизнес. Это естественная среда для университетского города. Наверное, университетский город в
поисках своей привлекательности (цены на жилье, экология, безопасность,
доступные коммуникации, включая и Интернет) от неуниверситетских конкурентов отличает развитая структура технопарков, активность венчурных
фондов, своеобразие «профессионального лифта» для молодежи, академиче-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
48
А.И. Щербинин
ская мобильность – то, что составляет основу «вечного обновления» этих, в
общем-то, старых городов.
Диалектическое единство старины (существенная часть бренда) и молодости еще более актуализирует одно из существенных отличительных
свойств города – его новизну. Ряд теоретиков архитектуры (Дж. Рикверт),
следуя, возможно неосознанно, социологической традиции, идущей от Фердинанда Тённиса, подчеркивают анонимность и враждебность города – сообщества незнакомцев, отчужденных друг от друга и от места проживания*.
Контридеал подобных построений в возвращении к модификации большой
деревни, джентрификации городов. Однако особенность, причем позитивная,
города как места жизни и одновременно условия витальности самого города
кроются в постоянной новизне лиц, ситуаций, впечатлений, связей. Именно
такой точки зрения на город придерживается Джейн Джекобс – автор книги
«Жизнь и смерть больших американских городов». В таком случае городская
старина становится не просто музейным придатком, но гарантом качества,
как выдержка доброго вина, и своеобразным устойчивым основанием – известного рода сценой, где на смену выдающимся предшественникам приходит талантливая и не менее амбициозная молодежь.
Отсюда вполне уместным становится выбор методов, как его видит
Е.В. Сабурова: «имиджевый маркетинг, маркетинг достопримечательностей и
маркетинг личностей» [2. С. 156]. Развивая данное направление, мы не станем ограничивать визуальную политику только имиджевым маркетингом,
хотя он в нашем случае будет иметь ключевое значение как всеобъемлющий
конструкт образа города. Образ города предваряет знакомство с ним и составляет значительную часть суммарных впечатлений от ожидания и реальности. Вальтер Беньямин, описывая свои впечатления от столицы Советской
России в 1925 г., писал: «Правда, по сути, единственная порука правильного
понимания – занять позицию еще до приезда. Увидеть что-либо именно в России может только тот, кто определился». И углубляет эту мысль: «Речь может
быть только о том, какая действительность внутренне конвергентна правде? Какая правда внутренне готова сойтись с действительностью?». То есть в данном
случае речь идет о субъективном измерении реальности: «правда» в нас, а «действительность» вне нас. И как бы мы ни пытались укрепить эту действительность фактами, она «поддержки у фактов не найдет» [3. С. 163–164]. Но эта
внутренняя правда складывается из предварительных образов, наборов стереотипов, предшествующих знакомству с действительностью, оформляясь в ожидания и, в известном роде, позицию. В нашем случае технические возможности
информирования и коммуникации стали гораздо богаче, и сама презентация
стран, регионов и городов оформляется в быстро развивающуюся индустрию,
широко используя образные практики. В многогранном понятии «образ» для
нас важно то, что это своего рода замещение телесного отсутствия вещи, тем
не менее дающее об этой вещи представление [4. С. 110]. Однако с точки
зрения эффективной и наиболее доступной коммуникации ее образная составляющая сегодня является доминирующей. «Визуальные образы становятся популярнее текстовых по причине большей содержательности… Особенность постиндустриальной эпохи в том, что визуальные конструкты постепенно вытесняют не-визуальные…» [5. С. 159].
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Визуальная политика позиционирования университетского города
49
В условиях IT-коммуникации, как правило, одним из популярных каналов становится Интернет, а визитной карточкой города, в частности, официальный сайт городского поселения. При исследовании образной составляющей позиционирования университетского города начальная гипотеза естественно основывалась на желании следовать формальному признаку: включены
ли проблемы университета в позиционирование города и, соответственно,
насколько можно судить о самоидентификации муниципальной власти? В
какой мере она подтвердилась, узнаем из исследования. В данной работе мы
будем опираться на изучение сайтов университетских городов в рамках проекта «Образ университетского города», проведенное магистрантом кафедры
политологии А.В. Богомоловым. Из списка университетских городов он
предлагает обратить внимание на следующие сайты:
Таблица 1
№
Город
Население
1
1
2
Армидейл
3
19,485
2
Оксфорд
153,700
3
Кембридж
128,863
4
145, 000
5
Миддлсборо
Лидс
6
Дарем
30,000
7
СентЭндрюс
Белфаст
16,680
9
Бангор
(Уэльс)
10
4
University of New
England (Australia)
University of Oxford
Oxford
Brookes
University
Anglia Ruskin University
University of Cambridge
Teesside University
50 000
40 000
32 000
Leeds Metropolitan
University
University of Leeds
Durham University
250,000*
9 000
22,000
University of St
Andrews
Queen's University
Belfast
University of Ulster
Bangor University
Гент
243,366
Ghent University
35 000
11
Лёвен
95,463
45 000
12
Сегед
170,285
Katholiek
Universiteit Leuven
University of Szeged
13
Гёттинген
121,060
25 000
14
Грайфсвальд
Гейдельберг
55,000
University of Göttingen
University of Greifswald
Heidelberg University
8
15
798,800
Ключевой вуз
Количество
студентов
5
10 000
641,638
147,000
16 000
90 000
10 000
32 000
13 000
28 000
Полезные сайты
8
http://www.armidale.info/
http://www.une.edu.au/
www.oxford.gov.uk
www.ox.ac.uk
http://www.brookes.ac.uk/
www.cambridge.gov.uk
http://www.anglia.ac.uk
www.cam.ac.uk
www.middlesbrough.gov.uk
www.tees.ac.uk
www.leeds.gov.uk
www.leeds.ac.uk
http://www.leedsmet.ac.uk/
http://www.durham.gov.uk/
www.dur.ac.uk
http://www.standrews.org.uk/
www.st-andrews.ac.uk
www.belfastcity.gov.uk
www.qub.ac.uk
http://www.ulster.ac.uk
http://www.bangorcivicsociety.
org.uk/
http://www.bangor.ac.uk/
www.gent.be
http://www.ugent.be
www.leuven.be
www.kuleuven.be
http://www.szegedvaros.hu/
www.u-szeged.hu
www.goettingen.de
www.uni-goettingen.de
www.greifswald.de
www.uni-greifswald.de
www.heidelberg.de
www.uni-heidelberg.de/index
e.html
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
А.И. Щербинин
50
Продолжение табл. 1
1
16
Йена
3
105,000
4
University of Jena
5
25 000
17
Марбург
79,911
21 000
18
Мюнстер
270,000
University of Marburg
University of Münster
19
Тюбинген
88,500
25 000
20
Салоники
790,824
21
Саламанка
154,462
22
Гранада
237,929
23
Болонья
382,460
24
Пиза
200,000
University of Tübingen
Aristotle University
of Thessaloniki
University of Salamanca
University of Granada
University of Bologna
University of Pisa
70 000
25
Сиена
54, 000
University of Siena
20 000
26
Падуя
213,151
University of Padua
70 000
27
Манипал
15,000
Manipal University
15 000
28
Лейден
120, 000
Leiden University
26 000
29
Утрехт
312,634
Utrecht University
75 000
30
Гронинген
190,000
50,000
31
Делфт
96,500
32
Данидин
124,800
University of Groningen
Delft University of
Technology
University of Otago
33
78,800
Massey University
40 000
34
Палмерстон-Норт
(НЗ)
Тронхейм
173,486
23 000
http://www.trondheim.kommun
e.no www.ntnu.edu
35
Коимбра
105,000
36 000
36
Краков
756,267
37
Яссы
309,631
http://www.cm-coimbra.pt/
www.uc.pt
www.krakow.pl
http://www.uj.edu.pl/
www.primaria-iasi.ro
38
Нови-Сад
381,388
39
Беркли
(Калифорния)
Блумингтон
(Индиана)
112,580
Norwegian University of Science and
Technology
University of Coimbra
Jagiellonian University
Alexandru Ioan Cuza
University
University of Novi
Sad
University of California, Berkeley
40
2
80,405
Indiana
University
Bloomington
50 000
200,000
30 000
80 000
100 000
17 000
30 000
170,000
75 000
60 000
40 000
45,000
6
www.jena.de
www.uni-jena.de
www.marburg.de
http://www.uni-marburg.de
www.muenster.de
http://www.unimuenster.de/en/
www.tuebingen.de
www.uni-tuebingen.de/en
www.thessaloniki.gr
http://www.auth.gr
www.salamanca.es
www.usal.es
http://www.granada.org/
http://www.ugr.es
http://www.comune.bologna.it/
http://www.unibo.it/
http://www.comune.pisa.it/
www.unipi.it/
http://www.comune.siena.it
www.unisi.it/
http://www.padovanet.it/
www.unipd.it/
http://manipal.info/
www.manipal.edu
www.leiden.nl
www.leiden.edu
http://www.utrecht.nl
www.uu.nl
http://portal.groningen.nl/
www.rug.nl
http://www.delft.nl/
www.tudelft.nl/en
www.Dunedin.govt.nz
www.otago.ac.nz
http://www.pncc.govt.nz
www.massey.ac.nz
www.novisad.rs
www.uns.ac.rs
http://www.cityofberkeley.info/
www.berkeley.edu
www.bloomington.in.gov
www.iub.edu
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Визуальная политика позиционирования университетского города
51
Окончание табл. 1
1
41
43
2
Кембридж
(Массачусетс)
Нью-Хей-вен (Коннектикут)
Энн-Арбор
44
Уппсала
140,454
University of Michigan
Uppsala University
45
Лунд
110,824
Lund University
40 000
46
Умео
115,229
Umeå University
30,000
47
Монпелье
265,634
University of Montpellier
40 000
48
Пуатье
91,394
University of Poitiers
30 000
49
Турку
177,430
University of Turku
38 000
50
Брно
404,820
Masaryk University
90 000
51
Оломоуц
102,004
26 000
52
Тарту
104,000
Palacký University of
Olomouc
University of Tartu
53
Стелленбош
120,713
42
3
105,162
129,779
113,934
4
Harvard University
Massachusetts Institute of Technology
Yale University
5
55 000
50 000
Stellenbosch University
40 000
30 000
25 000
30 000
6
www.cambridgema.gov
www.harvard.edu
www.web.mit.edu
www.cityofnewhaven.com
www.yale.edu
http://www.a2gov.org/
www.umich.edu
http://www.uppsala.se/
www.uu.se
http://www.lund.se/
http://www.lunduniversity.lu.se
www.umea.se
www.umu.se/english
http://www.padovanet.it/index.j
sp
http://www.univ-montp2.fr
http://www.poitiers.fr/
http://www.univ-poitiers.fr/
www.turku.fi
www.utu.fi
www.brno.cz
http://www.muni.cz/
http://www.olomoucko.cz/
http://www.upol.cz/en/
http://tartu.ee/
www.ut.ee
http://www.stellenbosch.org.za
http://www.sun.ac.za/
Анализ большинства сайтов показал, что на первом месте у вышеозначенных городов поставлено удобство коммуникации (не только посетителей
сайта, но и горожан, и гостей города). Университет как таковой попадает в
раздел брэнда как примечательность или структурная составляющая городского быта. Как видим, никакой «высокой» идеологии, хотя за фасадом отстраненности – очевидность Университета – того, что «без меня тут ничего
бы не стояло». Комьюнити живет университетом (туристический сервис,
библиотеки, спортивные сооружения и традиции спортивной жизни, кафе и
рестораны и т.п.) и в этом кроется идеология повседневности.
В большей степени в анализе городских сайтов нас именно в данной статье
интересует не университетский контент, как и контент вообще, а визуальная
составляющая главной виртуальной страницы университетского города.
В качестве визуальных элементов презентации нами были взяты такие завершенные смысловые/символические изображения, как панорама, виды города, люди/сообщество, рисунок, герб, университет, природа. Представленность на главной странице сайтов выглядит следующим образом:
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
А.И. Щербинин
52
Таблица 2
№
Город
Панорама
Виды
города
Люди
Рисунок
Герб
1
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
31
32
33
2
Армидейл
Оксфорд
Кембридж
Миддлсборо
Лидс
Дарем
Сент-Эндрюс
Белфаст
Бангор (Уэльс)
Гент
Лёвен
Сегед
Гёттинген
Грайфсвальд
Гейдельберг
Йена
Марбург
Мюнстер
Тюбинген
Салоники
Саламанка
Гранада
Болонья
Пиза
Сиена
Падуя
Манипал
Лейден
Утрехт
Гронинген
Делфт
Данидин
ПалмерстонНорт (НЗ)
Тронхейм
Коимбра
Краков
Яссы
Нови-Сад
Беркли (Калифорния)
Блумингтон
(Индиана)
Кембридж
(Массачусетс)
Нью-Хейвен
(Коннектикут)
3
+
4
5
6
7
+
+
34
35
36
37
38
39
40
41
42
+
+
+
+
Университет
8
Природа
9
+
+
+
+
+
+
+
+
+
+
+
+
+
+
+
+
+
+
+
+
+
+
+
+
+
+
+
+
+
+
+
+
+
+
+
+
+
+
+
+
+
+
+
+
+
+
+
+
+
+
+
+
+
+
+
+
+
+
+
+
+
+
+
+
+
+
+
+
+
+
+
не открылся
+
+
+
+
+
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Визуальная политика позиционирования университетского города
53
Продолжение табл. 2
1
43
44
45
46
47
48
49
50
51
52
53
2
Энн-Арбор
Уппсала
Лунд
Умео
Монпелье
Пуатье
Турку
Брно
Оломоуц
Тарту
Стелленбош
3
4
+
5
+
+
6
7
+
+
8
9
+
+
+
+
+
+
+
+
+
+
10
31
11
+
не открылся
18
16
10
3
Итак, на первом месте по употребимости стоят виды города, на втором –
рисунки (от фрагментов картин художников, причастных к данному месту до
мультипликации и стилизации под детский рисунок), на третьем – гербы, что
свидетельствует о признании символической составляющей презентации
места, на четвертом – люди/сообщество, на пятом-шестом месте – панорамы
городов и университеты, на последнем виды природы. Следует отметить, что
на главной странице городского сайта, даже в тех случаях, когда университет
упоминается, он не визуализируется. Либо речь идет о позиционировании,
когда данный город номинируется университетским (Марбург и Тюбинген –
оба Германия), либо университетская составляющая становится раскрытием
содержания городского слогана: «Гронинген город талантов», «Лунд город
идей». Связь прошлого, настоящего и будущего прослеживается в девизе
Делфта «Создающий историю». Есть незатейливые аналогии типа «Манипал – индийский Гарвард».
Е.В. Сабурова, статью которой мы уже упоминали, отмечает в целом, что
анализируемые ею Оксфорд и Кембридж не отличаются в изобретении привлекательных слоганов, при этом городские пейзажи, по ее мнению, способствуют эффективной имиджевой политике по привлечению, в том числе,
профессоров и студентов [2. С. 156]. Не случайно в нашем исследовании виды города, панорама и природа занимают совокупно практически половину
визуального ряда главных страниц исследуемых нами сайтов университетских городов. Не секрет, что сама визуальная политика сегодня становится
составной частью политики в целом, идет ли речь о странах, регионах или
городах. П.Е. Родькин в своей работе подмечает не только то, что разработка
репрезентационной модели продиктована «в первую очередь политической и
экономической необходимостью», но и что «старые символические наборы
перестают выполнять коммуникативные функции так же эффективно, как
раньше» [6. С. 7–8]. По его мнению, «геральдика остается равнодушной к
современной визуальной эстетике и восприятию» [6. С. 11]. Видимо, в силу
этих причин на сайтах университетских городов гербы по представленности
занимают всего лишь третье место. Например, на сайте г. Кембриджа (Англия) отдано предпочтение графическому изображению университета с его
знаковыми башнями Королевского колледжа гербу.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
54
А.И. Щербинин
Анализируемые сайты подтверждают вывод П. Родькина о том, что «современное визуальное искусство… фактически оказалось между модернизмом, который еще не изжит, и постмодернизмом, который еще не закончен»
[6. С. 78]. Филипп Кук, ссылаясь на Ф. Джеймисона, приводит следующие
черты постмодернизма: «Новая поверхностность, основанная на культуре
телевизионных образов; ослабление историчности перед лицом новых, ускоренных форм частной мимолетности; благоговение перед ‘новой техникой’
как перед ключевой эмблемой новой мировой экономической системы; и изменения в прожитом опыте самого застроенного пространства…» [7]. Тем
самым пространство города и его образ обречены на отображение, адекватное переживаемой эпохе. Однако и в этом тренде есть своеобразие: постмодернизм, как правило, это нередко не только доведенный до крайности модернизм, но и в своем отрицании последнего сходящийся с архаикой в ее
простоте символов и ритуалов, в частности. Именно «на краю политического», если воспользоваться метафорикой Жака Рансьера, появляется герой архаического типа, чья задача, показав грозящую бездну, удержать общество на
ее краю, гарантировать его развитие и благоденствие [см.: 8. С. 26–28].
Особенность такого «героического поступка» в нынешней России связана
с инновационным прорывом, и здесь место Томска уже вполне определено.
«Инновационную десятку регионов по версии составителей iРейтинга —
фонда «Петербургская политика», Российской академии народного хозяйства
и госслужбы при президенте и РБК daily – по итогам года возглавила Томская область. Регион уникальный для России – здесь развитие идет от всех
субъектов развития, как от университетов, инновационных компаний и научных институтов, так и от региональной власти. Именно инновационное развитие региона губернатор области Виктор Кресс назвал приоритетным. Новости о новых разработках в регионе поступали регулярно, при этом Томск
был лидером по продвижению «народных» инноваций. Важным событием
стало создание томского «Сколково» – центра образования, исследований и
разработок «ИНО Томск-2020», этот проект в 2011–2013 гг. обойдется бюджету и частным инвесторам в 39,9 млрд руб.» [9].
Почему подобная политика нами номинируется в героическом ключе в
наше негероическое время? Дело в том, что Россия со всей определенностью
скатывается в бездну экономического и политического небытия [см.: 10.
С. 23]. А.И. Трейвиш поясняет: «Флорида выделил в мире 40 «мегарегионов»
с валовым продуктом не менее 100 млрд. долл., где 18% жителей Земли к
ХХI в. произвели 2/3 мирового ВВП, жили 88% самых известных учёных,
было взято 86% патентов» [10. С. 23]. В этих условиях инновационная политика отдельного региона выглядит в России, по меньшей мере, удачно конъюнктурной, по большей – авангардной. Внешнее позиционирование такого
региона или города по определению должно предложить конкурентные преимущества ученым и преподавателям, молодым специалистам, абитуриентам,
и, конечно, инвесторам. Причем политика подобного рода позиционирования
заведомо попадает в «вилку» между модерновой классовой структурой современной России и постмодерновыми перспективами и экспектациями потенциальных горожан. Все это не может не отразиться на визуальной политике города. «Видеть – значит верить» – вот формула, которую вынес в за-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Визуальная политика позиционирования университетского города
55
главие своей книги Артур Бергер. И визуальная презентация города на сайте,
как мы уже отмечали, предпосланная непосредственному знакомству, строится на такой вере. В этой вере синтезированы ожидания от будущего, гарантии из прошлого и условия настоящего.
Очевидно, будет недостаточно только городской символики или городских видов. Во-первых, нужна отстройка от конкурентов. И здесь на помощь
может прийти сам возраст (или иной статус – федеральный, национальный
исследовательский) университета. Для Томска, в частности, современный
статус двух национальных исследовательских университетов – классического
и политехнического удачно дополняются тем, что это девятый в истории России императорский университет, основанный в 1878 г., а с учетом того, что
первый в составе данного университета факультет – медицинский впоследствии выделился в самостоятельное учебное заведение, то фактически нынешний Сибирский государственный медицинский университет является ровесником и статусным партнером классического университета. Первый технологический университет в Сибири также был основан в Томске в 1896 г. Томский государственный педагогический университет рассматривает себя правопреемником Томского учительского института, созданного указом Николая II в 1902 г. Таким образом, из шести государственных университетов в
Томске четыре имеют более чем вековую историю, а Томский государственный университет входит в первую четверку оставшихся на территории современной России императорских университетов за Московским, СанктПетербургским, Казанским. Со всей очевидностью такие позиции позволяют
успешно продвигать бренд Томска как университетской столицы Сибири.
Во-вторых, для потенциальных покупателей бренда нужны гарантии, что
он сделал выбор в компании надежных имен. С точки зрения классического
пиара – это то, что Эд Бернейс приводил в качестве примера в своей классической работе «Пропаганда»: шляпка или платье из бархата на графине Икс
или герцогине Игрек, туфли, обтянутые шелком на известной актрисе [11.
С. 24, 31]. Это модно, и это престижно. Поэтому университеты и некоторые
университетские города делают ставку на политику самоидентификации через знаковые имена. На наш взгляд, старинному университетскому городу
достаточно десятка имен, которые бы презентовали стране и всему миру его
солидный научный и образовательный уровень. Не углубляясь в принципы
отбора, отметим, что визуальная сторона такой презентации имеет зачастую
ключевое значение. Например, имя Николая Васильевича Никитина – выпускника Томского технологического института мало что скажет не только
иностранцу, но и россиянину, и даже большинству томичей. Однако если к
пояснению добавить визуальный ряд, свидетельствующий, что это видный
советский архитектор и конструктор, причастный к сооружениям таких известных всем сооружений, как монумент Родине-Матери в Волгограде, главный корпус МГУ на Воробьевых горах, что он автор проекта и главный конструктор Останкинской телебашни, то дополнительных аргументов в пользу
томской школы не потребуется. Но, помимо Никитина, с томскими университетами связаны всемирно известные имена Д.И. Менделеева, нобелевского
лауреата и известного физиолога И.П. Павлова, выдающихся конструкторов
вертолетов Н.И. Камова и М.Л. Миля (вертолеты Ка и Ми), основоположника
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
56
А.И. Щербинин
российской нейрохирургии Н.Н. Бурденко, академика и писателя-фантаста
В.А. Обручева, детского писателя А.М. Волкова и целой плеяды известных
профессоров и выпускников. Все эти образы узнаваемы и очень хорошо визуализируются на сайте.
Однако помимо этого, город Томск нуждается в целенаправленной монументальной внутренней пропаганде имен своих выдающихся ученых и выпускников. Частично эта проблема решается самими университетами, но есть и
персоналии, чьими именами названы улицы Томска, однако комплексной
визуально-символической работы приходится пока ожидать от будущего. В
данном случае нужен толчок для включения в городскую идентичность этих
знаковых имен, и таким толчком мог бы стать медиапроект, подобный проекту «Имя России», связанный с отбором имен вышеуказанных деятелей, репрезентирующих город и его историю. В итоге реализации проекта на ТВ и в
Интернете в арсенале муниципальной политики внешнего позиционирования
могла бы появиться «головная часть» − имена, дешифруемые широкой аудиторией российских и зарубежных клиентов, и отраслевые «сателлиты», компонуемые по отраслевому принципу (для потенциальных клиентов, которыми могут быть ориентированные на техническое, естественное и проч. виды
знания абитуриенты, инвесторы, туристы и т.п.). Отраслевой «шлейф» может
стать уже предметом заботы не только отдельных университетов, но и входящих в их структуру институтов, факультетов и кафедр. В данном случае
мы имеем дело с декомпозицией городской научной легенды, ее слиянием с
современностью и политикой, призывающей подключиться к данной плеяде.
Именно здесь привлекает то, что история не дописана, что легенда соприкасается с будущим, и ты можешь стать частью этой легенды. Очевидно, что на
городском сайте надо давать отсылки на сайты вузов. В Томске, где создан
консорциум томских вузов и научных учреждений, миссию по такому интегративному позиционированию мог бы выполнять сайт консорциума.
«Репрезентация истории – это всегда репрезентация власти, – пишет Евгений Добренко, – поскольку история является институтом легитимации и
механизмом по производству идентичности» [12. С. 8]. Добавим от себя, что
уровень власти в данном случае практически не имеет значения, и на региональном, и на муниципальном уровне такой работе должно уделяться большое внимание. Не случайно, что современная региональная российская история – это история творимых идентичностей на основе более или менее произвольных исторических связей, конструируемых легенд, обновленной символики, ритуально-праздничной культуры. Уже в процессе формирования региональной идентичности субъекты федерации использовали различные ресурсы для отстройки от соседей и от Центра. Это и борьба за статус «столицы» чего-либо, это и реставрированная социальная память по поводу событий дооктябрьской или советской истории или откровенный конструкт, типа
«Родина Деда Мороза». Нередко эклектика советского и досоветского проявлялась в современной региональной геральдике (Брянская, Владимирская
области), в переименовании региональных столиц (Санкт-Петербург и Ленинградская область, Екатеринбург и Свердловская область) [13. С. 22]
Н. Петров оправданно связывает наиболее заметную динамику региональной идентичности с юбилеями регионов, региональной символикой, из-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Визуальная политика позиционирования университетского города
57
вестными людьми, событиями – тем, что составляет пространственновременную основу идентичности, или коллективную память [14. С. 135]. Наряду с внутренней задачей консолидации регионального сообщества уникальность, естественная или сконструированная, является важным элементом
внешнего позиционирования региона, отстройки от конкурентов. Уникальность Томской области исторически заключается в том, что ее столица – это
город университетской науки и студентов. Но бренд «Сибирские Афины»
принадлежит прошлому и, по П. Родькину, уже слабо визуализируется и символически считывается. Его место в нише университетского города как города-музея.
Символическое и ритуальное оформление пространства университетского
города является одной из задач власти. История визуализируется и, исходя из
задач идентичности, помещается на улицах и площадях, придавая новый импульс городской значимости и привлекательности для клиентов. Но и эта визуальная работа может начаться с Интернет-проекта. Надо принять во внимание, что работа такого плана внешне напоминает музеификацию, однако город-музей в нашем случае должен выполнять лишь дополнительные функции
по отношению к университетскому городу. Хотя данные функции имеют отношение и к политике, и к познанию. Евгений Добренко, ссылаясь на работы
М. Боммерса и П. Райта, Т. Беннета, К. Уолша, определяет подобные музейные практики как «публично институциализированное структурирование
сознания», как производство значений и смыслов, «чью детерминацию следует искать в настоящем». Наконец, это пространство, где «риторика власти
воплощена в выставочном комплексе», это «натурализация власти» через
представления у людей об их положении в «естественно сложившемся мире»
[12. С. 27–29]. Познавательной же функции музеев в университетских городах уделяется особое внимание. Недаром музей (музеи) является важнейшим
признаком университетского города наряду, допустим, с богатой библиотекой, ботаническим садом, технопарком, университетской клиникой, спортивными объектами, местами отдыха и т.п. Сегодня мир далеко продвинулся в
деле совершенствования музейных практик, в том числе через сочетание интерактива, игры и познания. И музеи становятся равноправными и даже более
совершенными в визуальном плане образовательными площадками для университетов наряду с библиотеками и аудиториями. Именно там прошлое работает на общую стратегию университетского города. Не говоря уже о более
высокой задаче, которой Д.С. Лихачев завершал статью, посвященную образу
города: «Память – это не сохранение прошлого, это – забота о вечности. Память в одинаковой мере стремится к сохранению прошлого для вечности,
настоящего для вечности и будущего для будущего, чтобы оно тоже, в свою
очередь, не ушло и служило вечности» [15. С. 407].
Напомним, что Е.В. Сабурова к числу методов визуального маркетинга
отнесла имиджевый маркетинг, маркетинг достопримечательностей и маркетинг личностей. Применительно к опыту Оксфорда и Кембриджа автор отметила, что их опыт не столь успешен: «Богатая история этих городов обеспечила их великолепным наследием известнейших во всем мире личностей.
Тем не менее города недостаточно активно используют их имена» [2. С. 156–
157]. Но, что допустимо для этих городов с восьмивековой историей универ-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
58
А.И. Щербинин
ситетов, то для других университетских городов должно стать главным условием муниципальной политики позиционирования. Мы разделяем мнение
Е. Сабуровой о том, что «им следует внимательно относиться к каждой известной личности (реальной или выдуманной), которая может положительно
повлиять на формирование имиджа этого города, принести ему дополнительную прибыль и привлечь новых покупателей».
Тем не менее, чтобы не оставить потенциального студента, преподавателя, инвестора один на один с городом как «музеем науки и образования», надо соответствующим образом презентовать современность и простраивать
траекторию будущего для университетского города и для его жителей. Здесь
нужны реальные шаги и реальные результаты прорывного характера. К числу
таких прорывов можно отнести Закон «Об инновационной деятельности»
№ 13-ОЗ от 2 июня 1999 г., проект ИНОТомск-2020, создающие условия для
освоения территории будущего. И это будущее не в меньшей степени имеет
право на визуальную презентацию в рамках глобального продвижения образа
университетского города.
Литература
1. Котлер Ф., Асплунд К., Рейн И., Хайдер Д. Маркетинг мест. Привлечение инвестиций,
предприятий, жителей и туристов в города, коммуны, регионы и страны Европы. СПб.: Стокгольмская школа экономики в Санкт-Петербурге, 2005.
2. Сабурова Е.В. Особенности маркетинга современных городов-университетов (на примере Оксфорда и Кембриджа) // Актуальные проблемы гуманитарных и естественных наук. 2009.
№11. С. 154–157.
3. Беньямин В. Москва // Произведение искусства в эпоху его технической воспроизводимости. Избранные эссе. М., 1996. С. 163–209.
4. Круткин В. Снимки домашних альбомов и фотографический дискурс // Визуальная антропология: настройка оптики / Под ред. Е. Ярской-Смирновой, П. Романова. М.: ООО «Вариант», ЦСПГИ, 2009. С. 109–125.
5. Воронкова Л. «Социологические выставки»: визуальные презентации в социальных науках // Визуальная антропология: настройка оптики / Под ред. Е. Ярской-Смирновой, П. Романова. М.: ООО «Вариант», ЦСПГИ, 2009. С. 149–172.
6. Родькин П.Е. Визуальная политика. Фирменный стиль России. М.: Совпадение, 2007.
7. Кук Ф. Модерн, постмодерн и город // Логос. 2002. № 3–4. [Электронный ресурс] – Режим доступа: http://magazines.russ.ru/logos/2002/3/kuk.html (свободный).
8. Рансьер Ж. На краю политического. М.: Праксис, 2006.
9. «i Рейтинг: Болотная площадь не позволит забыть о модернизации» // РБК daily.
10.01.2012 [Электронный ресурс] – Режим доступа: http://www.rbcdaily.ru/2012 /01/10/focus/
562949982483133 (свободный).
10. Трейвиш А.И. «Сжатие» пространства: трактовки и модели // Сжатие социальноэкономического пространства: новое в теории регионального развития и практике его государственного регулирования. М.: Эслан, 2010.
11. Бернейс Э. Пропаганда. М.: Hippo publishing, 2010.
12. Добренко Е. Музей революции: советское время и сталинский исторический нарратив.
М.: Новое литературное обозрение, 2008.
13. Петров Н. Федерализм по-российски // Pro et Сontra. 2000. Т. 5, № 1. С. 7–33.
14. Петров Н. Формирование региональной идентичности в современной России // Центр и
региональные идентичности в России / Под ред. В. Гельмана и Т. Хопфа. СПб.; М.: Изд-во Европ. ун-та в Санкт-Петербурге; Летний сад, 2006. С. 125–186.
15. Лихачев Д.С. Образ города // Лихачев Д.С. Книга беспокойств. М.: Новости, 1991.
С. 392–407.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ВЕСТНИК ТОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА
2012
Философия. Социология. Политология
№3(19)
УДК 004.774.6; 17.022.1
А.Ю. Краснопёров
ПОЛИЯЗЫЧНОСТЬ КАК ОДИН ИЗ БАЗОВЫХ КРИТЕРИЕВ
ЭФФЕКТИВНОСТИ САЙТА УНИВЕРСИТЕТСКОГО ГОРОДА
Анализируется функция перевода сайтов на основе исследования ныне существующих
сайтов университетских городов. Рассмотрены основные способы интерпретации
сайта на иностранные языки с целью выбора наилучшего варианта, который был бы
реализован при создании официального сайта города Томска.
Ключевые слова: полиязычность, сайт.
Создать хорошо работающий сайт – еще, как бы странно это ни звучало,
не значит наладить и установить связь с пользователем, который решил посетить данный ресурс. Действительно, фактическая доступность информации
не обеспечивает ее получение и усвоение каждым, так как существует еще
ряд усложняющих дело факторов, одним из которых является язык.
Любой крупный научно-образовательный центр обеспечен разного уровня связями интернационального характера. Это проявляется и в преподавательском составе, и в студенческом. В университетские города приезжает
много людей, говорящих на языках, отличных от того, который использует
титульное население данной местности. И это на сегодняшний день нормальное явление, а не только вопрос престижа.
Для некоторых стран такая ситуация носит еще более сложный характер.
Примером может послужить Бельгия. Население данной страны говорит на
разных (в корне отличных друг от друга) языках – французском, немецком,
голландском. И так как все эти языки являются государственными, приходится решать проблему с их использованием в образовательной и научной
деятельности без дискриминации по языковому (а значит, и по национальному) признаку. Чего стоит Лувенский кризис 1968 г., с которого едва не начался процесс разделения страны, а один из самых известных университетов
разделился на два ничуть не менее известных. Конечно, для России ситуация
не грозит стать столь серьезной. В данном случае дело все же больше касается конкурентоспособности вузов в борьбе за иностранных студентов. Ситуация с ТОП 100 мирового рейтинга университетов в плане обучения иностранцев выглядит следующим образом. По данным The Washington Post, в
2009/10 уч. г. в американские вузы поступили 690 тыс. человек из других
стран – на 26% больше, чем десятилетие назад. Больше всего иностранных
студентов приезжает в США из Китая, далее следуют Индия и Южная Корея. Россия занимает в этом списке 25-е место [1].
Кто не слышал о Кембридже, Оксфорде или Гарварде? Весь мир имеет
четкие ассоциации с этими названиями. Такое утверждение не будет преувеличением при выходе за рамки англоговорящего мира. Слава этих университетов, их известность во многом способствуют удержанию научного статуса
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
60
А.Ю. Краснопёров
и высокой степени конкуренции. Невозможно представить эти университеты
в отрыве от международной деятельности. Такой вуз, как, например, Национальный исследовательский Томский государственный университет, не должен снимать со счетов данный вопрос. Тем более, что международные связи
уже стали неотъемлемой частью жизни этого университета. А вуз, в свою
очередь, не является автономным институциональным образованием. Он
включен в инфраструктуру города и занимает в ней определенное положение.
Проще говоря: выигрывает вуз – выигрывает город (деловые связи, инвестиции, приобретение научных кадров, которых порой отталкивает перспектива
затеряться где-то в глуши Сибири).
Итак, почему затронут данный вопрос? Для того, чтобы дать понять, что
сайт (как форма презентации города) должен учитывать контингент своих
потенциальных посетителей, которые могут принадлежать к разным языковым группам. Если для обычных частных или коммерческих сайтов внедрение функции полиязычности является личным выбором, то для сайтов университетских городов, это, по самым мягким оценкам, «признак хорошего
тона». Данный критерий определяет, сможет ли пользователь вообще воспользоваться услугами данного сайта, будет ли этот сайт для него презентацией или набором непонятных слов с картинками. В последнем случае приходится говорить о неэффективности представления информации по кругу
лиц, для которых она является востребованной.
Но здесь также нужно учитывать несколько нюансов. Каких? В мире существует множество языков. Потенциально носитель любого языка может
стать клиентом сайта. Но возможно ли учесть все варианты? И целесообразно
ли это делать?
На самом деле, придание сайту полиязычности является трудоемким делом с технологической точки зрения. На практике, даже ведущие ТНК не пытаются добиться универсальности для своего сайта. Впрочем, они решают
данную проблему по-другому – через создание доменов в каждой языковой
зоне, т.е. конструируются несколько сайтов, управление которыми передано
в руки носителям языка того или иного региона. Но в нашем случае (для университетских городов) подобное ни к чему. Нужно решать проблему в масштабах одного домена. Какие существуют способы решения?
Самое простое – передать инициативу в руки самого пользователя. Что
это значит? Создатель сайта на национальном языке рассчитывает на то, что
пользователь (если для него получение информации необходимо) сам найдет
способы ее интерпретации. Пользователь, в свою очередь, может воспользоваться услугами переводчика. И это не обязательно может быть человек. В
Интернете предлагается множество услуг по переводу сайтов в онлайнрежиме с помощью универсальных электронных переводчиков. Одним из
примеров (причем наиболее популярным) может послужить компания Google
[2].
Соответственно, другое решение, близкое к первому, – упростить пользователю задачу. Оно заключается в том, чтобы встроить такой универсальный
переводчик к себе на страницу, что заметно упрощает процедуру перевода.
Главными недостатками как первого, так и второго метода является низкое
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Полиязычность как один из базовых критериев эффективности сайта
61
качество переведенной информации. Более того, текст может не просто затруднять чтение, но и в корне отличаться от оригинала.
Тем не менее ряд исследуемых сайтов пошли именно по этому пути. Начнем с
анализа моноязычных сайтов.
Как видно из диаграммы
(рис. 1), эти сайты оказались
в относительном большинстве (диаграмма составлена на
основе исследования 71 сайта
университетских
городов).
Нельзя не согласиться с тем,
что иноязычная часть посетителей сайта столкнется с
большими трудностями при
интерпретации информации.
Даже использование автоматических переводчиков мало
Рис. 1. Анализ способов реализации полиязычности на
поможет в решении этой прооснове исследования 71 сайта университетских городов
блемы. Качество перевода
оставляет желать лучшего, он помогает лишь усвоить общий смысл информационного сообщения. Только знание языка действительно выручит в данной ситуации. Но, может быть, на то и рассчитывали создатели сайта? Тогда
непонятно, чем это мотивировано. Ведь в город могут приезжать и туристы, и
иностранные студенты. Наиболее вероятным объяснением ситуации может
служить то, что большая часть сайтов в этом списке англоязычна (24 из 28,
или 86%). Это, в свою очередь, можно объяснить тем, что английский язык
играет роль языка международного общения. И тем не менее он далеко не
универсален в использовании и лишь частично оправдывает такую политику
сайта. Что уж говорить о русском языке.
Семь англоязычных сайтов используют для облегчения понимания встроенный Google-переводчик (за исключением г. Цукуба, где используется
J-SERVER PROFESSIONAL) [3]. Думаю, что для понимания эффективности
этого метода как нельзя лучше подойдет информации со страницы одного из
сайтов. «Содержание сайта города Кембридж в настоящее время представляется на английском языке. Мы предоставляем инструмент "Google Translate"
на нашем сайте, чтобы помочь посетителям с ограниченным знанием английского языка получить доступ к информации на веб-сайте на других языках.
Google Translate не может перевести все типы документов, и он не может
обеспечить точность перевода. Переводы осуществляются через автоматизированный процесс, который не может быть произведен точно и аккуратно, в
частности, это касается технической и юридической терминологии. Кроме
того, некоторые файлы, включая графики, фотографии и портативный формат документа (PDF), не могут быть переведены через автоматизированный
процесс. Любой, опираясь на информацию, полученную от Google Translate,
делает это на свой страх и риск. Наш сайт не гарантирует и не дает никаких
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
62
А.Ю. Краснопёров
обещаний, заверений или гарантий в отношении точности переводов, предоставляемых Google Translate» [4]. Думается, этим все сказано. Единственное,
что стоит добавить справедливости ради – данный метод позволяет пользоваться переводом на огромное количество языков, включая редкие.
В конце концов, администраторы сайта могут возложить проблему полиязычности на свои плечи. Не важно, какой из возможных способов реализации они выберут. Очевидно, это принесет много хлопот и затрат. Естественно, что выбор языка в таком случае будет существенно ограничен (до двухтрех, редко пяти-шести). Но качество информации возрастает заметно, что
облегчает ее восприятие. 48% исследуемых сайтов предпочли данный путь.
Конечно же, помимо явных преимуществ качества, он имеет и некоторые существенные недостатки. Трудоемкость реализации – техническая сторона,
которую достаточно здесь только упомянуть (впрочем, игнорировать ее ни в
коем случае не стоит). Однако существуют приемы ограничения затрат (и это
учтено на большинстве сайтов, выбравших данный путь) – разделение информации на ту, которая может представлять ценность для иноязычных
групп (либо граждан страны локализации города, не проживающих в самом
городе), и ту, которая является востребованной местными жителями. Здесь
полиязычный вариант реализуется только в первом случае. Вторым упущением, по сравнению с тем же Google Translate, будет ограниченность выбора
языков. Чем больше языков – тем сложнее и затратнее становится обеспечивать перевод огромного количества информации. И даже выборочность перевода здесь не поможет. Самым большим выбором языков из всех сайтов обладает сайт города Блумингтон – 50. Но и он ограничился переводом всего
лишь одной фразы (приветствие). Дело в том, что поддержание данной функции в целях одной лишь презентации становится нецелесообразным, если
принимать во внимание издержки. Например, сколько немцев захотят посетить сайта города Тарту в течение года? Возможно, несколько, а возможно и
ни одного. Поэтому выбор языков основан на анализе потенциальных пользователей. Если город посещает много туристов из какой-либо страны, то
целесообразно этот язык включить в список доступных. Тем самым достигается равновесие между затратами и отдачей.
Можно сделать вывод, что наиболее эффективным будет выбор последнего варианта – полиязычность, основанная на целесообразности, с выборочным переводом. Но нерешенные проблемы все же остаются. Что если найдется тот, кто захочет посетить сайт, но язык, которым он владеет, не включен в число доступных? Что если кто-либо заинтересуется информацией, которая не была ориентирована на иноязычные группы? Обращаясь ко всем
возможным вариантам, возникает идея использовать на сайте встроенный
автоматический переводчик. В дополнение к профессиональному переводу
страниц. Возможно, что таких «нежданных» посетителей будет всего несколько, да и то по одному в год. Но встроенный переводчик будет для них
полезным вспомогательным инструментом, дополнительным удобством, признаком хорошего тона. Тем более что внедрение на сайт автоматического переводчика не влечет за собой каких-либо серьезных издержек или трудностей. Места это занимает совсем немного. В общем, сайт от этого только выигрывает. Среди рассматриваемых сайтов лишь 4% пошло по этому пути. Но
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Полиязычность как один из базовых критериев эффективности сайта
63
в силу вышеприведенных причин они достойны того, чтобы взять с них пример. Наша задача – найти наилучший вариант. И он заключается в совмещении подходов.
Литература
1. Топ-100 вузов планеты: как стать лучшим? URL: http://blogs.voanews. com/ russian/ students/2011/09/20/
2. Google Translate. URL: http://translate.google.com/
3. J-SERVER PROFESSIONAL. URL: http://www10.j-server.com/pro/
4. Оригинал: «The content on the City of Cambridge website is currently provided in English.
We are providing the “Google Translate” tool on our website to assist visitors with limited English
proficiency to access information on the website in other languages. Google Translate cannot translate
all types of documents, and it may not give you an exact translation all the time. The translations are
made through an automated process, which may not result in accurate or precise translations, particularly of technical and legal terminology. Additionally, some files including graphs, photos and portable
document formats (PDFs) cannot be translated through the automated process. Anyone relying on
information obtained from Google Translate does so at his or her own risk. The City of Cambridge
does not warrant or make any promises, assurances, or guarantees as to the accuracy of the translations
provided by Google Translate». URL: http://www.cambridgema.gov/translate.aspx
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ВЕСТНИК ТОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА
2012
Философия. Социология. Политология
№3(19)
УДК 329(571.1)+303
Ф.К. Табакаев
ВНЕШНИЙ ИМИДЖ УНИВЕРСИТЕТСКОГО ГОРОДА (К ВОПРОСУ
МЕТОДОЛОГИИ И ОПРЕДЕЛЕНИЯ ЦЕЛЕВОЙ АУДИТОРИИ)
Исследуется восприятие имиджа университетского города иностранными студентами. Работа основана на материалах опроса китайских студентов вузов города
Томска. Полученные в ходе опроса данные иллюстрируют соотношение основных
достоинств и недостатков внешнего позиционирования территории. Внешний
имидж университетского города определен в статье как важный маркетинговый
элемент политического менеджмента.
Ключевые слова: имидж территории, иностранные студенты, восприятие, опрос.
Исследования имиджа территории, а именно к этой сфере относится вопрос продвижения университетского города, в научной литературе рассматривается как с точки зрения менеджмента [1, 4] (где имидж выступает в качестве объекта управления), так и с позиций социального конструирования реальности. В первом случае главная роль отведена институциональным механизмам создания благоприятного имиджа города, а сам совокупный имидж
понимается как общий знаменатель удовлетворенностью ЖКХ, инфраструктурой, политикой муниципалитета и пр. Второй же подход нацелен не столько на отражение объективных социальных благ и повседневной действительности, сколько на создание «картинок в головах» [2] – определенных представлений об объекте, в данном случае городе. Первый подход, безусловно,
иллюстрирует реальное состояние различных сфер городской жизни, и
имидж перестает быть автономным от объективной «репутации» территории,
но при создании конечного продукта (имиджа) ориентирован на непосредственную корректировку слабых сторон, что требует огромных материальных,
временных и прочих затрат. Второй – более успешен с точки зрения оперативности, но одновременно более изменчив и непостоянен: достаточно создать определенный «месседж» [3. С. 71] (имидж как сообщение), определить
каналы его массового распространения и трансляции (формирование новостных событий, массовые акции, презентации, перформансы, лидеры мнений) и
ждать положительной реакции от целевой аудитории. В случае внешнего позиционирования университетского Томска это целевая аудитория иностранных студентов. Однако для реализации первой или второй стратегии необходимо равное предварительное изучение данного сегмента рынка: его сильных
и слабых сторон, коммуникационных возможностей и приоритетов [4. С. 62].
С этой целью в январе 2012 г. автором статьи был осуществлен маркетинговый социологический опрос целевой аудитории иностранных студентов
г. Томска из КНР. В опросе участвовало 50% китайских студентов из ТПУ
(60 человек) и треть (10 человек) – из Томского государственного университета (ТГУ). Вопросы анкеты были переведены на китайский язык для упрощения понимания. Результаты данного опроса представлены в качестве рабо-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Внешний имидж университетского города
65
чего отчетного материала для формулирования дальнейших стратегий развития Лаборатории по внешнему позиционированию города Томска.
В соответствии с практикой «связей с общественностью» на первом этапе
целесообразно изучить информационно-коммуникационную среду. Поэтому
респондентам были заданы вопросы о степени информационной представленности Томска в их стране, о роли того или иного источника в принятии
решения о поступлении в томский вуз. Так, Томск остается преимущественно
неизвестным китайскому абитуриенту – лишь 15% ответили, что слышали о
нем до принятия решения о поступлении в зарубежный вуз, 76% отметили
отсутствие либо недостаточную представленность рекламы об образовательных услугах томских университетов. При этом степень интереса к Томску как
к университетскому городу очень высока – 83% поступающих активно интересовались информацией о нем. Определяющим источником информации об
образовании в Томске для китайцев остается университет – 47%, при значительно высокой роли «лидеров мнений» – 31% (знакомых, друзей, родственников) и деятельности общественных организаций и фондов 19%. Сравнительно высокий показатель роли «лидеров мнений» [5. С. 45] (П. Лазерсфельд
уделял этому элементу коммуникации первоочередное значение) заставляет
задуматься о важности формирования у китайских студентов, обучающихся в
России уже сегодня, позитивного восприятия университетской среды, чтобы
в будущем они повлияли на желание своих соотечественников получать образование в Сибири. Тем более, что у подавляющей части китайских студентов в планах после окончания обучения «возвращение на Родину» (70% – для
сравнения: остаться в России с целью дальнейшего трудоустройства или продолжения учебы – 17%). При характеристике информационной среды также
полезен и обзор источников информации, которых в первую очередь не хватает зарубежным студентам в первый период обучения. Так, они особенно
нуждаются в дополнительной информации на родном языке на сайтах университетов (53%) и справочной литературе о городе (20%); на третьем месте
в этом ряду – Интернет-ресурсы прочих предприятий и учреждений (8%).
