close

Вход

Забыли?

вход по аккаунту

?

704.Вестник Томского государственного университета №6 2010

код для вставкиСкачать
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ФЕДЕРАЛЬНОЕ АГЕНТСТВО ПО ОБРАЗОВАНИЮ
ВЕСТНИК ТОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА
ОБЩЕНАУЧНЫЙ ПЕРИОДИЧЕСКИЙ ЖУРНАЛ
№ 335
Июнь
2010
Свидетельства о регистрации: бумажный вариант № 018694, электронный вариант № 018693
выданы Госкомпечати РФ 14 апреля 1999 г.
ISSN: печатный вариант – 1561-7793; электронный вариант – 1561-803Х
от 20 апреля 1999 г. Международного центра ISSN (Париж)
СОДЕРЖАНИЕ
ФИЛОЛОГИЯ
Газизов Р.А. К вопросу о коммуникативных угрозах в речевом общении (на материале русского и немецкого языков) ...............................
Говорухина Ю.А. Ностальгия по советскому в литературной критике «толстых» журналов конца ХХ в. ........................................................
Кручинкина Н.Д. Система инвариантных знаковых языковых выражений событийных отношений ................................................................
Федотова О.С. Соотношение интроспекции и несобственно-прямой речи ............................................................................................................
7
13
18
25
ФИЛОСОФИЯ, СОЦИОЛОГИЯ, ПОЛИТОЛОГИЯ
Боровинская Д.Н. Динамика концептуальных представлений о человеке как выражение социальных изменений ..........................................
Замятина В.С. Проблема определения термина «паблик рилейшнз» ......................................................................................................................
Мёдова А.А. Понимание сознания в модальном ключе .............................................................................................................................................
Тарабанов Н.А. Теория избыточности истины ...........................................................................................................................................................
30
35
38
44
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
Бычкова Е.Е. Имянаречение в детской культуре ......................................................................................................................................................
Николашкина А.Б. Истоки отечественной некоммерческой реставрации и акцепция ее принципов в современной практике
реставрации станковой масляной живописи ........................................................................................................................................................
Сычева С.Г. Основные проблемы эстетики США конца XX в. ...............................................................................................................................
Якунина О.Ф. Музей геологии Центральной Сибири, его структура и фонды ......................................................................................................
48
51
55
59
ИСТОРИЯ
Афанасьев А.Л. Всероссийские съезды по борьбе с пьянством, III Государственная дума и трезвенное движение в Сибири
и на Дальнем Востоке в 1910–1912 гг. ...................................................................................................................................................................
Воробьев Н.В. Деятельность городской и рабочей потребительской кооперации Сибири по развитию общественного питания
в 1921–1929 гг. .........................................................................................................................................................................................................
Литягина А.В. Воздействие просвещения на образ жизни населения в западно-cибирских городах во второй половине XIX –
начале ХХ в. .............................................................................................................................................................................................................
Мирошников С.Н. Восстание 16–17 июня 1953 г. в Восточной Германии и его влияние на процесс формирования
администрацией Д. Эйзенхауэра политики в отношении стран советского блока (январь 1953 г. – февраль 1954 г