Стоит заметить, что предприятия и учреждения университетского города вовсе не обязаны учитывать это пожелание, однако университетам необходимо
отнестись к нему максимально ответственно, если они планируют продолжать международную образовательную деятельность. К созданию же соответствующей справочной литературы можно было бы привлечь как самих
заинтересованных китайских студентов, так и специалистов-регионоведов,
одновременно развивая маркетинговую политику муниципалитета.
Анализ сильных и слабых сторон позволил проследить не менее интересную ситуацию. Во многом соотношение этих элементов может стать решающим фактором в определении объективной репутации студенческого
города. Среди наиболее распространенных препятствий для переезда в
Томск респонденты отметили «природно-климатические условия» и «высокие требования университетских программ». Следом по значимости идут
«проблемы в быту» и «проблемы культурной адаптации». Однако обращают
пристальное внимание исследователя здесь не «условно-статичные» [6.
С. 200] неизменяемые факторы имиджа (климат) и даже не «университетские
требования», а 8% упоминаний о «нарушениях прав Человека и дискримина-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
66
Ф.К. Табакаев
ции по расовому признаку», что хоть и не много, но все-таки крайне нежелательно для мультикультурного университетского сообщества. Особо на этом
фоне пессимистично звучат ответы студентов на вопрос о наличии препятствий для празднования национальных праздников и традиций – 63% сталкиваются «иногда» или «постоянно» с подобными проблемами, лишь 37% опрошенных подобных сложностей не испытывали. Наряду с этими сложностями, слабой стороной томского имиджа является его конкурентноспособность. Только 5 респондентов не рассматривали другой альтернативы для
получения образования. Среди возможных образовательных центров были
названы: Санкт-Петербург (38 упоминаний), Москва (37 упоминаний), Новосибирск, университеты в КНР (7), университеты США (Колумбийский,
Принстон), европейские вузы (5 Великобритания и Германия), Япония.
Достоинства: Определяющей мотивацией иностранцев стало желание
изучать русский язык и культуру (41%), а также престижность (качество) образования (40%). Невысокая стоимость обучения, согласно данным опроса,
оказалась несколько ниже первых показателей – 13%. Оценка уровня комфорта для жизни иностранных студентов также довольно благоприятна:
средний уровень – 56%, выше среднего – 31%, низкий и ниже среднего –
10%. Степень удовлетворенности администрацией вуза и ее работой с иностранными студентами тоже немаловажна – 61% «удовлетворены», «полностью удовлетворены» – 8%, «скорее не удовлетворены» – 28% респондентов.
Относительно соотношения «внешнего» и «внутреннего» имиджа города в
восприятии китайцев можно сказать, что «внешние» представления о «городе
студентов», приобретенные в период поступления еще на Родине, остались
стойкими и не подверглись коррекции у 15% ответивших. 35% отметили положительное изменение в восприятии городской среды после переезда в Россию, столько же – отметили нейтральное, но все-таки качественное изменение в восприятии.
Данные проведенного опроса можно рассмотреть и непосредственно с
точки зрения технологий брендинга. С этой целью респондентам были заданы открытые вопросы об ассоциациях с Томском, предлагалось привести
примеры брендов города. Отдельно в анкете содержался вопрос о сувенирах,
которые иностранные студенты предпочитают привозить из Томска своим
коллегам, родным и близким. В результате самыми распространенными
«брендами» города стали: томские университеты (20 упоминаний), холодная
погода – 16 (мороз, мир снега и льда, холодно, снег), деревянное зодчество
(деревянные дома, деревянные здания и пр., старые дома, старый город), река
Томь и прочие природные объекты. Таким образом, подавляющее большинство ответов характеризуют Томск как «старый небольшой город университетов в северной, холодной стране, где царит тишина и покой». Ответов, которые бы раскрывали Томск с противоположной стороны, что было бы очень
желательно для него как инновационного и динамичного города, практически
не было отмечено. Пропорциональное распределение приоритетов в сфере
приобретения сувенирной продукции китайскими студентами не в пользу
региональному брендингу: большинство сувениров связаны со стереотипными представлениями о русской культуре, и региональные особенности Томска на этом фоне достаточно незаметны. Наиболее востребованными остают-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Внешний имидж университетского города
67
ся: водка (20), шоколад (14), матрешка (9), сигареты (8), конфеты (4), мед (5),
почтовые открытки (3), хохлома, платки, икра, посуда для самовара, ювелирные изделия. Память о Томске косвенно отражается в «шкатулках из бересты» (4), фотографиях окружающей местности, памятников В.И. Ленину и
А.П. Чехову. Стоит отдать должное администрациям вузов – для двух студентов о городе напоминают футболки с изображением университета.
Внешнее продвижение имиджа студенческого города, его университетов
и туристического потенциала – необходимая задача, поставленная перед регионом самим федеральным правительством [7] и экономической повесткой
дня. Целесообразным в этой связи видится развитие концепции позиционирования в двух параллельных направлениях: «объективистском» – создание
конкурентоспособной городской инфраструктуры, привлечение инвестиций,
распространение инновационных образовательных технологий; и «конструктивистском» – создание информационных поводов, рекламных и общественно-политических дискурсов. Однако и представителям власти и финансовых
кругов, и архитекторам «виртуального Томска» стоит постоянно помнить
главную цель своей работы – создание условий и учет мнений студентов,
поддержание активного диалога и обратной связи с целевой аудиторией. Необходимо помнить, что высшее образование, в терминологии П. Бурдье, – это
важнейший символический капитал [8. С. 147] современного общества. В
университетском городе это как никогда актуально: иностранные студенты
это не только дополнительные финансовые источники (по сути, экономический капитал Томска), но и носители культурного опыта, креативных идей,
вековых традиций. Именно такое сочетание «капиталов» позволит провинциальному городу громче заявить о себе в масштабах лидеров университетских
городов, а также поспособствует трансляции позитивного имиджа России на
международной арене.
Литература
1. Андрианова Н.А. Имидж в стратегии инновационного развития региона: политикотехнологический аспект: дис. ... канд. полит. наук: 23.00.02. Краснодар: Б.и., 2008. 222 с.
2. Липманн У. Общественное мнение. М.: Институт Фонда «Общественное мнение», 2004.
384 с.
3. Почепцов Г.Г. Имиджелогия. М.: Рефл-бук, 2002. 704 с.
4. Чумиков А.Н., Бочаров М.П. Связи с общественностью: теория и практика: Учеб. пособие. М.: Дело, 2006. 552 с.
5. Почепцов Г.Г. Теория rоммуникации. М.: Рефл-бук, 2001. 656 с.
6. Галумов Э.А. Международный имидж России: стратегия формирования. М.: Известия,
2003. 450 с.
7. О концепции создания в Томской области Центра образования, исследований и разработок. Распоряжение Правительства РФ от 6 октября 2011 г. №1756-р.
8. Бурдье П. Социальное пространство и символическая власть // THESIS. 1993. Вып. 2.
С. 137–150.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ВЕСТНИК ТОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА
2012
Философия. Социология. Политология
№3(19)
ПОЛИТИЧЕСКАЯ КУЛЬТУРА И ИДЕОЛОГИИ
POLITICS, CULTURE, PHILOSOPHY
Interview with John Gray
1
by Marco Negri
Let us consider carefully the basic thesis contained in the thought of John
Gray.
The way of thinking of the contemporary West more and more reflects, in its
essence, the Enlightenment project. The Enlightenment project underpins a conception of morality and society based on universal principles: principles purely rational, independent of the specific tradition and culture of peoples. In particular, all
contemporary schools of political thought in the West should be re-described as
versions of the Enlightenment project. The liberal thought or liberalism is perhaps
the greatest of these schools. Liberalism, especially when it expresses the ideological project of the Enlightenment, should be abandoned because it is bound to result
in nihilism and destructive exploitation of the natural world. For example, the call
to a universal civilization, which is typical of certain forms of Enlightenment or
ideological liberalism, can support, or fail to adequately counter the current and
dehumanizing process of global diffusion of the practice of economic laissez-faire.
These serious limitations of the Enlightenment-inspired ideological liberalism can
at least be mitigated if we assume the perspective of classical political theorists
(such as Smith, Hume and John Stuart Mill) or theoretical exponents of traditional
conservatism (as Edmund Burke, Oakeshott and Montaigne). For each of these
theorists, in fact, one cannot justify any economic or political practice if it is conceived as independent from its specific historical context, or as independent of a
given community. This involves, among the other things, a rejection of abstract and
perfectionist conceptions of human nature, and a rejection of the idea of comparing
the different values and life plans of individuals and peoples. In this framework,
the main effort of philosophy, especially of political philosophy, is the reconstruction of a phenomenology of the various forms of moral and political life on the
planet, starting from a position of absolute skepticism or post-Pyrrhonism.
Since 1997, John Gray is professor of 'European Thought' at LSE (i.e. London
School of Economics and Political Science). It is also a Fellow of Jesus College at
Oxford University, where he taught until 1997 as professor and mentor. He has
collaborated, as it does currently, with many newspapers and magazines, writing
specifically on political theory and philosophy. He has published many essays and
monographs [e.g.: in 1989 (with Routledge), Liberalisms: Essays in Political Philosophy, in 1993 (with Routledge), Beyond the New Right: Markets, Government
and the Common Environment, in 1995 (with Routledge), Enlightenment's Wake:
1
Marco Negri is a Ph.D. student in political philosophy at the University of Pisa. He graduated from the
University of Pavia with a thesis entitled 'The Problem of Motivations in Ethics'.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Politics, culture, philosophy
69
Politics and Culture at the Close of the Modern Age, in 1996 (with Princeton University Press), Isaiah Berlin, in 1997 (Polity Press), Endgames: Questions in Late
Modern Political Thought, the most recent, in 1998 (with Granta), *False Down:
The Delusions of Global Capitalism].
Consider now the interview with Professor Gray.
Q1. In your latest essay*, you have argued that a free world market, that is, a
worldwide system of laissez faire, would be a global tragedy. You have come to
the conclusion that the market should always be driven by some form of centralized power, capable of guarantying the safety and welfare of people. But what kind
of government would be able to exercise such power?
R1. A world government does not exist and will not exist in any future that we
can reasonably imagine. We could only develop and implement a few necessary
constraints to the world markets through the cooperation of the major governments
and with the assistance of supranational institutions. I have doubts that the current
supranational institutions are adequate to the enormity of the task, but they are all
what we have.
Q2. You have been studying the liberal thought for a long time. You seemed to
argue, sometimes, that although many versions of philosophical and political liberalism are not dead, they are nevertheless quite ill. Now, do you believe there is still
a form of liberalism that can, in practice, legitimize a government committed to the
safety and welfare of people?
R2. Liberalism has been corrupted by arrogant universalistic pretensions. Liberalism should not be thought of as a prescription of an ideal regime that all people
should strive to adopt. It should instead be conceived as a project for a modus
vivendi which is part of a set of social arrangements that will always remain different.
Q3. The gulf that separates, on the international arena, rich countries from poor
ones is historically difficult to fill. But strong economic inequalities also affect
many societies of that portion of the so-called rich world (for example, strong economic inequities that affect many western societies). Do you think that the problem
concerning the redistribution of the resources (both within a rich society and between rich and poor societies) could in principle be solved?
R3. It is not impossible to ensure, within a single society, a distribution of resources able to meet widely accepted standards of fairness. But the redistribution
between states is much more difficult. I think it is better to focus on the causes of
extreme poverty (including the current system of laissez-faire), rather than aiming
at an unattainable situation of global equality.
Q4. Which are, in your opinion, the most polite or humane societies that have
existed throughout history?
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
70
J. Gray
R4. I prefer not to specify any particular society as kind or humane. There are
many types of kindness or humanity and many ways not to be kind or humane.
Q5. You often uses the expression 'human flourishing', usually referring to one
of your purest ideals. What exactly happens when a person 'flourishes'?
R5. Human flourishing means three things: developing the potential of a person, which is precisely a human potential. Realization of the chances that are open
to that person, and which are uniquely her own, and full participation in a particular way of life, or set of ways of life. Often these three dimensions of human flourishing are in conflict with each other.
Q6. You refer sometimes to the need of a community for the human beings.
What is more precisely this need? (You also said, for example, that in Western societies, individualism is a kind of historical destiny. But what then is the need for a
community for people who have individualism as their historical destiny?)
R6. There are individualistic communities just as solidaristic communities.
There is no one single model of good community. Moreover, many people, in the
late modern societies, belong to many communities, often of different types. The
central question for political philosophy is not to determine what are the best communities but to conceive the conditions for a peaceful coexistence between different communities.
Q7. Do you think that in political philosophy one should elect history as one’s
own guide. If so, is this a way of suggesting that human nature should not be regarded as something that changes significantly over time?
R7. Human nature does change over time, but not in its politically and morally
important aspects. The postmodern ideal that human nature is nothing more than a
cultural construct is only an illusion of the late modernity.
Q8. You argue that cultures are important and note that there are many different cultures on Earth. Is this a way of suggesting that human nature must be regarded as something that changes significantly with respect to space?
R8. Human nature is shaped differently with respect to different cultures, but
there are human needs that are universal. Unfortunately, these common human
needs are often conflicting. Different cultures come to light in part by differently
resolving conflicts about the universal human needs.
Q9. You then believe that anthropology should be a source of inspiration for
political theory?
R9. Anthropology is an important source for political theory. The study of prehistory, then, is as important as the study of history.
Q10. You are quite suspicious about the role of rationality in practical matters
(for example, you are quite wary about something like an Enlightenment project).
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Politics, culture, philosophy
71
Do you also have some personal reasons for taking this position? If you have any
personal reasons, do you believe that they are important?
R10. I derive my skepticism about rationalism from the exercise of reason. The
most important use of human reason coincides with the discovery of its limits.
Q11. There is nothing that the people of Europe should and could learn from
Eastern societies and cultures?
R11. There is much that Western societies can learn from Eastern cultures. The
philosophical and religious traditions of Western societies are only a small segment
of human thought. It is time that philosophy (including political philosophy) becomes truly multicultural.
Q12. Wittgenstein thought that the sense of wonder was one of the things about
which humanity should care more. Do you think that the sense of wonder could
and should be taught?
R12. I doubt that the sense of wonder can be taught. But at least you should not
teach people not to do it.
Q13. You have sometimes criticized what you call the ‘academic nomenklatura’ (mainly in the U.S.). What does not work very well with the academic nomenklatura?
R13. The academic nomenklatura are universal. Their main weakness is to put
the internal discourse of the academy before the thought that seeks to understand
the world. Perhaps this is an inevitable professional deformation, although I hope
not.
Q14. Is there something you want for philosophy in the future?
R14. Philosophy cannot govern the practice, but can return us to practice with
fewer illusions. This is my hope for philosophy.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ВЕСТНИК ТОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА
2012
Философия. Социология. Политология
№3(19)
УДК 323.215
Д.Ю. Сарайкина
ПОЛИТИЧЕСКИЙ ПРАЗДНИК КАК ЭЛЕМЕНТ
ПОЛИТИЧЕСКОЙ КУЛЬТУРЫ
Исследуется явление политического праздника в рамках феноменологического подхода. Определение и особенности данного явления анализируются сквозь призму рассмотрения феноменологического измерения политической культуры.
Ключевые слова: феномен, политический праздник, культура, смысл.
Политический праздник – явление политической культуры, поэтому объяснение специфики, внутренней механики праздника невозможно без рассмотрения феномена политической культуры. А.И. Щербинин в работе «Политическое образование» пишет о политической культуре: «Именно она обеспечивает целостность реального и ментального, связывая воедино политическую систему, ее отдельные институты и процессы с политическим сознанием через образцы поведения, а также ожидания, установки, ценности, стиль»
[1. C. 24]. Это определение политической культуры, сосредоточенное на ее
функциях, представляется базовым. Нас интересует то, каким образом культура осуществляет свои основные функции, как она работает в плоскости человеческого восприятия – на этом самом стыке «реального и ментального».
Политическая культура как поле сосредоточенной и многообразной духовной
деятельности может служить призмой для объяснения законов и особенностей человеческой жизни вообще.
Существует множество подходов к определению политической культуры:
институциональный; аксеологический; коммуникативный; феноменологический; когнитивный; бихевиористский; системный. Стоит отметить, что эволюция предмета политической культуры происходит по вектору от объективистской традиции к субъективистской. Так, например, если изначально было
принято понимать политическую культуру как совокупность отношений по
поводу чего-то, затем – как набор ценностей и установок, то сейчас в дискурсе политической культурологии наблюдается сосредоточенность на исследовании «внутренних» основ данного явления, основ, вытекающих из особенностей познавательной деятельности человека. Данную закономерность
можно объяснить тем, что подходы, ориентированные на изучение «внешних» проявлений культуры (институты, отношения, идеологии), лимитированы, и представляется необходимым рассматривать данные внешние проявления через призму когнитивных механизмов. То есть нас интересует то, каким образом воспринимаются те или иные явления, как они работают и почему становятся культурными феноменами, каковы внутренние мотивы их
восприятия и отношения к ним, и, исходя из всего этого, – что является основной целью исследования, в чем феноменологическая сторона проблематики российской праздничной культуры. И здесь неоспоримым представляется
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Политический праздник как элемент политической культуры
73
вывод: любые культурные события, явления воспроизводятся людьми без
материальной мотивации, а значит, они имеют для человека смысл. Смысл –
маркер культурного события.
Глубокий анализ политической культуры, мотивов человека и общества
невозможен без анализа феноменов сознания и культуры. Здесь мы исходим
из понимающей позиции в противоположность объяснительной, исходим из
той предпосылки, что реальность нагружена смыслом.
Интересной представляется точка зрения К.Ф. Завершинского по поводу
когнитивных основ политической культуры. Критикуя поведенческий и аксеологический подходы к ее определению, исследователь делает акцент на
политической культуре как мозаике субъективных и объективных элементов.
«Российской культурологии и политической философии свойственен редукционизм “обратной полярности”, то есть склонность рассматривать культурный план политики в рамках изначально заданных аксеологических схем» [2.
C. 20].
Нами выбирается феноменологический подход как наиболее предпочтительный, потому что он подразумевает наличный постулат о том, что смысл
является познаваемым и выражен в феноменах – единицах восприятия. А одной из базовых категорий культуры является категория смысла. И, таким образом, мы понимаем культуру как набор специфических феноменов, обладающих
смыслом, который полностью оправдывает существование культуры.
Без понимания глубоких механизмов и мотивов восприятия тех или иных
явлений невозможно получить подлинное и полное представление о том, как
работает культура, как работают ее феномены. И здесь, помимо изучения механизмов восприятия феноменов, исходящих из самих основ и особенностей
сознания, нас интересуют механизмы мышления, то есть то, каким образом
данные феномены влияют на поведение человека, заставляют его воссоздавать культурный опыт в объективной реальности. Феноменологические
предпосылки, идущие как бы из априорного сознания, вытекающие из его
специфики, формируют поведение, которое осуществляется за счет когнитивных механизмов.
К.Ф. Завершинский в интерпретации культурных практик (каковой является и политический праздник) делает акцент на когнитивной составляющей
(которая по описанию «дорефлективного cоgito» тождественна феноменологической): «Возможность культурных и политических практик укоренена не
в неких “коллективных формах сознания” или физикалистских объективных
структурах, а в содержании дорефлективного cogito (у Бурдье), в “предсознательной” способности любого индивида к сознательности (“knowledgebility”)
(у Гидденса)» [2. C. 21]. Культура и выступает как матрица восприятия, наличествующий опыт, и смысл нового опыта (в нашем случае политического
праздника) будет заключаться в приращении когнитивной составляющей.
Н.Г. Щербинина в статье «Символическое конструирование мифогероической политической реальности России» цитирует А. Шюца: «Конститутивный характер реальности, согласно А. Шюцу, состоит в том, что реальность конституируется когнитивным стилем. Специфический когнитивный
стиль, таким образом, – это совокупность тех отличительных черт реальности, которыми мы наделяeм некую область значений» [3. C. 18]. Согласно
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
74
Д.Ю. Сарайкина
А. Шюцу, в когнитивной плоскости происходит построение модифицированных реальностей с расширенными границами значений. И здесь одну из
главных ролей играет «мир фантазмов и воображения». Обоснованным является предположение, что культура как отдельный способ познания и является
этим миром.
Феноменологический подход в противоположность когнитивному сам по
себе сконцентрирован на феноменах. Феномены – более глубокие механизмы, интенции относительно среды. Когнитивные механизмы – это то мировосприятие, которое появляется после обработки феноменов и вырабатывает
определенное мышление и поведение относительно них в среде. Здесь нас
интересуют оба понятия. Стоит отметить, что многими учеными данные категории отождествляются, как плоскости одного и того же субъективного
поля.
М. Фуко исследует смену эпох и различные понимания безумства во все
эпохи. В данной связи Фуко говорит о том, что у каждого общества свой режим истины. Истина – то, что происходит на самом деле. И каждое общество
имеет свои фильтры истины, которые формируют механизмы смыслообразования относительно нее.
Далее Фуко говорит о субъективном элементе системы, не называя, однако, это ни культурой, ни как-либо еще. Он говорит о том, что познание, коим
пронизана вовсе не одна элита, а все общество, претерпевает некоторые
трансформации. Точнее, трансформируется понимание, данное в процессе
познания, затем, в соответствии с изменившимся пониманием, общество,
субъект, элита начинают трансформировать истину, то есть объективную
действительность [4. C. 234].
Можем предположить, что трансформация понимания у него связана с
трансформацией смысла, то есть осуществляется его наращивание, конфликтное преобразование. А значит, в подобных изменениях участвуют, прежде всего, культурные механизмы. В случае социальных изменений сознание
вынуждено собирать окружающий мир в себе как бы заново, это происходит
вместе с наделением явлений новым смыслом. Одной из функций культуры
является адаптация человека к социальным изменениям, которая производится на основе творчества нового смысла, а также смысловое «обслуживание»
социальных изменений.
Интересным в данной связи представляется подход К. Гирца. Культура
для автора – это, прежде всего, «носитель смыслов, посредством которых
люди интерпретируют свой жизненный опыт и направляют свои действия,
социальная структура – форма, которую принимают эти действия, реально
существующая сеть социальных отношений» [5. C. 123].
Д.А. Леонтьев в работе «Психология смысла» говорит о том, что человек
имеет некое «смысловое измерение». Можно предположить, что культура
отождествляется со смысловым измерением либо служит необходимым способом его заполнения. Далее Леонтьев рассматривает различные механизмы
работы сознания со смыслом. В качестве наиболее интересной он приводит
семантическую схему Е.Ю. Арьемьевой. Данная схема имеет значение для
нашего исследования также потому, что описание структуры индивидуального смыслообразования легко и логично экстраполируемо на контекст куль-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Политический праздник как элемент политической культуры
75
турного. Артемьева указывает на то, что в данном процессе происходит семантическое восприятие образа. Затем нагружается сенсорная система субъекта, и восприятие «выкачивает» из объекта смысл, считывает его. Далее происходит «разоблачение» знака, то есть смысл сверяется с уже существующей
смысловой матрицей, опытом. Он может быть противоречащим и соответствующим. В зависимости от этого, а также от продуктивности нового опыта
смысл либо пополняет существующий опыт и еще раз утверждает его, либо
обнаруживает для себя новую смысловую ячейку [6. C. 134]. Вообще, для
человека делать систематически то, что он привык, является одной из основ
ощущения безопасности. И в этом состоит антропологическая обоснованность смысла. Утверждать один и тот же смысл – утверждать стабильность.
В культурном опыте происходит аналогичное смыслообразование посредством семантического узнавания. Спецификой является то, что культура сама
по себе представляет готовые смысловые конструкты, что облегчает деятельность сознания. Культурные феномены связаны с неким внутренним опытом,
они отсылают к истории, к достижениям государства (как, например, политические праздники), при этом сами по себе несут готовый смысл, презентуемый в символике, лозунгах, идеях и прочем, что составляет семантическую
модель. Сознание считывает знаки, обращается к внутреннему опыту, сенсорная система (в терминологии Артемьевой) нагружает культурный феномен положительным смыслом, помещая его, таким образом, в пласт уже существующего положительного опыта. Так происходит воспроизводство культуры. И таким образом, с точки зрения технологии одной из основных задач в
построении культуры является формирование узнаваемой и монолитной семантической структуры, связанной с базовым смыслом.
В культуре осуществляется коммуникация по поводу смысла посредством культурных единиц, феноменов и артефактов. Именно благодаря символической коммуникации как одному из основных элементов политической
культуры происходит селекция ценностей. И политический праздник в своей
ритуалистической форме представляет яркий пример артефакта (и феномена
со стороны сознания), включающий и символические формы, и политические
цели, и специфические лишь для него механизмы работы со смыслом. Смысл
номинально всегда облачен в ценности.
Для базового понимания сущности явления праздника необходимо обратиться к аксеологическому подходу. Если понимать праздник в его институциональной природе, то он сфокусирован на ценности, которая уже несет
смысл в природе феноменологической. Так, например, К. Жигульский в работе «Праздник и культура» в аспекте изучения природы праздника делал
акцент на определенных ценностных основаниях группы. То есть праздник
актуален тогда, когда актуальны те или иные ценности. Празднику имманентно присуща определенная ценностная канва. «Чтобы возник праздник,
необходимо существование ценности, признанной в данной группе и выходящей за рамки праздника; последний только актуализирует, напоминает,
проявляет ее, выступает как форма почитания ценности» [7. C. 103]. Действительно, праздник создает определенную картину мира через влияние на
восприятие реальности фактической. Ценность есть представление об идеальном состоянии общества, системы, порядка. Очевидно, что ценность в
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
76
Д.Ю. Сарайкина
данной связи является необходимым материалом для изображения праздником желательного видения мира. «Обязанность празднования прямо вытекает
из принадлежности к группе и признания как основных, так и вторичных ее
ценностей, как идеи праздника, так и формы празднования. Вследствие этого
праздник выполняет множество общественных функций – объединения, примирения, сплочения людей, возобновления общественных связей…» [7.
C. 104].
А.И. Щербинин в статье «Коммуникативная природа политического
праздника» акцентировал внимание на той стороне данного социального явления, которая неразрывно связана с сакральными основаниями общества.
Праздник непременно сопровождается переживаниями, это сближает людей в
одном способе чувствования. Также автор исследования делает акцент не на
институциональной, а на коммуникативной природе праздника, полемизируя
в данном ракурсе с В.Н. Топоровым (представитель институционального
подхода). «Именно ритуалы, а не насущные и надзирающие институты, как
ни парадоксально, объясняют сущность социального порядка, а также его
устойчивость. В этом кроется, на наш взгляд, особая социализирующая эффективность праздников. Во-вторых, ‘каждый включается целиком’, узы
группы становятся теснее, снимая проблемы межличностных и межгрупповых барьеров коммуникации…» [8. C. 17]. Таким образом, феноменологическая природа праздника заключается в том, что он представляет собой коммуникацию по поводу смысла, закрепленную в особом феноменальном мире.
Интересным представляется подход Н.Г. Щербининой. Исследователь от
аксеологического подхода переходит к феноменологическому, указывая на
то, что ценности – прежде всего объекты восприятия и феномены. В статье
«Ценности, миф и лидер как символические политические формы» автор пишет о схематичной природе ценностей: «Структура ценностного мира зависит от природы ценностей, являющихся схемами сознания. Перед нами культурно-символические схемы упрощенного осмысливания политики, выражающие положительно или отрицательно ориентированное отношение к реальности, оценивание мира в координатах полярных знаков, предполагающее
установку на действие или бездействие» [9. C. 9]. И в этом смысле политическая культура, понимаемая как опыт, всегда схематична, она базируется на
некоем когнитивном приращении, то есть базовом опыте, который через эмоциональное преобразован в когнитивное. И политический праздник организует такого рода опыт схематизации через отношение к реальности. Таким
образом, в праздничном мире, как мире, существующем за счет акта оценивания, происходит образование личности.
Что касается интереса власти в организации ритуала, то участие в ритуале подразумевает автоматическое принятие и фиксацию смысловой преференции при «бинарном кодировании властных преференций» [10. C. 19]. Участвуя в празднике, индивид или группа автоматически делают выбор в пользу
тех ценностей, которые в ритуале позиционируются как «добровольно принимаемые» [10. C. 205]. По мнению исследователя, в основе такой схемы лежат семантические модели мотивации. То есть принятие чего-либо, признание смысла подразумевает соответствующую интенцию. Именно поэтому
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Политический праздник как элемент политической культуры
77
политический праздник является механизмом опосредованного преобразования социальной реальности.
Праздничный мир всегда символичен. Это одна из основных черт праздника как феномена. Э. Кассирер говорит о том, что символические формы
одновременно вуалируют мир реальности, но, с другой стороны, презентуют
иной мир под видом очевидного, что насыщает восприятие в процессе познания [11. C. 205]. Эстетика в празднике – сила наблюдения. Символ и смысл –
дихотомия, сама по себе создает напряжение, рождающее религиозное чувство. В политическом же празднике в случае эффективной работы символа аналогом религиозного чувства выступает чувства доверия к власти, патриотизм.
При помощи символических форм праздником формируется особое восприятие времени и пространства. М. Озуф в исследовании «Революционный
праздник» акцентировала внимание на празднике как символе новой эпохи.
В случае перелома праздник фиксирует ценность нового порядка, а новый
праздничный календарь закрепляет постреволюционный порядок и служит
ему каркасом [12. C. 345]. Таким образом, праздник легитимизирует новый
политический режим. Здесь время останавливается, и в моменте праздника
актуализируются чаяния, представления об идеальном, происходит необходимая социальная разрядка. В данном аспекте праздник отображает способ
восприятия мира как переживания, как приобретения духовного опыта в
приобщении ко всеобщему. Индивид, включенный в празднование, ритуально фиксирует определенное отношение к обществу, истории, конструирует
новый смысл.
В.П. Даркевич в исследовании праздничной культуры Средневековья делает акцент на символах и их соответствии антропологическим структурам.
«Праздновать – значило коллективно ощущать целостность мира. Праздник –
особое время, вернее перерыв в нормальном круговороте времени, когда, говоря радостное “да” конкретному событию, говорили “да” жизни и миру как
единому целому» [13. C. 132]. Символическая целостность, образующаяся в
праздничной подготовке, инсценировке, составляет готовый образ непрагматического мира.
Пространство праздника – особая реальность, нагруженная смыслом, который автоматически отделяет праздничную толпу от непраздничной, здесь
обнаруживает себя обозначенное еще К. Шмидтом ментальное противостояние «друг/враг», что необходимо для актуализации идентичности и формирования патриотического чувства. Праздничный календарь, в свою очередь,
представляет особый временной каркас, который закрепляет новый порядок.
Политический праздник способен воссоздавать в себе то или иное событие
прошлого в ценностном ключе и таким образом, выражаясь словами
Д. фон Гелдерна, установить «необходимые фреймы, позволяющие упростить восприятие реальности на основе темпорального ощущения» [14. P. 85].
В случае эффективной работы праздника темпоральное восприятие реальности опирается на календарное закрепление памятных дат. И таким образом,
преобразование коллективной памяти происходит повсеместно, параллельно
линейному вектору времени. А.И. Щербинин в статье «Красный день календаря: формирование матрицы восприятия политического времени в России»,
ссылаясь на точку зрения историка П. Нора, заключает: «Календарь находит-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
78
Д.Ю. Сарайкина
ся на границе истории и памяти, превращая первую во вторую, задавая траекторию восприятия истории (и политики, как истории креативной)» [15. C. 62].
Праздничное время воспринимается как время игровое. Праздника ждут,
к нему готовятся, и, таким образом, влияние данного явления распространяется на повседневность – в случае наличия в обществе единого и эффективного праздничного календаря. Очевидным представляется то, что основой
праздничного календаря выступают конкретные исторические события (День
Победы, День космонавтики, 1 Мая). Проще говоря, праздник не может
взяться из ниоткуда. И в данной связи раскрывается еще одна функция
праздника как механизма работы со смыслом – а именно, праздник работает с
прошлым. Политический праздник прямо или косвенно связан с историей.
Даже если он не несёт однозначно маркированной смысловой структуры
преобразования настоящего, он отсылает к историческому контексту. Если
воспринимать историю как то, что происходит в настоящем и из настоящего.
В данной связи политический праздник может восприниматься нами как механизм работы с памятью: во-первых, как способ работы с историческим материалом непосредственно и, во-вторых, как инициация определенной символической стабильности. Календарность праздника здесь имеет дополнительный смысл, ведь временная модель, которая воссоздается в креативном
мире, обладает священным и автобиографическим смыслом. Опыт празднования – это опыт и коллективный и автобиографический одновременно. И
здесь интересной представляется точка зрения Х. Вельцера по поводу автобиографичности памяти: «Память вообще связана не столько с прошлым,
сколько с настоящим. Как и все прочие системы памяти, автобиографическая
память представляет собой функциональную систему, задача которой – помогать человеку справляться с жизнью в настоящем» [16].
И.И. Глебова дает следующее определение: «Образ прошлого – информационно-коммуникативная модель прошлого, затребованная современностью,
информационно-коммуникативная производная от ушедшей реальности, результат освоения и представления прошлого в среде публичной информации»
[17. C. 14]. То есть прошлое актуально всегда, оно представляет собой один
из основных образов в восприятии настоящего, его опору. В выборе праздников исторических и наделении их значением важно понимать, какому социальному запросу они будут отвечать. То есть нужно ответить на главные вопросы: какой смысл будет нести тот или иной праздник сегодня? Как он сочетается с массовым запросом? Каким образом будет обслуживать актуальные политические цели?
Х. Вельцер в данной связи пишет: «…Прошлое еще отнюдь не прошло,
оно продолжает жить на уровне чувств, на уровне самосознания, на уровне
политических ориентаций, только не как история с ее фактичностью, а как
продукт интерпретаций, наделяющих его смыслами. И главный смысл, вкладываемый в него людьми, зависит от того, какие требования предъявляет к
ним современность. Поэтому в прошлом на самом деле меньше прошедшего,
чем многим кажется» [16]. Вообще «прошлое» является насыщенным пластом для черпания смысла и его закрепления в настоящем. Немного далее
Х. Вельцер отмечает: «Эмоциональное отношение к прошлому, которое создается в семье, порождает совсем иную картину истории, чем та, какую пре-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Политический праздник как элемент политической культуры
79
подают на уроках истории. Историческое сознание обнаруживает не только
когнитивные, но и эмоциональные измерения, которые могут находиться с
когнитивными в резком противоречии. Иными словами, знания об истории и
употребление этих знаний – не одно и то же» [16].
Так, Л.А. Фадеева в своей статье «Матрица памяти, политики и пространства» исследует роль коллективной памяти (которая проявляет себя в явлении политического праздника). Автор придерживается убеждения, что «общества создают для себя истории посредством материальной репрезентации
прошлого на тех или иных публичных площадках» [18. C. 183]. Праздник в
данной связи отражает ценность коммуникации на фоне воспроизводства
идеалов. Обществу и каждому индивиду в отдельности нужна та или иная
отправная точка, ценностная плоскость в сознании.
Автор культурологического исследования “The Festive state” Д. Гусс рассматривает праздник как статичную форму, через которую проходят образы
реальности, а человечество со временем смотрит в новое отражение и учится,
приобретает ценности. «В какой бы реальности ни находился праздник – это
культурная инсталляция, через которую на протяжении веков проходят социальные изменения, переведенные на язык смысла» [19. P. 234]. Далее автор
заключает, что параллельность двух историй осуществляется за счет помещения в рамку тех или иных событий, но по сути помещенный в рамку кусочек продолжает являться частью этого фона. То есть человек, участвующий в
празднике, должен быть включенным в эту реальность. Реальность подготавливает индивида к акту оценивания, конструированию смысла.
М. Деннис заключил: «Политический праздник – это и есть свершение
истории. Вне своей актуализации истории не существует» [20. P. 21]. Интересным представляется суждение П. Бурдье о том, что существуют некоторые виды искусства (сферы общественной жизни), «где культурные продукты наделены аурой свершившейся легитимации – музыка, скульптура, литература, театр» [11. C. 50]. Праздник как вид культурной продукции тоже относится к данным видам искусства.
М. Деннис, исследуя американские праздники, ссылается в данной связи
на П. Нора: «Такие общественные праздники сами по себе являются кульминационными точками истории: массовые и элитарные, народные и академические. Идентификация осуществляется на фоне единого настроения. В такие
моменты американцы преобразуют историю, то есть они определяют сами
свое место в коллективном национальном прошлом» [20. P. 13]. И исторический политический праздник в некоторой степени отвечает человеку на вопрос, кто он, откуда он пришел и что для него в мире важно. Важнейшим аспектом в переозначивании истории является единение. То есть единение в
настоящем в моменте празднования проецируется на патриотическое восприятие истории вообще. Это имеет большое значение для политической культуры с доминированием коллективистских ценностей. Поэтому с событиями
истории нужно «работать» именно с аксеологической точки зрения.
Праздник, с другой стороны, может фиксировать образ «переиначенной»
действительности. Особенно данная функция праздника очевидна в переломные моменты. Как уже неоднократно упоминалось ранее, праздник связан с
ценностной канвой общества. В периоды трансформации режима появляются
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
80
Д.Ю. Сарайкина
новые ценности, которые необходимо зафиксировать в празднике. И в данной
связи праздник играет роль конструктора новой картины реальности.
А.И. Щербинин в статье «Политический праздник и трансформация режима»,
цитируя М.М. Бахтина, акцентировал внимание на актуальности праздников
в переходных обществах и на такой функции праздника, как трансляция новых ценностей. «Праздник – дитя пороговых состояний, с его привлекательной формой становится одним из активных элементов структурирования нового мира, потому что он всегда ‘наилучшим образом сплавлял рациональное
с чувственным, временное с вечным, стихийное с цивилизованным…» [21.
C. 112]. Таким образом, еще одним важным аспектом праздника как социального явления выступает то, что праздник гармонизирует социальные преобразования, как бы объясняет путем трансляции новых ценностей сущность
нового социального порядка. «В условиях перехода все механизмы легитимации нацелены на ‘перезагрузку’ ценностно-политических параметров системы» [21. C. 121]. Одним из таких механизмов является идеальная модель
политического праздника. И здесь политический праздник через нагнетание
эмоций способен сглаживать травматический эффект от социальной трансформации, работать с историей.
Итак, политическая культура представляет собой набор феноменов. В
данной связи главным и позволяющим дать наиболее полное представление о
своих основаниях является феноменологическое измерение культуры, то есть
сектор, включающий вопросы о том, как те или иные явления становятся
элементами культуры, каковы внутренние человеческие мотивы воспроизводства культурного опыта. То есть общим для всех этих вопросов является
изучение того, как воспринимается то или иное явление, то есть его феноменологическая природа. И в данной связи неизбежным представляется рассмотрение категории смысла. Те или иные явления оцениваются сознанием с
точки зрения смысла и только тогда попадают в сферу культурного. Политический праздник в данной связи как культурное явление предпочтительно
рассматривать в качестве механизма работы со смыслом. Ведь неоспоримым
представляется суждение, что если люди без материальной и какой-либо
иной очевидной мотивации участвуют в культурном опыте, значит, это имеет
для них личный смысл. Праздник как культурный проект в особом времени
и пространстве (это неотъемлемые характеристики праздничного мира) при
помощи символических приемов актуализирует смысл путем конструирования идентичности, легитимации власти, стимулирования патриотических
чувств, объяснения прошлого.
Литература
1. Щербинин А.И. Политическое образование: Учеб. пособие. М.: Весь мир, 2005.
2. Завершинский К.Ф. Когнитивные основания политической культуры: опыт методологической рефлексии // Полис. 2002. №3. С. 19–28.
3. Щербинина Н.Г. Символическое конструирование мифо-героической политической реальности России // Вестник Том. ун-та. Философия, социология, политология. 2008. № 2 (3).
С. 18–37.
4. Фуко М. Интеллектуалы и власть. М.: Праксис, 2003.
5. Гирц К. Интерпретация культур. М.: РОССПЭН, 2004.
6. Леонтьев Д.А. Психология смысла. М.: Смысл, 2004.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Политический праздник как элемент политической культуры
81
7. Жигульский К. Праздник и культура. М.: Прогресс, 1985.
8.Щербинин А.И. Коммуникативная природа праздника // Политический маркетинг. 2007.
№ 6. С. 5–25.
9.Щербинина Н.Г. Ценности, миф и лидер как символические политические формы // Проблемы политических ценностей в условиях трансформации режима: Научн. ежегодник Томского МИОН-2003 / Ред. А.И. Щербинин. Томск: Изд-во Том. ун-та, 2004. С. 6–46.
10.Завершинскй К.Ф. Пространство и время «гражданского общества» России // Вестник
Том. ун-та. Философия. Социология. Политология. 2008. №2(3). С. 3–35.
11. Кассирер Э. Философия символических форм. Т. 1: Язык. М.: Академический проект,
2011.
12. Озуф М. Революционный праздник. М.: Прогресс, 1981.
13. Даркевич В.П. Народная культура средневековья. М.: Наука, 1988.
14. Geldern J. Bolshevik Festivals, 1917–1920. University of California Press, 1993. 266 p.
15. Щербинин А.И. Красный день календаря: формирование матрицы восприятия политического времени в России // Вестник Том. ун-та. Философия, социология, политология.2008.
№2(3). С. 52–69.
16. Вельцер Х. Память как арена политической борьбы [Электрон. ресурс]// Неприкосновенный запас: интернет-издание. 2005. №2. – Режим доступа: http://magazines. russ.ru/ nz/ 2005/
2/vel3html
17. Глебова И.И. Политическая культура России: образы прошлого и современность. М.,
2006.
18. Фадеева Л.А. Матрица памяти, политики и пространства // Полис. 2006. №3. С. 18–33.
19. Guss D. Festive state. Berkeley, Calif.: University of California Press, 2000.
21. Щербинин А. И. Политический праздник и трансформация режима // Проблемы политических ценностей в условиях трансформации режима.Томск, 2004. С. 109–127.
20. Dennis, Mathew. Red, White and Blue Letter Day. London, 2002.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ВЕСТНИК ТОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА
2012
Философия. Социология. Политология
№3(19)
УДК 81’276.1:329(47+57)
А.Э. Сенцов
КОНЦЕПТ БУДУЩЕГО В ПРОГРАММАХ ПОЛИТИЧЕСКИХ
ПАРТИЙ СОВРЕМЕННОЙ РОССИИ1
Рассматривается представление концепта будущего в программах парламентских
партий России.
Ключевые слова: политический дискурс-анализ, концепт будущего, программа политической партии.
Из самой структуры политического дискурса вытекает тот факт, что его
исследование связано с анализом формы, задач и содержания дискурса, употребляемого в определенных («политических») ситуациях, и лежит оно на пересечении разных дисциплин [1. С. 46]. В учебном пособии «Современная
политическая лингвистика» Э. В. Будаев и А. П. Чудинов высказывают
мысль о том, что речевая деятельность личности или коллективного субъекта
политики (например, политической партии) воспринимается как отражение
существующей в сознании людей языковой картины политического мира.
Подобная деятельность может служить материалом для изучения индивидуальной, социумной и национальной ментальности [2]. Данные положения соответствуют когнитивному подходу к исследованию современного политического дискурса, который мы принимаем в данном исследовании за основной.
Одним из наиболее актуальных направлений политического дискурсанализа в рамках когнитивного метода является анализ политических концептов (концепт-анализ). Зарубежное научное направление, делающее акцент
на изучении политических концептов сформировалось под влиянием школы
аналитической философии. Именно в рамках этого направления исследователи впервые попытались посмотреть на мир через призму языка как одного из
важнейших социальных конструктов [3. С. 131].
Соединяя различные варианты понимания концепта, заключаем, что концепт – это весь потенциал значения слова, включающий в себя, помимо основного смысла, комплекс ассоциативных приращений, реализующихся в
речи при определенном наборе слов в контексте. Именно при таком понимании концепт является структурным элементом языковой картины мира, формирующимся в результате когнитивной деятельности. Для моделирования
концептов используются четко структурированные единицы когнитивистики:
фреймы, сценарии, скрипты и другие модели представления знаний.
Для политической науки наиболее интересны концепты, которые отражают важнейшие элементы политического сознания нации. Совокупность
1
Статья выполнена в рамках государственного задания «Наука».
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Концепт будущего в программах политических партий современной России
83
этих концептов составляет политическую концептосферу, «в которой концентрируется политическая культура нации» [4. С. 43].
Современные исследователи политических концептов выделяют ряд базовых концептов, характерных для политического дискурса: «политика»,
«политик», «власть», «благо», «целедостижение», «народ», «государство»,
«интерес» [5, 6]. Рассматриваемый в данной работе концепт будущего является базовым не для политического дискурса, а для личности и общества вообще. Поэтому в рамках исследуемых программ политических партий он выражается в данных политических институциональных текстах как раз через
ключевые концепты политического дискурса (путем метафорических переносов).
Сама структура программ политических партий (построение перспектив
долгосрочного развития, обилие обещаний и т.д.) способствует яркому отражению в них концепта будущего. Таким образом, вся программа партии может рассматриваться как языковое выражение концепта будущего. По словам
А.П. Чудинова, «…в одних случаях для правильного понимания смысла того
или иного слова достаточно одного предложения, в других – необходимо
учитывать значительно более обширный фрагмент текста и даже весь текст»
[4. С. 33].
Политические концепты представляют собой сложные ментальные образования, которые упорядочивают и придают значение происходящим или
ожидаемым политическим явлениям, объединяют родственные понятия. Помимо этого, политические концепты приобретают те или иные значения благодаря историческим традициям дискурса, из-за множественных культурных
противоречий и также благодаря их нахождению в группе с другими политическими концептами [7. С. 52–55].
В нашем исследовании за образец структуры концепта мы принимаем
модель, предложенную исследователем И.А. Стерниным [8]. Каждый концепт имеет определенную структуру, хотя и не может быть представлен как
жесткая структура, подобно значению отдельного слова. Типы концептов
различаются по содержанию и по структуре. Однако каждый концепт обязательно имеет базовый слой, который «всегда представляет собой определенный чувственный образ (автобус – желтый, тесно, трясет; искусство – картины; религия – церковь, молящиеся люди)» [8. С. 58]. Данный образ, называемый кодирующим, является единицей универсального предметного кода
(Н.И. Жинкин, И.Н. Горелов), которая кодирует концепт для мыслительных
операций [8. С. 58].
Можно говорить о базовом слое концепта – чувственно-образном ядре,
которое кодирует его как мыслительную единицу, плюс ряд дополнительных
концептуальных признаков. Когнитивные слои, образуемые этими концептуальными признаками и отражающие развитие концепта, его отношения с другими концептами дополняют базовый когнитивный слой. «Совокупность базового слоя и дополнительных когнитивных признаков и когнитивных слоев
составляют объем концепта и определяют его структуру» [8. С. 59].
В плане структуры концепты условно подразделяются на три типа – одноуровневые, многоуровневые и сегментные. Одноуровневые концепты
включают только ядро, т.е. один базовый слой. Многоуровневые концепты
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
84
А.Э. Сенцов
состоят из нескольких когнитивных слоев, которые отличаются друг от друга
по уровню абстракции и последовательно наслаиваются на базовый слой [8.
С. 59]. К сегментному же типу относится исследуемый в работе концепт будущего. Так, на материале толковых словарей можно представить примерную
структуру данного концепта в русском языке [9. С. 78–79; 10. С. 136].
Чувственно-образным ядром концепта является образ состояния, положения кого-либо чего-нибудь в период времени, следующий за настоящим.
Этот образ представляет собой базовый чувственный слой, который окружают несколько сегментов, являющихся равноправными по степени абстракции: будущее человечества, будущее страны, будущее науки, будущее
партии и т.д.
Базовый слой концепта и его когнитивные сегменты представляют ядро
концепта. Но, кроме ядра, концепт имеет объемную интерпретационную
часть / поле – совокупность слабее (по сравнению с ядерной частью) структурированных предикаций, которые отражают интерпретацию отдельных
концептуальных признаков и их сочетаний в виде утверждений, установок,
вытекающих из содержания концепта, например: счастливое будущее, прекрасное будущее, думать о будущем и т.д. Интерпретационное поле составляет периферию концепта. Крайне важной является дифференциация в процессе исследования ядра и периферии, так как их роль и статус в мыслительных процессах и структуре сознания различны [8. С. 60–61].
Концепт будущего представляет собой важнейший базовый концепт для
личности и общества в целом, так как он является одним из элементов ориентационной схемы (время-пространство). Кроме того, он придает динамику и
смысл действиям индивидов и общества. Идеология тесно связана с формулированием смысла и разграничением общества через его интерпретации.
В данной работе мы рассмотрим выражение концепта будущего в программах основных российских партий, которые формируют Государственную думу Федерального собрания Российской Федерации по итогам парламентских выборов декабря 2011 г.: «Единая Россия», Коммунистическая партия Российской Федерации, Либерально-демократическая партия Российской
Федерации и «Справедливая Россия».
В преддверии выборов в Государственную думу Федерального собрания
Российской Федерации VI созыва на XII съезде партии «Единая Россия»
24 сентября 2011 г. была принята новая «Предвыборная программа партии
(Программное обращение Партии «Единая Россия» к гражданам России)»
[11]. В данном исследовании мы анализируем ее совместно с «Народной программой – Программой народных инициатив» [12], разработанной на основе
предложений, наказов избирателей в рамках Общероссийского народного
фронта, как единую политическую платформу партии. В самом Программном
обращении говорится, что «мы сформировали нашу программу на основе народных инициатив. На основе предложений наших избирателей» [11]. Кроме
того, в ходе вышеупомянутого съезда партии было единогласно поддержано
предложение Председателя Высшего совета «Единой России» Б. В. Грызлова:
«…Предлагаю делегатам съезда проголосовать за предложение, чтобы
Народная программа стала приоритетным документом при принятии Партией
законов и решений на федеральном и региональном уровнях…» [131]. Что
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Концепт будущего в программах политических партий современной России
85
нашло свое отражение и в тексте данной Народной программы: «Программа
народных инициатив определяет основные направления и приоритеты законотворческой деятельности Государственной думы нового созыва на ближайшие пять лет и задает вектор развития России» [12. С. 4].
Анализ рассмотренной в политической платформе 2011 партии «Единая
Россия» метафорики позволяет нам представить следующим образом структуру концепта будущего в рассмотренных программных документах.
Чувственно-образным ядром концепта будущего является образ счастливой и великой Родины. Данный кодирующий образ вместе с соответствующими когнитивными признаками (счастье, величие, процветание) образуют
базовый слой концепта.
В качестве сегментов выделяются 7 основных направлений работы партии (соответствуют рассмотренным фреймам метафорической модели «Будущее – достижения во всех сферах»):
• повышение качества жизни;
• обеспечение социальной справедливости;
• укрепление экономики;
• повышение эффективности власти;
• проведение новой региональной политики;
• обеспечение единства российской цивилизации;
• эффективные международные отношения и безопасность страны.
Выделенные когнитивные сегменты вместе с базовым слоем образуют
ядро исследуемого концепта.
Периферию/интерпретационное поле концепта составляют следующие
предикации (соответствуют выделенным 30 слотам):
• возрождение духовности и сохранение традиций;
• обновление системы образования;
• оздоровление нации;
• решение жилищных вопросов;
• создание комфортной среды для жизни;
• создание благоприятной окружающей среды;
• уважение к труду;
• создание социального равенства;
• реализация социальной политики;
• модернизация экономики;
• стратегическое планирование;
• укрепление финансового сектора;
• оздоровление налоговой системы;
• сбалансированный бюджет;
• повышение эффективности государственных закупок;
• государственное регулирование естественных монополий;
• обеспечение энергоэффективности;
• развитие инновационных технологий;
• обеспечение продовольственной безопасности;
• новое качество власти;
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
86
А.Э. Сенцов
• обеспечение эффективной власти;
• обеспечение прав граждан;
• децентрализация в межбюджетных отношениях;
• развитие регионов;
• поддержка развития территориальных кластеров;
• развитие транспортной системы;
• укрепление единой цивилизации с многообразием народов;
• развитие российской идентичности;
• активизация внешней политики;
• укрепление обороноспособности страны [11; 12. С. 4].
Следующей в нашем исследовании анализируется Программа Коммунистической партии Российской Федерации (КПРФ), принятая на XIII съезде
КПРФ в ноябре 2008 г. [14].
Анализ рассмотренной в данной программе метафорики позволяет следующим образом представить структуру концепта будущего в данном программном документе.
Чувственно-образным ядром концепта будущего является образ сильного
социалистического Отечества. Данный кодирующий образ вместе с соответствующими когнитивными признаками (единство, целостность, независимость) образуют базовый слой концепта.
В качестве сегментов выделяются 3 основные цели работы партии (соответствуют рассмотренным фреймам метафорической модели «Будущее –
достижение целей партии»):
• установление демократической власти трудящихся во главе с КПРФ;
• более широкое участие трудящихся в управлении государством;
• завершение формирования социалистических общественных отношений.
Базовый слой вместе с когнитивными сегментами составляют ядро концепта будущего.
Периферию/интерпретационное поле исследуемого концепта составляют
следующие предикации (соответствуют выделенным 9 слотам):
• борьба за интересы народных масс;
• проведение честных выборов;
• устранение катастрофических последствий «реформ»;
• обеспечение безопасности и независимости страны;
• развитие прямого народовластия;
• усиление социалистических форм хозяйствования;
• обеспечение роста уровня жизни трудового народа;
• проведение реконструкции народного хозяйства;
• ускоренное развитие образования и культуры [14].
В нашем исследовании в качестве программного заявления Либеральнодемократической партии России (ЛДПР) мы рассматриваем программное заявление «ЛДПР укажет дорогу», принятое на XXIII съезде партии в сентябре
2011 г. [15].
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Концепт будущего в программах политических партий современной России
87
Анализ метафорики, рассмотренной в программе ЛДПР, позволяет нам
представить структуру концепта будущего в данном программном документе
следующим образом.
Чувственно-образным ядром концепта будущего является образ великой
российской державы. Данный кодирующий образ вместе с соответствующими когнитивными признаками (величие, державность, крепость) образуют
базовый слой концепта.
В качестве сегментов выделяются 8 основных проблем для решения (соответствуют рассмотренным фреймам метафорической модели «Будущее –
решение основных проблем»):
• решение русского вопроса;
• укрепление государства;
• построение экономики для народа;
• обеспечение продовольственной и экологической безопасности;
• решение демографической проблемы;
• эффективная социальная политика;
• обеспечение государственной безопасности;
• решение жилищных проблем.
Выделенные когнитивные сегменты вместе с базовым слоем концепта
представляют собой его ядро.
Периферию/интерпретационное поле исследуемого концепта составляют
следующие предикации (соответствуют выделенным 33 слотам):
• идеология русского воссоединения;
• укрепление позиций русского языка и культуры;
• обеспечение безопасности русских;
• преобразования политической системы;
• изменение государственного устройства;
• усиление местного самоуправления;
• укрепление общественных организаций;
• оптимизация налоговой политики и бюджетирования;
• активное регулирование финансового рынка;
• контроль естественных монополий;
• развитие наукоемких технологий;
• развитие обрабатывающей промышленности, машиностроения;
• модернизация энергетики;
• развитие транзита товаров и информации;
• развитие малого бизнеса;
• упорядочивание земельных отношений;
• развитие аграрного сектора;
• обеспечение экологической безопасности;
• продвижение культа семьи;
• защита материнства, детства;
• социальные меры стимулирования рождаемости;
• пенсионное обеспечение;
• развитие системы здравоохранения;
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
88
А.Э. Сенцов
• развитие системы образования;
• развитие физкультуры и спорта;
• поддержка молодежи;
• поддержка ветеранов, инвалидов;
• защита отечественной культуры;
• оборона и безопасность;
• борьба с терроризмом и экстремизмом;
• борьба с преступностью;
• строительство и содержание жилья;
• развитие инфраструктуры жилых районов [15].
В качестве программного заявления партии «Справедливая Россия» в нашем исследовании рассматривается Предвыборная программа партии, принятая наVI съезде партии в сентябре 2011 г. [16].
Анализ рассмотренной в программе «Справедливой России» метафорики
позволяет следующим образом представить структуру концепта будущего в
данном программном документе.
Чувственно-образным ядром концепта будущего является образ справедливого российского общества. Данный кодирующий образ вместе с соответствующими когнитивными признаками (справедливость, свобода, солидарность) образуют базовый слой концепта.
В качестве сегментов выделяется 21 основное направление работы партии (соответствуют рассмотренным фреймам метафорической модели «Будущее – достижения во всех сферах»):
• великое будущее российской культуры;
• модернизация политической системы;
• преодоление социального неравенства;
• защита труда;
• реализация новой промышленной политики;
• возвращение оффшорной собственности в экономику;
• увеличение пенсий;
• поддержка российских семей;
• контроль над ЖКХ;
• обеспечение доступным жильем;
• поддержка села и сельского хозяйства;
• улучшение здоровья населения;
• социальная интеграция людей с ограниченными возможностями;
• восстановление образования и науки;
• поддержка молодежи;
• поддержка местного самоуправления;
• поощрение финансовой инициативы граждан;
• борьба с коррупцией;
• обеспечение безопасности и правопорядка;
• обеспечение национального согласия;
• создание комфортной среды обитания;
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Концепт будущего в программах политических партий современной России
89
Базовый слой концепта вместе с выделенными когнитивными сегментами
образует ядро концепта.
Периферию/интерпретационное поле исследуемого концепта составляют
следующие предикации (соответствуют выделенным 48 слотам):
• обеспечение защиты российской культуры;
• сохранение национального достояния;
• продвижение культуры в массы;
• народный контроль власти;
• обеспечение свободных выборов;
• эффективная налоговая система;
• выравнивание доходов населения;
• контроль ценообразования;
• создание эффективных профсоюзов;
• совершенствование трудового законодательства;
• восстановление управляемости экономики;
• развитие инновационных отраслей промышленности;
• борьба с имеющимися оффшорными фирмами;
• профилактика появления оффшорных предприятий;
• изменения основных параметров расчета пенсии;
• изменение пенсий отдельных категорий граждан;
• создание условий для рождения детей;
• развитие института многодетной семьи;
• отказ от института детских домов;
• защита и поддержка детства;
• тарифное регулирование в сфере ЖКХ;
• модернизация коммунальной инфраструктуры;
• государственный и общественный контроль в строительной сфере;
• развитие разных форм строительства жилья;
• развитие сельской социальной сферы;
• поддержка аграрно-промышленного комплекса;
• обеспечение доступности бесплатной медицинской помощи;
• повышение доходов медработников;
• контроль над ценами на лекарства;
• внедрение модели здорового образа жизни;
• улучшение материального положения инвалидов;
• интеграция инвалидов в общество;
• государственная поддержка образования и науки;
• поддержка научных инициатив;
• доступность образования с последующим трудоустройством для молодых;
• обеспечение социальной поддержки молодежи;
• финансовая независимость муниципалитетов;
• укрепление гражданского общества;
• законодательная поддержка малых и средних предприятий;
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
90
А.Э. Сенцов
• ориентирование малых и средних предприятий на инновационность;
• изменения в работе государственного аппарата;
• ужесточение мер наказания коррупционеров;
• повышение профессионализма сотрудников силовых ведомств;
• повышение эффективности судебной системы;
• обеспечение национального единства народов России;
• взвешенная миграционная политика;
• контроль за состоянием городской среды;
• охрана природных богатств [16].
Проводя сопоставительный анализ выражения концепта будущего в программах парламентских партий России, представляется возможным отметить,
что из четырех рассмотренных политических платформ программа «Единой
России» является наиболее крупной по объему (135 страниц), а по глубине
детализации идеологической платформы лидирует программа «Справедливой
России» (выделены 21 сегмент и 48 слотов).
На уровне представления базового слоя концепта будущего программы «Единая Россия», КПРФ и ЛДПР практически идентичны, в них фиксируется образ «державы», «Родины», тогда как у «Справедливой России»
в центре языкового выражения концепта образ «общества». На уровне
когнитивных сегментов концепта в основном доминируют схожие задачи
в области экономики, в социальной сфере и системе государственного
управления. Из общей тенденции в этом плане выделяется программа
ЛДПР, в которой уже на уровне когнитивного сегмента указывается «решение русского вопроса», и программа КПРФ, в которой сегменты представляют собой четкую последовательность установления нового порядка
под безоговорочным руководством партии: «установление демократической власти трудящихся во главе с КПРФ», «более широкое участие трудящихся в управлении государством» и «завершение формирования социалистических общественных отношений».
Периферия концепта будущего в программах партий значительно различается по объему (от 9 слотов у КПРФ до 48 слотов у «Справедливой России»), тогда как содержание представляет собой описание мер, призванных
усилить экономику и социальную сферу в контексте экономической нестабильности в мире. Меры экономического и социального характера представлены в программах большинства партий примерно в равных долях, однако в
программе «Справедливой России» отмечается явная ориентация на решение
вопросов социального характера (28 из 48 предикаций).
Подробный анализ целей и задач, заявленных в политических платформах партий, позволяет говорить о том, что предлагаемые партиями меры носят, по большей части, идейно-реставрационный, по отношению к советскому периоду, советской тоталитарной идеологии характер, таким способом
партии рассчитывают привлечь большее количество избирателей. В наши
дни идея сильного государства советского образца привлекательна для российского электората тем, что советское социально-государственное устройство все-таки могло защитить людей и от внешних, и от внутренних угроз
даже при весьма скудных ресурсах. Однако следует отметить, что советская
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Концепт будущего в программах политических партий современной России
91
тоталитарная идеология относилась к типу мифологических идейных образований, поскольку делала акцент не на отображении реальности, а на популяризации искусственно созданной картины мира, повествующей не столько о
настоящем, сколько о будущем, о том, что необходимо построить и во что
требуется свято верить.
Конструируя образ будущей светлой жизни, партия действовала по принципу «упрощения» реальности, т.е. схематизации живых социальных и политических связей и отношений и подгонки действительности под заранее созданные образы и цели. Такие идеологемы оказываются чрезвычайно далекими от действительности, но одновременно и крайне привлекательными для
нетребовательного или дезориентированного сознания масс. Советское государство пыталось обеспечить «себе вечную стабильность с помощью самой
простой и удобной меры – устранением альтернатив» [17].
В постсовременном же обществе политическим партиям приходится отказаться от претензий на тотальный контроль над будущим, граждане сами
вправе выбирать оптимальную для них концепцию будущего, представляемую в программе той или иной партии. Важнейшей задачей партии становится создание образа будущего, который будет наиболее востребован народными массами.
Литература
1. Bell V. Negotiation in the workplace: The view from a political linguist // A. Firth ed. The discourse of negotiation: Studies of language in the workplace. – Oxford etc.: Pergamon, 1995. P. 41–58.
2. Будаев Э.В., Чудинов А.П. Современная политическая лингвистика. – Екатеринбург,
2006. [Электронный ресурс] – URL: http://www.philology.ru/linguistics1/budaev-chudinov-06a.htm
(дата обращения: 24.05.2011).
3. Петров К.Е. Структура концепта «терроризм» // Полис. 2003. №4. С. 130–141.
4. Чудинов А.П. Политическая лингвистика: Учеб. пособие. 3-е изд., испр. М.: Флинта:
Наука, 2008.
5. Шейгал Е.И. Семиотика политического дискурса. Москва; Волгоград: Перемена, 2000.
6. Гаврилова М.В. Ключевые концепты русского политического дискурса «народ»,
«власть», «Россия» [Электронный ресурс] – URL: http://www.politex.info/content/view/198/30/
(дата обращения: 07.07.2011).
7. Holmes S. Liberal constrains on private power?: reflections on the origins and rationale of access regulation // Democracy and the mass media / Ed. by Judith Lichtenberg. Cambridge University
Press, 1995. P. 21–66.
8. Стернин И.А. Методика исследования структуры концепта // Методологические проблемы когнитивной лингвистики. Воронеж: Воронеж. гос. ун-т, 2001. С. 58–65.
9. Ожегов С.И., Шведова Н.Ю. Толковый словарь русского языка. М.: АЗЪ, 1995.
10. Толковый словарь русского языка: в 4 т. / Под ред. Д.Н. Ушакова. М., 2000. Т. 1.
11. Предвыборная программа партии (Программное обращение Партии «Единая Россия»
к гражданам России), 2011 [Электронный ресурс] // Единая Россия: сайт – URL: http://er.ru/
party/adress (дата обращения: 25.11.11).
12. Программа народных инициатив. Общероссийский народный фронт. М.: Институт
соц.-экон. и политич. исследований, 2011.
13. Грызлов Б.В. Опубликована Программа народных инициатив (Народная программа),2011 [Электронный ресурс] // Институт соц.-экон. и политич. исследований: сайт – URL:
http://www.iseps.ru/info.aspx?type=news&id=163 (дата обращения: 22.11.11).
14. Коммунистическая партия Российской Федерации. Программа партии, 2008
[Электронный ресурс] // КПРФ: сайт – URL: http://kprf.ru/party/info (дата обращения:
16.11.11).
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
А.Э. Сенцов
92
15. Программа «ЛДПР укажет дорогу», 2011 [Электронный ресурс] // ЛДПР: сайт – URL:
http://www.ldpr.ru/#party/Program_LDPR (дата обращения: 16.11.11).
16. Справедливая Россия. Предвыборная программа, 2011 [Электронный ресурс] // Справедливая Россия: сайт – URL: http://www.spravedlivo.ru/information/section_11/pprogramm2011
(дата обращения: 28.11.11).
17. Бауман З. Пять прогнозов и множество оговорок // Иностранная литература. 2006.
№ 8. [Электронный ресурс] – URL: http://magazines.russ.ru/ inostran/2006/8/ ba14.html (дата обращения: 22.02.11).
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ВЕСТНИК ТОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА
2012
Философия. Социология. Политология
№3(19)
УДК 32:316.4; 32:316.75
В.Г. Скочилова
СИМВОЛИЧЕСКИЕ СТРУКТУРЫ ПОЛИТИЧЕСКОЙ ИДЕОЛОГИИ
В ЦЕННОСТНОМ ИЗМЕРЕНИИ
Представлен процесс формирования и передачи смыслов и значений в пространстве
политики через обращение ценностных и символических структур политической
идеологии. Также внимание уделяется проблемам идеологического способа смыслообразования в современной российской политике.
Ключевые слова: политическая идеология, идеологические символы, политические
ценности.
Политическая идеология приобретает качества системы в беспрерывном
взаимодействии множества элементов, и в первую очередь элементов символического ряда, составляющих сущность идеологического конструкта, что
позволяет нам говорить об идеологии как символической системе. Несмотря
на то, что исследователи закрепляют за символами основополагающее качество человеческого бытия и человеческой деятельности, в том числе и в политическом пространстве, символы остаются в таком ракурсе рассмотрения
абстрактными единицами, а сам процесс смыслопередачи – и поддерживающим процессы субъективации и объективации политической реальности, но
существующим как нечто само собой разумеющееся. И основным вопросом
становится возможность ценности, значимости и смысла идеологических
символов, а, следовательно, и символической системы в целом для наиболее
широкой аудитории.
Несомненно, идеология устанавливает рамки восприятия политической
реальности и картины политического мира, создавая новый символический
образ, отражающий и одновременно конституирующий идеальные представления о мире политического и политические ценности отдельных институтов,
групп и индивидов, социальных микро- и макрообщностей. Символический
ряд организует идеологию в единство формы, объединяющую вокруг себя
значимые ценности. И именно ценностные основания позволяют нам типологизировать и классифицировать идеологии, относя их к тому или иному партийному спектру, говорить о том или ином масштабе идеологической трансформации, анализировать идентификационные процессы, то есть рассматривать идеологию как систему смысловых ориентиров.
Но посмотрим на эту проблему с другой стороны. А.С. Ахиезер пишет,
что культура приобретает характер системы в силу необходимости «освоения
и запоминания накапливаемого опыта» [1. С. 383]. При этом организация
культуры строится на дуальных оппозициях, схематизирующих осваиваемое
человеком пространство и делающее его доступным, «своим», что «может
стать основой формирования потоков новых смыслов, новых интерпретаций»
[1. С. 383]. Дуальные оппозиции А. С. Ахиезер определяет следующим обра-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
94
В.Г. Скочилова
зом: «Форма наиболее элементарной организации проблемы, которая формулируется, прежде всего, через два контрарных полюса, между которыми располагается некоторое логическое пространство, где субъект через внешний и
внутренний диалог “втягивает” в себя необходимые знания, ценности, нормы
и т. д. для преодоления противоречия, разрыва между полюсами этой оппозиции» [1. С. 383].
Идеология же как политико-культурный (или даже политико-субкультурный) феномен в политическом пространстве является также схематизирующей системой, где лакуна между контрполюсами (и сами полюса бинарной оппозиции) маркирована и разграничена, то есть интерпретирована в
рамках идеологического конструкта, в первую очередь, посредством символических форм, а пространство дуальных оппозиций уже заранее наделено
смыслами, осваиваемыми индивидами как социально-политический опыт.
Тем самым уже идеология становится источником новых смыслов и интерпретаций в ограниченном сегменте политического пространства, претендуя
меж тем на универсальность и расширение собственных границ.
Говоря о соотношении таких категорий, как «символ» и «ценность», мы
предлагаем обратиться к исследованию российского автора О. А. Кармадонова. Исследователь высказывает мнение, что для социальных наук смешение
или разделение таких категорий, как «символ» и «ценности», является проблематичным и теоретически мало оправданным. Он исходит из того, что
символ возможно определить «как некую «надидею», заключающую в себе
все остальные «идеи» [2. С. 128], поскольку «сущность символа, считает
О.А. Кармадонов, всегда намного глубже и емче сущности любой из данных
категорий»1 [2. С. 127]. Иными словами, ценностям имплицитно присуще
символическое начало, как категории «обобщенного экзистенциального опыта индивида и/или общности» [2. С. 126]. Абстрактная категория символа
становится верифицируемой, значимой, если угодно предметной в ценностном измерении. В свою очередь, семиотическое значение в символическом
измерении приобретает смысл ценностно окрашенный.
Как пишет А.С. Ахиезер, «…смысл – это всегда результат личной интерпретации…» [1. С. 378]. В этом отношении ценности, имеющие субъективную природу, тождественны смыслам как оценочным структурам интерпретации. Но когда мы говорим о коллективном начале политической идеологии, субъективные смыслы становятся источником для организации совокупностей идеальных категорий в политическом пространстве. Объединение
различных духовных форм по ценностным основаниям позволяет нам рассматривать их (в нашем случае – это политико-символические формы) как
основы для некоторой «общности личных интерпретаций, несущих ограниченное внутреннее разнообразие» [1. С. 379].
1
О.А. Кармадонов упоминает работы А. Щютца, Ч.С. Пирса, А.Ф Лосева, Ю.М. Лотмана и других авторов, которые в своих трудах разрабатывали категорию «символ» относительно таких категорий, как «знак», «текст», «индикатор»/«эмблема», «сигнал» и пр. Напомним также концепции Э. Кассирера и У. Уорнера, где в первом случае понятия символа и знака, имеющего исключительно сигнальную функцию, разводились, а во втором случае знак рассматривался автором как составная часть
символа [2].
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Символические структуры политической идеологии в ценностном измерении
95
Так, например, историческое прошлое и образ прошлого во второй половине 90-х гг. трансформировались поистине в ценность «прошлое». Как отмечает в своем исследовании Б. Дубин, группа, поддерживающая центристские и социалистические партии и организации, «с особенной частотой выделяла символы великой державы и мирового приоритета – «гордость за свою
большую и сильную страну», «ведущую роль в мире». К концу 90-х гг. идеологический пессимизм этой служилой интеллигенции и бытовой пессимизм
основной массы населения […] сомкнулись. В базовом складе личности, в
основном социальном типе современных россиян как опоры всей системы
сегодняшнего российского общества и государства, обнажились, отчетливо
выдвинулись на первый план неотрадиционалистские черты, характеристики
национальной исключительности» [3. С. 98]. Можно предположить, что «сила прошлого» в индивидуальных трактовках напрямую связывалась, в первую очередь, с победой СССР во Второй мировой войне, смысл которой переносился на символические образы народа, власти и государства. Ценность
«победы», а вслед за ней и ценность «прошлого» (при этом сквозь призму
которого воспринимается и настоящее, и будущее) включались в символический ряд формируемой идеологической формы державно-патрио-тической
направленности. И далее Б. Дубин замечает: «Образ советской истории как
бы прошел в массовом сознании и в популярных массмедиа своеобразную
декоммунизацию, осуществилось достаточно быстрое и широкое примирение
с советским опытом. В этом «разгруженном», деидеологизированном виде он
принимается сегодня большинством как «наше славное прошлое», общее и
единое, в котором между имперской Россией и СССР как бы нет конфликта и
разрыва» [3. С. 98–99].
Таким образом, здесь мы наблюдаем реализацию следующей схемы: некоторая совокупность субъективно интерпретируемых значений – модель
мира и формула существования индивида, группы, народа в ней – выступает
коллективным представлением (групповым символом), который универсализируется до некоторого обобщенного символического образа – идеологии,
впоследствии становится ценностью, которая вводится в структуру принципов политической практики и определяет варианты и основы общественной
динамики.
В идеологии оперирование символами (и/или символическими образами)
и придание им значений и смыслов базируется, как мы уже сказали, на ценностных основаниях. И ценностные основания, составляющие основу идеологии, имеют символическое измерение, проявляющееся в вербальной, знаковой или образной форме. В сущности смыслообразующее начало политических идеологий есть ценностное начало, которое в соединении с символическими образами составляет семантические элементы идеологического конструкта – идеологемы. Идеологема тем самым является значимым символом
политического дискурса, чей смысл закреплен в политической ценности, или
ценностной формой, закрепленной в значимом символе или символическом
ряду, имеющем смысловую нагруженность. Таким образом, называя политическую идеологию символическим конструктом (или формой, состоящей из
ряда политических символов), мы можем говорить об идеологии как о ценностной системе – иерархизированной системе значений символов.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
96
В.Г. Скочилова
Следовательно, рассматривая политическую идеологию как ценностносимволическую систему, мы исходим из того, что все процессы, протекающие в политико-идеологическом пространстве, являются коммуникационными. Как отмечает А.И. Соловьев, «явление обретает собственно политическое
содержание только через приписывание ему значений, свидетельствующих о
признании за ним достаточного для возбуждения коммуникации актора с государственной властью масштаба» [4. С. 6]. И далее автор предлагает рассматривать символы как «форму смыслопостижения и смыслополагания, через которую социальные объекты наделяются необходимыми для публичного
общения акторов значениями» [4. С. 6]. Идеология обеспечивает и поддерживает взаимную информацию между субъектами политики как один из способов символизации политического пространства (дискурса, текстов), тем самым являясь средством, и это в первую очередь, передачи общественнополитических значений и смыслов.
Осваивая идеологию, принимая её или отдельные постулаты идеологии за
основания реальности, мы включаемся в процесс символического обмена
смыслами. Это есть процесс трансляции и передачи политических ценностей
и комплексных ценностных систем, которые в идеологической интерпретации определяют тип, конфигурацию символической системы. Иными словами, ценностная система составляет основания идеологии, поддерживающие
созданную опять же идеологически карту мира политического, его символического виртуального образа. Далее, идентифицируясь с идеологией, включаясь в её ценностное пространство, индивид отождествляет себя с некоторым
символическим полем. Создание символического поля – способность во всех
событиях и явлениях увидеть проявление одной сущности. При этом идеологическое поле может меняться, но символическое поле может сохраниться и
будет обеспечивать актуальную трактовку явлений и сути происходящего. И
поскольку ценности выстраивают идеальную модель мира политики, то и
индивид, идентифицируя себя с идеологическим символическим полем, создает свой идеальный образ, Я идеальное.
В редуцированном виде идеология, приписывая значения, оперирует
смыслами, чье символическое выражение несет ценность – аксиологическое
измерение политических явлений, событий и фактов. Так, например, идеологическое определение либералов: за последние двадцать лет смысл этого значения трансформировался от позитивного или вполне нейтрального, соотносимого с «младореформаторами» или ассоциировавшегося с Либеральнодемократической партией и персонально В.В. Жириновским в 90-е гг., до
контрпродуктивных сил – часто оппозиционеров – противостоящих развитию
страны [см.: 5]. Или ценность «свободы», которая в России всегда рассматривалась как «свобода от», в конце XX в. была свободой от тоталитарного режима, но вместе с тем свободой, закрепленной конституционно и позволявшей реализовывать гражданские права, в путинский период доминантным
стало «не понимание её как ценности гражданского общества, как индивидуальной свободы и ответственности, а восприятие свободы как произвола или
анархии» [6. С. 35].
Идеологическая идентификация также предполагает под собой символический коммуникационный процесс. Любые информационные взаимодейст-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Символические структуры политической идеологии в ценностном измерении
97
вия (формы обработки текстов, организация дискурса и т.д.) есть символический информационный обмен, «поскольку именно символы, олицетворяя и
структурируя в текстах политически значимые смыслы, служат основанием
для идентификации политических объектов в сознании человека» [7. С. 9].
Происходит это по причине того, что символическое сознание склонно опредмечивать все понятия и явления, создавая тем самым образы символической политической реальности. При этом в процессе идеологической идентификации символический её характер является скрытым. На уровне массового сознания, которое инерционно и формально по своей природе, мышление выстраивается в формы (универсальные образцы мышления) – переживающее, воспринимающее и инициирующее начала в человеке. Ценности, как
мы уже говорили, есть символические формы, схемы сознания, упрощающие
понимание мира политики. Сознание выражается в определенных знаковых
системах, и символы мы можем рассматривать здесь как инстинктивные понятия, наполняющие человека, сознание которого также объединяет их в
единство формы, где ценности являются средствами придания и чувственнопонятийного выражения значений. Непосредственно оценивание происходит,
когда ценностная форма соотносится с передаваемыми символами, образуя
смысловое ядро идеологемы.
Помимо этого, возможная расщепленность и конфликтность политической реальности в картине, конструируемой идеологией на символическом
уровне, в символических формах и их иерархиезированных значениях (суть
ценностях) также преобразуется в один из путей идентификации. Это объясняется тем, что символическая природа ценностей определяет их амбивалентность. Сущность символа такова, что он может содержать в себе сразу
две противоположные интерпретации. Он двойствен, добро и зло, правда и
ложь в нем неразделимы. Потому собственно символ существует вне морали,
вне сферы оценивания. Ценности же, рассматривающие мир в бинарных оппозициях «добра и зла», «своих-чужих», «правых и левых», «красных и белых» и т.д., напротив, представляется возможным отнести к «рациональной»
сфере оценивания. Это рефлексивное сознание, поскольку оно способно разделять, это и свидетельство схематичности ценностей, определяющих упрощенное осмысливание политики. Подобное понимание реальности в категориях «хорошо» и «плохо» является своеобразной системой координат в понимании мира политики. Но существенная особенность ценностей такова,
что положительные и отрицательные характеристики, деление на два полюса,
могут иметь относительный характер. Сознание, теряя один из полюсов, теряет координаты политического пространства и приступает к поиску новой
оппозиции. Падение СССР стало несомненной символической победой и
вместе с тем символической «потерей» для Запада, но нахождение нового
ряда «Империй зла» в других регионах мира как будто вновь придало смысл
его существованию.
В связи с этим и проблемы с идеологической идентификацией возникают
во многом по причине символического существования политических ценностей. Идеологическая система должна быть непротиворечива: редуцируя политическую реальность, а также разделяя мир на два полюса, «белое» и «черное», идеология не допускает смешения этих позиций. И в случае неодно-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
98
В.Г. Скочилова
значности ценностных критериев нарушается связь между адекватным восприятием внешней социокультурной реальности и последующей оценкой
воспринятого символического ряда.
Проблемы для идеологической идентификации, и в целом для осуществления коммуникации, могут возникнуть также в символическом поле. Транслирующий субъект и субъект воспринимающий могут применять различные
типы символизации. Возникающее таким образом одностороннее взаимодействие приводит к тому, что интерпретации индивидами передаваемых смыслов, систем идей становятся функционально безрезультативными. Передаваемые тексты не включаются в структуру сознания индивидов, не используются для корректировки имеющихся планов и для трактовки политической
действительности [7. С. 8–9]. Потому обращение к ментальным структурам
сознания, использование эмоционально окрашенных текстов должно содержать в себе символические системы, традиционные для данного политического сознания.
Итак, рассматривая политическую коммуникацию как обмен символами,
мы подразумеваем некоторую смысловую составляющую передаваемых сообщений, кодирование и декодирование которых выстраивается на ценностных основаниях. Символизация политического пространства идеологическим
способом есть передача смыслов, следовательно, трансляция в публичное
пространство ценностей. Некоторым образом, рассматривая политику как
коммуникативное пространство и вместе с тем непрерывный коммуникационный процесс, мы можем говорить о ней и как о специфической социальной
сфере, имеющей аксиологическое измерение и значение. Дискурсы политики,
таким образом, мы можем рассматривать как циркуляцию политических ценностей и ценностно наполненных текстов, идеология же задает в этом пространстве рамки понимания и интерпретаций различных иерархий значений
символов. Идеологический дискурс конструирует политическое пространство
по смысловым образцам, приписывая собственную структуру ценностей всему, что определяет и представляет.
Но в усиливающихся тенденциях постмодерна, которые оказывают несомненное влияние на мир политического, идеология утрачивает свою ведущую роль в процессах символизации политического пространства, вместе с
тем и подвергается существенной трансформации идеологический способ
смыслопередачи. Исследователи, в частности А. И. Соловьев, называют новую форму, задающую параметры символического пространства политики.
Речь идет о политической рекламистике как системе «особых принципов,
норм и стандартов обращения информации» [4. С. 18].
Увеличение объемов информации и роли информационных ресурсов стало основной характерной чертой обществ, переходящих к постиндустриальной стадии развития, и не без преувеличения будет сказать, что именно информация стала основным продуктом и товаром в современном мире. При
этом, учитывая развитие и повсеместное внедрение технических средств,
обеспечивающих коммуникационные процессы, мы можем говорить, что информация становится гиперресурсом, производимым обществом, который это
же общество не успевает потреблять. «Технологический процесс средств
массовой коммуникации, – иллюстрирует это явление Ж. Бодрийяр, – пред-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Символические структуры политической идеологии в ценностном измерении
99
ставляет своего рода весьма повелительное послание: послание потребления
послания, разбивки и придания зрелищности, непризнания мира и придания
ценности информации как товару, прославления содержания в качестве знака» [8. С. 160]. Бесконечное обновление и разрастание информационного поля ведет к появлению избыточной информации, не усваиваемой реципиентами и потому становящейся «информационным шумом», знаковым рядом, не
подвергающимся осмыслению.
В этом пространстве информационных шумов вся политическая информация, необходимая для поддержания коммуникации между массовым субъектом и властью, ориентируется на создание имиджевого конструкта. В условиях фрагментации общества и индивидуализации критериев оценки и восприятия политических лидеров, событий и явлений – того, что З. Бауман назвал формированием «индивидуализированного общества» [9], – ориентация
на выработку групповых критериев и кодовых систем, которые предлагали
идеологии, отрицается и становится невозможной. В том числе и идеологические ценности как основа политической идентификации граждан подвергаются размыванию. И именно имидж, как пишет А.И. Соловьев, «выступает
средством индивидуализации восприятия людьми политических проектов»,
его распространение и потребление «становится условием гражданской идентификации и источником формирования подвижных политических общностей» [4. С. 19]. Идеология заменяется рекламными и маркетинговыми технологиями, идеологемы – идеологическими симулякрами. И основную роль в
этом механизме символизации играют масс-медиа.
Поток информационных сообщений отличается внешней эклектичностью
и фрагментарностью и направлен в большей степени на эмоциональный
сиюминутный захват внимания. Уже упомянутый нами Ж. Бодрийяр, анализируя аспекты постсовременного коммуникативного пространства, с одной
стороны, обращает исследовательское внимание на характеристики реципиентов (потребителей) информации, давая неутешительный диагноз массовой
аудитории и массовому субъекту. «Жажда зрелищ» стоит за любым информационным взаимодействием, «они чувствуют, – пишет автор, – что за полной гегемонией смысла стоит террор схематизации, и, насколько могут, сопротивляются ему, переводя все артикулированные дискурсы в плоскость
иррационального и безосновного, туда, где никакие знаки смыслом уже не
обладают и где любой из них тратит свои силы на то, чтобы завораживать и
околдовывать, – в плоскость зрелищного» [10. С. 192]. С другой стороны,
Ж. Бодрийяр акцентирует внимание на технологических аспектах передачи
информации в СМИ. Зрелищность информации отрицает верифицируемое
событие, она предлагает знак, а не отражение реальности, поскольку информация передается СМИ «в форме универсального происшествия». Драматизированные, театрализованные и мифологизированные знаки событий создают ощущение виртуальной причастности, но не вовлеченности, ввиду чего
«образ не воспринимался как «информация», отсылающая к политическому
контексту и к его истолкованию» [8. С. 14]. При этом знаки – информационные послания – в своем техническом исполнении представляют собой «принудительную схему, связанную с самой технической сущностью этих средств
информации, с дезартикуляцией реального в последовательные и эквива-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
100
В.Г. Скочилова
лентные знаки» [8. С. 159]. Ж. Бодрийяр называет эти послания «медиумами», механизм действия которых «заключается в разбивке события и мира
благодаря техническим средствам телевидения, радио на прерывистые, последовательные, непротиворечивые послания – на знаки, поставленные рядом
и скомбинированные с другими знаками в абстрактном измерении передачи»
[8. С. 159]. Именно это является причиной утраты смыслов. В пространстве
политики, наполненном символическими формами, передача знаков перерастает из коммуникационного процесса – основы, поддерживающей интерсубъективные процессы, в знаковый обмен, в стороне от которого оказывается
ценностное измерение передаваемых сообщений. Исчезает пространство общественно значимых политических смыслов и ценностей, которые продолжают существовать в символически подобных партийных программах, уже
не актуальных для массового потребителя политической продукции.
Столь на первый взгляд радикальная позиция Ж. Бодрийяра находит свое
подтверждение в реальности. Идеологические симулякры, так же как и
имиджевые конструкты, выступающие в качестве элементов информационного послания, подтверждают его событийность, но исключительно в фрагментарной и символической форме. Эти конструкции ориентированы, в первую очередь, на сиюминутную идентификацию индивидов. Направляя интерес аудитории на знак политического события – его внешнюю символическисимулятивную форму, – они предполагают эмоциональную политическую
ориентацию без фиксации смысла этого послания реципиентом. В этом контексте С. Барматова отмечает: «Современная эпоха породила возможность
искусственного создания (моделирования) происходящих событий и соответствующих полей. В результате информационное пространство стало комбинированным: оно содержит отражение как реально происходящего в действительности, так и виртуального. Таким образом, реальные события соседствуют с искусственными изображениями мира. Появление этих виртуальных
образований ведет к имитации реальности, её маскировке, в конечном счете –
к созданию некоего вневременного континуума видео-имитационного мира,
или, другими словами, гиперреальности, полностью творимой человеком»
[11. С. 160–161].
Безусловное влияние, которое масс-медиа оказывают на формирование процессов и дискурсов политической коммуникации, позволяет нам говорить о медиатизации пространства публичной политики и коммуникации политических
субъектов. Для нас это означает, что технологии информационного влияния, определяющие сегодня сущность и характер нормативно-символической сферы,
занимают ведущее место в процессах формирования критериев оценки политических событий, обращения политических образов и смыслопередачи. Иными
словами, ценностная составляющая перетекает в информационное пространство,
формируемое СМИ. Именно в медиадискурсах формируется аксиологическое
измерение политических процессов, и современные исследователи коммуникаций говорят уже о новостных ценностях. Так, например, Д. Лиллекер, характеризует это явление, связывая его в первую очередь «с политической предвзятостью
определенного СМИ» [12. С. 190], в том числе и с идеологическими предпочтениями коммуникатора, которые определяют характер и специфику транслируемых посланий и смыслообразов, вложенных в них. И если автор, ориентиру-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Символические структуры политической идеологии в ценностном измерении
101
ясь на западный опыт, связывает возможную «ангажированность» СМИ в
большей степени с их внутренней политикой, то в российских реалиях, с нашей точки зрения, более уместно говорить о господствующей модели коммуникации. Данное понятие, как пишет Д. Лиллекер, означает, «что некоторые
идеи доминируют над другими» [12. С. 123], при этом приоритетный характер моделей объяснения существующих в общественной сфере норм определяется элитными группами.
В современных российских социально-политических исследованиях уже
стало общим местом мнение о коммуникационном процессе в России как
«нисходящем потоке» [13. С. 48]. Доступ элит к информационным ресурсам
и технологическим средствам определяет их рефлексивное (аналитическое)
понимание политики, с одной стороны, и возможность влиять и определять
характер транслируемых символических конструкций – с другой. В этих координатах использование идеологических симулякров в посланиях, передаваемых СМИ, является манипулятивной практикой, которая реализуется через формирование соответствующей повестки дня. Так, политический процесс объясняется посредством символических конструкций, ценностный ряд
которых отвечает складывающейся социально-политической конъюнктуре.
Повестка дня «связана с идеями, целями и ценностями, которые власть […]
кладет в основу своей текущей политики» [14. С. 8] и выступает как система
значений и знаков, своего рода информационно-тематический фильтр (технологический ресурс), устанавливающий рамки в дискурсивном пространстве политики, на основе которой конструируются различные виртуальные политические реальности.
Так, Е.Б. Шестопал предлагает выделять две основные повестки дня в
нынешнем российском политико-дискурсивном пространстве. Во-первых,
«модернизационная» повестка дня, формируемая на основе риторической
практики Д.А Медведева, и, во-вторых, «консервативная», связываемая с образом В.В. Путина и деятельностью партии «Единая Россия». Как две идеальные модели стратегического развития страны эти повестки дня являются
одинаково востребованными, но, как отмечает автор, «нынешняя власть явно
уступает периоду правления Путина и советскому периоду, хотя сильно превосходит ельцинскую» [14. С. 16], соответственно, и повестка дня Медведева
характеризуется как менее поддерживаемая и актуализированная. В первую
очередь, востребованность и поддержка представленных моделей определяются уровнем доверия к конкретному лидеру (который в нашей стране достаточно высок и в отношении президента, и в отношении премьера) и уровнем
поддержки власти в целом и институтов, её представляющих, а также оценки
её эффективности (который, согласно результатам опросов, представленных
в статье Е.Б. Шестопал, существенно снизился в годы президентства Медведева). С другой стороны, существенным приоритетом либерально-модернизаторской повестки дня является её персонифицированность, тогда как консервативная повестка дня, по выражению Е.Б. Шестопал, не имеет «личного
авторства»1 [14. С. 13]. Таким образом, субъектность определяет конфигура1
Е.Б. Шестопал отмечает: «В.В. Путин в своих публичных выступлениях не высказывает развернутого понимания консервативной повестки дня» [14. С. 13].
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
102
В.Г. Скочилова
цию повестки дня. При этом соотнесение происходит с виртуальным имиджевым конструктом, а не с реальным политическим объектом или субъектом,
чему способствует описанный выше характер коммуникативных процессов,
и, следовательно, мы можем говорить, что представленные идеи несут в себе
внесмысловую знаковость.
Отметим также, что ценностные структуры, постулируемые в модернизационной и консервативной повестках дня, с нашей точки зрения, носят имитационный и декларативный характер (опять же выступают как знаки), поскольку в большей степени акцент делается на технологическом воплощении
идей и целей, где основную роль играют идеологические симулякры. И если
говорить о соотнесении двух повесток дня с ценностями, существующими в
массовом сознании, то, по мнению Е.Б. Шестопал, существует явный дефицит общечеловеческих, «гуманитарных» ценностей в пространстве политики
в его символическом измерении, с одной стороны, и общественный запрос – с
другой [14. С. 13]. Это означает, что нехватка смыслов в политическом пространстве вовсе не свидетельствует об отсутствии смыслов в общественной и
гражданской сферах. Но, с нашей точки зрения, вполне уместно сегодня говорить о нехватке ценностных ориентиров и разворачивающемся кризисе
ценностей в обществе и, в первую очередь, ценностей морального плана, которые, в силу государствоцентричного характера российской политической
традиции, во многом должны предлагаться и реализовываться через властные
структуры и институты.
Литература
1. Ахиезер А.С. Социокультурный субъект – перелом на рубеже тысячелентий: презумпция
преодоления сложности // Субъект во времени социального бытия: историческое выполнение
пространственно-временного континуума социальной эволюции. М.: Наука, 2006. С. 377–400.
2. Кармадонов О.А. Социология символа. М.: Academia, 2004. 352 с.
3. Дубин Б.В. Интеллектуальные группы и символические формы. Очерки социологии современной культуры. М.: Новое издательство, 2004. 357 с.
4. Соловьев А.И. Политическая идеология: логика исторической эволюции // Полис. 2001.
№ 2. С. 5–23.
5. Разговор с Владимиром Путиным. Продолжение. от 16. 12. 2010 // http://premier.gov.ru /
Сайт Председателя Правительства РФ Владимира Путина [Электронный ресурс] – URL: http://
premier.gov.ru/events/news/13427/ (дата обращения: 22.07.2011).
6. Гудков Л.Д., Дубин Б.В., Зоркая НА. Постсоветский человек и гражданское общество.
М.: Московская школа политических исследований, 2008.
7. Соловьев А.И. Политическая коммуникация: к проблеме теоретической идентификации // Полис. 2002. № 3. С. 5–18.
8. Бодрийяр Ж. Общество потребления. Его мифы и структуры. М.: Культурная революция, Республика, 2006.
9. Бауман З. Индивидуализированное общество. М.: Логос, 2002.
10. Ясперс К., Бодрийар Ж. Призрак толпы. М.: Алгоритм, 2007.
11. Барматова С. Изменение места и роли коммуникации в современном мире // Социология: теория, методы, маркетинг. 2009. №. 3. С. 158–168.
12. Лиллекер Д. Политическая коммуникация. Ключевые концепты. Харьков: Гуманитарный Центр, 2010.
13. Пищева Т.Н. Политические образы: проблема исследования и интерпритации // Полис. 2011. № 2. С. 47–52.
14. Шестопал Е.Б. Политическая повестка дня российской власти и её восприятие гражданами // Полис. 2011. № 2. С. 8–24.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ВЕСТНИК ТОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА
2012
Философия. Социология. Политология
№3(19)
УДК 32(091)
А.В. Головинов
ИДЕОЛОГИЯ СИБИРСКОГО ОБЛАСТНИЧЕСТВА: СИНТЕЗ
ПОЛИТИЧЕСКОЙ ПРОГРАММЫ И КУЛЬТУРНОЙ ПЛАТФОРМЫ
Рассматривается два базовых аспекта сибирского областничества как идеологии:
политический и культурный. Автором установлено, что областническая идеология
сочетает культурно-просветительские и политические основания. Показано, что политически областничество выразилось в разработке концепции национальнокультурной автономии. Именно в автономии – залог гармоничного развития этнокультурного многообразия.
Ключевые слова: сибирское областничество, федерализм, автономия, идеология.
Многоаспектность идеологического наследия сибирских областников позволяет ставить вопрос о выделении в нем доминирующей идеи-генома.
Важно понять, на каких основаниях базируется данная концепция – политических или же культурническо-просветительских? Определение областничества как общественного явления, органично синтезировавшего комплекс
взглядов культурнического и политического толка, важно для реконструкции
системообразующего ядра областнической идеи. Тем более, что прогностические умозаключения мыслителей-областников о необходимости бережного,
патриотического сохранения и дальнейшего развития «инородцев» Сибири,
историософские основы их проекта переустройства государственности на
федералистских началах в духе концепции культурно-национальных автономий интересуют в наши дни главным образом историков региона. И только в
последнее время появились некоторые признаки пробуждающегося внимания
к областнической мысли со стороны отечественных философов и политологов.
Очевидно, что первоначальным импульсом, вызвавшим генезис идеологии областничества, являлся «местный» патриотизм, любовь к Сибири, своего рода «сибирефильство». Поэтому ключевой для нее была идея интегрального просвещения всех ее народов, пробуждения и закрепления в них общепатриотического чувства для того, чтобы в перспективе обеспечить динамичное социокультурное и политическое развитие Сибири как исключительно
важной и неотъемлемой части Российского государства. Так, один из современных авторов справедливо обращает внимание на то, что основные пункты
программы областников группировались именно вокруг идеи просвещения
коренных народов Сибири. Среди культурных аспектов идеологии сибирской
интеллигенции Т.Ф. Ляпкина, в частности, выделяет: место культур народов
Сибири в системе координат «центр – периферия», взаимовлияние культуры
столиц и провинций, соотношение понятий «культура» и «цивилизация» в
контексте всемирной истории, проблему формирования новых этнических
типов населения и взаимодействия автохтонных народов и переселенцев на
уровне менталитета и культуры «повседневности». В целом же теорию обла-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
104
А.В. Головинов
стников она рассматривает как впервые оформившуюся региональную концепцию развития культуры [1. С. 55].
Тем не менее автор настоящей статьи склонен полагать, что на одной
культурнической основе областническая идеология, разумеется, не замкнута.
В ней представлена и достаточно развернутая политическая компонента. Областничество даже и для самих идеологов сибирского патриотизма является,
в первую очередь, общественным движением культуртрегерского порядка.
Однако для решения своеобразных «культурных задач» областники разрабатывали программы политического развития региона. Именно с этой
целью подчеркивалась самоценность и универсальная значимость народного
суверенитета как основы будущего экономического процветания и социокультурного развития общества «под знаменем свободы и независимости».
Чтобы достичь «истинно народного», то есть собственно социального процветания периферии, в идеале центр должен поддерживать разнообразие
провинциальной жизни. Сама государственность в гуманистической идее
сибирских интеллигентов рассматривалась как союзная совокупность областей, имеющих свои местные интересы, которые тесно связаны с интересами
общенациональными. Поэтому наиболее плодотворной политической формой «народной жизни» ими признавалась только федерация, так как в условиях федеративной демократической государственной организации народонаселения страны и становится возможным адекватное, полновесное и полноценное культурное развитие самих «народно-областных начал».
Наиболее емко и точно политическую сторону данной концепции акцентирует один из авторов журнала «Сибирские записки». «В политическом отношении, – замечает он, – областничество ставило перед собой достижение
таких форм государственного строя, которые были бы совместимы с
возможностью наиболее широкого осуществления культурных задач областничества, т.е. возможностью самых разнообразных и обширных, по
преимуществу основанных на принципе территориальности, соединений населения для достижения духовных, экономических и др. целей» (выделено
мной. – А.Г.). По верной оценке этого автора, политическая сторона областничества имеет в большей степени формальный характер, а «сердцевиной»
его все-таки является культурничество [2. С. 74].
Представляется, что сегодня уже назрела необходимость формулировки
более точного определения коренного смысла идеологии сибирского областничества с современных исследовательских позиций, синтезируя и в то же
время диалектически взвешенно расчленяя два этих аспекта областнической
идеи. В обоснование приведем несколько наиболее полных, на наш взгляд,
его дефиниций, сформулированных отечественными исследователями. Так,
именно с культурной точки зрения определяет суть областничества
Н.К. Пиксанов. «Областничество, – считает он, – это уже фактическое наличие того или другого местного культурного запаса; осознанная тенденция, учет местных сил, стремление организовать их к дальнейшему развитию
и противопоставить нивелирующему центру. Областничество – это то, что
долго не было осознано столичной русской наукой теоретически» (выделено
мной. – А.Г.) [3. С. 32].
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Идеология сибирского областничества
105
Иная характеристика областничества давалась В. Коржавиным: «Сибирское областничество – это общественное течение, ставящее целью всестороннее развитие Сибири, но противопоставляющее при этом Сибирь Европейской России» (выделено мной. – А.Г.) [4. С. 138].
Приведенные выше определения могут свидетельствовать лишь об одном, – о явном факте многогранности областнической идеологии. С другой
же стороны, как отмечали Г.И. Пелих и А.Т. Топчий, «следы тайной теории»
(имеется в виду областнической. – А.Г.) трудно реконструировать, так как ее
авторы не могли в тех условиях публиковать основные положения своей системы взглядов [5. С. 72]. При этом факт существования областнической теории как полиаспектной идеологической системы практически никто из исследователей не подвергает сомнению.
Вполне очевидно, что главная идея областников изначально была направлена не на политическую организационную деятельность, а на культурнопросветительское обустройство Сибири. Исторические события складывались таким образом, что сибирские областники просто были втянуты в политическую борьбу. Их авторитет среди сибирского общества был настолько
велик, что в период революционных событий 1917 г. этим воспользовались
политики. Таким путем, например, был втянут в политические события
Г.Н. Потанин, возглавивший Временный сибирский областной Совет в
1918 г.
Этот аспект областничества как движения рассматривал в свое время
Д. Илимский. «Областники, – пришел он к выводу, – в дебри высокой политики не забираются… их обвинения в адрес государства и метрополии
питаются не столько федералистскими побуждениями, сколько трехсотлетним насилием, которым одарила метрополия сибирскую окраину». Биограф
сибирского патриота констатировал: «…потанинская политическая философия основана исключительно на внутренней борьбе жизни… как течение
искренне-демократическое в стремлении к созданию собственной сибирской культуры областничество получит в будущем свое возрождение под
условием отказа от политической и социально-классовой борьбы» (выделено
мной. – А.Г.) [6. С. 210–211].
Представляется несомненным, что сибирское областничество как идеология принципиально исключало идеи социального экстремизма, напротив, сторонники этого течения выступали за мультикультурный и полиэтнический
характер общественного прогресса и социальной гармонии. В таком случае
дистанцирование от активной политической деятельности основывалось на
том, что областничество имело надклассовый, полисоциальный характер как
по своему составу, так и по идеологическому содержанию.
Идеология областничества, диалектически включая культурный и политический аспекты, не избежала и критических оценок. В частности, В.Е. Воложанин в определенной степени обвинял областников в излишнем демократизме, направленности их теоретических разработок и практической деятельности на местные интересы, в приоритетности их начинаний в культурнической работе. «Демократические принципы, – заявлял он, – не чужды областничеству, но областники своим отношением к вопросам общерусской политической жизни сами создают тормоз для претворения в жизнь начал после-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
106
А.В. Головинов
довательного демократизма» [7. С. 3]. Обличал областников в «беспринципном культурничестве» Н.Ф. Чужак, утверждая, что областники могут «пользоваться чуть ли не политическим доносами во славу местного патриотизма»
[8. С. 213]. Представляется, что подобная критика была относительно умеренной, и уже само ее наличие есть яркое свидетельство актуальности и популярности областнических идей. «Подобное отрицательное отношение к
областническим стремлениям основано, – специально разъяснял В.М. Крутовский, – на недостаточном анализе тех духовных возможностей, проявление и расцвет которых возможен при широкой политической децентрализации» (выделено мной. – А.Г.) [9. С. 50].
Преобладание «культурного реформаторства» в идеологии областников
было вызвано неразвитостью гражданско-общественной жизни Сибири.
Здесь отсутствовали элементарные политико-правовые условия и возможности для полноценного этнокультурного развития так называемых малых народов. Кроме того, сибирские общественные деятели обращали внимание на
неуважительное, а порой и унижающее достоинство «инородцев» отношение
новых русских переселенцев к культуре, обычаям и традициям автохтонного
населения края. Тем более, что проблема неравноправия народов и народностей в России существовала тогда вполне реально. Другое дело, что областники иногда преувеличивали значение «инородческого вопроса». Но это, пожалуй, делалось только для того, чтобы привлечь внимание широкой общественности к проблемам развития культурного потенциала коренных народов
столь обширного региона. Действительно, культурная линия областнической
идеологии содержит известную долю своеобразной апологетики полиэтничной культурной самобытности Сибири.
В этнокультурном и этнополитическом плане Сибирь для областников
лежит на «перекрестке» цивилизации и рассматривается ими как особая геоэтнокультурная часть не только России, но всего континента Евразии в целом, где Восток и Запад – не два противоборствующих полюса, а части органично «единого и неделимого» национально-регионального пространства. И
в этом смысле Сибирь, с их прогностической позиции, может в будущем
стать потенциальной сферой плодотворного взаимодействия двух цивилизаций. Порожденная органичным слиянием восточных и западных мотивов
культура народов Сибири синкретична по своему характеру. По мнению
Г.Н. Потанина и Н.М. Ядринцева, на ее пространствах уже образуется специфическая культура «областного типа русской народности», являющаяся важной частью отечественной и мировой культуры. Именно для саморазвития
такого имманентного потенциала региона патриоты Сибири теоретически
ставили перед собой и даже практически решали первостепенные просветительские задачи. Среди них особо важным было насыщение «восточной окраины» России культурными «областными гнездами» – сотовыми ячейками,
то есть учебными заведениями, музеями, библиотеками и т.д. Однако сложно
себе представить социокультурное, гражданское развитие вне политической
свободы, базисом которой как раз и выступает индивидуальность и разумная
самостоятельность. Так, политически областничество выразилось в разработке концепции национально-культурной автономии. Именно в автономии они
видели залог гармонии этнокультурного многообразия. Автономная само-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Идеология сибирского областничества
107
бытность выступает в этом смысле важной политической гарантией сохранения уникального своеобразия сибирских народностей, немыслимого без общественного самоуправления. Выступая против дискриминационных сторон
региональной политики самодержавно-бюрократического «центра» в отношении Сибири, областники разрабатывали вопрос о земстве, которое воспринималось ими главным средством утверждения возможности хотя бы относительной самостоятельности Сибири.
Итак, областнической идее имманентно присущ акцент на культурной составляющей, поскольку ее разработчики, не располагая легальными возможностями для всесторонней реализации своего союзно-федералистского проекта преобразований, действуя в неблагоприятных политических условиях,
просто вынуждены были выбрать наиболее оптимальное в тех условиях направление деятельности. Такой единственно возможной сферой практического приложения своих творческих сил являлись для них лишь культуртрегерство и просветительство в самом широком смысле обоих этих понятий. Поэтому именно культурничество областников было в реальности главным для
них движущим импульсом. Соответственно, его и следует считать ключевым
компонентом областнического мироощущения. Однако совершенно очевидно,
что и политическая программа лидеров областнического движения являлась
синтетической частью их идеологического творчества.
Литература
1. Ляпкина Т.Ф. Архитектоника культурного пространства Восточной Сибири. Конец
XVII – начало XX вв. СПб.: Изд-во Инфо-Да, 2006.
2. Ландарма. По поводу писем Н.М. Ядринцева // Сибирские записки. 1916. № 2. С. 70–78.
3. Пиксанов Н.К. Областные культурные гнезда М.; Л., 1928.
4. Коржавин В., Мирзоев В., Яновский Н. К характеристике сибирского областничества //
Сибирские огни. 1971. № 12. С. 7–15.
5. Пелих Г.И. Топчий А.Т. Тайны областнической концепции // Доклады региональных
межвузовских «Потанинских чтений», посвященных 160-летию со дня рождения 1995 года.
Томск, 1996. С. 72–73.
6. Илимский Д. Григорий Николаевич Потанин // Северные записки. 1915 (сент.). С. 210–
211.
7. Воложанин Е. Колосов и областники // Утро Сибири. 1916. 23 сент. (№ 206). С. 2–4.
8. Колосов Е. Сибирские областники о пришлой и краевой интеллигенции // Сибирские записки. 1916. № 3 (авг.). С. 206–220.
9. Крутовский В.М. Из истории сибирского областничества // Сибирские записки. 1917.
№1. С. 46–50.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ВЕСТНИК ТОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА
2012
Философия. Социология. Политология
№3(19)
АКТУАЛЬНЫЕ ПРОБЛЕМЫ
ПОЛИТИЧЕСКОЙ РЕАЛЬНОСТИ
УДК 316.35: 323.21:327
Клаус Шуберт, И.А. Кочев
ГРАЖДАНСКОЕ ОБЩЕСТВО И ЕГО ГРАНИЦЫ
Определены границы гражданского общества: теоретические – посредством трех
измерений понятия «гражданское общество», аналитические – посредством концепции посредничества интересов, практические – посредством концепции негативной и
позитивной свободы на примере Центрально-Восточной Европы и Запада. Авторы
приходят к выводу о существовании разных границ у организаций гражданского общества, действующих в демократических и преддемократических условиях.
Ключевые слова: гражданское общество, свобода, группы интересов, Европа.
Тема гражданского общества вот уже несколько десятилетий занимает
центральное место в социогуманитарных науках: политологии, политической
философии, политической социологии, истории и юриспруденции. Проблемами гражданского общества занимаются целые кафедры1 и институты2, им
целиком посвящены научные журналы3, монографии [1–5] и сборники научных трудов [6–9]. Но, пожалуй, еще важнее эта тема в политической реальности демократических государств, что частично объясняет необычайно широкий тематический спектр дискуссий о гражданском обществе и разнообразие
их активных участников: от журналистов, творческой интеллигенции и ученых до партийных политиков и глав государств. На фоне всплеска гражданской активности в России в связи с последними парламентскими, а затем президентскими выборами вопросы гражданского общества приобрели особую
актуальность и стали предметом обсуждения самых широких слоев населения. При этом следует признать, что несмотря на то, что тема изучена и описана самым основательным образом, как в политических, так и в научных
дебатах продолжают возникать недоразумения и споры вокруг следующих
основополагающих вопросов:
Что мы понимаем под гражданским обществом? Можно ли, и если да, то
как охватить гражданское общество эмпирически? И, наконец, где начинается и где заканчивается гражданское общество?
1
В Институте политических наук университета Мюнстера таких сразу две. В России можно назвать кафедру гражданского общества на факультете политологии МГИМО. – Прим. авт.
2
Например: Институт филантропии и гражданского общества при Берлинском университете
им. Гумбольдта. – Прим. авт.
3
Например, немецкие журналы «Новые социальные движения. Анализы демократии и гражданского общества» и «Журнал политического образования». – Прим. авт.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Гражданское общество и его границы
109
Для того чтобы внести ясность в актуальные дискуссии и ответить на эти
вопросы, мы попытаемся очертить теоретические, аналитические и практические границы гражданского общества.
1. Теоретические границы: понятие «гражданское общество»
Отмеченная популярность темы гражданского общества в научных и общественных дебатах и широкий спектр использования термина автоматически подразумевают наличие множества трактовок гражданского общества,
вписанных в исторический, политический и социально-экономический контекст. Тем не менее в этом разнообразии можно выделить три измерения понятия «гражданское общество»: философское, политическое и социологическое, которые вместе задают теоретические границы гражданского общества.
1. Философско-нормативная концепция гражданского общества как этического идеала общественного порядка, не столько описывающая, сколько
предписывающая, дающая представление о лучшей жизни. Современные
идеи гражданского общества, развивавшиеся Д. Локком, А. Фергюсоном,
А. Смитом, Т. Пейном, Ш.-М. Монтескье, И. Кантом, Г. Гегелем, К. Марксом, А. Грамши1 и др., были до определенной степени попытками предложить решение проблемы нового социального порядка, который складывался
в Европе с конца XVII в. и был связан с зарождением капиталистической экономики и освобождением индивидуума от традиционных, отчасти первобытных коллективных связей. Неслучайно общим для всех современных идей
гражданского общества был конфликт и дихотомия индивидуализма и коллективизма, частных и общих интересов и, наконец, общества и государства.
С одной стороны, все мыслители XVII–XIX вв., рассуждая о том, каким
должно быть гражданское общество, описывали общество, которого не было. С другой стороны, любая современная дискуссия (неважно, научная или
общественно-политическая) о гражданском обществе в той или иной мере
(вольно или невольно) отталкивается от концепций, разработанных в Новое
время.
2. Прямое конкретно-политическое использование. Часто выдернутое из
контекста духовного наследия европейских просветителей, а потому плоское
и наивное понятие гражданского общества наделяется узкополитическим
смыслом и используется как слоган различных движений и партий, а также
отдельными мыслителями, критикующими с его помощью правительственную политику в своей стране и за ее пределами. Впервые термин «гражданское общество» был использован как орудие политической борьбы в 1960-е гг.
в странах Латинской Америки: тогда антиавторитарное гражданское общество
рассматривалось как альтернатива военной хунте и объединяло все оппозиционные военным режимам силы [4. P. 71], а термин «гражданский» применялся
скорее в значении «невоенный». В качестве альтернативы диктатуре, на этот
раз пролетариата, термин также использовался оппозиционными силами
Центрально-Восточной Европы в 1980-е гг. и служил скорее синонимом термина «демократия», который был дискредитирован социалистическими режимами, называвшими себя «народными демократиями». После «бархатных
1
См. соответствующие разделы любого собрания сочинений.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
110
Клаус Шуберт, И.А. Кочев
революций» на рубеже 1980–1990-х гг. в Польше, Чехословакии и Венгрии
«гражданское общество» превратилось в предвыборный лозунг партий власти [10. С. 97; 11. P. 200], которые с его помощью играют на ностальгических
чувствах избирателей. В современной России «гражданское общество» также
используется партиями власти: в начале 1990-х гг. – как синоним демократии
[12. С. 6], а сегодня в гораздо более узком смысле – для обозначения механизма обратной связи с властью, совершенствование которого стало одним из
направлений внутренней политики Д. Медведева [13]. На Западе «гражданское общество» используется с 1980-х гг. как слоган «новых общественных
движений» и гражданских инициатив, требующих участия в принятии политических решений, и интеллектуалов (в основном левого толка), выступающих за демократизацию политической системы и сглаживание побочных эффектов идеологии индивидуализма (особенно в США), а после окончания
«холодной войны» – европейскими коммунистами как символ социальной
справедливости.
3. Аналитическая концепция общественных наук. В социогуманитарных
науках термин «гражданское общество» используется для описания и объяснения определенных форм социального феномена – социальной организации
на макроуровне, или же как возможное поле для соединения микро- и макроуровней социального анализа. Все чаще понятие «гражданское общество»
используют для описания определенных форм социальной организации, которые когда-то ассоциировались с идеями демократии и гражданства [11.
P. 201]. В целом, можно выделить три понимания гражданского общества как
аналитической концепции:
a. Институциональный уровень политической социологии
Гражданское общество как институциональный порядок во многом пересекается с такими общими характеристиками демократии, как свобода создания и вступления в организации, свобода самовыражения, право голоса, право на занятие государственных должностей, право политических лидеров соревноваться за поддержку и голоса избирателей, свободная пресса, свободные и честные выборы, институты формирования правительственной политики на основе голосования и иных процедур выражения предпочтений [14,
15].
b. Феномен в области ценностей и убеждений
Морально-этическая трактовка гражданского общества связана с более
или менее универсалистской формой ориентации части общественных акторов и определением гражданства в свете общечеловеческих, сильно обобщенных моральных связей. Такое понимание гражданского общества сочетает дюркгеймовский акцент на моральном индивидуализме как основе солидарности в современных обществах1 [16] и веберовский акцент на возросшей
рациональности современных форм социальной организации как воплощения
универсальных ценностей [17. С. 509–546].
1
Французский социолог Э. Дюркгейм был озабочен сохранением социальной солидарности в
обществе индивидуумов, а потому рассматривал ее как нравственную категорию. – Прим. авт.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Гражданское общество и его границы
111
c. Дескриптивно-аналитическая концепция политологии
В политической науке термин «гражданское общество» [18. S. 335] используется для того, чтобы, с одной стороны, эмпирически охватить всю коллективную, общественно полезную и ответственную деятельность граждан, выраженную в самых различных формах самоорганизации и самоуправления, в так называемом предполитическом, негосударственном секторе и, с другой стороны, теоретически охватить все идеи совершенствования современных демократий путем развития гражданской солидарности и гражданского участия.
2. Аналитические границы: посредничество политических интересов
в современных демократиях
Важно помнить, что характерная для многих современных концепций
гражданского общества дихотомия общества и государства скорее имеет абстрактную природу, нежели отражает реальное положение вещей. Из дебатов
о разумном соотношении общественного и публичного вовсе не следует, что
общество и государство находятся по разные стороны баррикад. Как раз наоборот, в демократической традиции государство является самым крупным и
могущественным общественным институтом, то есть организацией, проводящей в жизнь интересы общества.
Но как попадают общественные интересы, пожелания и требования в
процессы принятия политических решений государства? Какие демократические организации и какие интересы доставляют в политическую сферу и заботятся о том, чтобы интересы граждан учитывались на самом деле? На этот
вопрос политическая наука отвечает с помощью концепции «посредничества
политических интересов». Важнейшими акторами посредничества политических интересов являются:
9 партии и их представители в различных парламентах и правительствах,
9 неисчислимые группы интересов и лобби, которые оказывают давление, особенно на соответствующие министерства, и наконец,
9 разнообразные организации гражданского общества, которые:
– активны как при государственной поддержке, так и в ее отсутствие,
– действуют как по собственной инициативе, так и по поручению государственных учреждений,
– при этом всегда отличаются высокой степенью добровольности и самоопределения.
Что же представляют собой организации гражданского общества, и где
происходит их гражданское участие?
Для того чтобы ответить на этот вопрос, стоит взглянуть на текущее состояние изучения групп интересов. Еще в далеком 1989 г. У. фон Алеман осмысленно структурировал лишь кажущуюся размытой сферу организаций по интересам
[19. S. 71]. В зависимости от общественно-политического значения той или иной
организации по интересам, а также вероятности успешного проведения соответствующих интересов в жизнь можно вывести следующую типологию.
На первом месте стоят материальные интересы экономики и мира труда
(союзы предпринимателей и лиц свободных профессий, профсоюзы, союзы
потребителей). Второе место занимают организации в социальной сфере:
объединения людей, претендующих на социальную помощь (например, союз
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
112
Клаус Шуберт, И.А. Кочев
слепых), объединения по оказанию социальных услуг (например, союзы социального страхования), группы самопомощи (например, анонимные алкоголики). На третьем месте находятся организованные интересы в сфере свободного времени и отдыха (например, спортивные общества и союзы, клубы общения и хобби). На четвертом месте расположены религиозные, культурные
и научные организации (например, церкви и секты, союзы ученых, образовательные объединения и союзы деятелей искусства). И наконец, на пятом месте стоят организованные интересы в сквозных общественно-политических
сферах: идейные объединения (например, «Гуманистический союз», «Амнисти Интернэшнл»), общественно-политические объединения (например, за
экологию, мир или женскую эмансипацию).
Это подробное описание алемановской типологии организаций, объединенных общим интересом, или организаций по интересам лишний раз показывает, насколько сильно переплетаются предметы исследования политологического изучения посредничества интересов и политико-социологического
изучения гражданского общества. Но анализ групп интересов любопытен для
изучения проблем гражданского общества не только из-за обширного пересечения исследовательских полей. Как выясняется, обращение к результатам
исследований организаций по интересам полностью оправдывает себя и с
точки зрения поисков подходящих аналитических рамок для изучения феномена гражданского общества в политической науке.
С одной стороны, из только что представленной типологии следует, что
различные организации могут быть классифицированы на основании интереса, реализацию которого преследует входящее в них сообщество людей. Но
это дифференцирование происходит не избирательно, а двигается между
двумя полюсами. На одной стороне находятся такие организации, как профсоюзы, интерес которых направлен в первую очередь на наделение их членов
материальными благами. На другой стороне расположены такие организации,
как церковь, интерес которых направлен в первую очередь на наделение их
членов нематериальными благами. Между ними выстраиваются другие типы
организаций, ориентацию интересов которых нелегко назвать абстрактно,
поскольку она в большей степени зависит от конкретных целей создания организации. При этом всегда важно помнить, что интерес даже тех организаций, которые могут быть расположены на вышеназванных полюсах, не относится исключительно к материальным или нематериальным благам и услугам. Ведь любому материальному интересу в определенной степени всегда
свойствен нематериальный интерес: «Интересы и идеи сами по себе не противостоят друг другу. Идеи так или иначе связаны с интересами, поскольку
они должны приносить какие-либо результаты […]. И наоборот, интересы
связаны с идеями, поскольку они направлены на достижение определенных
целей и используют легитимирующие средства. Нематериальный интерес
какой-либо группы в интерпретации, артикуляции и реализации идей одновременно становится и ее материальным интересом, если она пытается за
счет этого приобрести влияние и прибыль» [20. S. 42–43]. Однако в аналитических целях имеет смысл различать между материальными и нематериальными интересами, то есть различать то, что в реальном мире составляет одно
целое.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Гражданское общество и его границы
113
Как материальные, так и нематериальные интересы преследуются организациями не в безвоздушном пространстве, а имеют целью специфичное общественное распределение именно тех благ, на которые их интересы направлены. Таким образом происходит посредничество интересов относительно
интересов других общественных групп или даже относительно интересов
всего общества. Поэтому с аналитической точки зрения в промежуточной
сфере между обществом и политикой следует различать два измерения интересов [19. S. 26–29]:
– материальные интересы, ориентированные на перераспределение;
– нематериальные интересы, ориентированные на признание.
Итак, как аналитический критерий отличия оба этих измерения являются
абстракциями, так что в каждом конкретном случае следует исходить из специфического сочетания материального и нематериального в самых разных
соотношениях. Но в этой связи еще большее значение имеет то, что с преобладающей ориентацией того или иного специфического интереса – перераспределением или признанием – могут быть связаны различные способы посредничества и аккомодации интересов. В то время как материальные блага
обычно делимы, и по ним можно вести переговоры и с большей долей вероятности заключать соглашения, ценности и убеждения, как правило, неделимы, и от них отступают значительно реже, что сильно ограничивает любые
переговоры и поиски компромиссов. Согласно этим рассуждениям посредническую сферу между обществом и политикой можно разделить на четыре
сектора: сектор организаций по интересам, мировоззренческий сектор, сектор
гражданского общества и сектор политических группировок. Этим секторам
могут быть приписаны соответствующие услуги социального и политического посредничества (рис. 1).
Материальные интересы
О
Б
Щ
Е
С
Т
В
О
Сектор организаций по интересам
Сектор гражданского
общества
Сектор политических группировок
Мировоззренческий сектор
Источник:
Собственное изображение.
© Шуберт/Кочев 2012
Г
О
С
У
Д
А
Р
С
Т
В
О
Нематериальные интересы
Рис. 1. Гражданское общество с точки зрения посредничества интересов
/
П
О
Л
И
Т
И
К
А
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
114
Клаус Шуберт, И.А. Кочев
Представленная нами модель позволяет рассмотреть гражданское общество аналитически-типологически, без нормативной надстройки. Преследование в широком смысле материальных интересов, как правило, ориентированных на перераспределение, характерно для организованных интересов в
сфере экономики и занятости. Напротив расположены в широком смысле
мировоззренческие организации, включая церкви и секты, цель которых заключается в реализации нематериальных интересов, то есть направленных на
признание. Организации, находящиеся между этими двумя измерениями интересов, гораздо больше обеспокоенные реализацией своих интересов в сфере политики, относятся к сектору политических группировок. Самыми активными организациями в этом секторе являются политические партии. Таким
образом, для гражданского общества остается четвертый сектор этой объединенной модели. Этот сектор также занимает место между двумя измерениями
интересов. Однако цель организаций по интересам, относящихся к этому сектору, состоит не столько в реализации их политических интересов, сколько в
том, чтобы собрать вместе одинаковые или похожие специфические интересы граждан и реализовать их посредством объединения усилий, а при известных условиях сделать это самостоятельно.
3. Практические границы
3.1. История гражданского общества
В предыдущих разделах мы уже определили теоретические и аналитические границы гражданского общества. Для того чтобы наметить практические границы, необходимо обратиться к истории гражданского общества: не
к истории идеи гражданского общества, а к истории гражданского общества
как социального феномена. В связи с известными сложностями ее эмпирического охвата имеет смысл воспользоваться аналитическими границами и обратить внимание на деятельность организаций гражданского общества.
Так как тема гражданского общества за последние несколько десятилетий
превратилась в популярную отрасль социогуманитарных наук, совершенно
не удивляет огромное количество публикаций по истории гражданского общества. Помимо отмеченного выше соблазна свести историю гражданского
общества к истории идеи («первопроходцем» в этом жанре был шотландский
просветитель А. Фергюсон [21]), многие исследования происхождения гражданского общества начинают отсчет от греческого полиса [22–23]. В качестве
обоснования подобной хронологии, как правило, ссылаются на сочинения
Аристотеля, который ввел в литературный оборот словосочетание «гражданское общество». Но содержание древнегреческого понятия отличается от современного на столько, сколько отделяет нас от IV в. до н.э. Во-первых, под
гражданами в Древней Греции понималась лишь узкая прослойка лично свободных и экономически независимых лиц мужского пола, что автоматически
сигнализирует об иерархии и асимметрии власти – категориях, немыслимых
ни для одной современной концепции гражданского общества. Во-вторых,
как следует из замечаний самого Аристотеля [24], гражданское общество в
античном полисе было синонимично понятию политического сообщества, то
есть сливалось с государством, а потому выходило за теоретические рамки
современного понятия. Некоторые историки и политологи усматривают эле-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Гражданское общество и его границы
115
менты и ценности гражданского общества в XII в. н.э., связывая историю
гражданского общества с историей ремесленных гильдий и свободных городов [25]. Можно лишь задаваться вопросом о том, насколько рационально
желание увязать весьма современные идеи и концепции индивидуальности и
основывающегося на них общества с событиями столь далекого прошлого.
Скорее всего, здесь преобладает понимание науки как средства доказать, что
все это уже когда-то было.
С другой стороны, большое число работ связывает происхождение гражданского общества с началом подъема буржуазии как социального класса и
особенно внимательно рассматривает вторую половину XIX в. [26]. Неслучайно именно в это время появляются такие влиятельные международные
неправительственные организации, как «Амнисти Интернэшнл» (1861) и
«Международный красный крест» (1863).
Вопреки распространенному мнению [27], эта тенденция не обошла стороной и царскую Россию. Конечно, есть российские исследователи, которые,
подобно англичанину Э. Блэку с его «свободными городами», видят зачатки
гражданского общества в новгородском вече [28], но большинство историков
и социологов связывает зарождение русского гражданского общества с реформами 1860-х гг. [29. С. 22, 44–51]: отменой крепостного права, судебной
реформой и реформой местного самоуправления, расширением прав университетов и студенчества, появлением свободной прессы и, особенно, института земства. Например, деятельность земских школ, больниц, агрономов и статистов и сегодня выглядит достойным подражания примером гражданского
участия. В эти же годы разворачивают свою деятельность российские организации гражданского общества: более 700 сельскохозяйственных обществ,
многочисленные предпринимательские организации: горнопромышленников,
банкиров, издателей, мукомолов и др., – самыми заметными из которых были
Общество для содействия русской промышленности и торговле и биржевые
комитеты. Сюда же относятся общества взаимопомощи в городах (ставшие
прообразами профсоюзов), кооперативы в деревне, благотворительные и просветительские общественные организации [30]. На этом фоне идеи гражданского общества развиваются представителями русской общественной мысли
либерального направления второй половины XIX в.: Б.Н. Чичериным,
Е.Н. Трубецким, П.И. Новгородцевым, С.Л. Франком [31]. О том, что в 1890–
1917 гг. не только в столице, но и в русской провинции происходило становление элементов гражданского общества, на примере Саратовской губернии
убедительно показывает немецкий историк К. Бёнкер [32]. Возрождение гражданского общества в современной России большинство исследователей
справедливо связывает с появлением во второй половине 1980-х гг. свободной прессы и деятельностью первых независимых организаций в защиту прав
потребителей и благотворительных организаций [33]. Отдельно стоит отметить общественные организации, направленные на содействие становлению
гражданского общества в России. Примером на федеральном уровне может
служить основанный в 1994 г. Институт проблем гражданского общества, на
региональном – Фонд гражданского и политологического образования в Томске.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
116
Клаус Шуберт, И.А. Кочев
Несмотря на то, что история гражданского общества на Западе и Востоке
укладывается в общие теоретические и аналитические рамки, практическое
измерение демонстрирует большую разницу в понимании и функционировании гражданского общества в странах Западной Европы и Америки, с одной
стороны, и Восточной Европы, с другой стороны [11; 27; 34. P. 146–160]. На
наш взгляд, ключ к пониманию различного успеха организаций гражданского
общества заключается в различии доминирующих концепций свободы на Западе и Востоке.
3.2. Концепция негативной и позитивной свободы
Центральным аспектом политического и научного феномена гражданского общества, безусловно, является тема свободы. Свобода – это центральное
основополагающее понятие современных демократических обществ [18.
S. 113]. Прочно закрепившееся в разговорной лексике и настолько повсеместное, оно, казалось бы, не нуждается в более детальном объяснении. Но в
аналитических целях термин «свобода» нуждается в конкретизации.
Впервые вопрос о разных концепциях свободы поднял в далеком 1958 г.
английский философ русского происхождения И. Берлин [35], чем вызвал
активную дискуссию в политической философии и общественных науках.
Конкретно речь идет о двух вариантах свободы:
1. Первый вариант в общем обозначается как «свобода от чего-либо» или
«негативная свобода». «Негативная» потому, что ее можно определить лишь
через отграничение от внешней несвободы (от лат. negātīvus – «отклоняющий»): «Свобода от …» стремится к свободе от внешнего принуждения, к
освобождению, к свободному от угнетения и дискриминации существованию. Спектр этого понятия свободы простирается:
– от молодежи, которая отвергает родительский порядок как проявление
родительского принуждения и хочет как «молодые взрослые» самостоятельно и свободно определять свою жизнь;
– до многочисленных исторических и современных сильных и эффективных общественных движений, которые восстают против власти, принуждения и угнетения в нелиберальных демократиях, недемократических системах
и диктаторских государствах.
Так, мы наблюдаем сегодня более или менее неожиданную и удивительную «арабскую весну» в Тунисе, Египте, Ливии и Сирии и видим, какие колоссальные силы гражданского общества могут быть вызваны вместе с этой
волей к свободе.
2. Второй вариант в общем обозначается как «свобода для чего-либо» или
«позитивная свобода» (от лат. positīvus – «произвольный»). Она предполагает
наличие до известной степени первой, «свободы от …» внешнего принуждения и фокусируется на вопросе о том, для чего должна использоваться индивидуальная и общественная свобода. Поскольку такая свобода не ограничена
внешними факторами, она стремится к самоопределению и чувству ответственности перед самим собой, и в таком случае возникает необходимость в
альтернативных формах гражданской активности. В противном случае «произвольный» грозит перерасти в произвол – именно поэтому сам И. Берлин
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Гражданское общество и его границы
117
считал негативную свободу «более гуманной», а потому свободой более высокого порядка.
Итак, в первом значении свободы существует нечто противостоящее, нечто, ответственное за собственную несвободу, и от которого люди хотят и
должны отгораживаться и освобождаться. Во втором случае это противостоящее – возможно не полностью, но, по крайней мере, в значительной степени – преодолено, и великая задача состоит в том, чтобы использовать добытую свободу для личных и коллективных, общественных целей.
Борьба за свободу и самоопределение может быть очень тяжелой и самоотверженной, однако значительно тяжелее сохранить достигнутую свободу
на века и прежде всего использовать ее не для личной корысти, а для коллективного, общественного благополучия. Эти размышления не только затрагивают тему гражданского общества, но и одновременно дают ясно понять, как
много предпосылок необходимо для функционирования современных демократий.
Хороший пример того, для чего может быть использована общественная
свобода, представляет новейшая история Германии. После освобождения от
национал-социалистической диктатуры общество Западной Германии, оказавшись перед необходимостью восстановления экономики и политических
структур, сделало свой суверенный выбор в пользу демократии и социальнорыночной экономики. И сегодня не будет преувеличением сказать, что актуальное место и признание Германии в Европе и мире, а также высокий индустриально-технический и экономический потенциал Германии вполне однозначно зиждется на открытом признании либеральных свобод и на прочном
закреплении демократии и самоопределения не только в Основном законе1,
но, что гораздо важнее, и в сознании граждан. Развивавшееся параллельно с
уровнем самоопределения чувство индивидуальной и коллективной ответственности привело к тому, что сегодня объединенная Германия является одним из мировых лидеров по развитию институтов гражданского общества и
уровню гражданского участия.
В дальнейшем мы попытаемся прояснить взаимосвязь между гражданским участием и общественной свободой на примере различных успехов,
достигнутых понятием «гражданское общество» и различными организациями гражданского общества на Западе и в Центрально-Восточной Европе. Для
систематизации мы воспользуемся обоими вышеназванными понятиями свободы и посмотрим на молодые демократии с точки зрения негативной свободы, а на зрелые – с точки зрения позитивной.
3.3. ‚Свобода от …’: движения гражданского общества
в Центрально-Восточной Европе
Одним из важных рубежей в современной истории Европы стали процессы политической трансформации в Центрально-Восточной Европе в середине
и конце 1980-х гг., которые вошли в историю под названием «бархатных революций», что подчеркивает мирный характер перехода от одной общественно-политической системы к другой. Очень важную роль в этом процессе иг1
Немецкой конституции. – Прим. авт.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
118
Клаус Шуберт, И.А. Кочев
рали разнообразные – запрещенные, частично легальные, а позже неудержимые – организации гражданского общества. Особенностью развития тех событий было то, что в отличие от предыдущих десятилетий диссиденты, правозащитники, профсоюзные деятели и т.д. действовали не поодиночке, а
вполне очевидно представляли и высказывали мнение, равным образом разделявшееся растущей частью населения.
В большинстве стран региона до начала 1980-х авторитарные режимы исключали существование и развитие традиций самоорганизации гражданского
общества, гражданского участия, добровольной гражданской активности.
При реальном социализме государственному контролю были подчинены все
без исключения стороны общественной жизни и, соответственно отсутствовали независимые от государства общественные институты, организации и
группы [10. С. 95]. Лишь под влиянием социально-экономических и внешнеполитических факторов в начале 1980-х гг. начали выступать контуры теневого гражданского общества в форме оппозиционных и диссидентских движений, таких как «Солидарность» в Польше, «Хартия 77» в Чехословакии и
«Национальный форум» в Венгрии.
Сегодня, спустя двадцать лет после «бархатных революций», очевидны
отличия во внутренней динамике и логике трансформационных процессов в
различных странах Центрально-Восточной Европы. Так, кажется, что в
Польше над профсоюзом «Солидарность» преобладал политикостратегический момент, который с самого начала был нацелен на кардинальные политические и общественные изменения, а также была велика роль католической церкви и Запада. В Чехословакии, кажется, что к «бархатной революции» привел скорее фундаментальный морально-этический дискурс, в
позитивном смысле, буржуазно-интеллектуальной прослойки. А в Венгрии
относительные свободы так называемого «гуляшного коммунизма» [11.
P. 172] и стабильность промышленного развития, кажется, способствовали
доминированию экономических мотивов в преодолении режима Я. Кадара.
Но общими для всех восточноевропейских движений гражданского общества
были по меньшей мере четыре момента:
1. Идея постепенного реформирования общественно-политической системы путем оказания давления со стороны самоорганизованного общества и
добровольного отказа от захвата власти [36. P. 307], что не имело прецедентов
в истории революционных движений.
2. Антитоталитарный элемент, призыв к либеральным свободам, демократии и самоопределению в почти всемогущем государстве. Это классический случай реализации гражданами негативной свободы, свободы от тоталитаризма, и в этом смысле происходила известная подмена термина «демократия» политически нейтральным «гражданское общество». По известному выражению самого В. Гавела, активиста «Хартии 77» и первого президента
ЧССР: «Где гражданское общество не имеет достаточного простора для развития, там страдает демократия и открывается простор для тоталитарных
сил» [Цит. по: 10. С. 86]. С этой точки зрения восточноевропейская концепция гражданского общества относится к известной традиции «нормативнопозитивных утопий» европейских просветителей, смысл которых в конечном
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Гражданское общество и его границы
119
счете сводится к тому, чтобы ликвидировать эксплуатацию человека человеком.
3. Призыв к скорейшему присоединению к политическим свободам и политическому либерализму Запада [4. P. 15]. В этом смысле организации гражданского общества рассматривались как первый шаг на пути к демократии
западноевропейского типа и рыночным отношениям и, конечно, получали
поддержку со стороны западных стран.
4. Движение за независимость. Популярность организаций гражданского
общества Центрально-Восточной Европы объясняется также связью их требований с долгожданным обретением свободы от иностранного господства, а
конкретно – от СССР. Ведь на протяжении всего Нового и Новейшего времени за исключением короткого межвоенного периода (1918–1939) государства
региона не обладали суверенитетом, поэтому идея гражданского общества
была своего рода альтернативой независимости.
С политологической точки зрения причины процессов политической
трансформации в восточноевропейских государствах лежат в узком, опекающем, тоталитарном или по меньшей мере нелиберальном понимании государства, в итоге вызывающем не только абстрактное, но и практическое
отделение государства от общества. Растущая пропасть между гражданами и
государством на определенном этапе должна была неизбежно привести к
распаду последнего и установлению общественно-политической системы,
более адекватно обеспечивающей посредничество интересов. Поэтому не
должно удивлять, что движущей силой этих процессов стали сами граждане.
С другой стороны, пример «бархатных революций» обнажает суть восточноевропейского понимания гражданского общества. В отличие от либерально-индивидуалистической модели гражданского общества на Западе,
восточная концепция сводится к отграничению, освобождению от государства [34. P. 38–39]. Например, в Венгрии, как отмечает А. Селигман, идея гражданского общества ассоциируется со всем, что не связано с государством, а
слово «гражданский» обозначает все, отличное от государственных учреждений [11. P. 202]. Соответственно, индивидуум в гражданском обществе рассматривается в первую очередь в рамках общественных атрибутов, которые
определяют его или ее оппозицию к государству. Такая концепция, конечно,
укладывается в классическую дихотомию государства и общества, но неизбежно придает гражданскому обществу как социальному феномену политический характер.
С учетом этих рассуждений вдвойне интересна судьба организаций гражданского общества в Центрально-Восточной Европе. Что же произошло после того, как граждане, наконец, реализовали «свободу от …», и как они ею
распорядились?
С одной стороны, либерализация политической жизни после крушения
реального социализма создала политические и законодательные условия для
самоорганизации общества. В начале 1990-х гг. стали появляться как грибы
после дождя политические партии, общественные организации. Например, в
Румынии в 1990 г. создавалось 400 неправительственных организаций в месяц. В Венгрии в 1992 г. по сравнению с предыдущим годом число общественных организаций возросло втрое [10. С. 95]. Буму самоорганизации в оп-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
120
Клаус Шуберт, И.А. Кочев
ределенной мере также способствовала ситуация неуправляемости и неопределенности, а также финансовая помощь Запада, который рассматривал организации гражданского общества как гаранта демократии и цивилизованного
перехода от одной системы к другой, поддерживая, прежде всего, правозащитные, экологические организации, группы по мониторингу выборов, объединения по правовому образованию граждан и независимые СМИ [37].
Однако после кратковременного взрыва гражданской активности в начале
1990-х среди основной части общества наступил период отчуждения и пассивности [10. С. 96]. Те люди, которых когда-то объединяло простое отрицание режима, после переворота оказались разделены глубокими политическими и социальными противоречиями. В этих условиях даже самые успешные
движения Центрально-Восточной Европы стремительно теряли влияние и
поддержку. Показателен пример самого крупного независимого профсоюза
«Солидарность»: если в 1980 г. он насчитывал 10 млн членов, то в 1990 г. –
уже 2,5 млн, а в 2004 г. – всего 760 тыс. [10. C. 106]. Если еще в 1990-е гг.
«Солидарность» была вовлечена в политическую жизнь и поддерживала партии, вышедшие из ее недр, то в 2001 г. профсоюз объявил о своей аполитичности и запретил использовать партиям свой бренд.
Причины упадка некогда мощнейших движений имеют двойную природу: во-первых, они выполнили свою историческую миссию и должны были
уступить место новым институтам власти; во-вторых, широкие слои населения перестали видеть в них проводников своих интересов и, как следствие,
утратили интерес к общественным делам и ушли в частную жизнь.
И в том и в другом случае большую роль сыграла позиция лидеров организаций гражданского общества в Центрально-Восточной Европе, которые
боялись, что общественные движения могут нести в себе угрозу быстрому и
эффективному проведению социально-экономических преобразований – либерализации, приватизации, встраиванию международного и иностранного
капитала в национальную экономику, – а также их личной политической
карьере: даже размытые программы этих организаций могли создать основу
для появления новых партий – будущих конкурентов. Как отмечает английский политолог Б. Ломанс, «образованные слои общества и политическая
элита предали народные революции 1989–1990 гг., а понятие гражданского
общества использовали для легитимации своих позиций победивших […]
Когда в 1989 г. открылись возможности для воплощения идей гражданского
общества в их классическом понимании – таком как терпимость, солидарность, самоорганизация, взаимодействие – укрывшаяся за властными стенами
интеллигенция тут же обо всем этом прочно забыла» [38].
Например, в Венгрии «гражданское общество» стало лозунгом легитимации нового правительства, которое попыталось идентифицировать себя с ним
(И. Динстбир: «У нас у власти находится гражданское общество» [Цит. по:
10. С. 97]), чтобы, с одной стороны, обеспечить себе поддержку среди населения и, с другой стороны, остановить дальнейшее развитие общественных
движений. В итоге поиски реализации гражданского общества закончились
избранием парламента и правительства Венгерского демократического форума, так что гражданское общество нашло выражение в новом государственном аппарате [11. P. 7]. В Словении лидеры Комитета защиты граждан-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Гражданское общество и его границы
121
ских прав, созданного в 1987 г., стали учредителями первых политических
партий – Словенского демократического союза, Словенского союза крестьян,
Словенского социал-христианского движения и Социал-демократической
партии [10. C. 97]. Выражением общих настроений в регионе стала гражданская акция с говорящим названием «Спасибо, уходите!», проведенная на десятую годовщину «бархатной» революции в ноябре 1999 г. во всех крупных
городах Чехии. Лидеры выступлений, требовавшие среди прочего роспуска
парламента, приняли манифест «Спасибо, уходите!», который подписали более 200 тыс. человек. Примечательна реакция В. Гавела, который негативно
оценил «оппозиционный договор», усмотрев в нем угрозу основам гражданского общества в Чехии [39].
История гражданского общества в странах Центрально-Восточной Европы после обретения ими негативной свободы позволяет сделать два важных
для логики наших рассуждений вывода:
1. Практика реальной политики доказывает утопичность, а потому непригодность для научного анализа и политического планирования тех теорий,
которые не просто противопоставляют гражданское общество государству,
но и абсолютизируют его роль, утверждая, что гражданское общество, будучи саморегулирующейся системой, может обойтись и без политической надстройки в лице государства. Таким образом, в современных демократиях
гражданское общество не может заполнять все политическое пространство и
должно рассматриваться как дополняющее, а не исключающее государство.
2. Выступление экс-лидеров общественных движений в качестве реакционной по отношению к гражданскому обществу силы и нарушение демократической системы представительства интересов свидетельствуют о том, что
для реализации общественной свободы в позитивном смысле необходима
основательная, в том числе морально-этическая подготовка, отсутствие которой значительно повышает вероятность гражданской апатии, с одной стороны, и злоупотребления властью, с другой стороны. Таким образом, важнейшим фактором успешного функционирования гражданского общества в свободных от внешнего принуждения социально-политических системах, является чувство индивидуальной и коллективной ответственности.
3.4. ‚Свобода для …’: граждане и западные антигосударственные
идеологии
Начиная с 1980-х гг. без дебатов о функции и роли гражданского общества не обходится ни одно политическое течение на Западе: от «новых левых»
и грамшистов, связывающих гражданское общество с идеями демократического социализма [40], вплоть до феминистических дискурсов [41]. Не остались в стороне и научные дисциплины: политическая философия, политическая социология и политическая теория. Так, Д. Белл использует концепцию
гражданского общества для объяснения доктрины американской исключительности: «Требование возвращения гражданского общества – это требование возвращения управляемой шкалы общественной жизни», в которой особое место занимают «добровольные объединения, церкви и общины» на том
основании, что «решения должны приниматься на местах и не должны контролироваться со стороны государства и его бюрократов» [42. P. 56]. Комму-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
122
Клаус Шуберт, И.А. Кочев
нитарист Ч. Тейлор трактует идею гражданского общества как часть непрекращающейся борьбы за свободу в современном мире, направленной на «освобождение индивидуума от государства» и политическую децентрализацию
[43], в то время как близкий ему по духу М. Уолцер сводит концепцию гражданского общества к достигнутому синтезу различных ценностей в поисках
лучшей жизни [44]. Либеральная концепция, изложенная Р. Дарендорфом,
делает акцент на гражданских правах, характеризуя гражданское общество
существованием автономных, децентрализованных организаций и институтов
как органов народной воли, в том числе политических партий, профсоюзов,
промышленных предприятий, общественных движений и независимых университетов [45. S. 262]. Под влиянием социально-экономической ситуации в
Центрально-Восточной Европе после «бархатных революций» Д. Коэн и Э.
Арато распространяют классический дуализм «гражданское общество – государство» на гражданскую оппозицию рыночной экономике, а также подчеркивают дискурсивный элемент гражданского общества [4. P. VIII]. Это сильно сближает их не только с марксистом А. Грамши, но и немецким философом Ю. Хабермасом, который в качестве ядра гражданского общества рассматривает «негосударственные и неэкономические объединения и ассоциации на добровольной основе, которые укрепляют коммуникационные структуры общественности в общественной составляющей жизни» [46. S. 443].
Некоторые теоретики отождествляют гражданское общество с «новыми общественными движениями» демократического толка, которые не имеют четкой организационной структуры и политических амбиций, но стремятся привлечь внимание общественности к новым проблемам, таким как разоружение,
атомная энергия, экология, права человека и др., с тем чтобы добиться реформ в соответствующих сферах [47; 48]. Нетрудно заметить, что в отличие
от восточноевропейских концепций дебаты о гражданском обществе на Западе выходят далеко за рамки классической дихотомии государства и общества,
но, несмотря на широкий разброс мнений, не переступают границы демократической парадигмы и не оспаривают принципы добровольности, автономии,
альтруизма, толерантности и ненасилия.
Но почему и каким образом обсуждение гражданского общества на Западе именно в 1980-е гг. приобрело такой большой масштаб?
Некоторые ученые утверждают, что тема гражданского общества смогла
приобрести на Западе огромное значение лишь потому, что гражданская активность в Центрально-Восточной Европе была столь успешной [4; 11. P. 4].
Безусловно, история общественных движений в странах соцлагеря 1980-х гг.
послужила импульсом для возобновления дискуссий на Западе и воодушевила политические силы левого толка, но вряд ли она сама по себе могла вызвать такой резонанс в отсутствие внутриполитических предпосылок в западных странах.
Дело в том, что в 1980-е гг. во многих капиталистических странах, в том
числе ФРГ, к власти пришли неоконсервативные силы с особыми представлениями о взаимоотношениях государства и общества, изменившие некоторые направления государственной политики, что не могло не вызвать интеллектуальную и общественную реакцию. В этой связи отдельного упоминания
заслуживают сороковой президент США Рональд Рейган и британский пре-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Гражданское общество и его границы
123
мьер-министр Маргарет Тэтчер. Эти личности были ключевыми фигурами
движения, которое еще в 1960-е гг. начало ставить под вопрос значение и
функции современного демократического государства1. Аргументируя в основном с помощью экономических теорий, это движение, в том числе под
флагом индивидуальной свободы и самоопределения, отстаивало необходимость дискредитации почти любых форм коллективно-общественного участия и государственно-политических интервенций. Конечно, несмотря на то,
что обоих объединял идеал «минимального государства» и максимальных
экономических свобод, в США и Великобритании эта идеология приобретала
различные формы. В то время как так называемая рейганомика была направлена в первую очередь на значительное ограничение государственного вмешательства, особенно в сфере благосостояния и социального обеспечения, и
на существенное снижение налоговой нагрузки, так называемый тэтчеризм,
помимо сокращения государственных расходов, имел целью непосредственное разрушение коллективных организаций общества, особенно профсоюзов.
К тому же для закостенелого индивидуализма британского премьера, прозванной за это «железной леди», общество как таковое и представление о социальном мире в особенности выступало сильным раздражителем: «[…] что
есть общество? Нет такой вещи! Есть отдельные мужчины и женщины со
своими семьями […]» [49]. Эта основополагающая политическая установка,
хоть и была сильнее выражена в англосаксонских странах, по своей сути находила в западной части света очень много убежденных сторонников и прокладывала путь во многие – как консервативные, так и социал-либеральные –
правительства. Таким образом, во многих западных демократиях были адаптированы различные варианты этой идеи и, как следствие, инициированы
дискуссии о «провале государства», «провале регулирования», «неуправляемости», «конце государственного интервенционизма» и т.п. В эту атмосферу
свой значительный вклад вносили не только экономические, но и политические науки [50].
В этой ситуации в первую очередь в среде просвещенной социалдемократии, а также в социально-консервативных рядах начались поиски
своего рода улавливающей линии или нового защитного экрана [51, 52]. Речь
шла о некой новой основополагающей политической идее и политическом
плане, который бы, с одной стороны, признавал неизбежное отступление государства, а с другой стороны, путем провозглашения и расширения гражданского общества создавал новые коллективные институты, которые могли
бы до определенной степени компенсировать отступление государства и достичь по меньшей мере сходных результатов в области безопасности, социального обеспечения и благополучия. Это также объясняет, почему идея гражданского общества особенно широко была представлена в социально и политически активной прогрессивно-демократической среде. Например, в Германии особенную популярность эта концепция приобрела среди социалдемократов, «зеленых» и альтернативных движений.
1
Крупнейшими теоретиками неоконсерватизма как политической философии считаются ньюйоркские интеллектуалы И. Кристол, Д. Белл, С.М. Липсет. – Прим. авт.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
124
Клаус Шуберт, И.А. Кочев
Хотя итоговый баланс рейганомики и тэтчеризма очень противоречив,
провозглашавшаяся тогда идея слабого государства оказалась очень жизнеспособной и продержалась до сегодняшнего дня. Лишь под давлением недавних финансово-экономических кризисов и эффективного вмешательства государства в США и Европе вновь более трезво заговорили о подобающей роли государства. Даже Свободная демократическая партия в Германии, традиционно защищающая идею минимального государства, после успеха на выборах в бундестаг в 2009 г. потерпела ряд глубоких внутриполитических поражений и была вынуждена дистанцироваться от одностороннего призыва к
снижению налогов любой ценой. Однако на фоне роста государственного
долга в США проявляется и обратная тенденция, которая наиболее ярко отражена в деятельности правопопулистского движения «бостонского чаепития», которое, между прочим, само может быть отнесено к гражданскому
обществу.
3.5. Границы гражданского общества
Итак, с практической точки зрения границы гражданского общества могут быть очерчены через определение границ организаций гражданского общества. При этом следует исходить из существования разных границ у организаций, действующих в преддемократических и демократических условиях:
a. Границы организаций гражданского общества, которые активно участвуют в политических переворотах вплоть до принятия демократических политических конституций, лежат на ладони: как только они достигают своей
цели, они существуют еще некоторое время, необходимое для защиты достигнутой цели, а затем прекращают существование. Впрочем, их выживание
зависит от того, удастся ли им трансформировать самих себя, чтобы заниматься, так сказать, «установившейся» политикой в новых, демократических
условиях. Как показывает пример Центрально-Восточной Европы, это удается крайне редко. При обстоятельствах, когда внешнее принуждение устранено и отношения между государством и обществом на самом деле определяются демократически, центральное значение приобретает второй, позитивный вариант свободы, а вместе с ним – организации гражданского общества
совсем иного рода.
b. Границы организаций гражданского общества, действующих при демократическом режиме, определяются самоопределенными, самоорганизованными и самоответственными общественными интересами в так называемом
предполитическом пространстве, то есть в сфере, в которой общество «предоставлено самому себе». Речь идет в первую очередь об интересах социальной защиты и обеспечения, образовательных и культурных интересах, границы которых определяют сами граждане. Разумеется, в этой сфере организации гражданского общества действуют не одни и, конечно же, часто пользуются государственной поддержкой и/или бюджетными средствами. Но при
этом центр тяжести их деятельности в отличие от зачастую неповоротливых
государственных учреждений лежит там, где затрагиваются существенные
вопросы и проблемы – там, где поддержка и помощь действительно необходимы. Это значит, что они оперируют в основном в сфере само- и взаимопомощи и ее осуществления.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Гражданское общество и его границы
125
Если осознать и принять эти границы, то не будет вызывать удивления и
возмущения вытеснение из политической сферы могущественных организаций гражданского общества, которые сыграли решающую роль в процессах
мирной политической трансформации в Центрально-Восточной Европе. Ведь
такова диалектика «свободы от …» и «свободы для …»: За мужественной,
иногда жизненно важной психофизической борьбой за свободу следует «долгое и медленное сверление толстых досок»1 в повседневности обретенной
свободы. При этом важно помнить, что несмотря на отсутствие внешних границ «свобода для …» подразумевает наличие границ внутренних, определяемых самим человеком. Развивая эту мысль, можно установить следующую
корреляцию: чем ниже верхняя граница эгоизма и чем выше нижняя граница
альтруизма в социуме, тем выше уровень развития гражданского общества.
Если мы говорим, что активное участие гражданского общества в этих
условиях развертывается, в первую очередь, в «предполитическом» пространстве, то это, разумеется, не значит, что имеется в виду «неполитическое
пространство», и акторы гражданского общества «аполитичны» [4. P. IX–X].
Как раз наоборот: оживленные, активные организации гражданского общества показывают, что такие абстрактные понятия, как свобода и демократия,
существуют не только де-юре, но и де-факто – они принимаются и практикуются гражданами в содержательно-материальном значении и в качестве
образа жизни.
Литература
1. Абакумов С.А. Гражданское общество в России. М.: Галерия, 2005.
2. Anheier H.K. Civil Society. Measurement, Evaluation, Policy. London; Sterling, 2004.
3. Baker G. Civil Society and Democratic Theory. Alternative voices. London; New York, 2002.
4. Cohen J.L., Arato A. Civil Society and Political Theory. New Baskerville, 1999.
5. Hildebrandt R. Staat und Zivilgesellschaft. Frankfurt a.M., 2011.
6. Берлин А.Д. Гражданское общество в России: надежды и реальность. М., 2005.
7. Die Praxis der Zivilgesellschaft. Akteure, Handeln und Strukturen im internationalen Vergleich. / Bauerkämper A. Frankfurt a.M., 2003.
8. Future of Civil Society. Making Central Euro-pean Nonprofit-Organizations Work / Zimmer
A., Priller E. Wiesbaden, 2004.
9. The Third Sector in Europe. Prospects and challenges / Osborne S.P. Abingdon; New York,
2008.
10. Демократическое правовое государство и гражданское общество в странах Центрально-Восточной Европы / Ин-т международных экономических и политических исследований
РАН. М.: Наука, 2005. С. 84–173.
11. Seligman A.B. The Idea of Civil Society. Princeton, 1992.
12. Гайдар Е. Дни поражений и побед. М., 1996.
13. Дмитрий Медведев поговорил с общественниками // Российская газета. 2008. 20 марта.
14. Dahl R. Polyarchy: Participation and Opposition. New Haven: Yale University Press, 1971.
15. Lijphart A. Democracies: Patterns of Majoritarian and Consensual Government in Twentyone Countries. New Haven: Yale University Press, 1984.
16. Durkheim E. Professional Ethics and Civic Morals. Westport: Greenwood Press, 1958.
17. Вебер М. Избранные произведения / Под ред. П.П. Гайденко. М.: Прогресс, 1990.
18. Schubert K., Klein M. Das Politiklexikon. Bonn; Dietz, 2006.
19. Alemann U. von. Organisierte Interessen in der Bundesrepublik. Opladen, 1989.
20. Lepsius M.R. Interessen, Ideen, Institutionen. Wiesbaden: VS, 2009.
1
Известная цитата М. Вебера о политике. – Прим. авт.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
126
Клаус Шуберт, И.А. Кочев
21. Фергюсон А. Опыт истории гражданского общества / Пер. с англ. И.И. Мюрберга. М.:
Росспэн, 2000.
22. Schmidt J. Zivilgesellschaft. Bürgergesellschaftliches Engagement von der Antike bis zur
Gegenwart. Hamburg: Rowohlt Verlag, 2007.
23. Reichardt S. Civil Society – A Concept for Comparative Historical Research // Future of
Civil Society. Making Central European Nonprofit-Organizations Work / Zimmer A., Priller E. Wiesbaden: VS, 2004. S. 35–55.
24. Аристотель. Сочинения в 4 т. / Пер. с древнегреч. М.: Мысль, 1984. Т. 4.
25. Black A. Guilds and Civil Society in European political thought from the 12th Century to the
Present. New York: Ithaca, 1984.
26. Kocka J. Zivilgesellschaft in historischer Perspektive // Neue Soziale Bewegungen. 2003.
S. 29–37.
27. Стенограмма лекции профессора М. Урбана «Почему принято считать, что в России
нет гражданского общества?» [Электронный ресурс] // Международный институт гуманитарнополитических исследований. – Режим доступа: http://www.igpi.ru/ info/people/urban/
1137583711.html (дата обращения: 5.04.2012).
28. Тулупов В.Г. Русь Новгородская. М.: Эксмо, 2009.
29. Гражданское общество. Мировой опыт и проблемы России: ИМЭМО / Отв. ред.
В.Г. Хорос. М.: Эдиториал УРСС, 1998.
30. Степанский А.Д. Общественные организации в России на рубеже XIX–XX вв. М.,
1972.
31. Карипов Б.Н. Концептуальные основы политической доктрины русского классического
либерализма // Вестник ТГУ. Философия. Социология. Политология. 2011. № 3 (15). С. 120–125.
32. Bönker K. Akteure der Zivilgesellschaft vor Ort? Presse, Lokalpolitik und die Konstruktion
von "Gesellschaft" im Gouvernment Saratov, 1890–1917. // Die Praxis der Zivilgesellschaft. Akteure,
Handeln und Strukturen im internationalen Vergleich / Bauerkämpfer A. Frankfurt a.M., 2003. S. 77–
104.
33. Городецкая И.Е. Становление «третьего сектора» и добровольчества // Гражданское
общество в России: структуры и сознание / Отв. ред. К.Г. Холодковский М.: Наука, 1998.
С. 128–153.
34. Howard M.M. The Weakness of Civil Society in Post-Communist Europe. Cambridge University Press, 2003.
35. Berlin I. Two Concepts of Liberty // Four Essays on Liberty / Belrin I. Oxford: Oxford University Press, 1969. P. 118–172.
36. Pelczynski Z.A. Solidarity and “The Rebirth of Civil Society” // Civil Society and the State.
New European Perspectives / Kean K. London, 1988. P. 361–380.
37. Каротерс Т. Помощь Запада становлению гражданского общества в Восточной Европе и бывшем Советском Союзе // Конституционное право: восточноевропейское обозрение.
2000. № 1. С. 2–9.
38. Lomax B. The Strange Death of “Civil Society” in Post-Communist Hungary // The Journal
of Communist Studies and Transition Politics. March 1997. Vol. 13. P. 58–60.
39. История южных и западных славян: учебник для вузов: в 2 т. / Под ред. Г.Ф. Матвеева, З.С. Ненашевой. Т. 2: Новейшее время. М.: Изд-во МГУ. 2001.
40. Bobbio N. Die Zukunft der Demokratie. Berlin, 1992.
41. Pateman C. The Fraternal Social Contract // Civil Society and the State / Keane J. London:
Verso, 1988. P. 101–128.
42. Bell D. American Exceptionalism Revisited: The Role of Civil Society // The Public Interest. 1989. № 95. P. 38–56.
43. Taylor C. Modes of Civil Society // Public Culture. Fall 1990. Vol. 3, № 1. P. 95–118.
44. Walzer M. Zivile Gesellschaft und amerianische Demokratie. Berlin, 1992.
45. Dahrendorf R. Der moderne soziale Konflikt. Essays zur Politik der Freiheit. Stuttgart,
1992.
46. Habermas J. Faktizität und Geltung: Beiträge zur Diskurstheorie des Rechts und des demokratischen Rechtsstaates. Frankfurt a. M., 1992.
47. Rucht D. Soziale Bewegungen und ihre Rolle im System politischer Interessenvermittlung //
Die Zukunft der Demokratie. Herausforderungen im Zeitalter der Globalisierung / Klingemann H.-D.,
Neidhardt F. Berlin, 2000. S. 51–69.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Гражданское общество и его границы
127
48. Cohen J. Strategy or Identity: New Theoretical Paradigms and Contemporary Social Movements // Social Research. 1985. Vol. 52, № 4. P. 663–716.
49. Thatcher M. Aids, education and the year 2000 // Woman’s Own. 23.09.1987. P. 8–10.
50. Jänicke M. Staatsversagen. Die Ohnmacht der Politik in der Industriegesellschaft. München:
Piper Verlag, 1992.
51. Giddens A. The Third Way. The Renewal of Social Democracy. Cambridge: Polity Press,
1998.
52. Mikfeld B. Führt der Dritte Weg in ein neues Zeitalter der Sozialdemokratie? // Blätter für
deutsche und internationale Politik. April 1999. S. 437–449.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ВЕСТНИК ТОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА
2012
Философия. Социология. Политология
№3(19)
УДК 321.011.3: 321.013
Фонсека Нели де Жезуш
ПОЛИТИКА ИСПАНСКОГО ГОСУДАРСТВА
ПО ПРОТИВОДЕЙСТВИЮ СЕПАРАТИЗМУ
Рассматривается политика испанского государства по противодействию сепаратизму. Показано, как решалась испанским государством задача разумного, политически целесообразного перераспределения компетенции между центром и регионами,
сохранения единого государства («целостной интегральной нации») и обеспечения
права региональных сообществ на свободу и самоуправление. В центре внимания – закрепленные в испанской Конституции 1978 г. механизмы подготовки и осуществления
автономизации. Отмечено, что процесс реформирования идет до сих пор в трех основных направлениях: уточняются и закрепляются новые – демократические – отношения между центром и регионами; осваиваются новые функции и рычаги управления традиционными административными структурами; создаются специально ориентированные на выполнение новых задач новые институты. Сделан вывод о том,
что к началу ХХI в. система автономий в Испании превратилась в работающий организм.
Ключевые слова: правительство Испании, Страна Басков, Каталония, автономия,
сепаратизм.
Испанский либерализм всегда тяготел к объединению государства, нации
и демократии. Традиционно поддерживалось мнение о том, что нужно было
создать мощное испанское государство для того, чтобы уже из недр его построить прочную испанскую нацию, что только в испанском национальном
государстве мог сформироваться суверенный субъект для демократии. Но
такая точка зрения не соответствует действительности. Государство, нация и
демократия – это три совершенно разных понятия, которые не всегда идут
вместе. Как хорошо известно, есть мощные и устойчивые государства, которые не построили нацию, а являются многонациональными государствами.
Таким же образом и демократия существовала и существует вне рамок национального государства [1].
Согласно действующей в Испании конституции, принятой в 1978 г., страна является многонациональным государством. Административное деление
предусматривает наличие автономий (конституция не определяет ни их число, ни названия, а лишь возможность для различных территорий стать автономным сообществом и процедуру этого процесса). Всего сейчас в Испании
17 автономных образований и два «заморских» автономных города – Сеута и
Мелилья – на севере Африки, получивших автономный статус в 1995 г.
Большинство регионов стали автономиями в период с 1981 по 1983 г. (первыми этот статус получили в декабре 1979 г. Каталония и Страна Басков). В
Основном законе страны нет статьи о праве национальностей, проживающих
на территории Испании, на самоопределение. Ст. 2 вводного раздела гласит:
«Конституция основана на нерушимом единстве испанской Нации, общем и
неделимом Отечестве всех испанцев; признает и гарантирует право на авто-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Политика испанского государства по противодействию сепаратизму
129
номию для национальностей и регионов, ее составляющих, и солидарность
между ними» [2].
Каждая автономия имеет свое правительство, свой парламент и право самой принимать решения по довольно широкому кругу вопросов – от формирования органов самоуправления и налоговой системы до вопросов здравоохранения и охраны окружающей среды.
В тех автономиях, где исторически был и есть национальный язык, он
признан, наряду с испанским, официальным языком.
Процесс передачи полномочий от федерального правительства автономиям длился более 10 лет и сталкивался со многими проблемами. Так, только в
1985 г. Конституционный суд страны рассмотрел 131 «конфликт полномочий». В 1992 г. был принят автономный пакт, зафиксировавший передачу
еще 32 новых полномочий автономиям, в том числе и в сфере образования
[2].
Но исторически сложилось так, что трём регионам – Каталонии, Стране
Басков и Галисии – изначально был предоставлен особый автономный статус
с расширенными правами как «историческим территориям» по так называемому быстрому пути, предусмотренному ст. 151 Конституции Испании. У
них уже был опыт автономного управления. Эти регионы после установления
II Республики получили особый статус со своими статутом (местной конституцией) и органами самоуправления. Учредительные кортесы Испании 9 сентября 1932 г. приняли закон об автономном статусе Каталонии, в соответствии с которым был избран каталонский парламент и сформировано местное
правительство – Женералитат. 15 сентября вступил в силу статут Каталонии,
ставшей первым и единственным регионом, реально воспользовавшимся правом на автономию. Галисийский статут был принят 28 июня 1936 г., статут
Страны Басков позднее – в октябре 1936 г. Но оба на практике фактически не
были воплощены. Женералитат же функционировал в зоне, контролируемой
республиканцами, вплоть до победы Франко и затем просуществовал в эмиграции до его смерти в 1975 г. Еще одна территория – Андалузия – также в
годы II Республики подготовила свой особый статут, но начало Гражданской
войны помешало его принятию. Тем не менее в 1980 г. Андалузия получила
статус автономии по быстрому пути (согласно ст. 151 Конституции Испании).
В период диктатуры генерала Франко любые проявления национальных
чувств, отличных от кастильских (испанских), подавлялись. В Стране Басков,
Галисии, Каталонии, Валенсии было запрещено не только использовать родной язык в деловой и общественной жизни (всё делопроизводство велось на
кастильском, равно как и газеты, радио, телевидение, книгоиздательство,
обучение в школе и вузах), но и говорить на нём.
Во времена диктатуры в Бильбао или Барселоне полицейские могли забрать человека в участок только за то, что он говорил на улице не на кастильском, а на родном языке – баскском или каталонском. Такому человеку мог
грозить штраф и даже тюремный срок.
После правления Франко институционализация новых – демократических – отношений между центром и регионами откладывалась до принятия
новой конституции, которая и должна была определить основные принципы
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
130
Фонсека Нели де Жезуш
и механизмы регулирования отношений регионально-национального характера.
Принятие Конституции 1978 г. стало поистине революционным шагом
для страны, почти 40 лет находившейся под гнетом франкистского режима.
Конституция не только признает существование в стране разных национальностей и их право на автономию, но и посвящает теме автономий целый раздел 8 «О территориальном устройстве государства» (16 статей). В Основном
законе закреплено признание «исторических сообществ» и даже есть приложение, посвященное целиком Стране Басков и Наварре [3].
В целом процесс решения проблем в рассматриваемой сфере в институциональном плане можно разделить на три основных этапа. Первый – от начала демократического процесса до принятия Конституции 1978 г., второй — до
военного путча 23 февраля 1981 г., третий – до 1983 г., когда правительство
ИСРП завершило утверждение уставов всех 17 региональных образований.
На первом этапе формирующемуся политическому классу, не имевшему
единого подхода к решению регионально-национальных проблем, приходилось балансировать между армией и национал-экстремистскими сепаратистами.
Кроме того, среди политиков различной ориентации еще сохранилось
представление о том, что уничтожение авторитарного режима, демократизация сами по себе снимут остроту национальных и региональных проблем и
автоматически приведут к их разрешению. Такой подход разделяли многие
представители правой и центристской тенденций. В левых партиях преобладала марксистская традиция примата социально-политических проблем над
региональными и национальными. К чести этих партий, сыгравших ведущую
роль в демократических преобразованиях в стране, они довольно быстро стали расставаться с инерционным, популистским подходом к проблеме, оценили подлинную значимость и вес регионального национального вопроса, пришли к выводу о том, что он требует специального внимания, быстрого, но
поэтапного решения, особых механизмов, законов.
В процессе принятия таких законов следовало учесть ряд неоднозначных,
а иногда и противоречащих друг другу моментов. Прежде всего, речь шла о
необходимости сохранения единого государства («целостной интегральной
нации») и обеспечении права региональных сообществ на свободу и самоуправление. Во-вторых, о нетождественности региональных структур, их разнообразии и различии в наборе факторов, определяющих их специфику, неодинаковость их притязаний. В-третьих, о «нестыковке» искомых – для представителей различных политических движений – моделей, «эталонных» соотношений между центром и регионами.
Внимание широкой общественности было сосредоточено на задачах разумного, политически целесообразного перераспределения компетенции между центром и регионами. Речь шла не просто о том, чтобы предоставить
определенную долю самостоятельности территориальным общностям, но и о
том, чтобы создать такую систему взаимоотношений, которая бы отвечала
требованиям современного цивилизационного этапа, учитывала бы не только
потребности к самоопределению на местах, но и задачу модернизации испанской экономики, ее «вхождения» в быстро интегрирующуюся Европу.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Политика испанского государства по противодействию сепаратизму
131
Поиск решения этих задач был связан с выбором между федерализмом и
автономизацией. Привлекательная для многих идея федерации, подкрепленная ссылками на опыт некоторых стран Запада, в конечном счете была отброшена. Этому вопросу посвящен специальный пункт Конституции: «Ни в
коем случае нельзя принимать форму федерации для автономных общностей» (Ст. 145, п. 1) [3].
Испания с ее сравнительно низким тогда уровнем развития экономики и
политической культуры, с серьезными диспропорциями в развитии регионов,
как посчитали политики, не доросла до федеративного устройства, относительно приближенного к тем формам, которые были реализованы в Западной
Европе. К тому же в ситуации недостаточной политической стабильности
такое устройство было бы чревато неспособностью противостоять вспышкам
сепаратизма. Усилия политиков были направлены поэтому на поиски модели,
как бы промежуточной между авторитарным централизмом и развитой федерацией.
В процессе выработки новой конституции наметился сдвиг в общественном сознании в пользу государства автономий. Идея сохранения сильного
центра и создания самоуправляющихся регионов была юридически оформлена в Конституции, разработанной и принятой парламентом и одобренной
большинством граждан на референдуме в декабре 1978 г. В Конституции записано: «Конституция, основываясь на нерасторжимом единстве испанской
нации, на единой неделимой родине всех испанцев, признает и гарантирует
право на автономию национальностей и регионов, которые ее составляют и
которые солидарны между собой» (Ст. 2) [3]. Единство нации символизирует
король. И в этом заключается главный смысл института королевской власти в
Испании, части которой столь непохожи друг на друга.
Реализация указанных принципов требовала работы в трех направлениях.
Во-первых, необходимо было возродить административное деление, которое
существовало до оформления Испании в авторитарно-унитаристское государство. В результате волеизъявления населения на местах Испания оказалась разделенной на 17 крупных регионов. В процессе автономизации не было учреждено ни одного нового региона, ни одной новой структуры. Были
признаны уже сложившиеся территории и границы, особые права и даже
привилегии.
Чтобы нейтрализовать политические спекуляции местных элит, в Конституцию была включена система норм, определяющих права центральной
власти и регионов, конкретное содержание и границы их компетенции. За
центром осталось право регулирования общих условий существования и
функционирования государства, ответственность за поддержание социального мира и стабильности, защита свобод личности, сохранение единого юридического пространства и демократической политической системы. Центру
поручается проведение единой оборонной, макроэкономической, финансовой
и фискальной политики, контроль за трудовыми отношениями, социальное
обеспечение и здравоохранение, руководство внешнеполитической и внешнеэкономической деятельностью.
Все прочие сферы деятельности остались в компетенции местных властей. К последним лишь в одном отношении предъявлялось категорическое
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
132
Фонсека Нели де Жезуш
требование: обеспечить функционирование демократического режима, основанного на принципе разделения властей.
Перед автономиями открывались широкие возможности: опираясь на
собственные органы самоуправления, регулировать местную экономику,
природопользование, вести строительство, управлять коммунальным хозяйством, социальными службами, заботиться о сохранении исторических традиций, памятников старины и культуры, создавать условия для отдыха и развлечений. Допускалась – при особой договоренности – возможность самостоятельной деятельности автономных властей в таких сферах общегосударственной политики, как социальное обеспечение, здравоохранение, образование.
Самой трудной оказалась проблема выработки и принятия конкретных
уставов регионов. Согласно Конституции, эти акты не должны были предусматривать строгой регламентации прав, обязанностей, компетенции регионов. В обязательном порядке устав должен был содержать лишь четыре
пункта: а) название общности, служащее наилучшему обозначению ее исторической идентичности; б) обозначение рамок территории и ее состава;
в) название и местонахождение региональных автономных институтов;
г) перечисление компетенции автономии и указание на ресурсы и службы,
обеспечивающие их осуществление.
На этой правовой основе и складывалась в стране система автономий.
Каждая из них обладает своим набором компетенции, своей формой административного управления, особой конфигурацией властных структур
В Конституции были детально разработаны механизмы подготовки и
осуществления автономизации.
Уже в 1979 г. становятся автономиями Каталония и Баскония, Галисия
приобретает ее в 1981 г. Каталония получила автономный статут быстро и
без больших споров, что объясняется опытом, хотя и кратковременным,
функционирования автономии в период II Республики, сравнительной развитостью гражданского общества, разумностью притязаний национальных
движений и настроенностью элит на диалог с центром.
С большими трудностями проходила выработка и утверждение автономного устава Басконии. Это было связано со сложной политической ситуацией
в регионе, неоднородностью баскского национально-регионального движения и разрушительной деятельностью экстремистских вооруженных организаций. Заключение соглашения между центром и Басконией сопровождалось
действиями обеих сторон, направленными на пресечение активности баскских террористов и их политическую и моральную изоляцию. Именно в связи
с этим в уставе Басконии появилась статья, отличающая его от аналогичных
документов других регионов. Везде правоохранительные органы составляют
часть общегосударственных служб. В Басконии же было допущено функционирование силовых структур регионального подчинения.
Завершение оформления новой политико-административной системы не
означало, что с этого момента противоречия между центром и регионами
снимаются автоматически, а сама система остается застывшей, неизменной
конструкцией. Процесс реформирования идет до сих пор в трех основных
направлениях: уточняются и закрепляются новые – демократические – отно-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Политика испанского государства по противодействию сепаратизму
133
шения между центром и регионами; осваиваются новые функции и рычаги
управления традиционными административными структурами; создаются
специально ориентированные на выполнение новых задач новые институты.
В первую очередь нужно здесь назвать узаконенный Конституцией институт
представительства центральной власти на местах.
Таким образом, если в начале 80-х гг. было завершено общее оформление
системы государства автономий, то в конце ХХ в. она превратилась в работающий организм. Он играет роль гаранта единства и прочности испанского
государства. За истекшие годы стало очевидным, что перераспределение власти между центром и регионами, отказ от унификации, в принципе, удовлетворили основные политические и общественные силы, кроме крайне радикальных.
Литература
1. Коломер Жозеп М. Империя и свобода // Испания – Каталония: империя и реальность:
Сб. статей / Пер., составл. и предисл. Е. Висенс. М.: REGNUM, 2007. С. 27–29.
2. Висенс Е. От национальности к нации, или Уроки национализма // Испания – Каталония:
империя и реальность: Сб. статей / Пер., составл. и предисл. Е. Висенс. М.: REGNUM, 2007.
С. 5–12.
3. Конституция Королевства Испании. [Электронный ресурс] – Режим доступа. http://
www. alicante.ru/constitutionofspain_territorial_organization (свободный).
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ВЕСТНИК ТОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА
2012
Философия. Социология. Политология
№3(19)
УДК 329(571.1)+303
С.А. Шпагин
РЕГИОНАЛЬНЫЕ ПАРТИЙНЫЕ СИСТЕМЫ В СОВРЕМЕННОЙ
РОССИИ: К МЕТОДОЛОГИИ ИССЛЕДОВАНИЯ
Исследуются партийные системы в российских регионах на основе использования
методов сравнительной политологии. На материалах выборов в Западной Сибири
проведен сравнительный анализ индексов эффективного числа партий по формулам
Лааксо-Таагеперы и Голосова, а также описаны основные тенденции эволюции партийных систем в сибирских регионах.
Ключевые слова: региональные партийные системы, эффективное число партий.
Введение
Проведение в 2011 г. очередных выборов в Государственную думу и серии выборов в законодательные собрания субъектов Российской Федерации
вновь привлекло внимание общественности и исследователей к тематике политических партий и партийных систем. Хотя партии и оцениваются как относительно слабый институт российской политики [1. С. 149; 2. С. 71], а партийная система рассматривается как неинституционализированная [3. С. 27]
и неэффективно исполняющая свои основные функции [4], значение их как
механизмов политической мобилизации граждан и структурирования их политических предпочтений остается весьма существенным. Причем не только
на общенациональном, но и на региональном уровне.
Исследование региональной политики, выборов и режимов в России уже
давно стало популярным направлением деятельности политологов. Однако
исследований, непосредственно посвященных изучению региональных партийных систем, в отечественной политической науке пока немного. Среди
них можно отметить работы Г.В. Голосова [5], А.В. Кынева [6] и Я.Ю. Шашковой [7]. Вместе с тем интенсивное развитие региональной политики в наши
дни вносит существенные коррективы в устоявшиеся исследовательские схемы. Обновляются и те познавательные средства, с помощью которых политологи исследуют политическую жизнь на региональном уровне. Поэтому новое обращение к анализу партийных систем в российских регионах представляется вполне оправданным.
Способы классификации партийных систем
Современная сравнительная политология выработала целый ряд исследовательских инструментов, пригодных для использования в партийной регионалистике. Прежде всего, это количественные классификации партийных
систем, первая из которых была предложена французским классиком партологии М. Дюверже. Она основана на критерии масштабов межпартийной
конкуренции и использует в качестве критерия количество партий, легально
борющихся за власть в стране. М. Дюверже выделял авторитарные однопар-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Региональные партийные системы в современной России
135
тийные системы, а среди демократических различал двухпартийные и многопартийные системы [8. С. 266–267]. Позже эту классификацию дополнил российский исследователь Г.В. Голосов, который предложил выделять в самостоятельный тип беспартийные системы тех государств, где политические
партии официально запрещены или еще не сложились [9. С. 163].
Вторую классификацию партийных систем разработал Ж. Блондель. Наряду с количеством конкурирующих партий, он учитывает еще и показатель
«силы партий», т.е. их результативности на выборах и влиятельности в политической системе. Соответственно, по месту в партийной системе партии могут быть крупными (около 40% и более голосов на выборах), средними (~20%
голосов), уменьшенными средними (small to medium-sized) с показателем
поддержки ~15% голосов, малыми (~10%) и очень малыми (<10%). В зависимости от сочетания разновеликих партий Блондель выделяет среди партийных систем в демократических странах двухпартийные, двух-с-половинойпартийные и два вида многопартийных – с доминирующей партией и без неё
[10. P. 308].
Классификация Дж. Сартори построена на учете уже трех новых критериев. По количеству партий в системе Сартори вслед за Дюверже выделяет однопартийные, двухпартийные и многопартийные системы. Такой критерий,
как наличие или отсутствие партии большинства, позволяет ему выявить среди многопартийных систем поляризованные и системы партии большинства.
Среди первых по степени идеологической поляризации различаются системы
умеренного плюрализма (от 3 до 5 партий), системы крайнего плюрализма
(от 6 до 8 партий) и атомизированные системы. Сменяемость правительства в
зависимости от результатов выборов дает возможность классифицировать
системы партии большинства на системы с несменяемой партией-гегемоном
и системы с доминирующей партией, которая может потерпеть поражение на
выборах. Это обстоятельство сближает системы партии-гегемона с однопартийными и позволяет оценивать их как авторитарные. Однако и поляризованные системы вызывают критику Сартори: центробежные тенденции, наличие антисистемных партий и безответственность оппозиции ослабляют
систему крайнего плюрализма, а атомизированную систему и вовсе можно
считать неэффективной и недееспособной из-за слишком большого количества партий. В свете таких выводов положительную оценку Сартори заслуживает только система умеренного плюрализма [11. С. 137–138].
Измерение партийных систем
Общим свойством всех приведенных выше типологий является сравнение
партийных систем по количеству партий. Однако большое значение имеет не
только общее количество партий в системе, но и параметры межпартийного
взаимодействия, определяемые сравнительной величиной поддержки партий
избирателями и представленностью их в легислатурах. Поэтому важным дополнением к подобным типологиям партийных систем стало использование
различных количественных показателей, призванных оценить масштабы и
интенсивность межпартийной конкуренции. Широкое распространение получил, в частности, индекс эффективного числа партий (ЭЧП), предложен-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
136
С.А. Шпагин
ный М. Лааксо и Р. Таагеперой: «Эффективное число партий – это число гипотетических равновеликих партий, которое создавало бы такой же общий
эффект фрагментации системы, как и действительное число партий неодинаковой величины» [12. P. 4]. Этот индекс рассчитывается по формуле
.
(1)
В этой формуле рi означает долю голосов или мест, полученных партией i
по итогам выборов, а n – общее количество партий, участвовавших в выборах. Соответственно, эффективное число партий рассчитывается в двух версиях – для электоральных партий (по количеству набранных голосов) и для
парламентских (по числу полученных партиями мест в органе власти). Эффективное число электоральных партий (ЭЧПЭ) призвано показать степень
фрагментации всего партийного сообщества, включенного в избирательный
процесс. А эффективное число парламентских партий (ЭЧПП) показывает
степень фрагментации избранного парламента. Наконец, усредненные показатели эффективного числа партий за несколько электоральных циклов дают
возможность отнести партийную систему к тому или иному количественному
типу.
Однако применение этого исследовательского инструмента порождает и
свои проблемы, которые уже не раз становились объектом внимания ученых.
Главная из этих проблем – недостаточная точность определения типа партийной системы, связанная со склонностью индекса Лааксо – Таагеперы несколько «перевешивать» размер ЭЧП. В результате систему с партиейгегемоном по классификации Дж. Сартори становится почти невозможно отличить от системы с доминирующей партией. Так, по расчетам исследовательской группы М. Галлахера, на думских выборах 2007 г. в России эффективное число электоральных партий составило 2.22, а парламентских – 1.92
[13. P. 23–24], что соответствует двухпартийной системе. Однако реальное
распределение голосов и мест в парламенте заставляет усомниться в таком
выводе.
Из этого методического затруднения исследователи выходят разными
способами. Одни разрабатывают альтернативные ЭЧП индикаторы партийных систем. Например, Д. Рэ еще в начале 1970-х гг. предложил использовать
так называемый индекс фракционализации. Этот показатель основан на учете
только долей мест, полученных партиями на парламентских выборах. Если
партия i получила на выборах долю мест Si, то индекс фракционализации
может быть вычислен по формуле [14. С. 326]
.
(2)
Однако интерпретация результатов использования этого индекса довольно сложна. Поэтому, как замечает Р. Клайн, «он не дает готовой меры количества партий, действующих в системе» [15. P. 262].
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Региональные партийные системы в современной России
137
Другим направлением поиска количественного инструментария оценки
партийных систем стало выведение корректирующих ЭЧП индексов. Норвежский политолог М. Педерсен вывел так называемый индекс волатильности, который показывает степень устойчивости поддержки партий избирателями. Этот показатель рассчитывается на основе сравнения количества голосов, набранных партиями на текущих и предыдущих аналогичных выборах.
Индекс волатильности Vt на выборах t вычисляется следующим образом:
,
(3)
где Δpi,t – разность между количеством голосов, набранных партией i на текущих и на предыдущих выборах, а n – общее количество партий, принимавших участие в двух выборах. По словам М. Педерсена, Vt «есть просто
сумма выигрышей (gains) всех победивших партий в партийной системе
или – если предпочесть симметричную интерпретацию – количественное выражение суммарных потерь проигравших партий» [16. P. 9]. Тем самым этот
индекс фиксирует общую динамику силы партий от выборов к выборам и
может выступать в качестве дополнения к ЭЧП.
Наконец, исследователи активно работают над вычислением альтернативных формул ЭЧП. Например, П. Данливи и Ф. Буасек считают, что индекс
Лааксо – Таагеперы будет точнее взвешивать доли партий в системе, если его
усреднить с величиной, обратной доле голосов, набранных наиболее крупной
партией. В этом случае обновленная формула ЭЧПЭ приобретает весьма
грозный для гуманитариев вид [17. P. 303]:
.
(4)
Недавно отечественный исследователь Г.В. Голосов также предложил
альтернативную формулу ЭЧП [18]. Она выглядит следующим образом:
.
(5)
Здесь x – это общее количество партий в системе, Si означает долю голосов или мест каждой партии, а S1 – долю партии, занявшей на данных выборах первое место. Поскольку величина первого компонента всегда равна 1, то
для однопартийных систем индекс Голосова также составляет 1. В остальных
случаях этот индекс дает показатель, более низкий, чем по формуле Лааксо и
Таагеперы.
Представляется продуктивным сопоставить эффективность индексов Лааксо – Таагеперы и Голосова на ограниченном массиве данных, полученных
по итогам региональных парламентских выборов. Это позволит не только
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
С.А. Шпагин
138
сделать предварительные выводы о сравнительной применимости этих исследовательских инструментов, но и уточнить имеющиеся представления о
тенденциях в развитии региональных партийных систем.
Методика исследования
Для сравнительного тестирования индексов были проведены расчеты эффективного числа электоральных и парламентских партий как по формуле
Лааксо и Таагеперы, так и по формуле Голосова для субъектов Российской
Федерации, расположенных в Западной Сибири. Таким образом, в выборку
попали 1 республика, 1 край и 4 области. Основой для расчетов послужили
данные о результатах выборов в законодательные собрания соответствующих
субъектов Федерации и о партийном составе этих органов за 2000–2010 гг.,
размещенные в базе данных Центра содействия демократии и правам человека «ГЕЛИКС» [19]. Эти данные более подробны и не содержат тех пропусков, которые характерны для сайта ЦИК РФ. Данные о результатах выборов
2011 г. взяты с официальных сайтов избирательных комиссий Омской и Томской областей [20, 21]. Переменные для вычисления ЭЧПЭ были взяты из
итогов голосования по пропорциональной части, а подсчет переменных для
определения ЭЧПП был проведен на основе опубликованных списков депутатов без учета позднейших довыборов. Поэтому в круг внимания не попали
выборы в Государственную думу Томской области 2001 г.: они были проведены по системе относительного большинства, а все избранные на них депутаты выступали как самовыдвиженцы, и их партийная принадлежность формально не фиксировалась. Из-за отсутствия пропорциональной части не
представляется также возможным исчисление ЭЧПЭ на выборах парламентов
Алтайского края в 2000 г., Республики Алтай и Новосибирской области в
2001 г., Омской области в 2002 г.
Таблица 1
Эффективное число электоральных партий на выборах в законодательные собрания регионов
Западной Сибири
Субъект
Федерации
Год
выборов
Республика Алтай
Алтайский край
Кемеровская область
Новосибирская
область
Омская область
Томская область
2006
2010
2004
2008
2008
Число
списков
партий
13
4
6
4
4
Число
партий в
законодат.
собрании
6
4
4
4
2
2005
2010
2007
2011
2007
2011
7
4
7
6
8
6
4
4
2
4
5
4
Эффективное число
партий
по Лааксо и
по ГолоТаагепере
сову
8,16
5,26
3,37
2,55
5,5
4,06
2,83
2,07
1,25
1,17
5,26
3,33
2,7
3,77
3,73
3,94
3,57
2,78
1,95
3,04
2,64
3,13
Взаимное
отклонение
индексов
2,9
0,82
1,44
0,76
0,08
1,69
0,55
0,75
0,73
1,09
0,81
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Региональные партийные системы в современной России
139
Результаты расчетов представлены в табл. 1 и 2. Для наглядности показатели ЭЧПЭ сопоставлены с общим числом партийных списков, зарегистрированных на данных выборах, и числом партий, прошедших по итогам выборов
в законодательное собрание. Вместе с показателями ЭЧПП представлены общее количество партий, представленных в законодательном собрании, и доля
мест, полученных в нем крупнейшей партией. Наконец, таблицы обоих показателей дополнены расчетом отклонения ЭЧП по формуле Голосова от индекса Лааксо – Таагеперы.
Выводы
1. За период 2000-х гг. уровень фрагментации всех изученных региональных партийных систем и региональных парламентов заметно снизился, причем темпы этого снижения примерно соответствуют скорости дефрагментации федеральной партийной системы. Исключение составляет только Кемеровская область, где система партии-гегемона (по терминологии Сартори)
сложилась еще в допутинскую эпоху. Хотя в настоящее время в Западной
Сибири нет однопартийных законодательных собраний, доминирование (если
не гегемония) «Единой России» во всех регионах очевидно. Таким образом,
динамика российской партийной системы от «бесформенного плюрализма» к
«доминирующей власти» [22. С. 56] подтверждает себя не только на федеральном, но и на региональном уровне.
2. При расчете ЭЧПЭ формула Голосова действительно дает более низкие
показатели, по сравнению с индексом Лааксо – Таагеперы. Сопоставление
количества партийных фракций в региональных парламентах с показателями
их электоральной поддержки позволяет говорить о том, что реальная борьба
за власть местами развертывалась между меньшим числом партий, чем показывает формула Лааксо – Таагеперы. Однако точная интерпретация этих результатов затрудняется изменениями региональных избирательных систем, в
результате которых пропорциональная часть появилась в большинстве регионов только с середины 2000-х гг.
3. Если взаимное отклонение индексов Лааксо – Таагеперы и Голосова
для электоральных партий невелико (абсолютный показатель отклонения колеблется в диапазоне от 0,08 до 2,9, а средний равен 1,12), то для парламентских партий картина выглядит совершенно иначе. Здесь в большинстве случаев показатели отличаются в 2 раза или даже более. Особенно выделяются
случаи Республики Алтай в 2001 г., где абсолютная разница индексов составила 15,12, Алтайского края в 2000 г. (14,14) и Омской области в 2002 г.
(33,6). Все приведенные случаи характеризуются отсутствием выборов по
партийным спискам и абсолютным меньшинством партийных депутатов в
составе парламента. Например, Законодательное собрание Омской области в
2002–2007 гг. состояло из 5 депутатов от КПРФ и 25 самовыдвиженцев. Таким образом, наибольшее расхождение индексов приходится на фактически
беспартийные ассамблеи.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
С.А. Шпагин
140
Таблица 2
Эффективное число парламентских партий в законодательных собраниях регионов
Западной Сибири
Субъект
Федерации
Год
выборов
Республика Алтай
2001
2006
2010
2000
2004
2008
2003
2008
2001
2005
2010
2002
2007
2011
2007
2011
Алтайский край
Кемеровская область
Новосибирская
область
Омская область
Томская область
Число
партий в
законодат. собрании
2
6
4
2
4
4
1
2
4
4
4
1
2
4
5
4
Доля мест
крупнейшей партии
0,24
0,32
0,56
0,22
0,27
0,54
0,97
0,97
0,25
0,38
0,63
0,17
0,86
0,63
0,64
0,64
Эффективное число
партий
по Лааксо
по Голои Таагепесову
ре
16,64
1,48
6,51
3,39
2,92
1,79
15,92
1,78
6,46
3,13
3,02
1,92
1,06
1
1,06
1,04
12,67
4,55
4,79
2,48
2,22
1,65
34,6
1
1,32
1,16
2,16
1,7
2,36
1,52
2,2
1,69
Взаимное
отклонение
индексов
15,16
3,12
1,13
14,14
3,33
1,1
0,06
0,02
8,12
2,31
0,57
33,6
0,16
0,46
0,84
0,51
4. Еще более ясным становится значение этого взаимного отклонения при
анализе примера Кемеровской области, где тип партийной системы на протяжении всего изучаемого периода не вызывает сомнений. Показатели ЭЧПП
в обеих версиях для этого региона едва различаются. И все же разница чувствительна. Индекс Лааксо – Таагеперы дает один и тот же показатель 1,06 и
для 2003 г., и для 2008 г. Но в 2003–2008 гг. единственный депутат областного совета, не входивший в состав губернаторского блока «Служу Кузбассу!»,
был самовыдвиженцем, а с 2008 г. место единственного оппозиционера занял
депутат от «Справедливой России». Индекс Голосова улавливает это различие и повышает значение с 1 для 2003 г. до 1,04 для 2008 г. Подобное расхождение индексов позволяет сделать вывод о качественных различиях в целевом назначении названных формул. Если индекс Лааксо – Таагеперы указывает на степень фрагментации законодательного органа, то индекс Голосова –
на степень партийности парламента (т.е. на степень представленности в нем
разных партий) и уровень межпартийной конкуренции.
5. Полученные данные позволяют указать как на достоинства индекса Голосова, так и на предполагаемые недостатки этого исследовательского инструмента. Очевидно, что главное из достоинств – это более точное «взвешивание» доли крупнейшей партии, с которой далее сравниваются результаты
остальных. Особенно заметен этот эффект при исчислении ЭЧПП. Такая степень точности позволяет, в частности, четко отделить системы с доминирующей партией от двухпартийных систем. Однако индекс Голосова слабо
реагирует на степень охвата партиями депутатского корпуса и поэтому гораздо менее способен отличать беспартийные (или точнее «малопартийные»)
системы от систем партии-гегемона. А эта способность важна при анализе
процессов становления партийных систем, в том числе региональных. Впро-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Региональные партийные системы в современной России
141
чем, данные, на которых основана эта статья, недостаточно представительны
для однозначного вывода по этому вопросу.
6. Предложенная корректировка использования данных инструментов исследования позволяет по-новому посмотреть на динамику партийных систем
в Западной Сибири. Изменения показателей эффективного числа партий свидетельствуют о том, что в начале 2000-х гг. в изучаемых регионах (за исключением Кемеровской и Новосибирской областей) преобладали фрагментированные беспартийные системы. Снижение уровня фрагментации под воздействием федеральных реформ в ряде регионов сопровождалось в середине
2000-х гг. активизацией межпартийной конкуренции. Однако примерно с
2006 г. эта конкуренция свертывается, что повсеместно приводит к однопартийному доминированию. Таким образом, еще одной тенденцией развития
региональной политики во второй половине 2000-х гг. становится унификация партийных систем. Лишь выборы в законодательные собрания Омской и
Томской областей, состоявшиеся в декабре 2011 г., дают некоторое отклонение от этой тенденции: индекс ЭЧПЭ (причем вне зависимости от формулы
расчета) показывает заметное повышение уровня межпартийной конкуренции. Однако эффекты смешанной избирательной системы отчасти нивелировали это изменение, и в результате показатели ЭЧПП (а с ними и доминирующие позиции «Единой России») в обоих региональных парламентах устояли. Станет ли это началом нового оживления парламентской конкуренции
в субъектах Федерации или останется только временной флуктуацией региональных партийных систем – покажет время.
Литература
1. Гельман В.Я. Исследования партий в России: первые десять лет // Политическая наука.
1999. №3. С. 101–172.
2. Елисеев С.М. Политические партии России как агенты и симулякры национального поля
политики // Вестник Санкт-Петербургского ун-та. 2004. Сер. 6. Вып. 2. С. 66–72.
3. Роуз Р. Мишлер У. Модель спроса и предложения институционализации партийной системы: российский случай // Вестник общественного мнения. 2008. №6(98). С. 19–29.
4. Макаренко Б.И. Партийная система России в 2008 году [Электронный ресурс] // Институт общественного проектирования. М., 2005–2011. – Режим доступа: http://www. inop.ru/ files/
Chapter12.pdf (дата обращения: 19.12.2011).
5. Голосов Г.В. Российская партийная система и региональная политика, 1993–2003. СПб.:
Изд-во Европ. ун-та в Санкт-Петербурге, 2006.
6. Кынев А. Выборы парламентов российских регионов 2003–2009: Первый цикл внедрения
пропорциональной избирательной системы. М.: Центр «Панорама», 2009.
7. Шашкова Я.Ю. Российская партийная система в условиях трансформации политического режима (конец XX – начало XXI в.) / Я.Ю. Шашкова. Барнаул: Изд-во Алт. ун-та, 2009. 180 с.
8. Дюверже М. Политические партии. М.: Академический проект, 2000.
9. Голосов Г.В. Сравнительная политология: Учебник. СПб.: Изд-во Европ. ун-та в СанктПетербурге, 2001.
10. Blondel J. Types of Party Systems // The West European Party System / Ed. by P. Mair. Oxford: Oxford University Press, 1990. P. 302–310.
11. Исаев Б.А. Современное состояние теории партий и партийных систем // Социальногуманитарные знания. 2008. №2. С. 128–140.
12. Laakso M., Taagepera R.The «Effective» Number of Parties: A Measure with Application to
West Europe // Comparative Political Studies. 1979. April. P. 3–27.
13. Gallagher M., Mitchell P. (eds), The Politics of Electoral Systems. Oxford and New York:
Oxford University Press, 2008.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
142
С.А. Шпагин
14. Сморгунов Л.В. Современная сравнительная политология. М.: РОССПЭН, 2002. 472 с.
15. Kline R. How we count counts: The empirical effects of using coalitional potential to measure
the effective number of parties // Electoral Studies. Vol. 28. 2009. P. 261–269.
16. Pedersen M.N. The Dynamics of European Party Systems: Changing Patterns of Electoral
Volatility // European Journal of Political Research. 1979. Vol. 7, №1. P. 1–26.
17. Dunleavy, P., Boucek, F. Constructing the number of parties // Party Politics. 2003. Vol. 9,
№3. P. 291–315.
18. Голосов Г.В. Мир партийных систем и партийные системы мира [Электронный ресурс] // Полит. Ру. Информационно-аналитический портал. М., 1999–2011. – Режим доступа:
http://www.polit.ru/ lectures/ 2011/ 04/06/ partyism.html (дата обращения: 15.12.2011).
19. Российская электоральная статистика [Электронный ресурс] // Центр содействия демократии и правам человека «ГЕЛИКС». Электрон. база дан. СПб.: АНО «Геликс»; Г.В. Голосов,
2008 2011. – Режим доступа: http://db.irena.org.ru/ (дата обращения: 01.12.2011).
20. Сведения о проводящихся выборах и референдумах [Электронный ресурс] // Избирательная комиссия Омской области. – Режим доступа: http://www.omsk.vybory.
izbirkom.ru/region/ omsk (дата обращения: 25.12.2011).
21. Сведения о проводящихся выборах и референдумах [Электронный ресурс] // Избирательная комиссия Томской области. – Режим доступа: http://www.tomsk.vybory. izbirkom.ru/
region/tomsk (дата обращения: 25.12.2011).
22. Гельман В.Я. От «бесформенного плюрализма» – к «доминирующей власти»? (Трансформация российской партийной системы) // Общественные науки и современность. 2006. №1.
С. 46–58.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ВЕСТНИК ТОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА
2012
Философия. Социология. Политология
№3(19)
УДК 323.2
А.В. Соколов
ПРОТЕСТ В СУБЪЕКТАХ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ:
ФОРМЫ И ТЕМАТИКА АКТИВНОСТИ1
Рассматривается протестная активность в современной России. Приводятся результаты проведённого эксперт-опроса, характеризующего формы протестной активности граждан и оценку их эффективности. Выявляется и анализируется тематика протестных акций. Также приводятся примеры протестных кампаний в субъектах Российской Федерации.
Ключевые слова: протест, гражданская активность, формы протеста.
Политическая реальность конца 60-х – начала 70-х гг. XX в. показала, что
и развитые страны не имеют иммунитета против протестных явлений [1.
C. 151–155]. Сопутствовавший этим событиям кризис социальной науки вылился в конечном счете в серьезное переосмысление природы и причин политических протестов.
Существенная систематизация подходов к выявлению и анализу причин и
факторов формирования и развития протестной активности была осуществлена Т.В. Павловой и С.В. Патрушевым [2]. В частности, авторы выделяют
экономический, политический, психологический и ряд других подходов.
Отмечается, что сторонники экономического подхода исходят из того,
что протестующие, прежде всего, реагируют на факторы экономического характера – падение уровня жизни, рост цен, низкую зарплату, ее задержки и
т.п. По мнению А. Кинсбурского, «вклад идеологических и политических
факторов в формирование нынешнего уровня социального недовольства в
целом невелик и значительно уступает по весу факторам экономического,
материального порядка» [3. C. 51].
Т.В. Павлова и С.В. Патрушев указывают, что согласно политическому
подходу, активность индивида в проявлении протеста, в обращении к протестным действиям, связана с тем, насколько он интересуется политикой, вовлечен в политическую жизнь, верит, что может повлиять на политические
решения, насколько высоко он оценивает вероятность того, что его протест
будет услышан.
Среди других благоприятных политических факторов К. Клеман называет
следующие: изменение восприятия государства у части населения, крушение
патерналистских иллюзий, актуализация проблемы коррупции и, как следствие, возрастание недоверия определенной части населения к власти [4].
Наряду с экономическими и политическими выделяют и другие факторы.
А. Бузгалин, называет осознание несправедливого отношения со стороны
новых собственников предприятий, переделы собственности, разворовывание
1
Статья подготовлена в рамках исследования, финансируемого за счет гранта Президента Российской Федерации для государственной поддержки молодых российских ученых МК-4928.2011.6.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
А.В. Соколов
144
предприятий их же собственниками, что может привести к массовым увольнениям и ликвидации предприятия как такового [5]. Б. Максимов обращает
внимание на организационные факторы, а также на борьбу интересов влиятельных групп [6]. Д. Стребков выделяет четыре основные группы факторов,
влияющих на протестное поведение: экономические (непосредственно
влияющие на материальное положение людей), политические (активная деятельность партий и движений, отдельных политических лидеров), информационные (влияние СМИ, зачастую подающих информацию в искаженном
виде, что может вести как к нагнетанию, так и к разрядке обстановки) и социальные (безработица, преступность, национальные конфликты, прочие индикаторы социальной стабильности) [7].
С целью изучения протестной активности в субъектах Российской Федерации автор провел опрос 260 экспертов из 22 регионов страны. В состав
экспертной группы вошли представители территориально-административных
органов власти – 29,6% экспертов, члены НКО и политических партий –
30,8%, сотрудники профильных академических учреждений – 20,4%, представители СМИ – 10,4%, представители бизнеса – 8,9%. В каждом из субъектов РФ в опросе приняли участие от 10 до 17 экспертов.
Таблица 1
Распределение участников экспертного опроса по федеральным округам РФ
Федеральный округ
Количество
субъектов
4
Количество
экспертов
46
1
Северо-Западный
федеральный округ
2
Центральный федеральный округ
5
58
3
Приволжский федеральный округ
Южный федеральный округ
Северокавказский
федеральный округ
Уральский
федеральный округ
Сибирский
федеральный округ
2
25
2
25
2
20
2
22
4
47
1
17
4
5
6
7
8
Дальневосточный
федеральный округ
Субъекты
Вологодская область, Калининградская область, г. СанктПетербург, Республика Карелия
Владимирская область, Воронежская область, Тверская область,
Тульская область, Ярославская
область, г. Москва
Нижегородская область, Ульяновская область
Астраханская область, Краснодарский край
Республика Ингушетия, Северная
Осетия
Свердловская область, Челябинская область
Иркутская область, Новосибирская область, Омская область,
Томская область
Приморский край
Среди различных форм протестной активности эксперты указывают на
распространенность «обращений, заявлений», «пикетирования или митинг»,
«интернет-акций», «флэшмобов», «открытой агитации против власти, критики властей». Тем не менее значительно меньшая доля экспертов указывает на
эффективность данных акций.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Протест в субъектах РФ: формы и тематика активности
145
Таблица 2
Оценка различных форм протестной активности с точки зрения распространенности и эффективности (%)
Форма протестной активности
Участвовать в пикетировании или митинге против
действий властей
Подписывать обращения, заявления протеста
Участвовать в интернет-акциях
Участвовать в флэшмобах
Открыто критиковать власти, агитировать против них
Организация тематических концертов, выставок,
перфомансов, инсталляций
Участвовать в голодовке
Участвовать в бойкоте, забастовке
Участвовать
в
захвате
зданий,
перекрытии
транспортных путей
Участвовать в акциях неповиновения властям, в т.ч.
оказывать сопротивление силовыми методами
Участвовать в вооруженных столкновениях
Распространенность,
%
79,2
Эффективность,
%
55,4
73,5
41,9
35,4
29,6
27,3
23,5
23,5
13,8
19,2
11,9
7,3
13,8
6,9
11,2
5,4
7,7
4,6
0,8
4,6
2,7
В большинстве регионов наиболее распространенной формой протеста
является пикетирование или митинг против действия властей, обращения,
заявления протеста – 21 регион (за исключением Ингушетии) и 20 регионов
(указали на распространенность данных форм менее половины опрошенных
из Свердловской области и Краснодарского края) соответственно. Эксперты
из Иркутской области, Ульяновской области и г. Москвы указывают на распространенность такой формы, как открытая критика власти, агитация. Организация флешмобов и интернет-акции характерны для Калининградской области, Нижегородской области, Ульяновской области, г. Москва. Участие в
голодовке как наиболее распространенную форму протестной активности
отметили более половины опрошенных из Томской и Омской областей. Суды
как наиболее распространенную форму протестной активности отмечают
эксперты из Карелии.
Наиболее эффективными формами протестной активности эксперты признают участие в пикетировании или митинге против действия властей –
55,4%, обращения, заявления протеста – 27,3%.
Высокий показатель эффективности протестных акций, измеряемый в успешности разрешения противоречий, лежащих в основе протестной активности, отмечают эксперты из Калининградской области и Республики Карелии – среднее значение экспертных оценок 2,46 и 2,2 соответственно. Эксперты из Калининградской области отмечают, что наиболее эффективными
формами протестной активности являются такие формы, как пикетирование
или митинг против действия властей (73,3% экспертов); организация тематических концертов, выставок, перфомансов, инсталляций (66,7%); флэшмобы
(66,7%). Эксперты из Карелии отдают преимущество обращениям, заявлениям (80% экспертов) и пикетам и митингам (80%).
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
А.В. Соколов
146
Рис. 1. Экспертные оценки эффективности протестных акций (от –5 до 5 баллов) – средние значения
оценок экспертов в субъектах РФ, стандартные отклонения. Среднее значение по всем регионам 0,68,
станд. отклонение – 1,67
Тенденция к обострению противоречий в процессе протестных действий – отрицательные средние оценки эффективности протестных акций – выявлена в оценках экспертов из Приморского края (–0,35), Северной Осетии
(–0,2), Ульяновской области (–0,22)1. Эксперты из большей части регионов
указывают на отсутствие каких-либо изменений в процессе проведения протестных акций. В большей мере склонность к разрешению противоречий,
лежащих в основе протестной активности, характерна для протестных кампаний Калининградской области (2,46), Карелии (2,2). Стоит отметить, что
представители политических партий и НКО склонны в большей мере указывать на положительный результат протестных акций, чем представители территориальных органов власти и СМИ (оценки данных категорий экспертов
ниже среднего значения по региону) – этим можно объяснить достаточно высокий уровень отклонения в таких регионах, как Приморский край и Краснодарский край. Обратная тенденция наблюдается в оценках экспертов из Северной Осетии, Челябинской области, г. Санкт-Петербурга, Нижегородской
области – сотрудники органов власти склонны более положительно оценивать результаты протестных акций, чем представители партий и НКО.
В целом, тематика протестных выступлений, по замечаниям экспертов,
достаточно обширная – от локальных акций против сноса исторических памятников до всероссийских антиправительственных акций. Огромное влияние на тематику протестных выступлений оказывает уровень доверия к власти, экономического развития, социальная политика и экологическая ситуация, а также наличие определенных центров протестной активности.
1
Вопрос: «Приводят ли акции протеста к разрешению противоречий, лежащих в основе протестной активности? (Оцените по шкале от –5 до 5, где «–5» – обострение проблемы и противоречий,
«0» – изменения отсутствуют, «5» – полное разрешение проблемы и противоречий)».
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Протест в субъектах РФ: формы и тематика активности
147
Анализируя данные исследования, можно выделить несколько направлений протестной активности регионов:
– обманутые дольщики, ЖКХ, уплотнительная застройка;
– недовольство социальной политикой (пенсии, льготы, з/п бюджетникам
и т.д.);
– системные антиправительственные митинги;
– митинги оппозиции против действий местной власти, проводимой ею
политики;
– экологическая ситуация;
– разрушение архитектурного наследия;
– межнациональные конфликты;
– митинги отдельных социальных групп (матери, автомобилисты).
Эксперты из Владимирской области были единодушны в определении таких причин протестной активности, как рост цен, тарифов, инфляция и ограничение политических прав и свобод, – эти факторы, по мнению 100% экспертов из данного региона, выступают основными причинами протестной
активности в регионе. Среди других значимых причин эксперты отмечают
плохую работу ЖКХ – 80%. Стоит отметить, что протестные действия региона, согласно ответам экспертов, в основном концентрируются вокруг данных
причин, не случайно основные лозунги протестных кампаний – «Против
ювенальной юстиции!», «Против повышения тарифов ЖКХ!», «За бесплатное образование и медицину!», «Против блокады оппозиции на телевидении!» и др. Успешные протестные акции, по мнению экспертов, – митинги
против закрытия завода «ОСВАР», митинги против нового закона об образовании, акции против строительства АЭС вблизи Мурома. В качестве положительного результата протестных акции большая часть экспертов отмечает,
что в процессе акции удалось привлечь внимание общественности к проблеме (60%).
Эксперты из Иркутской области в качестве ключевых проблем отметили – недовольство федеральной и региональной властью, проводимой ею политикой – 81,8% экспертов, рост цен, тарифов, инфляция – 72,7% экспертов.
Большинство экспертов в качестве примеров протестных кампаний отмечают
акции, связанные с проблемой повышения пошлин на подержанные автомобили. Экологические митинги – акции протеста против прокладки трубопровода ВСТО вблизи Байкала, митинг против запуска Байкальского ЦБК – также определяют специфику региона. Эксперты отмечают, что наиболее успешной акцией протеста является акция протеста против прокладки трубопровода ВСТО вблизи Байкала – в процессе акции была решена проблема,
лежащая в основе протестной активности.
Жилищные проблемы и плохая работа ЖКХ, необеспеченность коммунальными услугами – проблемы, которые, согласно экспертным оценкам,
лежат в основе протестной активности Республики Карелия (90% экспертов).
Эксперты, приводя примеры протестных акций, обозначают еще целый ряд
региональных проблем – нехватка мест в детских садах, повышение цен на
транспортные услуги для льготных категорий населения, вырубка парков в
городе и др. Отклонение кандидатуры Уполномоченного по правам ребенка,
сохранение стоимости проездного билета – наиболее успешные протестные
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
148
А.В. Соколов
акции, названные экспертами. В процессе акций была решена проблема, лежащая в основе протестной активности.
Эксперты из Омской области в качестве основных причин протестных
акций выделяют – рост цен, тарифов, инфляцию; низкие зарплаты, пенсии,
бедность, материальные проблемы (по 80% соответственно), недовольство
местной властью, проводимой ею политикой (70% экспертов). В качестве
основных лозунгов митингующих – требование об отставке губернатора области Леонида Полежаева, кампания «Город-Пень», запущенная активистами
«Омского клуба», по возрождению экологического сознания в Омске. Эксперты отмечают, что в результате акций было привлечено внимание общественности к проблеме. Многие эксперты также отмечают акции Стратегии-31.
В Воронежской области эксперты отмечают такие проблемы, как взяточничество, коррупцию, произвол чиновников, бюрократизм, ограничение политических прав и свобод, плохую работу ЖКХ, необеспеченность коммунальными услугами (60% экспертов соответственно). Экономические проблемы также, по мнению экспертов, могут стать причиной протестной активности – рост цен, тарифов, инфляция, низкие зарплаты, пенсии, бедность,
материальные проблемы (53,3%). Наиболее успешной акцией протеста является акция в защиту парка Оптимистов, акции по защите зеленых зон в целом. Эксперты также отмечают акции «Стратегии-31», акции против роста
цен на услуги ЖКХ, акции против укрупнения аэропорта «Балтимор» в черте
города.
Экономические проблемы, связанные с ростом цен, тарифов, инфляция, а
также низкие зарплаты, пенсии – основные причины протестной активности в
Калининградской области. Особое внимание протестных групп в данном регионе сосредоточено на проблемах ЖКХ и жилищных проблемах. Многие
эксперты из Калининградской области в качестве наиболее успешных протестных акций отмечают митинг 30 января 2010 г., успешность протестных акций, по мнению большинства экспертов, достигается за счет того, что в процессе акции удалось привлечь внимание власти и общественности к проблеме – по 88,9% экспертов соответственно.
Среди успешных протестных акций в Нижегородской области эксперты
отмечают акции в защиту парка «Дубки», акции в поддержку традиционных
(прямых) выборов главы администрации (г. Дзержинск, 2010 г.). В ходе данных акций протеста удалось устранить проблему, лежащую в основе протестной активности. Среди акций, результатом которых являлось привлечение
власти и общественности к проблеме, эксперты отмечали акции обманутых
«договорников ГАЗа», пикетирование, сбор подписей и митинги против уплотнительной застройки, периодически возобновляемые акции в защиту Советского рынка. Среди безрезультатных акций эксперты называли акции в
поддержку традиционных (прямых) выборов главы администрации
(г. Н. Новгород, Арзамас, 2010 г.), акции против застроек территории, против
незаконных действий правоохранительных органов, Марш несогласных.
Локальные митинги против точечной застройки, митинги против установки памятника Сталину – наиболее успешные акции протеста, по мнению
экспертов из Свердловской области.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Протест в субъектах РФ: формы и тематика активности
149
Тематическое разнообразие протестных акций отмечают эксперты из
Санкт-Петербурга. Среди наиболее успешных кампаний – кампания против
небоскрёба «Охта-центр», акции против монетизации региональных льгот,
двухдневное перекрытие Невского проспекта, пикетирование «Открытой
студии» Пятого канала (2005), кампания против сноса исторических зданий в
зонах охраны культурного наследия, акции за освобождение задержанных
или арестованных лидеров оппозиционных организаций (Резник, Башин и
Чекунов, Пивоваров и т.д.). Кампания «Питер без Матвиенко», Марш несогласных, Русский марш, акции Стратегии-31 – классифицируются экспертами
как неуспешные, безрезультатные.
Эксперты из Томской области в качестве акций, которые привлекли внимание власти и общественности к проблеме, выделяют акцию протеста рабочих ЗАО «Томский подшипник» с требованиями погашения задолженности
по зарплате, детским пособиям; кампания матерей, объединенных требованием увеличения числа мест в детских садах. Особое место среди протестных
акций региона занимает пикет об отставке начальника управления внутренних дел по Томской области В. Гречмана.
Стихийные митинги рабочих льномануфактуры в Гаврилов-Яме в 2009 г.,
поддержанные КПРФ, серия митингов обманутых дольщиков в Ярославле в
2010 г., митинги КПРФ и «Справедливой России» по проблематике ЖКХ в
2010 г., митинги автомобилистов против удорожания бензина – наиболее успешные акции протеста, названные экспертами из Ярославля.
Эксперты из Приморского края указывают на протестные акции автомобилистов, связанные с введением пошлин на автомобили и требованием разрешения эксплуатации автомобилей с правым рулем. Эксперты отмечают,
что данные протестные акции не привели к значимым результатам.
Протестные акции в Краснодарском крае связаны со строительством бобслейной трассы в районе Грушевого хребта в Сочи, строительством балкерного терминала в Туапсе, акция «Спасем Утриш!» – против строительства
резиденции президента РФ, кампания «Наш город – безъядерная зона!» и
др. – данные акции, по оценкам экспертов, являются примерами наиболее
успешных протестных акций региона, в результате акции было привлечено
внимание власти и общественности к проблеме. Также эксперты называют
протесты против реконструкции центра г. Краснодара, митинги обманутых
вкладчиков, протесты жителей Кущевского района, выступления предпринимателей за уменьшение налога на землю и пр. – данные акции, по мнению
экспертов, не привели к значимым результатам.
Тематика выступлений в Москве также достаточно обширная – эксперты
отмечают акции «Синих ведерок», движение в защиту Химкинского леса,
защиту исторических зданий в центре Москвы, акции Федерации автомобилистов России, акции в защиту беременных женщин в связи с пересмотром
процедуры начисления выплат по уходу за ребенком, акции в защиту Ходорковского, акции Стратегии-31, события на Манежной площади и др. Стоит
отметить, что высокая степень напряженности в межнациональных отношениях и ограничение политических прав и свобод – основные причины протестной активности, которые выявляют эксперты из Москвы (81,8 и 72,7% экспертов).
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
150
А.В. Соколов
Акцент протестных выступлений в Астраханской области, по оценкам
экспертов, сосредоточен на проблемах ЖКХ и социальной сфере. Наиболее
успешные протестные акции в регионе – митинг «За горячую воду», организованный КПРФ против отключения горячей воды в городе; пикеты и митинги по поводу сохранения зеленых насаждений в городе; акция против отмены
льгот по тарифам на пассажирский транспорт для членов садоводческих товариществ, акции против роста цен на бензин.
Исследования ведущих социологических структур демонстрируют высокие показатели протестных настроений и готовности включаться в протестные действия. Это позволяет говорить о том, что, несмотря на внешне спокойную и стабильную ситуацию, в российском обществе накапливается социальное напряжение и неудовольствие.
Опросы общественного мнения полезны только с точки зрения фиксации
уровня протестных настроений. Однако субъективная оценка готовности участвовать в акциях протеста не отражает реального положения дел, поскольку
участие или неучастие зависит от совершенно других факторов – ущемленности конкретных жизненных интересов граждан, поведения властных субъектов в конфликтных ситуациях, характера и содержания информационного
фона, принадлежности к определенным социальным группам.
В связи со спецификой возникновения протестная активность проявляется очень быстро, непредсказуемо и сложно контролируемо. Последние годы протестной активности демонстрируют достаточно много подтверждений
этого: перекрытие футбольными фанатами автомагистрали и события на Манежной площади, стихийные акции протеста после выборов мэра Астрахани
2009 г., стихийное перекрытие дороги на ул. Молодежной г. Химки в знак
протеста против вырубки сквера в июле 2011 г.
Граждане готовы протестовать главным образом против ущемления их
собственных интересов. Как показывает анализ конкретных протестных кампаний, наиболее массовое включение населения наблюдается там, где ограничения или ущемления в правах касаются непосредственно жизни или интересов населения. Например, граждане не готовы массово и активно включаться в протестные действия против ограничения 31-й статьи Конституции
России. Пока не нарушены их личные права и интересы, они не видят смысла
в сборах, митингах и демонстрациях. Когда же эти личные права нарушены,
то они собираются и протестуют, невзирая на существующие ограничения.
Ярким примером были акции протеста шахтеров «Распадской». Фактически
ни одно тысячное собрание шахтеров и членов их семей не было организовано в соответствии с законодательством. И когда эти мероприятия организовывались, во внимание не принимались положения законов, скорее было
стремление защитить себя, коллег, семьи.
Другим важным аспектом сущности протеста является то, что граждане
протестуют против следствия проблем, а не его причин. Протест возникает в
уже отношении проявленного нарушения прав и интересов. Протест не возникает против коррупции, против неправомерных действий, против бюрократизма, административных барьеров и т.д.
Это позволяет говорить о том, что граждане погружены лишь в свою
личную жизнь и не готовы брать ответственность за общество, даже микро-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Протест в субъектах РФ: формы и тематика активности
151
сообщество. Людей волнуют лишь их личные интересы и потребности. Произошла дезинтеграция общества, десоциализация и атомизация индивидов.
Граждане все больше становятся асоциальными, все меньше включены в масштабные социальные сети (некомпьютерные).
В подобной ситуации невозможно говорить о формировании единой
общности в России, о национальной идее, если, конечно, не ставить во главу
угла утилитарную идею личной наживы и потребления.
Невозможно и формирование гражданского общества, включение граждан в демократические институты управления и принятия решений. В складывающейся ситуации граждане просто не готовы брать на себя ответственность за общество, задумываться о глобальных проблемах.
Литература
1. Баталов Э.Я. Философия бунта. М.: Политиздат. 1973.
2. Институты коллективного договора и коллективного действия в современных политико-экономических системах: опыт сравнительного исследования / Под ред. Т.В. Павловой и
С.В. Патрушева. М.: ИСПРАН / 2005.
3. Кинбурский А., Топалов М. «Гражданские качели» России: от массового протеста до поддержки реформ // Власть. 2006. №5.
4. Клеман К. Рождающиеся социальные движения в нынешней России: качественный сдвиг
в общественно-политической культуре страны. Доклад [Электронный ресурс]. – URL:
www.ikd.ru (дата обращения: 25.06.2011).
5. Бузгалин А.В. От отчаяния к конструктивным действиям: протестное рабочее движение в
России 90-х превращается в альтернативное // Альтернативы. 1999. № 4.
6. Максимов Б.И. Классовый конфликт на Выборгском ЦБК: наблюдения и анализ //
СОЦИС. 2001. №1.
7. Стребков Д.О. Экономические детерминанты протестного поведения населения России // Экономическая социология. 2000. №1.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ВЕСТНИК ТОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА
2012
Философия. Социология. Политология
№3(19)
УДК 316.346.32:342.8
А.П. Воробьев
СРАВНИТЕЛЬНЫЙ АНАЛИЗ ЭЛЕКТОРАЛЬНОГО ПОВЕДЕНИЯ
СТУДЕНЧЕСКОЙ МОЛОДЕЖИ ТОМСКОЙ ОБЛАСТИ
И РЕСПУБЛИКИ БУРЯТИЯ1
На основе сравнительного анализа выявлены особенности электорального поведения
студенческой молодежи Томской области и Республики Бурятия; тенденции развития политического мировоззрения, выявлено общее отношение студентов к выборам,
причины участия и неучастия в выборах; определены цели и мотивы участия студентов в выборах; выявлены основные факторы, оказывающие влияние на электоральный процесс; изучены электоральные предпочтения студентов и определена степень влияния различных источников информации об избирательном процессе; определены пути повышения электоральной активности студенческой молодежи Томска и
Улан-Удэ.
Ключевые слова: студенческая молодежь, факторы, мотивы, электоральное поведение, электоральная активность.
Электоральные исследования – одно из наиболее популярных направлений политической науки. В XX в. в этой области было отмечено немало достижений, возникли национальные и интернациональные научные школы и
крупные исследовательские центры, сформированы солидные архивы электоральной статистики и результатов социологических опросов. В немалой
степени этому способствовала большая практическая значимость результатов
электоральных исследований, открывающих широкие возможности для объяснения поведения избирателей и прогнозирования результатов выборов.
В современной науке пока не сформировалось общепринятого определения электорального поведения населения. Чаще можно встретить определение электорального поведения с точки зрения политического участия: «вид
политического поведения, связанный с делегированием властных полномочий, передачей политическому субъекту (лидеру) воли граждан, форма выражения их предпочтений и интересов и участия в управлении государством»
[1. С. 145]. Для определенности будем использовать понятие электорального
поведения, данное В.Л. Римским. Электоральное поведение – «система взаимосвязанных реакций, действий или бездействия граждан, осуществляемых с
целью приспособления к условиям проведения политических выборов» [2.
С. 33].
Построение гражданского общества и развитие демократической политической культуры в России невозможны без повышения гражданской и политической активности молодежи, без усвоения молодыми людьми системы
демократических норм и ценностей. В этой связи наиболее актуальной зада1
Статья написана при поддержке гранта РФФИ 11-06-90760 на стажировку молодого ученого в
2011 г. Руководитель стажировки д.полит.н. профессор НИ Томского государственного университета
А.И. Щербинин
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Сравнительный анализ электорального поведения студенческой молодежи
153
чей становится изучение всех аспектов электорального поведения студенческой молодежи.
В современном обществе укоренился стереотип о том, что российская
студенческая молодежь характеризуется электоральной пассивностью, который разделяют многие исследователи. Они объясняют данное явление не
только приоритетом социально-бытовых проблем, связанных с материальным благополучием, построением карьеры, созданием семьи, но и особенностью установок, сложившихся в сознании российского студенчества в настоящее время [3. С. 84].
В период с сентября по ноябрь 2011 г., при поддержке РФФИ, нами был
проведен социологический опрос с целью выявления электорального поведения студенческой молодежи Томской области и Республики Бурятия. В выборочную совокупность вошли 400 студентов 4 государственных вузов
г. Улан-Удэ и 800 студентов 6 государственных вузов г. Томска. Полученные
данные были подвергнуты сравнительному анализу. Анализ электорального
поведения проводился в рамках деятельностного подхода, поскольку он позволяет уяснить, в чем состоит интерес человека к политике и участия в ней,
каковы мотивации, определяющие политическую активность или пассивность, в какой степени различные объективные и субъективные факторы
формируют электоральное поведение.
Отношение к выборам. Свободные выборы являются центральным институтом демократии, и, по мнению О.В. Парфеновой, участие в них правомерно считается индикатором уровня включенности граждан в политическую
жизнь страны [4. С. 3]. Одной из социальных функций выборов является их
способствование решению проблем избирателей. Студенты г. Томска верят в
эту функцию выборов лишь отчасти (33 %), для большинства из них, выборы
данную функцию не выполняют (60 %). Студенты Улан-Удэ в большинстве
своём склонны видеть в выборах механизм решения своих проблем (53 %),
сомневающихся в этом гораздо меньше (37 %).
Следует обратить внимание на сравнительно низкую долю студентов
Томска, рассматривающих выборы как способ выражения и защиты своих
интересов, – менее трети респондентов. Но именно эта функция исключительно важна сегодня при становлении механизма демократического управления, характерной чертой которого и является наличие каналов политического влияния.
Если выборы не рассматриваются в качестве таковых, то, во-первых, студенты не будут принимать в них участие. Во-вторых, данные студенты, не
считают выборных должностных лиц в качестве последовательных защитников своих интересов. На этой почве формируется недоверие к политической
системе общества в целом. В результате выборы из способа легитимации
власти превращаются в свою противоположность и делегитимируют политические и социальные институты в массовом молодежном сознании.
Представления о выборах у студентов двух регионов СФО значительно
разнятся. Томские студенты дают выборам негативную оценку, характеризуя
их, как пустую формальность (32 %), инструмент борьбы за власть политиков
и их группировок (20 %), обман народа (10 %), рутина (3 %). Бурятские студенты настроены более оптимистично. По их мнению, выборы – это способ
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
154
А.П. Воробьев
выражения и защиты интересов людей (42 %), почетное право гражданина
(13 %).
Сходятся мнения студентов в вопросе о необходимости выборов в современной России. 62 % томских студентов считают, что выборы как институт
демократии необходим, 77 % улан-удэнских студентов поддерживают их в
этом.
Для томских студентов «грязные» и «черные» технологии избирательной
борьбы менее приемлемы и более безнравственны (47 %), чем для их сверстников из Бурятии (39 %). Однако стоит отметить, что доля принимающих
данные технологии и считающих их вполне возможными ничуть не меньше
(41 и 46 % соответственно).
Высокий уровень одобрения молодежью антитехнологий в избирательном процессе отражает общие тенденции эволюции молодежного сознания.
Эта эволюция идет в направлении усиления прагматизма. Для большинства
молодых людей применение неправовых и аморальных по своей сути средств
политической борьбы не является принципиально недопустимым.
Исследование выявило отношение студентов к типу избирательных систем. Наиболее популярной среди студентов Томска и Улан-Удэ стала мажоритарная система (35 и 30 % соответственно), 27 и 26 % респондентов отметили смешанную систему, 14 и 15 % соответственно отдали предпочтение
пропорциональной системе, равнодушными остались 16 % томских и 18 %
бурятских студентов.
Для опрошенных студентов предпочтительнее голосовать за определенного кандидата по одномандатному округу, чем отдавать свой голос за партийные списки. Это легко объяснимо, так как, во-первых, партийные списки
зачастую представлены лицами, которые не планируют занимать депутатские
места, а при прохождении в представительный орган своё место они уступают менее известным кандидатам. Во-вторых, налицо недоверие к партийным
структурам в целом.
В современном обществе, несмотря на социально-экономическую стабильность, прослеживается рост протестного голосования. Решение власти об
исключении графы «против всех» в избирательных бюллетенях фактически
блокирует получение адекватной информации о данном протестном голосовании [4. С. 4]. Нами была предпринята попытка выяснить настроение студенческой молодежи в отношении данной проблемы. Томские студенты более озабочены вопросом возвращения в избирательный бюллетень строки
«против всех» (72 %), в то время как для бурятских студентов этот вопрос
важен в чуть меньшей степени (57 %). Стоит признать, что студенты обоих
регионов высказываются за возвращение графы «против всех» абсолютным
большинством, но тот факт, что у томских студентов доля в поддержку этой
идеи больше, наводит на мысль о недовольстве предлагаемым выбором. Молодежь не желает выбирать из предложенных кандидатов и партий и предпочитает голосовать «ногами», т.е. отказывается ходить на выборы. Возможно,
появление графы «против всех» повысило бы явку студенческого электората,
но только лишь его протестной части.
Важным звеном механизма формирования политической культуры молодежи является политический опыт. Личность формируется, усваивая опреде-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Сравнительный анализ электорального поведения студенческой молодежи
155
ленную часть того опыта, который накапливается в политической культуре
общества или группы [5. С. 128]. Опрошенные студенты имеют незначительный электоральный опыт. Так, 31 % томских и 22 % улан-удэнских студентов участвовали в выборах. Главная причина столь низкой электоральной
активности не зависит от воли студентов. По их утверждениям, они являлись
не достигшими избирательного возрастного ценза на момент выборов. Осознанно бойкотировали выборы 22 % томских и 15 % улан-удэнских студентов.
В целом организация выборов оценена студентами на «хорошо» и «удовлетворительно». Студенты единодушно отметили следующие отрицательные
моменты: недостаточное информирование о кандидатах, некорректное составление списков и грубость со стороны членов избирательных комиссий.
Избирательные планы и мотивы электорального поведения. Невзирая на
критику выборов и на протестные настроения, 57 % томских студентов намерены принять участие в ближайших выборах, 15 % не планируют участвовать в выборах и 28 % пока не определились. Схожая картина и среди студентов Улан-Удэ – абсолютное большинство намерено участвовать в будущих выборах (66 %), 9 % студентов отрицают такую возможность, 25 % пока
не определились в своем решении.
Мотивы участия в выборах также схожи. Преобладающий мотив для
электорального поведения студентов Томска – желание участвовать в решении общественных проблем. Именно этим объяснили свое намерение участвовать в будущих выборах 39 % молодых людей. Второй по значимости вариант «это мой гражданский долг» (26 %). Затруднились с ответом 17 % респондентов. Варианты: «потому что заставят» и «этого требует закон» выбрали соответственно 8 и 5 % респондентов. Остальные мотивации оказались
еще менее значимыми.
Главным мотивом студенты г. Улан-Удэ признали желание участвовать в
решении общественных проблем (45 %); выборы – как свой гражданский
долг воспринимают 37 % студентов, 8 % считают, что этого требует законодательство, 4 % затруднились ответить, 3 % придерживаются конформистских идей, т.е. пойдут на выборы, как большинство из их окружения, 2 % студентов признают, что их могут заставить пойти на выборы, и только 1 % будет делать это по привычке.
Позитивные мотивы участия студентов в выборах могут быть ранжированы следующим образом:
– на первом месте по значимости стоят мотивы социального призвания и
гражданского долга (больше половины опрошенных – сумма указавших варианты ответов: хочу таким образом участвовать в решении гражданских и
общественных дел и это мой гражданский долг);
– на втором месте – вербальное требование закона, несмотря на то, что он
не требует обязательного участия в выборах российских граждан;
– на третьем – корпоративная солидарность (так поступает большинство
людей из окружения респондента);
– на четвертом – влияние традиции (вариант ответа на поставленный вопрос: по привычке).
Позиция абсентеизма обычно детерминирована различными причинами,
которые получили свою интерпретацию в литературе по проблемам избира-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
156
А.П. Воробьев
тельного процесса. Сформулированные в научных исследованиях выводы в
целом получили подтверждение в ходе проведенного нами исследования [6].
Для студентов обоих регионов главной причиной неучастия является неверие в объективность выборов. Однако для томских студентов доля сравнительно выше, 37 % томских студентов, против 26 % бурятских студентов.
Различия в ответах «нет достойных кандидатов» и «моё участие в них ничего
не решит» являются незначительными.
Мотивы неучастия студентов в выборах можно сгруппировать следующим образом.
Первый мотив: отрицательное отношение к конкретным избирательным
технологиям. К сторонникам данной позиции следует отнести тех, кто указал
следующие причины неучастия: не верю в объективность выборов; устал от
выборов; не вижу достойных кандидатов; не нравятся технологии, используемые в избирательной борьбе. Высокая доля студентов, ответивших именно так, свидетельствует о негативном отношении к конкретной избирательной практике. Подобные установки можно объяснить, во-первых, недоверием
к деятельности избирательных комиссий, во-вторых, все более активным использованием в избирательной борьбе так называемого «черного пиара», наличием злоупотреблений в организации избирательных кампаний.
Второй мотив: негативное восприятие выборов вообще. Он соответствует
апатичному типу электорального поведения. Данный тип характеризуется
«активной политической пассивностью», уверенностью в том, что все равно
ничего не получится.
Третий мотив: неосознанный. Без каких-либо причин отказываются участвовать в выборах 9 % томских студентов и 11 % их улан-удэнских сверстников. Это весьма низкий показатель. Он свидетельствует о том, что молодые
люди все чаще стараются строить свою жизнь, опираясь на рациональный
расчет, и все реже надеются на русское «авось».
Молодые люди, сохраняя в своем большинстве установку на участие в
выборах в качестве избирателей, абсолютно не приемлют ситуацию выдвижения собственной кандидатуры на выборные должности. Отрицательно ответили на этот вопрос 72 % томских и 59 % бурятских студентов. Чуть оптимистичнее выглядит позиция возможного участия в качестве кандидата среди
улан-удэнцев (29 %), томичи настроены менее позитивно (18 %). Можно
предположить, что такой высокий процент отрицательного ответа обеспечили студенты в возрасте от 18–20 лет, так как данные студенты обучаются на
первых курсах вузов и еще не успели освоиться в роли активных участников
политического процесса. Но, как показало исследование, данная гипотеза
оказалась неверной. Большая доля студентов в возрасте 21–24 лет ответили
отрицательно (80 % – Томск; 65 % – Улан-Удэ), в то время как студенты
младших курсов реже отрицали такую возможность (68 % – Томск и 55 % –
Улан-Удэ).
Нежелание реализовывать своё пассивное избирательное право можно
интерпретировать низким уровнем доверия к политическим деятелям, а также боязнью ввязываться в «грязный» мир политики. Еще одной причиной
низкой активности студентов в желании выдвинуть свою кандидатуру на выборы можно назвать большое количество трудностей, которое поджидает
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Сравнительный анализ электорального поведения студенческой молодежи
157
молодых людей при принятии такого решения. Это в первую очередь недостаточность опыта, финансовых и административных ресурсов, популярности
и узнаваемости среди электората. Все перечисленное в совокупности заставляет молодежь отказываться от идеи идти в большую политику, предоставляя
это право людям старшего поколения.
Более позитивно выглядит ситуация с желанием студентов работать в период выборов в избирательных комиссиях и в качестве наблюдателей на выборах. Работать в избирательной комиссии готовы более 40 % студентов обоих регионов. Схожая картина с готовностью студентов участвовать в роли
наблюдателей на выборах. Исследование выявило, что это преимущественно
девушки, которые позитивно воспринимают идею участия в избирательном
процессе в качестве наблюдателя и, вероятно, в наибольшей степени сохранили чувство социальной ответственности и готовность участвовать в решении общественных дел.
Для выявления электоральных предпочтений студентам было предложено
указать, какую партию они поддержали бы на выборах. Большинство студентов Томской области отдали предпочтение партии «Единая Россия» (28 %),
следующим по популярности стал ответ «не пошел бы на выборы» (27 %),
вторая же по популярности партия – ЛДПР (21 %), КПРФ получила 9 %, на
1 % меньше отдано Справедливой России, Правое дело получило 4 %.
С первого взгляда полученные данные могут показаться необычными, но
только для человека, который не знаком с политическими традициями
региона. Если в среднем по России «Единая Россия» набирает более
половины голосов на федеральных и региональных выборах, то для Томской
области свойственна другая тенденция. Так, согласно официальной
статистике, по результатам голосования по единому избирательному списку
на выборах депутатов Думы города Томска V созыва «Единой России» было
отдано всего 42,5 % голосов, второе место с результатом 23,13 % заняла
ЛДПР, КПРФ довольствовалась результатом 15,89 %, Справедливая Россия –
8,40 %, Яблоко – 4,82 %, Правое дело – 2,03 % [7. С. 57]. Бросается в глаза
активная поддержка ЛДПР. Таким образом, электоральные предпочтения
студенческой молодежи вполне вписываются в общую модель электоральных
предпочтений региона.
Совсем иная картины складывается в Республике Бурятия. Большинство
опрошенных студентов отдали предпочтение партии «Единая Россия» (54 %),
следующим по популярности стал ответ «не пошел бы на выборы» (17 %),
вторая же по популярности партия – ЛДПР (10 %), КПРФ получила 8 %, 6 %
отдано за Справедливую Россию, Правое дело, Патриоты России и Яблоко
получили по 2 % (рис. 1).
По сравнению с результатами выборов в Госдуму 2007 г. по Республике
Бурятия сохраняется высокая поддержка партии «Единая Россия». Неудивительно, ведь именно в текущем году состоялось празднование 350-летия добровольного присоединения Бурятии к России, ввиду чего под эгидой «Единой
России» в Бурятии было построено большое количество культурных и спортивных сооружений, что непременно сказалось на имидже партии [8]. ЛДПР
в Бурятии не пользуется такой популярностью, как в Томской области.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
А.П. Воробьев
158
Электоральные предпочтения
0
1. Единая Россия
2. КПРФ
3. ЛДПР
4. Патриоты России
5. Правое дело
6. Справедливая Россия
7. Яблоко
8. Не пошел бы на выборы
10
20
30
28
12
24
2
2
89
10
40
50
60
54
21
68
17
Томск
27
Улан‐Удэ
Рис. 1. Электоральные предпочтения студентов
Примечательна разница в долях ответов «не пошел бы на выборы», которая свидетельствует о высоком уровне абсентеизма среди студентов Томской
области.
В ходе исследования была предпринята попытка выявить лидеров общественного мнения, чье влияние сказывается на электоральном поведении студенческой молодежи.
Томские студенты оказались более самостоятельными. Доля отметивших
вариант «только собственное» – 37 %, «мнение родственников и друзей» –
27 %. Полученные данные соответствуют результатам исследования «Социальный портрет молодежи города Томска», проводимого в мае текущего года.
Исследователи заявляют, что в решении собственных проблем томские студенты в большинстве случаев готовы рассчитывать лишь на свои собственные силы (77 %). Половина опрошенных надеются также на помощь родственников (51 %), а чуть более трети учащихся высших и начальных профессиональных учреждений – на помощь друзей (37 %) [9].
Улан-удэнцы считают наиболее важным при определении своего участия
в выборах мнение своих родственников и друзей (33 %), вариант «только
собственное мнение» отметили 26 %. Скорее всего, разница в ответах объясняется спецификой двух регионов. Томск – студенческий город, славящийся
своим университетским образованием, который каждый год привлекает огромное количество студентов со всей Сибири и стран ближнего зарубежья.
Находясь вдали от дома, студенты становятся более самостоятельными и
принимают решения, чаще опираясь на своё собственное мнение. В Улан-Удэ
стекаются преимущественно студенты из районов республики, а также близлежащих регионов. Они имеют возможность посещать своих родственников
чаще, чем их сверстники, обучающиеся в г. Томске. Как следствие, влияние
семьи и друзей сохраняется в течение студенческой жизни. Другие варианты
оказались менее значительными.
В ходе исследования мы попытались выявить основные источники информирования студентов об избирательных кампаниях. Все эти источники
можно разделить на несколько групп: к первой группе относятся: центральное, республиканское и местные телеканалы; ко второй группе – местные
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Сравнительный анализ электорального поведения студенческой молодежи
159
газеты, центральная пресса, республиканская пресса, письма и листовки;
третьим по значимости источником информации об избирательном процессе
стал Интернет.
Телевидение было и остается одним из главных источников получения
информации. Студенты Томска отдают предпочтение телевидению в 27 %.
Для томских студентов вторым по популярности источником информации
является Интернет (18 %). Но томские ученые, несмотря на то, что пальма
первенства отдана в последнее время электронным СМИ, считают, что печатное слово также слышно и значимо, особенно в период выборных кампаний [10. С. 130]. В соответствии с этим тезисом на третьем месте расположились печатные издания (16 %).
Источники информации.
0
2
4
6
8
10
12
16
18
20
12
12
Центральное ТВ
8
Региональное ТВ
7
Местное ТВ
3
Цетральная пресса
Региональная пресса
14
2
9
9
4
3
Местная пресса
11
Интернет
11
Томск
17
18
Улан‐Удэ
Рис. 2. Источники информации об избирательном процессе
В Бурятии ситуация несколько иная. Студенты г. Улан-Удэ предпочитают
традиционные источники информации (телевидение – 30 %, газеты – 24 %),
вместо более современных (Интернет – 11 %) (рис. 2). Одной из главных причин такого явления следует считать невысокий уровень экономического развития региона. В силу специфики региона, его удаленности от европейской
части России в Бурятии сохраняются консервативные традиции, а политическая и общественная сфера менее подвержена стремительным нововведениям
и инновациям. Стоимость услуг провайдеров по оказанию доступа в Интернет на порядок выше, чем в регионах с более развитой экономикой, поэтому
не все студенты могут себе позволить выход во Всемирную сеть.
Студентам не интересно радио, встречи с членами избирательных комиссий, заседания клубов молодых избирателей, лекции и беседы. Лишь 1–2 %
респондентов вообще не интересуется информацией об избирательных кампаниях, что вселяет оптимизм.
В своем электоральном поведении молодые люди ориентированы главным образом на собственные интересы, а также учитывают интересы родственников и друзей.
У большинства молодых людей сохраняется потребность в информации
об избирательном процессе, но, судя по полученным результатам, она не
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
160
А.П. Воробьев
удовлетворяется за счет коммуникационных каналов, активно используемых
в ходе кампаний.
Результаты исследования показали, что большинство молодых людей
знакомы с основными нормативными актами, регламентирующими избирательный процесс. Студенты обоих регионов хорошо знакомы с ФЗ «О выборах Президента РФ», лишь 18 % томских и 14 % улан-удэнских студентов не
имеют никакого представления о нем. Плохо осведомлены о законодательстве своей области томские студенты (43 %). Несмотря на усилия, предпринимаемые сегодня различными социальными институтами по формированию
электорально-правовой культуры молодежи, ее состояние может быть в целом оценено как недостаточно удовлетворительное. Практически половина
молодых людей демонстрирует свою недостаточную компетентность в отношении нормативных актов, регламентирующих выборы.
Позитивным фактором является стремление молодежи повысить свой уровень знаний избирательного законодательства (53 % в Томске, 61 % – в УланУдэ). Но одновременно это является и свидетельством неудовлетворенности их
существующим уровнем просвещения и информирования в сфере избирательного права. Большая часть опрошенных респондентов хотели бы получать дополнительные знания в области избирательного законодательства.
Для студентов Томска и Улан-Удэ более важными являются выборы федерального уровня (53 и 63 % соответственно), чем выборы регионального и
местного уровней. Складывается парадоксальная ситуация: выборы региональной и местной властей, которые призваны быть ближе к народу, решать
его проблемы, в меньшей степени интересуют избирателя, чем выборы главы
государства или парламента.
Подводя итог, можно сделать вывод о различиях в электоральном поведении студентов Томской области и Республики Бурятия. Для томских студентов наиболее характерен нонконформистский тип поведения. Студенты
негативно воспринимают выборы, более самостоятельны в своих суждениях
и действиях. Парадокс, но, при всем негативе и низкой вере в способность
выборов решить молодежные проблемы, в большинстве своем студенты думают, что выборы в современной России все-таки нужны. Студенты не против самой процедуры, которая признается как необходимость, но, вероятно,
не сбываются ожидания, которые связаны с избирательным процессом. В
электоральных предпочтения томские студенты выражают протестные настроения, отдавая предпочтения голосованию «ногами» или оппозиционным
партиям. Студенты Улан-Удэ тяготеют к конформистскому типу голосования. Выборы воспринимаются более позитивно, поддерживается их необходимость, оказывается безоговорочное доверие партии власти. Что неудивительно, ведь Бурятия – дотационный регион, зависящий от финансовых вливаний из федерального центра. Поэтому высокий процент на выборах – гарантия денежных субсидий. Многие студенты это понимают и голосуют рационально. Идеи протестного голосования проявляются в меньшей степени.
Литература
1. Пищулин Н.П. Политическое лидерство и электоральный процесс // Полис. 1998. № 3.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Сравнительный анализ электорального поведения студенческой молодежи
161
2. Римский В.Л. Клиентелизм как фактор электорального поведения российских граждан //
Решение есть всегда… М.: Фонд ИНДЕМ, 2001. С. 145–152.
3. Чупров В.И., Зубок Ю.А., Уильямс К. Молодежь в обществе риска. М.: Наука, 2001.
4. Парфенова О.В. Электоральное поведение в условиях трансформации российского общества: дис. ... канд. полит. наук: 23.00.02. М., 2006 [Электронный ресурс]. – Режим доступа:
http://www.lib.ua-ru.net/diss/cont/190815.html
5. Шайдуллин Т.Т. Состояние и тенденции развития политической культуры студенческой
молодежи в современном обществе (социально-философский анализ): дис. … канд. филос. наук; 09.00.11. Уфа, 2010 [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://www.lib.ua-ru.net/diss/
cont/378667.html
6. Бушенева Ю.И. Абсентеизм как фактор избирательного процесса в современной России:
дис. ... канд. полит. наук : 23.00.01. СПб., 2007 [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://
www. lib.ua-ru.net/diss/cont/170344.html
7. Выборы депутатов Думы Города Томска пятого созыва. Сборник электоральной статистки. Томск, 2010.
8. Владимир Путин примет участие в празднествах по случаю 350-летию вхождения Бурятии в состав России [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://www.rg.ru/ 2011/ 07/01/
buryatiya-anons.html
9. Лицо студента общим выраженьем [Электронный ресурс]. – Режим доступа:
http://expert.ru/siberia/2011/23/litso-studenta-obschim-vyirazhenem/
10. Щербинин А.И., Гоманович Н.В., Ершова И.А. СМИ как фактор российского политического процесса на рубеже XX–XXI вв. (аксиологический аспект) // Вестник Томского государственного университета. 2007. № 294. С. 129–131.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ВЕСТНИК ТОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА
2012
Философия. Социология. Политология
№3(19)
УДК 323.3:159.923 + 32.019.51
Д.М. Васильковская
МИР ИМИДЖЕЙ КАК ПОЛИТИЧЕСКАЯ РЕАЛЬНОСТЬ
Рассматривается феномен политического имиджа в контексте виртуальной политической реальности. Исследуется сущность виртуальной реальности, ее основные
характеристики и особенности существования. Формулируется обобщенное определение политического имиджа в контексте виртуальности. Мир имиджей рассматривается как особая политическая реальность.
Ключевые слова: политический имидж, реальность, политическая реальность, виртуальная реальность, виртуальная политическая реальность.
Сфера политики в последние десятилетия претерпела колоссальные изменения. Стремительное развитие различных средств массовой информации
и коммуникации привело к тому, что трансформировалась сама суть политики. Известный французский социолог П. Шампань считает, что возникла
своеобразная новая, основанная на логике символического господства, политическая игра [1. С. 36]. Основной действующей силой в этой игре выступают средства массовой информации, использующие для привлечения максимально большой аудитории технологии массовой коммуникации, специалистов по имиджу, политическому маркетингу и рекламе. Сама же политика
превращается в своеобразный театр, где лидеры-актеры играют свои роли,
написанные для них советниками по коммуникации. По мнению Т.Х. Эриксена, «главным капиталом политиков стали не политические идеи или способность видеть целое, а умение выступать в средствах массовой информации» [2. С. 138]. Таким образом, можно сделать вывод, что современная политика представляет собой некую виртуальную политическую реальность,
где главными действующими лицами являются уже не сами политики, а их
искусственно созданные образы – политические имиджи [3. С. 44]. Соответственно, заявленная тема является чрезвычайно актуальной и значимой, так
как до сих пор существует множество разночтений в определении сущности
феномена политического имиджа, особенно в контексте виртуальной политической реальности.
Теоретической основой нашего исследования преимущественно будут
являться представления А. Шюца о смысле, знании и реальности. Следует
отметить, что социология знания Шюца базируется, прежде всего, на понимании сознания Э. Гуссерля. Содержанием сознания выступает все множество восприятий, актов понятийного мышления, образов фантазий и отражений, предположения и сомнения, желания, волнения и многое другое [4.
С. 323]. То есть сознание определяется, прежде всего, через категорию «переживание» и представляет собой некую целостную идеальную реальность,
состоящую из структурных единиц, каждая из которых и означает «пережитое» [4. С. 324–328]. При этом Гуссерль отмечает, что сознание направлено
на интенционные объекты, в свете чего становится абсолютно равнозначным,
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Мир имиджей как политическая реальность
173
существуют ли они в объективной действительности или нет [4. С. 350].
Сознание выступает как наслоение пластов, представляющих собой определенный запас знаний, и именно эти знания и определяют интерпретацию человеком тех или иных событий и явлений [5. С. 703–704]. Фактически сознание, по Гуссерлю, является многоуровневым феноменом, который определяет, каким образом человек воспринимает действительность и какие явления
представляются ему реально существующими. То есть объекты вовсе не даются изначально, они порождаются созидательным, креативным актом самого сознания, реальность же имеет конструктивистский характер.
В отличие от Гуссерля А. Шюц рассматривает смысловую структуру социального мира. Он выделяет «субъективный смысл» как обозначение «угла
зрения при взгляде на собственное переживание» [6. С. 732] и «объективный
смысл», который рассматривается уже как интерсубъективный феномен, т.е.
объективные смысловые элементы содержания и системы, в которые они
объединяются – язык, искусство, наука и т.д., – предшествуют всякой интерпретации в качестве интерпретативных схем [6. С. 723]. Автор подчеркивает
особую роль опыта в процессе осмысления явлений и процессов, то есть при
осуществлении интерпретации весь жизненный мир подводится под схему
коллективного опыта. Человек здесь выступает конституирующим субъектом
и выполняет конструирующую роль, используя схемы обыденного сознания
для своей проективной деятельности [6. С. 734, 782–784]. В целом весь предшествующий опыт определяется Шюцем как «запас наличного знания», который представляет собой некую систему типизированных конструктов, помогающих индивиду ориентироваться в окружающем мире [7. С. 11].
Однако мир политики, несомненно, является особым феноменом социального мира. Этот мир воспринимается и переживается людьми преимущественно символически, и главными действующими лицами здесь являются
вовсе не люди, а определенные типы, выполняющие свои вполне конкретные
и достаточно четко закрепленные роли, которые, в свою очередь, легко могут
быть интерпретированы другими людьми. Особое значение в этом процессе
имеет политическая культура, так как именно она содержит в себе базовый
набор особых типизаций в сфере политики. Шюц подчеркивает, что повседневное знание имеет интерсубъективный характер, так как люди живут среди себе подобных, они связаны друг с другом различными связями. Это значит, что люди живут в мире культуры, «поскольку изначально мир повседневной жизни является для нас универсумом значений, текстурой смыслов,
которые мы должны интерпретировать, чтобы найти в нем свое место и поладить с ним» [7. С. 13].
Шюц вводит и важную для нашей работы категорию «реальность». Она
представляет собой «конечную область значения», так как значение переживаний и конституирует реальность, это некий мир опыта [8. С. 424]. И существует множество таких субъективных миров, которым люди придают черты
реальности. Эти миры конституируются, прежде всего, когнитивным стилем,
представляющим собой совокупность тех отличительных черт реальности,
которыми люди наделяют некую область значений. Мир политики также является определенной областью значений, т.е. особой реальностью.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
174
Д.М. Васильковская
Фактически можно говорить и о существовании специфического мира
имиджей, который представляет собой реальность, обладающую в глазах людей несомненной достоверностью и непосредственно влияющую на восприятие ими носителей этих типизированных ролей-имиджей.
Особым политическим миром, практически сложившимся к концу XX в.,
стало постсовременное общество с ярко выраженной виртуализацией сферы
политического. Ги Дебор характеризует современный мир как зрительский,
некий псевдомир, спектакль, где главенствуют образы рекламы и пропаганды. Очевидно, что такой мир является искусственно созданным и не отражает
объективной действительности. При этом индивидуальные реальности становятся зависимыми от общественной власти и, как правило, ею же и конструируются [9. С. 26]. Дебор пишет, что технологически, когда «сконструированный и выбранный кем-то другим образ становится главной связью индивида
с миром, на который прежде он смотрел сам, – то в каждом месте, где бы он
ни оказался, очевидно, он будет узнавать лишь образ, несущий в себе все,
потому что внутри одного и того же образа безо всякого противоречия можно
располагать что угодно» [9. С. 136].
Э. Аронсон и Э. Пратканис, в свою очередь, определяют современный
мир как эпоху пропаганды. Они отмечают, что пропаганда сейчас – это не
политика лжи, характерная лишь для тоталитарных режимов, а «массовое
«внушение» или влияние посредством манипуляции символами и психологией индивидуума» [10. С. 28]. Пропаганда включает в себя основанное на
предрассудках и эмоциях использование разнообразных символов, образов,
лозунгов. При этом какая-либо точка зрения распространяется таким образом, чтобы получатель сообщения «добровольно» принимал такую позицию
и даже считал ее своей собственной [10. С. 28–29].
На наш взгляд, саму сущность виртуальной реальности наилучшим образом можно раскрыть с помощью понятия симулякра. В частности, В.А. Емелин, беря за основу теории Ж. Делеза и Ж. Бодрийяра, замечает, что симулякр представляет собой некий знак, который приобрел собственное бытие и
начинает творить собственную реальность. Фактически он перестает быть
знаком по своей сути, это уже некое виртуальное тело и сама виртуальная
реальность представляет собой пространство симулякров [12]. В сфере политики такими симулякрами становятся политические имиджи, которые, взаимодействуя друг с другом, создают собственную реальность, а сама объективная действительность фактически перестает восприниматься реально существующей и значимой и заменяется образами.
Стоит отметить, что эпоха постсовременности характеризуется такой
специфической политической реальностью, в которой главенствуют, прежде
всего, виртуальные информационные технологии и особые средства массовой информации. Фактически, виртуальным становится сам способ передачи
и получения информации. Ж. Бодрийяр отмечает, что постсовременная коммуникация является коммуникацией однонаправленной, когда «ответ» лишь
симулируется, а модели значимости навязываются [11. С. 209]. То есть фактически можно говорить о существовании определенных кодов, которые задают рамки интерпретации событий и явлений.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Мир имиджей как политическая реальность
175
Конструированию виртуальной реальности в целом и политических
имиджей в частности способствуют различные средства массовой информации и коммуникации, и прежде всего телевидение. Так, П. Вирилио пишет о
том, что «телеприсутствующие» события становятся более реальными и значимыми, чем существующие в действительности. Сама же виртуальная реальность состоит в «увеличении оптической плотности подобий реального
мира» и наиболее заметной стороной виртуализации является всеобщая визуализация. И именно телевидение формирует тот виртуальный мир, который
все активнее заменяет собой окружающий реальный мир [13. С. 19–20]. Особую роль визуального образа как совокупности знаков и символов подчеркивает также А. Бергер. Он пишет, что образ (а для нас образ и имидж являются
синонимами) представляет собой такой набор символов, каждый из которых
имеет собственное значение. Более того, существуют образы, обладающие
различными уровнями значений и взаимодействий между ними. Образы являются, прежде всего, продуктами воображения и способствуют конструированию реальности восприятия [14. С. 18, 69]. Итак, очевидно, что в деле формирования, поддержания и трансформации имиджей политических акторов
телевидение играет определяющую роль, так как именно оно способно наглядно и зрелищно сформировать нужный образ.
В свете вышеизложенного стоит отдельно остановиться на определении
имиджа в целом и политического имиджа в частности. Этимологически слово
«имидж» – английское, произошедшее, в свою очередь, от латинского
imago – изображение, подобие. На сегодняшний день в английском языке
существует множество значений этого слова, среди которых: образ, изображение, олицетворение, представление (о чем-либо), репутация, престиж [15].
В.Г. Кисмерешкин и И.Я. Рожков считают, что суть имиджа заключается в
том, что он представляет собой некое искусственное образование, связанное
с некоторыми реальными особенностями объекта. Он программирует сознание и манипулирует им [16. С. 120–121]. Имидж, профессионально сконструированный и продвигаемый в массовое сознание, «ненавязчиво навязывает» целевой аудитории определенное восприятие информации о событиях,
явлениях и предметах. Он выделяет тот или иной объект из ряда других, наделяя его дополнительными характеристиками. В результате имидж создает
заданную установку, определяющую поведение людей по отношению к данному объекту. С помощью имиджей меняются устоявшиеся стереотипы и
мифологемы, для чего следует тщательно отбирать информацию и использовать адекватный вербальный и визуальный язык [17. С. 17–18]. Одной из
важнейших характеристик имиджа является его интерактивная природа, то
есть он всегда рождается в процессе субъект-объектного взаимодействия, или
символической коммуникации. Особую роль при этом играет имиджмейкер –
создатель имиджа [18. С. 8].
Таким образом, можно сформулировать обобщенное определение политического имиджа. Политический имидж представляет собой искусственно
созданный конструкт, симулякр, действующий в сфере виртуальной политической реальности. Проникая в сознание аудитории, он влияет на восприятие
людьми событий и явлений. Ключевую роль при формировании политического имиджа играет имиджмейкер, от деятельности которого напрямую за-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
176
Д.М. Васильковская
висит эффективность воздействия того или иного образа на аудиторию. При
этом процесс восприятия осуществляется в рамках определенной политической культуры, которая содержит в себе особые коды, тот социальнокультурный опыт, который и влияет на качество и особенности восприятия.
Кроме того, учитывая множественность реальности, можно говорить и о
множественности политических имиджей, которые в совокупности представляют собой особый мир, являющийся, в свою очередь, специфической политической реальностью, которая формируется в умах людей с помощью современных средств массовой информации и коммуникации.
Литература
1. Шампань П. Делать мнение: новая политическая игра. М.: Socio-Logos, 1997.
2. Эриксен Т.Х. Тирания момента. Время в эпоху информации. М.: Весь Мир, 2003.
3. Щербинина Н.Г. Конструирование виртуальной реальности и героический брендинг политического товара // Политический маркетинг. 2009. №2. С. 34–57.
4. Гуссерль Э. Логические исследования. М.: ДИК, 2001.
5. Гуссерль Э. Философия как строгая наука / Гуссерль Э. Логические исследования. Картезианские размышления. Кризис европейских наук и трансцендентальная феноменология.
Кризис европейского человечества и философии. Философия как строгая наука. Минск: Харвест М. АСТ, 2000. С. 667–743.
6. Шюц А. Смысловое строение социального мира // Шюц А. Избранное: Мир, светящийся
смыслом. М.: РОССПЭН, 2004. С. 687–1006.
7. Шюц А. Обыденная и научная интерпретация человеческого действия // Шюц А. Избранное: Мир, светящийся смыслом. М.: РОССПЭН, 2004. С. 7–50.
8. Шюц А. О множественных реальностях // Шюц А. Избранное: Мир, светящийся смыслом. М.: РОССПЭН, 2004. С. 401–455.
9. Дебор Г. Общество спектакля. М.: Логос, 2000.
10. Аронсон Э., Пратканис Э. Эпоха пропаганды: механизмы убеждения, повседневное
использование и злоупотребление. СПб.: Прайм-Еврознак, 2002.
11. Бодрийяр Ж. Реквием по масс-медиа // Поэтика и политика: Сборник статей. СПб.:
Алетейя, 1999. С. 193–226.
12. Емелин В.А. Виртуальная реальность и симулякры // [Электронный ресурс]. – Режим
доступа: http://emeline.narod.ru/virtual.htm (свободный)
13. Вирилио П. Информационная бомба. Стратегия обмана. М.: Фонд научных исследований «Прагматика культуры», 2002.
14. Бергер А. Видеть – значит верить. Введение в зрительную коммуникацию. М.: Вильямс, 2005.
15. Корпоративный имидж. [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://www.
effcon.ru / index.htm (свободный).
16. Рожков И.Я., Кисмерешкин В.Г. Имидж России. М.: РИПОЛ классик, 2008.
17. Рожков И.Я., Кисмерешкин В.Г. Бренды и имиджи. М.: РИП-холдинг, 2006.
18. Баталов Э.Я., Журавлева В.Ю., Хозинская К.В. «Рычащий медведь» на «диком Востоке» (образы современной России в работах американских авторов: 1992–2007). М.: РОССПЭН,
2009.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ВЕСТНИК ТОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА
2012
Философия. Социология. Политология
№3(19)
УДК 323.21
Е.Б. Григорьева
СОВРЕМЕННЫЙ ВЗГЛЯД НА ИССЛЕДОВАНИЕ
АВТОРИТАРНОСТИ В РОССИИ
Исследуется феномен авторитарности, широко распространенной в массовом
сознании россиян. Изложен новый подход к рассмотрению авторитарного синдрома
как последствия культурной травмы в результате политической и социокультурной
трансформации общества. Представлена динамика симптомов авторитарности,
которые проявляются в массовом сознании россиян с 1993 по 2011 г. Предложен
пакет мер, направленный на снижение уровня авторитарности в российском
обществе.
Ключевые слова: авторитарный синдром, посткоммунистическая трансформация,
культурная травма.
Интерес к проблематике политического сознания в посткоммунистических странах вызван тем, что в ситуации появления и углубления
рыночных отношений, формирования демократических институтов, усиливающейся поляризации социальных групп, роста неравенства доходов,
жизненных шансов и стартовых возможностей наблюдается усиление
проявления авторитарности массового сознания россиян. В связи с этим
актуализируется задача охарактеризовать природу авторитарности, выявить
причины ее устойчивости и проследить динамику, а также предложить пакет
мер, направленных на преодоление авторитарного синдрома в российском
обществе.
В политической науке возрос интерес к исследованиям политического
сознания и поведения граждан, столкнувшихся с политической и
социокультурной трансформацией в обществе, оказавшихся в условиях
демократического транзита и, соответственно, вынужденных осваивать
новые политические и культурные паттерны мышления и поведения.
Исследователи стали больше уделять внимания проблематике, связанной с
изучением взаимовлияния и взаимообусловленности политической культуры
и трансформации политических институтов в процессе демократического
транзита и социетальной трансформации общества в целом (Ш. Эйзенштадт,
Т. Парсонс, П. Бурдье, А. Ахиезер, Э. Баталов, Б. Поляков, Ю. Пивоваров).
М. Урнов обратил внимание на недооценку культурного фактора
демократизации, на отсутствие системных исследований, посвященных роли
и проблемам культуры в транзитологии [1. С. 6].
В данной статье речь пойдет, по преимуществу, о важной проблеме
взаимодействия между культурой и политикой в процессе политической (и
социетальной) трансформации – об актуализации и угрозе авторитарного
синдрома в результате культурной травмы, порождаемой переходом.
Прежде всего, следует уточнить используемые ключевые понятия:
политическая трансформация, культура, авторитарный синдром.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
178
Е.Б. Григорьева
Под политической трансформацией я имею в виду переход общества от
одной социально-экономической и политико-культурной системы к другой.
Под культурой буду понимать множество личных культур, каждая из
которых является непосредственным регулятором поведения и представляет
собой созвездие субъективных смыслов, ценностей, установок, стереотипов,
ролей, вкусов и стилей поведения [1. С. 7].
В современной науке имеется целый ряд ставших классическими работ,
посвященных содержанию авторитарного синдрома и условиям его
возникновения (Т. Адорно, Э. Фромм, Б. Альтемейер, Дж. Даккит, В. Райх,
К. Стеннер, Дж. Рэй). Имеется целый ряд работ, предлагающих различные
шкалы измерения степени авторитарности в обществе. Наиболее известной
шкалой измерения авторитарности является F-scale Т. Адорно [2. P. 501–572].
Понятие авторитарной личности, введенное Э. Фроммом, описывается с
помощью таких черт, как консервативность, реакционность, агрессивность,
жажда власти, ненависть к интеллигенции и представителям других
этнических групп, преклонение перед прошлым, вера в судьбу, восхищение
властью и желание ей подчиняться [3].
Т. Адорно (в соавторстве с Э. Френкель-Брюнсвик, Д. Левинсоном и
Р. Сэнфордом) в книге «Авторитарная личность» сформулировал понятие
«авторитарный синдром» и выделил черты, характеризующие авторитарную
личность – носителя авторитарного синдрома: иррациональное отношение к
власти, слепая вера в авторитет и некритическая оценка политического
руководства, иерархизация социального и политического пространств и,
следовательно, поиск внешнего врага, самоутверждение за счет унижения
слабого, проявление агрессии, культ силы и идея величия, суеверность и
проективность [4. С. 48–67].
Идеи Т. Адорно получили свое развитие в исследованиях канадского
социального психолога Б. Альтемейера. В 80-х именно Б. Альтемейер в
изучении авторитаризма сместил внимание с черт личности на анализ
скрытых установок и предрассудков. Работы канадского психолога
Б. Альтемейера, получившие широкое признание, велись в традициях
«Авторитарной личности», результаты его исследований перекликаются с
выводами оригинального исследования. Он разработал шкалу «правого
авторитаризма» (right-wing authoritarianism) для изучения комбинации
авторитарных установок: авторитарное подчинение, авторитарная агрессия и
конвенционализм [5. P. 2–3]. На главные вопросы в исследовании
авторитарности – Как формируются авторитарные установки? Каким образом
люди становятся авторитарными?, – по мнению Б. Альтемейера, позволила
ответить теория социального научения А. Бандуры, которая объясняла
регулирование
поведения
человека
посредством
взаимодействия
когнитивных, поведенческих факторов и факторов внешней среды [5. P. 54–
55].
Исследователь К. Стеннер, напротив, утверждала, что авторитарность
является универсальной глубинной предрасположенностью личности, которую трудно изменить. Авторитарность является динамической характеристикой личности и актуализируется, когда социальная сплоченность
находится под угрозой и культура становится фрагментарной. Она отмечает,
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Современный взгляд на исследование авторитарности в России
179
что авторитарный синдром является ответной реакцией на вызовы внешней
среды и является мощным предсказателем проявления нетерпимости в
обществе. При наличии угрозы в обществе, реальной или конструируемой
СМИ, авторитарные личности будут настроены на то, чтобы правительство
восстановило порядок различными средствами, включая подавление, силу и
жесткие санкции [6].
Социальный психолог Дж. Даккит сделал следующий шаг в изучении
авторитарности, перевел проблему на уровень группового поведения. По его
мнению, черты авторитарной личности – авторитарное подчинение, агрессия
и конвенционализм – отражает степень групповой сплоченности. Даккит
пришел к выводу, что авторитарная личность привержена ценностям своей
социальной группы и отвергает ценности других групп [7. С. 58–67].
Таким образом, целесообразно обобщить черты авторитарной личности,
которые были описаны, измерены и проанализированы в классических
работах, посвященных теории авторитарной личности, чтобы в дальнейшем
их использовать как индикаторы авторитарного синдрома.
Исследования авторитарности массового сознания российского общества
начали проводиться с 1990-х гг. Одной из первых именно социологических
работ, посвященных авторитарности в СССР, была статья «Насколько мы
готовы к демократии?» М. Урнова, вышедшая в 1989 г. В статье впервые
детально описаны различия демократического сознания и недемократического – авторитарного сознания, основанные на данных проведенных
социологических исследований [8].
Одно из первых кросскультурных исследований авторитарной личности
СССР и США было проведено М.А. Абалкиной и В.С. Агеевым, которое
показало, что уровень авторитарности сознания советских людей в период
подъема демократических ожиданий оказался значительно ниже, чем у
американских людей [9. С. 110–118]. Низкий уровень авторитарности
исследователями объяснялся положительными представлениями в отношении демократического будущего.
Результаты исследования «Радикальное обновление общества и проблема
авторитарной личности» (1992), проведенного В.А. Самойловой, свидетельствуют об укреплении и распространении авторитарности в российском
обществе. После подъема демократический ожиданий среди населения
последовал их спад. В работе В.А. Самойловой авторитарность определяется
как общепсихологический феномен, проявляющийся на всех уровнях
личностной структуры, детерминированный условиями жизнедеятельности.
В исследовании были проранжированы социальные группы по
выраженности авторитарных установок. Наиболее заметная авторитарность у
рабочих, инженерно-технических работников и учителей, в сравнении с
предпринимателями, преподавателями вузов, работниками сферы культуры и
студентами.
Один из существенных выводов исследования состоит в том, что
авторитарность не зависит от биологических и природных особенностей
индивида, напротив, образование – один из определяющих факторов
проявления авторитарности. Уровень образования определяет отношение к
методам воспитания, политическому инакомыслию, к предпочтительному
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
180
Е.Б. Григорьева
образу жизни, мировосприятию и «других». Индекс авторитарности у лиц,
имеющих высшее образование, значительно ниже (8.2), чем у лиц, не
имеющих и среднего образования (12.5) [10]. Сходные результаты в начале
2000-х гг. получили В. Юртайкин и Н. Дьяконова, которые исследовали
авторитаризм в системе установок российских и американских студентов [7.
С. 58–67].
В 1994 г. М. Урнов предпринял попытку количественной оценки
авторитарного синдрома, распространенного среди населения России,
посредством разработанной шкалы, включающей утверждения: коллективизм/индивидуализм; недружественность/дружественность окружающего
мира; неравенство/равенство взаимоотношений с окружающим миром;
склонность/несклонность
к
принятию
безусловных
авторитетов;
отрицание/принятие универсальности нравственных норм. Результаты
исследования свидетельствовали о том, что авторитарные представления
были доминирующими в морали и политике, несмотря на формирование
демократической инфраструктуры. Результаты указывали на сдвиг в сторону
роста авторитарности российского массового сознания в течение 1992–
1994 гг., и на зависимость уровня авторитарности от социальнодемографических характеристик, социально-психологических показателей и
от идеологических установок личности [11].
Социологическое исследование «Синдром радикального авторитаризма в
российском массовом сознании», проведенное под руководством М. Урнова
Фондом аналитических программ «Экспертиза» показало, что российское
общество «готово к принятию идеологии радикального авторитаризма». Речь
идет о: желании ограничить проживание в стране «лиц кавказской
национальности» (60%); об убежденности, что «национальные меньшинства
имеют слишком много власти и влияния в стране» (42%); о представлении,
что «взаимоотношения России и Запада всегда будут строиться на
недоверии» (50%); об убежденности, что «нашей стране нужны не столько
законы и политические программы, сколько сильные, энергичные лидеры,
которым бы народ верил» (66%); об убежденности, что «государство должно
гарантировать каждому приличную работу и достойный уровень жизни»
(68%) [12. С. 45–65].
Многочисленные теоретические и эмпирические исследования
авторитарного синдрома российского общества дают основания полагать, что
он с разной степенью интенсивности и распространенности присутствовал в
массовом сознании россиян в 90-х, в 2000-х гг., и сейчас у россиян
выявляются симптомы авторитарного синдрома.
Авторитарный синдром как последствие культурной травмы,
полученной обществом в ходе социокультурной трансформации.
Польский социолог Петр Штомпка предложил теоретико-концептуальное
объяснение посткоммунистических трансформаций [13]. П. Штомпка назвал
свою концепцию теорией культурной травмы. Он выделил шесть стадий
травматического состояния, с помощью которых можно описать постсоветские изменения в России и по-новому взглянуть на причины
устойчивости и преодоления авторитарного синдрома, широко распространенного в российском обществе.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Современный взгляд на исследование авторитарности в России
181
I стадия: благоприятные структурные и культурные предпосылки.
Общество теряет гомогенность, согласованность и стабильность, в нем
быстро возникают и распространяются конфликты и противоречия на всех
структурных и культурных уровнях организации. В России это состояние
стагнации советской экономики, явное экономическое и технологическое
отставание от Запада, огромный государственный долг, угроза утраты
статуса великой державы, обесценивание промышленного и военного
потенциала. Коренной перелом во всех сферах жизни: работа, отдых,
потребление, образование, участие в политике, религиозность.
II стадия: травматическое событие или ситуация. В России это крах
советской империи и исчезновение накоплений, обнищание населения,
приостановка предприятий, стремительный рост безработицы, статусная
деградация, рост преступности, кризис систем здравоохранения и
образования.
III стадия: травматическое состояние общества. Травматическая ситуация
может реально существовать, но не проявляться до тех пор, пока на нее не
наклеят ярлык общественной проблемы. Травматические ситуации
перерастают в травматическое состояние благодаря интерпретативным
действиям людей-агентов или СМИ. Люди-агенты способствуют активации
либо нейтрализации травматической ситуации. Одними травматические
события воспринимаются разрушительно, а для других они полезны и
желательны. Разную чувствительность и восприимчивость к травмам
П. Штомпка объяснил через дифференциацию доступа к фонду культурных
паттернов и интерпретации. Одни группы обладают более высокой
способностью восприятия и интерпретации травмы, тогда как другие не
располагают реальными средствами преодоления кризисной ситуации или
борьбы с ней. Решающим фактором преодоления травмы является наличие у
личности социального, культурного и образовательного капиталов.
IV стадия: формирование новой культурной системы. Появление новых
демократических институтов в ситуации нехватки или скорее отсутствия
людей, готовых действовать в новых политических, организационных и
культурных контекстах и столкновение несовместимых культур
спровоцировало активацию авторитарного синдрома в постсоветской России.
У тех, кто оказался несовместимым с новой средой, наблюдается высокий
уровень фрустрации с доминирующей установкой на подозрительность ко
всему.
V стадия: посттравматическая адаптация. Посттравматическая адаптация
предполагает использование либо активной стратегии преодоления
трудностей, либо, напротив, стратегии примирения с ними. Р. Мертон
предложил модели адаптации индивидов к реалиям общества, к активной
адаптации относятся инновация (креативный класс) и бунт (лидеры
экстремистских группировок), к пассивной – ритуализм и ретретизм (бомжи).
Пассивные стратегии адаптации, оказавшиеся доминирующими в российском
обществе, усугубляют последствия травматических событий и способствуют
устойчивости проявления авторитарного синдрома [14].
Другой аспект, на который следует обратить внимание, – у российского
правящего класса не оказалось ресурсов, опыта и достаточного уровня
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
182
Е.Б. Григорьева
знаний позитивной интерпретации последствий распада страны,
рационализации травмирующих событий, элита лишь интерпретировала
перемены в лозунгах «Голосуй или проиграешь», «Да-Да-Нет-Да», «Партия,
дай порулить».
VI стадия: преодоление травмы. Завершающая фаза преодоления травмы,
по сути, совпадает с окончанием переходного периода. П. Штомпка отмечает,
что средствами преодоления культурной травмы, наряду с наличием
высокого уровня образования, являются уровень толерантности, релятивистские взгляды и наличие больших социальных связей, которые служат
амортизаторами травм.
Что считать преодолением травмы или завершением «переходного»
периода? Какие политико-экономические и социокультурные изменения
констатируют преодоление культурной травмы и формирование новой
культурной системы? Проблема определения остается не решенной из-за
отсутствия надежного критерия оценки.
В обществах, переживающих политическую или социетальную
трансформацию, наблюдается всплеск ресентимента, основным содержанием
которого является авторитарный синдром. Иными словами, речь идет о
всплеске отторжения формирования новой культурной системы на
ценностном, когнитивном, эмоциональном и поведенческом уровнях. Причин
для активации авторитарного синдрома может быть очень много –
неэффективность власти, рост социального неравенства, коррупция,
ухудшение материальных и статусных характеристик жизни, разрушение
привычной ткани повседневного бытия в сочетании с необходимостью
приспосабливаться к новым, незнакомым и более сложным условиям –
словом, все обстоятельства, способные привести к крушению иллюзий и
надежд и тем самым породить фрустрацию [1].
П. Штомпка выделил симптомы травмы, которые распространяются в
обществе в результате травматического события:
1. Недоверие к институтам власти.
2. Недоверие к государству из-за нарушения традиции эгалитарного
патернализма.
3. Мрачный взгляд на будущее, страх неопределенности результата
перемен.
4. Ностальгия по прошлому, особенно с точки зрения оценки уровня
благосостояния.
5. Доминирующими являются чувства тревоги, недоверия, пессимизма и
апатии.
6. Политическая апатия населения, низкая гражданская инициатива.
Травма коллективной памяти в результате переоценки прошлого, роли
людей, значимости событий [15. С. 8–9]. На мой взгляд, это далеко не
исчерпывающий перечень всех симптомов травмы, которые выделил
П. Штомпка, перечень может быть дополнен.
Проявление авторитарного синдрома в российском массовом
сознании. Анализ политических процессов в современной России указывает
на тенденцию нарастания в общественном сознании авторитарности.
Основными компонентами авторитарного синдрома являются желание
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Современный взгляд на исследование авторитарности в России
183
жесткого политического управления, иерархизация социального пространства, неприятие политической конкуренции, патерналистское восприятие государства, уважительное отношение к фигуре сильного лидера,
склонность к ксенофобии и национализму, специфическое представление о
величии страны и недоверие к другим. Об этом свидетельствует анализ
результатов социологических исследований, проведенных за последнее
десятилетие [Левада-Центр, Фонд «Общественное мнение», ВЦИОМ, ФАП
«Экспертиза»].
Одна из черт авторитарной личности – нежелание брать на себя
ответственность, отказ от свободы в попытке преодолеть свое одиночество,
убеждение в том, что жизнь определяется силами извне [3]. Авторитарная
личность является антиподом демократической личности, для которой
внешний мир не является источником угроз, трудностей, страхов, ей
свойственно рассчитывать на собственные силы, брать на себя
ответственность за свои действия [16].
По данным опросов, проведенных аналитическим центром Юрия Левады,
в течение 2008–2011 гг., в ответах на вопрос «какие свободы из этого списка
особенно важны лично для вас», доля утверждавших «достаточная
защищенность государством в случае болезни, утраты работы, бедности»
возросла с 50 до 56%. Противоположного мнения «свобода от
государственного контроля, вмешательства государства в личную жизнь»
придерживались 22% респондентов в 2011 г. [17].
По мнению россиян, стране скорее угрожают рост цен и обнищание
населения (62%), чем произвол властей (17%), ограничение свобод (3%) и
угроза частной собственности (4%) [17].
Зачастую свобода россиянами противопоставляется порядку. Порядок
является одной из базовых ценностей авторитарной личности наряду со
стабильностью. Данные опросов ВЦИОМ показывают, что наиболее
значимыми ценностями для россиян являются: порядок (2004 г. – 60,61%;
2006 г. – 59%; 2009 г. – 58%), стабильность (2004 г. – 39,89%; 2006 г. – 38%;
2009 г. – 49%), справедливость (2004 г. – 52,62%; 2006 год – 57%; 2009 год –
52%), равенство (2004 г. – 15,29%; 2006 г. – 20%; 2009 г. – 24%).
Среди ценностей, скорее всего характерных для демократической
личности, распределение следующее: свобода (2004 г. – 43,01%; 2006 г. –
39%; 2009 г. – 40%), демократия (2004 г. – 19,41%; 2006 г. – 15%; 2009 г. –
15%), оппозиция (2004 г. – 1,75%; 2006 г. – 2%; 2009 г. – 1%), индивидуализм
(2004 г. – 1,44%; 2006 г. – 3%; 2009 г. – 4%), права человека (2004 г. –
28,96%; 2006 г. – 33%; 2009 г. – 36%)1.
По данным ВЦИОМ, с тем, что сейчас важнее для России «порядок, даже
если для его достижения придется пойти на некоторые нарушения
демократических принципов и ограничения личных свобод», чем демократия
были согласны: в 2000 г. – 89%; в 2003 г. – 51%; в 2005 г. – 51,66%; в 2007 г. –
1
ВЦИОМ. Доступ свободный: http://wciom.ru/zh/print_q.php?s_id=14&q_id=1127&date=10.03.2004
http://wciom.ru/zh/print_q.php?s_id=243&q_id=20040&date=22.03.2006 http://wciom.ru/ zh/print_q.php?s_
id=598&q_id=43339&date=05.04.2009
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Е.Б. Григорьева
184
48% и в 2008 г. – 54% респондентов1. Результаты опросов, проведенных
Левада Центром, подтверждают эти результаты. С тем, что сейчас важнее для
России «порядок в государстве», чем «соблюдение прав человека», были
согласны: в 1997 г. – 60%; в 2007 г. – 54%; в 2011 – 53% [17].
По данным социологических опросов, проведенных ВЦИОМ, практически неизменным остается то, что россияне понимают под порядком:
«политическая и экономическая стабильность страны» в 1994 г. – 38%; в
2010 г. – 41%; «строгое соблюдение законов» в 1994 г. – 32%; в 2010 г. –
24%; «социальная защита малоимущих слоев населения» в 1994 г. – 11%; в
2010 г. – 29%2.
В течение 1990–2011 гг. процент респондентов, считающих, что люди в
России имеют достаточно свободы, вырос с 30 до 51%. Установление и
поддержание порядка не ассоциируется у россиян с ограничением
демократических прав и свобод. Более того, согласно данным ВЦИОМ,
россияне демократию связывают с «равенством всех граждан перед законом»
(2005 г. – 44,87%; 2007 г. – 42%), «порядком и стабильностью» (2007 г. –
25%; 2010 г. – 19%), «экономическим процветанием страны» (2007 г. – 43%;
2010 г. – 28%)3.
Наличие симптомов авторитарного синдрома у россиян подтверждают
ответы на вопрос о том, как вы полагаете, «какая идея могла бы сейчас,
скорее всего, объединить российское общество»: стабильность (в 1995 г. –
18%; в 1998 г. – 24%; в 2005 г. – 35,44%), законность и порядок (в 1995 г. –
20%; в 1998 г. – 15%; в 2005 г. – 35%), сильная держава (в 1995 г. – 9%; в
1998 г. – 10%; в 2005 г. – 19,63%), тогда как идею свобода поддержали в
1995 г. – 3%; в 1998 г. – 1% и в 2005 г. – 9,88% россиян4.
Сознание россиян противоречиво, доминируют ценности порядка и
стабильности. На первом месте стоит вопрос о достижении и поддержании
достойного уровня благополучия, даже если придется сократить претензии на
свободу.
Ключевым элементом авторитарного синдрома россиян, на мой взгляд,
является патерналистское восприятие государства. Согласно данным
опросов, проведенных Левада-Центром, на протяжении двадцатилетия
остается неизменным, по мнению россиян, основной принцип взаимоотношений между государством и гражданами – «государство должно
заботиться о людях», так считали в 1990 г. – 57%; в 1997 г. – 68%; в 2007 г. –
1
ВЦИОМ. Доступ свободный: http://wciom.ru/zh/print_q.php?s _id=503&q_ id= 36690&date
=15.08.2000 http://wciom.ru/zh/print_q.php?s_id=422&q_id=33955&date=12.11.2003 http:// wciom.ru
/zh/print_q.php?s_id = 184&q_id=15030&date=14.07.2005 http://wciom.ru /zh/print _q.php?s_id=
278&q_id=22404&date=16.09.2007 http://wciom.ru/ zh/print_q.php?s _id=557&q_id=40139&date=
31.08.2008].
2
ВЦИОМ. Доступ свободный: http://wciom.ru/zh/print _q.php?s_id=483&q_ id=36128&date=
10.03.1994 http://wciom.ru/ zh/print _q.php?s_id=637&q_id=46038&date=09.01.2010
3
ВЦИОМ. Доступ свободный: http://wciom.ru/zh/print_q.php?s _id=163&q _id=13615&date
=28.05.2005 http://wciom.ru/zh/print_q.php?s_id=236&q_id=19626&date=20.05.2007 http://wciom.ru /zh/
print_q.php?s_id=637&q_id=46039&date=09.01.2010
4
ВЦИОМ. Доступ свободный: http://wciom.ru/zh/print_q .php? s_id=493&q_ id=
36373&date=20.06.1995 http://wciom.ru/zh/print_q.php?s_id=398&q_id=32240&date=15.08.1998 http://
wciom.ru/ zh/print_q.php?s_id=134&q_id=11404&date=07.08.2005
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Современный взгляд на исследование авторитарности в России
185
80%; и в 2011 г. продолжают так считать 83% населения [17]. Опросы
ВЦИОМ демонстрируют сходные результаты1.
Приемлемыми отношениями между обществом и государством, по
состоянию на 2011 г., 23% респондентов считают положение, когда
«государство дает нам немало, но можно требовать и большего». По мнению
27% россиян, государство не выполняет свои обязанности перед гражданами,
а 39% считают, что «сколько выполняет, столько и не выполняет» [17].
Российское общество предъявляет высокие претензии к государству,
видит государство собственником ключевых отраслей экономики (75% на
2004 г.), требует от государства гарантий в получении образования,
медицинской помощи, в организации досуга, по мнению 75% россиян, в
2011 г. «большинство людей в России не смогут прожить без опеки
государства» [17].
На предмет того, «какие социальные обязательства должно взять на себя
государство», россияне были согласны с тем, что «государство должно
помогать всем, кто нуждается в помощи», в 2000 г. – 19%, в 2005 г. – 44,25%,
противоположного мнения – «государство должно помогать только слабым и
беспомощным, которые не в состоянии обеспечить себя самостоятельно» –
придерживались в 2000 г. – 17%, в 2005 г. – 19,38% россиян2.
Социологические данные ВЦИОМ свидетельствуют о том, что, по
мнению россиян, именно государство должно регулировать рост цен и
устанавливать твердые цены на большинство товаров, предотвращать
падение доходов населения, заботиться о людях, обеспечить всех работой,
должно бороться с коррупцией, преступностью и с экономическими
кризисами, обеспечивать безопасность граждан, поддерживать социальную
справедливость и порядок, поддерживать благоприятный морально-нравственный климат в обществе, решать межнациональные проблемы,
контролировать крупный бизнес3.
Симптомом авторитарного синдрома является потребность в сильном
лидере. Данные социологических исследований Левада-Центра показывают,
что наблюдается рост симпатии в адрес сильного и властного лидера. С тем,
что «нашему народу постоянно нужна «сильная рука», были согласны: в
1994 г. – 35%; в 1996 г. – 37%; в 2006 г. – 42%; в 2010 г. – 44%; в 2011 г. –
42% населения [17]. Под «сильной рукой» подразумевается сильный лидер,
избранный в результате свободных и справедливых выборов, который
уважает и защищает своих граждан, решает сложные проблемы, стоящие
перед государством, и вправе использовать жесткие меры в случае
1
ВЦИОМ. Доступ свободный: http://wciom.ru/zh/ print_q.php?s_id= 272&q_id= 21923&date=
19.08.2007
2
ВЦИОМ. Доступ свободный: http://wciom.ru/zh/ print_ q.php?s_id=338&q_id= 27196&date=
30.07.2000 http://wciom.ru/zh/print_q.php?s_id=406&q_id=32637&date=07.02.2005
3
ВЦИОМ. Доступ свободный: http://wciom.ru/zh/print_ q.php?s_id= 573&q_id= 41173&date=
12.10.2008 http://wciom.ru/zh/print_q.php?s_ id=259&q_id= 21051&date= 25.03.2007 http://wciom.ru/zh/
print_q.php?s_id=419&q_id=33747&date=05.10.2006 http://wciom.ru /zh/print_ q.php?s_id=21&q_
id=1756&date=15.10.2004 http://wciom.ru/zh/print_ q.php?s_id= 342&q_id= 27555&date=15.05.2000
http://wciom.ru/zh/print_q.php?s_id=407&q_id=32689&date=21.06.2005 http:// wciom.ru/ zh/print_
q.php?s_id=173&q_id=14369&date=14.06.2005
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
186
Е.Б. Григорьева
необходимости1. По мнению россиян, «национальный лидер» – это тот, кто
«вызывает доверие всего народа» (2008 г. – 8%), «лидер нации, лидер страны,
лидер, который сплотит народ» (2008 г. – 6%), «вождь, ведущий за собой
массы» (2008 г. – 11%)2.
Сегодня большинство россиян считают, что идеальный президент должен
быть скорее мудрым политиком, настоящим «отцом нации» – 59%, нежели
современным эффективным управленцем – 35%3. В 2007 г. у респондентов не
было однозначного мнения по этому вопросу, 48% россиян высказались за
«отца нации», а 42% за современного эффективного управленца4.
Также симптомом авторитарного синдрома является ностальгия по
советской империи. С момента распада СССР прошло 20 лет, несмотря на
это, ностальгия по империи присутствует в сознании россиян. Она связана с
тем, что в те времена прошла первичная социализация значительной части
населения, с доминированием позитивного восприятия прошлого по
сравнению с настоящим положением дел. В основном люди сожалеют о
потере чувства принадлежности к великой державе (45% на 2011 г.), о
разрушении единой экономической системы, которая минимально, но
гарантировала приемлемый уровень жизни (48% на 2011 г.), и о том, что
возросло взаимное недоверие, разрушилась большая советская семья,
выросла ожесточенность (41% на 2011 г.). По данным Левада-Центра за
2011 г., по мнению 53% россиян, распада СССР в 1991 г. можно было
избежать [17].
Интересными в данной связи являются ответы опроса, проведенного
ВЦИОМ. Респондентам предлагалось ответить на вопрос «если заглянуть в
отдаленное будущее, через 5–10 лет, то какой из перечисленных лозунгов
станет, по вашему мнению, актуальным». Лозунг «сильное государство,
заботящееся обо всех своих гражданах, социальная политика, защита
интересов страны, все должны работать на страну и государство» был
популярен в 2005 г. – 17,25%; в 2008 г. – 43%; в 2010 г. – 22% среди россиян.
Лозунг «Россия должна снова стать Великой державой, империей,
объединяющей разные народы» поддержали в 2005 г. – 15,19%; в 2008 г. –
25%; в 2010 г. – 15% россиян. Лозунг «возвращение к традициям, моральным
ценностям, проверенным временем, установление в стране порядка,
основанного на сплочении нации и национальных интересах» был поддержан
в 2005 г. – 14%; в 2008 г. – 29%; в 2010 г. – 13% респондентов. Лозунг «права
человека, демократия, свобода самовыражения личности» поддержали в
2005 г. – 10,19%; в 2008 г. – 31%; в 2010 г. – 12% россиян5.
1
ВЦИОМ. Доступ свободный: http://wciom.ru/zh/print_ q.php?s_id= 345&q_ id=27769 &
date=30.09.2000
2
ВЦИОМ. Доступ свободный: http://wciom.ru/zh/print_ q.php?s_id=547&q_ id=39336&
date=08.06.2008
3
ВЦИОМ. Доступ свободный: http://wciom.ru/index.php?id=459&uid=112784
4
ВЦИОМ. Доступ свободный: http://wciom.ru/zh/print_ q.php?s_id=273&q_ id=22000&date=
22.07.2007
5
ВЦИОМ. Доступ свободный: http://wciom.ru/zh/print_q.php?s_id= 513&q_id= 37181&date=
28.02.2005 http://wciom.ru/zh/print_q.php? s_id=578&q_id=41515&date=02.11.2008 http:// wciom.ru/
zh/print _q.php?s_id=662&q_id=47756&date=06.03.2010
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Современный взгляд на исследование авторитарности в России
187
Предпочтительным курсом, по мнению россиян, которому должна
следовать Россия, является курс на укрепление роли государства во всех
сферах общества, обеспечение защиты населения и традиций. А основной
угрозой для общества остается ухудшение экономической ситуации, и как
следствие, снижение жизненного уровня населения. А последнее, в свою
очередь, как показывает российская практика, способствует снижению
уровня доверия к институтам власти, увеличению протестных настроений,
распространению авторитарной агрессии в обществе.
Симптомами авторитарного синдрома являются ксенофобия и
национализм. Ксенофобия включает в себя авторитарную агрессию, которая
вымещается на национальных меньшинствах, иногородний воспринимается
авторитарными личностями как источник угрозы или потенциальный
преступник. По данным ВЦИОМ, 75% россиян считают необходимым
ужесточить правила регистрации мигрантов на время пребывания в крупных
городах, причем 40% полагают, что эта мера должна касаться всех
прибывающих из других регионов в Москву1.
Основными причинами роста русского национализма 44% респондентов
считают «вызывающие действия национальных меньшинств», а 15% –
«плохие условия жизни в России». Получается, что ухудшение благосостояния провоцирует рост национализма. Национальные меньшинства
становятся мишенью для авторитарных личностей, которые проявляют в
отношении них авторитарную агрессию.
Ксенофобия означает страх, боязнь и даже ненависть по отношению к
чужим, не похожим на нас людям. По данным социологических
исследований за 2004 г., 49% россиян позитивно относятся к представителям
других этносов и культур, почти половина респондентов выбирают точку
зрения, что «Россия – общий дом многих народов, оказывающих друг на
друга свое влияние. Все народы России должны обладать равными правами,
и никто не должен иметь никаких преимуществ»2, в 2009 г. такого же мнения
придерживались уже 55%3. 34% респондентов придерживаются умереннонационалистических взглядов, полагая, что «Россия – многонациональная
страна, но русские, составляя большинство, должны иметь больше прав, ибо
на них лежит основная ответственность за судьбу страны в целом» (34%).
Незначительное меньшинство (11%) заявляют, что «Россия должна быть
государством русских людей».
Россиянами неоднозначно воспринимаются стычки на межнациональной
почве: 26% респондентов полагают, что эти случаи отражают общие
настроения русской молодежи, 34% считают, что эти явления большинству
русской молодежи не свойственны, хотя и достаточно распространены, 33%
оценивают их как единичные случаи, не имеющие массовой поддержки.
Россияне с высоким уровнем образования оценивают националистические
«выпады» молодежи как достаточно распространенное, но все же не
свойственное большинству русской молодежи явление. Люди же с низким
1
ВЦИОМ. Доступ свободный: http://wciom.ru/index.php?id=459&uid=112078
ВЦИОМ. Доступ свободный: http://wciom.ru/index.php?id=459&uid=983
3
ВЦИОМ. Доступ свободный: http://wciom.ru/index.php?id=269&uid=12289
2
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Е.Б. Григорьева
188
образованием чаще полагают, что неприязнь и случаи избиения людей
других национальностей типичны для русской молодежи.
Несмотря на то, что большинство россиян позитивно относятся к
представителям других этносов и культур, лишь 56% респондентов относятся
к представителям всех национальностей одинаково. Среди наций и народов,
вызывающих неприязнь, раздражение, называются чеченцы (13%),
азербайджанцы (5%), армяне (4%), кавказцы в целом (6%).
В качестве причин неприязни и раздражения россияне называют
следующее: они «не хотят считаться с обычаями и нормами поведения,
принятыми в России» (9%), «не умеют себя вести» (7%), «источники
терроризма» (11%) и экономические причины «контролируют определенные
сферы бизнеса» (7%)
Заметен рост напряжения в сфере межнациональных отношений,
наращивание запроса к государству на «наведение порядка» в этой сфере.
44% из них требуют, безусловно, ужесточить меры против мигрантов из
стран Юга и Юго-Востока, еще 26% поддерживает подобную позицию с
некоторыми оговорками1.
По мнению Л. Бызова, руководителя аналитического отдела ВЦИОМ,
идейным национализмом у нас заражено до 60% населения, которое в той
или иной форме испытывает бытовую ксенофобию2.
Рост напряженности растет на фоне социально-экономической
нестабильности в стране и отсутствия продуманной национальной политики.
Также симптомом авторитарного синдрома является недружелюбное
отношение к другим странам. 47% россиян считают, что Россия является в
настоящее время Великой державой и играет довольно важную роль в
решении международных проблем. 39% россиян полагают, что России во
внешнеполитическом курсе следует соблюдать большую дистанцию в
отношениях с США, которых 76% россиян воспринимают как агрессора,
стремящегося взять под контроль все страны мира3. Каждый второй
россиянин относится к НАТО отрицательно (50%). Негативное отношение
растет с возрастом – от 40% среди молодежи до 55% среди людей предпенсионного возраста. Позитивное отношение к НАТО демонстрируют лишь
13% россиян, прежде всего высокообеспеченные и молодежь (по 21%) [17].
По данным Левада-Центра, россияне выражают одобрительное
отношение к США (46%), Европейскому Союзу (55%), Украине (58%) и
Белоруссии (66%), однако неодобрительно относятся к Грузии (38%),
несмотря на решение властей Грузии о восстановлении безвизового режима
въезда гражданам России. На вопрос «следует ли России в ответ ввести
безвизовый режим въезда для граждан Грузии» 32% россиян считают, что
скорее нет, а 24% определенно не одобрят такие действия4.
1
ВЦИОМ. Доступ свободный: http://wciom.ru/index.php?id=459&uid=983
ВЦИОМ. Доступ свободный: http://wciom.ru/index.php?id=266&uid=4363
3
Левада-Центр. Доступ свободный: http://www.levada.ru/21-02-2012/vneshnyaya-politika-rossiiotnoshenie-k-drugim-stranam
4
Левада-Центр.
Доступ
свободный:
http://www.levada.ru/28-03-2012/rossiya-v-sistememezhdunarodnykh-otnoshenii-gruziya-siriya-irak
2
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Современный взгляд на исследование авторитарности в России
189
На мой взгляд, когда россияне выражают одобрительное отношение к
США, их оценка отражает личное признание Америки одной из передовых
стран мира, источником технологий и инноваций. Когда россияне оценивают
отношения между Россией и США как прохладные (26%), напряженные
(21%) и враждебные (4%), их оценка отражает общественное восприятие
США как врага, взаимоотношения оцениваются с позиции силы и
доминирования.
Доля опрошенных респондентов, считающих, что «не следует обращать
внимание на критику России со стороны Запада», возросла на 12%, в 2007 г.
(38%), в 2012 г. (50%), потому что «Россию на Западе воспринимают как
конкурента и хотят ее ослабить»1. Россияне не хотят жить в слабом
государстве, Россия, по их мнению, располагает всеми необходимыми
ресурсами, имеет продуманный политический курс (43%) и союзников, и
хотят видеть ее «великой державой, которую уважают и побаиваются другие
страны» (42%)2.
С 2003 по 2011 г. не изменился процент населения, желающего видеть
Россию, прежде всего, «Великой державой, которую уважают и побаиваются» – 42% [17]. В сознании россиян стабильно присутствуют идеи
величия, державности, силы и доминирования, характерные для авторитарной личности.
Рецепты преодоления авторитарного синдрома. Заживление травм,
преодоление авторитарного синдрома могут произойти в результате того, что
травматические ситуации теряют значимость по причине политических
достижений, экономических успехов, развития гражданского общества,
формирования полноценного среднего класса и благоприятных внешних
обстоятельств или в результате трансформации авторитарной политической
культуры в демократическую.
Б. Альтемейер предложил использовать в качестве эффективных
инструментов преодоления и контроля уровня авторитарности в обществе,
особенно среди людей в подростковом возрасте: систему образования, СМИ
и религии. Либеральная атмосфера в обществе – либеральное искусство,
либеральное кино, либеральное воспитание, либеральная архитектура – будут
способствовать снижению и уменьшению проявления авторитарности. СМИ
также могут способствовать обеспечению свободы в обществе.
Формирование образа врага и номинирование «чужих» только провоцируют
авторитарную агрессию и увеличивают уровень насилия среди людей.
Религия может одновременно представлять и не представлять собой
спусковой крючок авторитарной агрессии, много зависит от формулировки
ответа на вопросы и последующего его тиражирования: Это именно то, что
вы желали делать? Могли бы вы помочь снизить мою самоуверенность? [5.
P. 274–275]
В качестве вспомогательных инструментов преодоления авторитаризма в
обществе Б. Альтемейер обозначил:
1
Левада-Центр. Доступ свободный: http://www.levada.ru/14-03-2012/rossiya-na-mezhdunarodnoi-
arene
2
Левада-Центр.
Доступ
mezhdunarodnykh-otnoshenii
свободный:
http://www.levada.ru/01-12-2011/strana-v-sisteme-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
190
Е.Б. Григорьева
• принятие законов, контролирующих авторитарное поведение, например
исключающих появление ситуации дискриминации;
• ограничение привлекательности будущего недемократических лидеров
(Гитлер). Речь идет о том, что есть индивиды, которые не обладают
ораторскими навыками, как Гитлер, его политической проницательностью,
но которые демонстрируют радикальный настрой в отношении
сложившегося порядка и надеются на социальные разрушения, которые
станут их «большим шансом»;
• предотвращение национальных кризисов, которые могут стимулировать усиление авторитарности. К подобного рода кризисам относятся:
гражданская война, безудержная инфляция, появление радикальных
общественных движений;
• воздействие социальных норм в направлении снижения авторитарности
в обществе [5. P. 274–319]. Мне представляется нечто вроде создания
анонимных обществ авторитарных личностей или клиник, куда, по всей
вероятности, попадут люди на основании результатов социологических
исследований и где с ними будут проводить реабилитационный курс по
самоснижению и самоискоренению авторитарности. Возможно, будет
необходима система вознаграждения за изменение поведения.
О необходимости целенаправленных усилий по преобразованию
культуры писал К. Левин [18. С. 160–196]. К. Левин подчеркивал, что для
достижения трансформации культуры, культуральные изменения должны
затрагивать все аспекты жизни населения – образование, отдых, потребление,
общественное участие, социальные привычки, мифы. В противном случае
существовавшие культурные паттерны будут оказывать противодействие
новой культурной системе и возвращать к привычным образцам сознания и
поведения. Также необходимым является переобучение граждан и
представителей власти на всех уровнях. К. Левин подчеркивал значимость
личного опыта. Человек должен основываться на собственном опыте –
детском, подростковом или опыте повседневности, чтобы прочувствовать и
принять новые практики мышления и поведения. Курт Левин отметил, что
должна быть высокая степень вовлеченности человека в проблему, в
противном случае, новое поведение не отразится и, соответственно, не
закрепится в сознании гражданина. Для эффективного культурного
изменения следует использовать индивидуальный подход к гражданам с
учетом возрастной категории, всю существующую в государстве
образовательную иерархию, полностью заменить правящий класс и
целенаправленно формировать общественное мнение.
О роли политического образования как важнейшего средства
конструирования и поддержания демократической системы писал Д. Дьюи в
книге «Демократия и образование». Д. Дьюи подчеркивал, что демократия
заключается не в форме управления, это образ жизни человека [19. С. 85–98].
Исследователь в области политического образования А. Щербинин писал,
что по причине схожести политических моделей и истории Германии и
России в XX в. следует внимательно присмотреться к полувековому опыту
поиска образовательных моделей в посттоталитарной политической
дидактике ФРГ. К числу современных практических проблем, по его мнению,
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Современный взгляд на исследование авторитарности в России
191
следует отнести недооценку взаимозависимости эффективного политического процесса и уровня политического образования граждан [20. С. 219–
223].
Травматическая ситуация, связанная с крахом советского государства и
прежней экономической системы, ревизией традиций прошлого, нарушением
привычного образа жизни, мышления и мировосприятия своих/чужых,
привела к актуализации авторитарного синдрома, и в особенности отдельных
его компонентов. Ответ на вопрос, преодолела страна авторитарный синдром
и в состоянии ли вообще Россия его преодолеть, во многом зависит от
грамотности власти и ее действий.
Литература
1. Урнов М. Роль культуры в демократическом транзите // OНC. 2011. №6. С. 5–17.
2. Robinson J.P., Shaver P.R., Wrightsman L.S. (1991) Measures of personality and social
psychological attitudes. Academic Press. Harcourt Brace Jovanovich Publishers. San Diegi California.
1991. 753 p.
3. Фромм Э. Бегство от свободы. Человек для самого себя. М.: Изида, 2004. 399 с.
4. Адорно Т. Исследование авторитарной личности / Под общ. ред. В.П. Култыгина. М.:
Серебряные нити, 2001. 416 с.
5. Altemeyer B. (1988) Enemies of freedom. Understanding right-wing authoritarianism. JosseyBass Publishers. San Francisco. London, 1988. 378 p.
6. Stenner K. (2005) The authoritarian dynamic. Cambridge Press, 200 p.
7. Юртайкин В.В., Дьяконова Н.А. Авторитаризм в системе установок российских и
американских студентов // Социологическое исследование. 2001. №9. С. 58–67.
8. Урнов М. Насколько мы готовы к демократии? (статья первая) // Рабочий класс и
современный мир. 1989. №4. С. 75–91.
9. Абалкина М.А., Агеев В.С., МакФарланд С. Авторитарная личность в США и СССР //
Человек. 1990. №6. С. 110–118.
10. Самойлова В.А. Проявления и динамика авторитарного сознания в социокультурных
установках городского населения. Доступ свободный: http://articles.excelion.ru/ science/
filosofy/27278880.html
11. Урнов М. Авторитарность: опыт количественной оценки // Мониторинг общественного мнения. 1994. С. 20–22.
12. Урнов М.Ю., Касамара В.А. Современная Россия: Вызовы и ответы. М.: ФАП
«Экспертиза», 2005. 240 с.
13. Штомпка П. Социальное изменение как травма // Социологические исследования.
2001. № 1. С. 6–16.
14. Мертон Р. Социальная теория и социальная структура. М.: АСТ, 2006. 873 с.
15. Штомпка П. Культурная травма в посткоммунистическом обществе //
Социологические исследования. 2001. № 2. С. 3–12. (статья вторая)
16. The Oxford Handbook of Political Behavior / Ed. by Hans-Dieter Klingemann and Russell
J.Dalton, Oxford: Oxford Handbooks, 2007. Chapter 10. P. 188–190.
17. Общественное мнение-2011. Ежегодник. М.: Левада-центр, 2012. 284 с.
18. Левин К. Разрешение социальных конфликтов. СПб.: Речь, 2000. 345 с.
19. Дьюи Д. Демократия и образование. М., 2000. 384 с.
20. Щербинин А.И. Политическое образование: Учеб. пособие. М.: Весь мир, 2005. 288 с.
21. Орджоникидзе М. Западные ценности в восприятии россиян // Вестник
общественного мнения. 2007. № 2. С. 6–35.
22. Попов Э. Институционализация российской демократии // Социс. 2001. №5. С. 21–26.
23. Ясавеев И.Г. Конструирование социальных проблем средствами массовой
коммуникации. Казань, 2004. 200 с.
24. Gibson J. (2001) The Russian dance with democracy // Post-Soviet Affairs, 16, 2, April–
June. P. 129–158.
25. Pipes R. (2004) «Flight from Freedom» // Foreign Affairs, 83, 3, May-June. P. 9–15.
26. Roiser M., Willig C. (1995) The Hidden History of Authoritarianism, History of the Human
Sciences, 8 (4). P. 77–97.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ВЕСТНИК ТОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА
2012
Философия. Социология. Политология
№3(19)
ЮБИЛЕЙ ТОМСКОЙ ПОЛИТОЛОГИИ
117997, Москва, Нахимовский пр-т, д.51/21 www.rapn.ru rapn@rapn.ru
Дорогие друзья и коллеги!
От имени Российской ассоциации политической науки примите самые
искренние поздравления с юбилеем вашей кафедры и 20-летием создания в
Томске первой в Сибири и одной из первых в России специальности
«Политология». Ваша кафедра, несомненно, является одной из лучших в
стране, о чем говорит авторитетность работающих на кафедре опытных
профессионалов, их плодотворное участие в конгрессах Российской
ассоциации политической науки и других политологических конференциях,
многочисленные публикации в ведущих специализированных журналах,
изданные профессорами кафедры книги. Преподаватели кафедры являются
постоянными авторами рейтинговых журналов «Полис», «Политическая
наука», «Политический маркетинг» и других; имеют публикации в
зарубежных профессиональных журналах. Об уровне кафедры говорит и то,
что пять книг профессоров издано в ведущих издательствах страны «Весь
мир» и «РОССПЭН».
Нам особенно приятен тот факт, что по итогам ежегодного конкурса
РАПН 2011 г. на лучшую научную работу сразу три томских политолога –
доцент Е. Попова, профессор Н. Щербинина и магистрант М. Широченко –
стали лауреатами, а по сумме наград Томск занял второе место, пропустив
вперед только московские вузы.
Мы высоко ценим активность ваших студентов в научно-исследовательской сфере, результатом которой стало множество наград для
победителей конкурсов на лучшую научную работу (семь медалей и семь
дипломов), присуждение студентам и аспирантам стипендий Института
общественного проектирования. О высоком качестве работы вашей кафедры
свидетельствует и количество защитившихся выпускников, которых на
сегодняшний день около сорока.
Заслуживает специально быть отмеченным то, что вашу кафедру
отличает ориентация на сочетание качественного образовательного процесса
с практикой. У вас преподают опытные практикующие специалисты, в т.ч.
действующие политики. Выпускники кафедры обладают необходимой
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Юбилей томской политологии
193
квалификацией, чтобы получить работу в сфере политики, государственного
и муниципального управления, массовых коммуникаций, в системе правоохранительных органов, а также продолжать образование в ведущих
столичных и зарубежных вузах. Работники кафедры активно сотрудничают с
органами власти и СМИ в качестве экспертов, консультантов и советников.
Многие из них отмечены заслуженными государственными наградами.
Желаем вам и впредь продолжать плодотворную работу на благо
российской политологии.
С искренним уважением,
Президент Российской ассоциации
политической науки,
профессор, доктор политических наук,
заведующая кафедрой сравнительной
политологии МГИМО (У) МИД РФ
О.В. Гаман-Голутвина
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
194
Юбилей томской политологии
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Юбилей томской политологии
Тема праздника
Первые политологи
195
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
196
Юбилей томской политологии
20 лет спустя
Концерт
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Юбилей томской политологии
Награждение
Поздравление первых политологов
197
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
198
Юбилей томской политологии
Посвящение
С выпускниками
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ВЕСТНИК ТОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА
2012
Философия. Социология. Политология
№3(19)
СВЕДЕНИЯ ОБ АВТОРАХ
АБДУЛЛАЕВ Расим Чингиз оглы – диссертант Института востоковедения им. академика
З.М. Буньядова Национальной академии наук Азербайджана (г. Баку).
E-mail: rasim222@mail.ru
ВАСИЛЬКОВСКАЯ Дарья Михайловна – аспирант кафедры политологии философского
факультета Томского государственного университета. E-mail: black_velvet_@mail.ru
ВОРОБЬЕВ Антон Павлович – аспирант кафедры политологии и социологии исторического
факультета Бурятского государственного университета (г. Улан-Удэ). E-mail: camaro1
@yandex.ru
ГОЛОВИНОВ Александр Викторович – кандидат философских наук, доцент кафедры социогуманитарных наук Алтайской академии экономики и права (г. Барнаул).
E-mail: alex-golovinov@mail.ru
ГРАВЕР Алексей Андреевич – аспирант кафедры политологии философского факультета
Томского государственного университета. E-mail graver.80@mail.ru graver@rde.ru
ГРИГОРЬЕВА Елена Борисовна – аспирант университета Высшей школы экономики,
(г. Москва). E-mail: alonka-007@yandex.ru
ЛЯБУХОВ Илья Викторович – кандидат политических наук, старший преподаватель кафедры всеобщей истории и международных отношений исторического факультета Алтайского
государственного университета (г. Барнаул). E-mail lyabukhov@mail.ru
КОЧЕВ Игорь Александрович – аспирант кафедры новой, новейшей истории и международных отношений Томского государственного университета; младший научный сотрудник Центра
международных исследований и новейшей истории Томского государственного университета.
E-mail: igor_kochev@yahoo.com
КРАСНОПЕРОВ Антон Юрьевич – студент кафедры политологии философского факультета
Томского государственного университета. E-mail: antonk91@list.ru
САРАЙКИНА Дарья Юрьевна – аспирант кафедры политологии философского факультета
Томского государственного университета. E-mail: shockedsam@yandex.ru
СЕНЦОВ Аркадий Эдуардович – старший преподаватель кафедры немецкого языка Томского
политехнического университета. E-mail: 134-43@mail.ru
СКОЧИЛОВА Вероника Геннадьевна – старший преподаватель кафедры политологии философского факультета Томского государственного университета. E-mail: veronas@rambler.ru
СОКОЛОВ Александр Владимирович – кандидат политических наук, доцент кафедры социально-политических теорий Ярославского государственного университета им. П.Г. Демидова.
Е-mail: alex8119@mail.ru
ТАБАКАЕВ Филипп Константинович – студент 4-го курса кафедры политологии философского факультета Томского государственного университета. E-mail: filipp_Ok@mail.ru
ФОНСЕКА Нели Де Жезуш – аспирантка кафедры социологии и политологии Воронежского
государственного университета. E-mail: nelydjon@yahoo.com.br
ШУБЕРТ Клаус – доктор политических наук, профессор, профессор немецкой политики и
политического анализа Института политических наук университета Мюнстера (Германия).
E-mail: klaus.schubert@uni-muenster.de
ШПАГИН Сергей Александрович – кандидат исторических наук, доцент, доцент кафедры
политологии философского факультета Томского государственного университета. E-mail:
shpagin1972@mail.ru
ЩЕРБИНИН Алексей Игнатьевич – доктор политических наук, профессор, зав. кафедрой
политологии философского факультета Томского государственного университета.
E-mail: shai52@mail.ru
ЩЕРБИНИНА Нина Гаррьевна – доктор политических наук, профессор кафедры политологии философского факультета Томского государственного университета.
E-mail: sapfir.19 @ mail.ru
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ВЕСТНИК ТОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА
2012
Философия. Социология. Политология
№3(19)
ABSTRACTS
POLITICAL COMMUNICATION
P. 5. Nina G. Scherbinina. Tomsk State University. THE VISUAL PHENOMENON IN
POLITICAL REPRESENTATION. A visual image of the political is put into effect in the area of
political communication and in the context of political culture. The main representative here is a visual
political image that is expressed symbolically. In this regard, the article is focused on the concept of a
visual image. The visual image essentially is a product of the imagination where his constructional
nature appears. And a political design is carried out by modelling when a political idea is symbolically
represented in the visual row of the perceived reality. In other words, the program serves as a representation or a symbolic image of the political world. Further the idea of a visual image is treated in the
work on the basis of the concepts "technical image", the apparatus and the program (V. Flusser). The
technical image is created by the political apparatus which program is realized by a leaderprogrammer. But the apparatus can only resign the reality, and the leader depends on this apparatus. As
a result, new technical visual political universes are created, such as a photographic political universe.
As a technical TV world, it is "dotty" and combinatorial, and not a linear one. So, on the basis of visual
phenomena the whole optical regimes are constructed, both Soviet and postmodern ones. The article
gives the example of the Stalin optical regime of "panopticon" where the Soviet "spectators" began to
see clearly the future that had already came. Also here it is indicated on Putin optical mode of the
third-party "viewers" passively perceiving the political world designed around the symbolic figure of
the leader.
Key words: visual political representation, visual image, technical image, political hotographical
universe, optical political regime, political subculture of observers, observation of the first and second
level.
P. 14. Lyabukhov I.V. POSITIVE IMAGE FORMATION OF THE RUSSIAN FEDERATION
ON THE INTERNATIONAL ARENA: RESOURCES AND POTENTIAL OF THE RUSSIAN MINISTRY OF FOREIGN AFFAIRS. In the contemporary world the role of image as an effective and
necessary instrument of state interests implementation is keeping on steadily rising. That is why formation of positive image of Russia overseas is nowadays among the most burning national tasks. The
particular role in this process belongs to the Ministry of foreign affairs of the Russian Federation as an
institute aimed at coordination of the state’s foreign policy as well as due to its experience and unique
resources. Russian MFA is working actively on the state’s positive image formation and its promotion
abroad. At the same time in our opinion there is considerable potential for the intensification and efficiency enhancement of the state image formation activities.
Key words:
P. 29. Graver A.A. THE OBRAZ, IMAGE AND BRAND OF THE COUNTRY: CONCEPTS
AND DIRECTIONS. Separate investigations in the field of country imagology in Russian-language
researches are systematized in the article. The whole volume of different investigations in the present
subject area is classified. Fundamental notions (conception, image, brand) are defined on the investigations of key methods.
The whole of investigations are divided into several key directions depending on the goal, determinate results, methods and general tone of investigation:
The author marks out psychological, culturological, marketing, theoretical, sociological investigation methods of country imagology, as well as method related to cooperation with mass media.
Image, conception and brand are different things, but they may be used as interchangeable things
depending on investigation type. After analyzing examined materials some assertions are offered:
1. It is quite notable that notions image/conception/brand are often considered not in a set, but in
pairs. image/conception and image/brand.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Abstracts
201
2. Notion conception is usually used in theoretical and culturological or philosophical contexts,
brand is usually used in utilitarian and practical contexts, and image in all the contexts, it speaks about
its “median” meaning.
3. Conception is often related to present and independently established views, image is often related to present, but constructible views on the whole (in the various areas, fields of activities), while
brand is often related to fields of economics, tourism and practical marketing.
4. There are numerous definitions of image by using conception, but there is not a single definition of conception described through image.
A conclusion can be drawn concerning content and correlation of notions image, conception and
brand of country. The most common concept (even if authors have been avoiding conceptualization) is
a concept where conception of a country is considered as the most general category embraced all views
about country – from philosophical analysis to applied investigations. In this case country image is
narrower notion and it means a conception which is tried to influence on in order to change it. Country
brand means realization of positive features of the country for the purpose of earning profit. And, on
the one hand, it draws brand with image, on the other hand, it marks off them regarding the areas and
realization goals.
Key words: obraz, image, brand and country.
P. 46. A.I. Scherbinin. VISUAL POLICY OF A UNIVERSITY CITY POSITIONING. The article
deals with the unique possibilities of university cities external positioning. The study has been conducted in the context of the predictable reduction of cities in quantity, both in Europe and in Russia,
and the survival struggle when city brand becomes the most important resource. Speaking of a university city, the successful area brand promotion is supposed to take into account the most important
components such as image marketing, sightseeing marketing, and personality marketing. The author
reveals the role of past, present, and future in the effective positioning and the socialization of the
students coming to the university city. Special attention is paid to the visual policy as it precedes direct
contact, shapes reality perception, and evokes the atmosphere of city and citizen unity. University city
visual policy doesn’t come to the perception of the past as a museum exhibit; memory is an active
catalyst of the present mastering and the future planning. A considerable part of the article is dedicated
to the description of a university city image. Thus, the author analyses visual components of university
city sites; he reveals the advantages and disadvantages of external positioning of these exceptional
areas in the world wide web. The up-to-date and practice-relevant nature of the article is determined by
the references to the experience and problems of promoting Tomsk as a university city.
Key words: positioning, university сity, visual policy.
P. 59. Krasnopyorov A.Yu. THE TRANSLATIONS AMONG MULTIPLE LANGUAGES AS
ONE OF THE BASIC CRITERIA FOR THE EFFECTIVENESS OF THE UNIVERSITY TOWN
WEBSITE. A research of multilingualism was carried out within the framework of researching the
university town official websites. The purpose of this work was the analysis of experiences of creating
and functioning that sites to develop Tomsk official website subsequently, which would position the
town as a university town (however, not only). The multilingualism function provides the possibility of
perception and interpretation of information on a website by foreign-language-speaking users, who
could consist of not only students (university entrants) and an academic staff of higher education institutions, but also tourists, potential partners in business, investors, etc. In turn, the work with these
groups of people influence on competitiveness and prestige level of both the high schools and the
town. Seventy-one university towns (and their websites) all over the world were selected for this research. Different ways to organize a translation were considered. As a result, all websites were divided
into four large categories: monolingual (where the multilingualism function wasn’t provided), with a
built-in automatic translator (provided by special programs such as Google Translate, online), websites
where a professional translation of web pages were provided, and ones which combined two last ways.
Pros and cons of each method were identified, and in a case of professional translation – probable
modifications (a partial translation). The result of the work is a conclusion about what way of multilingualism function implementation is the most rational and acceptable. It is a combination of professional translation and built-in automatic translator. This is the only way that allows combining a translation quality and a wide choice of available languages. Herewith, the costs are only a little bit higher
than when the professional translation of web pages is carried out only. Thus, this article could be used
as a practical recommendation at a process of the Tomsk official website development.
Key words: multilingualism, website.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
202
Abstracts
P. 64. Tabakaev Ph.K. OUTSIDE IMAGE OF UNIVERSITY CITY: METHODOLOGY AND
DEFINING THE TARGET AUDIENCE. Territorial image researches are a key mean of selecting the
best strategy for implementing political goals of regional development. So at the present time the issue
of territorial image has become the subject matter for many political scientists. According to the specialized literature there are two basic scientific approaches: phenomena and management approach.
Phenomena approach describes and researches the mental characteristics of territory perception. This
approach can be used to analyze foreign students’ behavior. Besides, this method is important mean of
qualitative image research. Management approach is more effective in determining head directions of
City’s marketing policy. However, management approach in territorial image researches marks objective life’s conditions on this territory. Questions in poll express specialties of this two approach and
provide quantity monitoring of foreign students opinions about Tomsk’s image. Questionnaire consists
from some independent blokes witch represents image of University City in different spheres. There
are question about information, life condition, education, entertainment and etc. In summary conclusions of this poll give to Tomsk’s image some good opportunities for develop international contacts in
educational service. For example, there are enough hight level of prestige education center, a good
place to study Russian culture and language. Popular negative characteristics of image according to
respondents are climate conditions, hard university study programs, cross culture communication, lack
of information about Tomsk. This information about strengths and weaknesses elements of Outside
University City’s image allow to plan effective promotion program by City’s government and public
relation agencies.
Key words: territory image, foreign students, perception, survey.
POLITICAL CULTURE AND IDEOLOGY
P. 72. Saraykina D.Yu.THE POLITICAL FESTIVAL AS THE PHENOMENON OF THE POLITICAL CULTURE. The article gives the view of the phenomenon of the political festival. The
analysis is presented through the category of the significance. “Significance” is being understood in an
anthropological meaning. The festival is scrutinized as cultural element, and the mechanism of the
work with the significance in the cultural area.
Key words: phenomenon, significance, festival, culture.
P. 82. Sentsov A.E. THE FUTURE CONCEPT IN THE PROGRAMS OF MODERN RUSSIA
POLITICAL PARTIES. In the article it says about the representation of the future concept in the programs of Russian parliamentary parties. The future concept treated in this article is basic not for the
political discourse but for the person and the society in general. The very structure of the political
parties programs contribute to the bright reflection of the future concept. Thereby, the entire party
program can be viewed as a linguistic expression of the future concept. The article deals with the expression of the future concept in the programs of major Russian political parties that form the State
Duma of the Federal Assembly of the Russian Federation according to the results of the parliamentary
elections in December 2011: "United Russia", the Communist Party of the Russian Federation, the
Liberal Democratic Party of the Russian Federation" and "A Just Russia".
The analysis of party programs texts allows to present the future concept structure in the party
program documents treated. This analysis shows that through its programs, parties declare their sociopolitical priorities, they express their view of how to resolve urgent problems of the society and the
state, of the economic, political and social reforms. The analysis of the obligations and objectives of
parties allows speaking that these measures are mostly of idea restoration character towards the Soviet
period. The idea of a strong state of the Soviet model is attractive to the Russian electorate. However,
in modern Russia the political parties nevertheless have to decline their claim to the total control of the
future, the citizens want to choose the optimal future concept themselves.
Key words: political discourse analysis, future concept, program of a political party.
P. 93. Skochilova V.G. SYMBOLIC STRUCTURES OF POLITICAL IDEOLOGY IN VALUABLE MEASUREMENT. The process of formation and transfer of senses and meanings in the space
of policy through the circulation of valuable and symbolical structures of political ideology is presented. Also attention is given to problems ideological way of sense formation in the modern Russian
politics.
Key words: political ideology, political symbols, political values.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Abstracts
203
P. 103. Golovinov A.V. IDEOLOGY OF SIBERIAN REGIONALISTS: ONE SYNTHESIS OF
POLITICAL PROGRAM AND CULTURAL PLATFORM. The article specifies that multiple aspects
of the ideological heritage of Siberian regionalists can raise the question of allocation of the dominant
ideas in it genome. Determination of regionalism as a social phenomenon, organically synthesized
complexes views uplift and political persuasion, it is important for the reconstruction of the systemcore oblastnicheskoy ideas. It is shown that regionalism and even for themselves the ideologues of the
Siberian patriotism is, first and foremost, a social movement kulturtregerskogo order. However, to
address the unique "cultural problems" regionalists developed programs of political development in the
region. With this purpose, self-worth and underscored the universal relevance of popular sovereignty
as the basis for future economic prosperity and social and cultural development of society "under the
banner of freedom and independence". It is established that the very state of humanistic thought of
Siberian intelligentsia regarded as allied set of regions, each with its own local interests, which are
closely connected with the interests of nation-wide. Therefore, the most fruitful political form of
"people's lives," they recognized only the Federation, as in a federal democratic state organization of
the country's population and it is possible an adequate, full-bodied and full cultural development
themselves "the people's provincial started." In general, the article shows that the idea of immanent
oblastnicheskoy emphasis on the cultural component, as its developers are not having legal
opportunities for full development of their union-federalist project changes, in adverse political
conditions, just had to choose the most optimal in terms of the direction of activity. That the only
possible area of practical application of their creative powers is their only kulturtregerstvo and
enlightenment in the widest sense of those terms. Therefore, it is kulturnichestvo regionalists was
actually the main driver for them momentum. Accordingly, it should be considered and a key
component oblastnicheskogo attitude. However, it is clear that the political program of the leaders of
the movement was oblastnicheskogo synthetic part of their ideological work.
CURRENT POLICY ISSUES
P. 108. Shubert Klaus, Kochev I.A. CIVIL SOCIETY AND ITS LIMITS. Civil society continues
to be one of the central topics in modern social sciences and tends to become a popular subject of interdisciplinary research. But the theme is also important in political actuality of democratic states, that
partly explains the wide range of public debates. The authors try to answer such controversial questions as: What do we understand by civil society? Can civil society be comprehended analytically?
Where does civil society begin and end? In order to answer these and other questions they outline the
theoretical, analytical and practical limits of civil society.
The theoretical limits are set by the sum of philosophical, political and sociological dimensions of
the civil society concept. According to the philosophical-normative concept, civil society is a perfect
type of social order being settled in Modern time. In political practice the concept is being used as
slogan of political movements and parties in their struggle for power, thereupon its meaning varies
with political goals of individual groups. As analytical concept of social sciences civil society has three
interpretations: institutional level of political sociology, phenomenon in the region of values and convictions, descriptive-analytical concept of political science being applied to all the collective citizen
activities of public utility in private sector.
The analytical limits are concluded from the concept of interest intermediation. Guided by U.
Alemann’s interest groups classification supplemented with a category of material and immaterial
interests, the authors figure a four-sector model of interest intermediation. A nonpolitical, social sector
of associations pursuing both material and immaterial interests is a civil society sector.
The practical limits are exposed by analysis of civil society history carried out by means of negative and positive freedom concept applied to the Central-East European and Western countries. As the
authors argue, the civil society history springs from the second half of the 19th century and is linked to
the rise of bourgeoisie. Using the concept of negative and positive freedom, the authors analyze different progress of civil society in West and East. They conclude, that the limits of civil society organizations operating under democratic conditions are different from those operating under pre-democratic
conditions. Organizations striving for negative freedom break down after having prevailed, while the
limits of those enjoying positive freedom are defined by social interests in the pre-political area.
Key words: civil society, freedom, interest groups, Europe.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
204
Abstracts
P. 128. Fonseca Neli De Jesus. THE POLICY OF THE SPANISH STATE TO COUNTER
SEPARATISM. The article deals with the Spanish state policy on fighting separatism. It is shown how
to solve the problem of the Spanish State wise, politically expedient redistribution of powers between
the center and regions, maintaining a single state ("integral whole nation") and ensuring the right to
freedom of regional communities and government.
Spanish liberalism always tended to unite the state, nation and democracy. Traditionally supported the view that it was necessary to create a powerful Spanish state in order to have it from the
depths to build a solid research explanation, that only in the Spanish nation-state could be formed sovereign entity for democracy. But historically, that three regions - Catalonia, the Basque Country and
Galicia - was originally granted special autonomous status with elevated privileges as a "historic territory" of the so-called fast path laid down by Article 151 of the Constitution of Spain. They already had
the experience of autonomous control.
Spain, with its relatively low level of economic development and political culture, with significant
disparities in regional development, as considered policy not matured to the federal structure, with
respect to approximate to those forms that have been implemented in Western Europe. In addition, in a
situation of insufficient political stability, such a device would be fraught with the inability to resist
outbreaks of separatism. Efforts have been directed so politicians in search of the model, as it were
intermediate between the authoritarian centralism and development of the federation.
In the process of developing a new constitution there has been a shift in public opinion in favor of
state autonomy. The idea of preserving a strong center and a self-governing regions was legally formalized in the Constitution, elaborated and adopted by Parliament and approved by a majority of citizens in a referendum in December 1978 adoption of the Constitution of 1978 was truly a revolutionary
step for the country, almost 40 years was under the oppression of the frank regime. The Constitution
not only recognizes the existence of different nationalities in the country and their right to autonomy,
but also devotes an entire section of the theme of autonomy 8 "The territorial structure of the state ¬
rated" (16 articles).
Key words: Government of Spain, the Basque Country, Catalonia, autonomy, separatism.
P. 134. Shpagin S.A. REGIONAL PARTY SYSTEMS IN CONTEMPORARY RUSSIA: TO
METHODOLOGY OF EXPLORE. Party systems in subnational regions may to be research by some
comparative politics methods. One of them is quantitative typologies of party systems, proposed by M.
Duverger, J.Blondel and G. Sartory. But these methods become effective only with usе of some indexes, which urged to estimate scales and intensity of an interparty competition. The wide circulation
was received by an index of effective number of parties (ENP), the offered M. Laakso and R. Taagepera (1979). The analysis of merits and demerits of this index leads scientists from the different
countries to necessity of development of alternative and correcting quantity indicators. Interesting
example of this work is formula ENP of G.V. Golosov (2010). In this article the comparative analysis
of indexes of Laakso-Taagepera and Golosov on the basis of materials of elections in Legislative Assemblies of regions of Western Siberia which have taken place in 2000th years is carried out. As basis
for calculations the data placed in a database of the Center of assistance of democracy and human
rights «GELIKS» and on official sites of election committees of Omsk and Tomsk areas has served.
The obtained data testifies that the index of Golosov shows lower values for all studied cases and it
allows avoiding revaluation of a share of the largest party in system. Therefore with its help it is possible to estimate more precisely scales of an interparty competition in each region. However this index
poorly reacts to degree of coverage by parties of the deputy case. Calculation of indexes of LaaksoTaageperа and Golosov for the legislatures of Western Siberia allows describing dynamics of regional
party systems in a new fashion. The defragmentation of party systems was accompanied in first half
2000th by strengthening of positions of parties in regions and competition growth between them. But
subsequently this competition is curtailed that everywhere leads to one-party domination. Thus, unification of party systems becomes one more tendency of development of a regional policy in second half
2000th.
P. 143. Sokolov A.V. PROTEST IN THE RUSSIAN FEDERATION: FORMS AND SUBJECTS
OF ACTIVITY. Researches of leading sociological organizations exhibit high levels of dissent and a
willingness to include protest actions. This suggests that the despite the outwardly peaceful and stable
situation in the Russian society is accumulated social stress and dissatisfaction. Article is devoted to
the protest activity in the Russian Federation. The research conducts the survey data experts from 22
regions of Russia. The main forms of protest activity are handling, application, picketing or demonstra-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Abstracts
205
tions, Internet stocks, flash mob, open agitation against the government, criticism of the authorities.
According to experts, picketing and rallies against the authorities' actions are the most effective forms
of protest activity.
However, in general, the effectiveness of protests experts estimate is not high. Experts from most
regions indicate the absence of any change in the course of the protests.
In general, the subject of protest actions by the comments of experts, quite extensive - from local
actions against the demolition of historic monuments to the All-Russia anti-government actions. A
huge impact on the theme of protests has confidence in the authorities, economic development, social
policy and environmental situation and the availability of certain centers of protest activity.
Analyzing the survey data, there are several areas of protest activity areas:
– defrauded real estate investors, housing, sealing buildings;
– dissatisfaction with social policy (pensions, benefits, wages and salaries to state employees, etc.);
– systemic anti-government rallies;
– opposition rallies against the actions of local authorities carried out her policy;
– the environmental situation;
– the destruction of architectural heritage;
– inter-ethnic conflicts;
– meetings of social groups (mothers, motorists).
The article gives examples of successful and not successful protest campaigns in various regions
of Russia.
The study shows that protest activity occurs very fast, unpredictable and difficult to control. As the
analysis of specific protest campaigns, the most massive inclusion of the people is observed, where
restrictions or denial of rights relate directly to their life or public interest. While personal rights and
interests are not violated people don`t see points in rallies and demonstrations. Another important aspect of the nature of the protest is that citizens are protesting against the consequences of problems,
rather than its causes.
Key words: protest, civic engagement, a form of protest.
P. 152. Vorobev A.P. COMPARATIVE ANALYSIS OF ELECTORAL BEHAVIOR STUDENT
YOUTH OF TOMSK REGION AND BURYAT REPUBLIC. In this article, through comparative
analysis, peculiarities of the electoral behavior of student youth of Tomsk region and Buryat Republic,
trends in political worldview, found the general attitude of students to the elections, the reasons for
participation and nonparticipation in the elections, define the objectives and motivations of students'
participation in the elections, identified the main factors influencing the electoral process, electoral
preferences of students were studied and analyzed for the effect of different sources of information
about the electoral process, identify ways to improve the electoral activity of students the city of
Tomsk and Ulan-Ude.
Key words: the student youth, factors, motives, electoral behavior, electoral activity.
TATIYANA’S DAY
P. 162. Abdullayev R. AZERBAIJANI REALITIES, BORN OUT OF HARMONY OF BIOLOGICAL AND CULTURAL DIVERSITY. Azerbaijan is uncial space as united organic and harmoniousness image of natural and cultural variety. East and West, which is the greatest and oldest civilisation of the world, join from natural and cultural point of view on its area. Author takes part from
these facts and shows that, the connecting features, which is given to Azerbaijan, set mission carrying
out forward of international integration and dialog process on its and now country implements the
mission as it was at the past. Main idea which is carrying out forward in the article substantiates base
on scientific and theoretical reason of world famous scientist of old, middle century and modern times.
Key words: biodiversity, cultural diversity, intercultural dialogue, Azerbaijan, multinational.
P. 172. Vasilkovskaya D.M. THE WORLD OF IMAGES AS A POLITICAL REALITY. In offered article the phenomenon of political image in a context of a virtual political reality is considered.
This theme is relevant because till now there is a set of different interpretations in the definition of
political image essence in the sphere of a political reality. The political reality has constructivist character since it is generated by the creative certificate of consciousness. In this process the political culture which bears itself the certain codes responsible for perception of events and the phenomena has
enormous value. It is actually possible to speak about existence of the special world – the world of
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
206
Abstracts
political images. Its reality possesses the doubtless reliability in the people opinion and directly influences on their perception of carriers of various typified roles - images. The image thus can be defined
as an artificially created con, a simulacrum operating in the sphere of a virtual political reality. Getting
into consciousness of the audience, it influences on people perception of events and phenomena. Considering the plurality of a reality, it is possible to speak about the plurality of political images which
represent in aggregate the special world which is, in turn, a specific political reality which is formed in
minds of people by means of modern mass media and communications.
Key words: political image; reality; political reality; virtual reality; virtual political reality.
P. 177. Grigoryeva E. THE MODERN VIEW ON THE STUDY OF THE AUTHORITARIANISM IN RUSSIA. National Research University Higher School of Economics, Moscow. The article is
devoted to the study of the authoritarianism prevalent in the mass consciousness of Russians. The
article describes a new approach to the consideration of the authoritarian syndrome as the effects of the
cultural trauma as a result of political and socio-cultural transformation of society. The article shows
the dynamics of the symptoms of the authoritarianism, which appear in the mass consciousness of
Russians from 1993 to 2011. This paper proposes a package of measures aimed at reducing the level of
the authoritarianism in Russian society.
Key words: the authoritarian syndrome, the post-communist transformation, the cultural trauma.
1/--страниц
Пожаловаться на содержимое документа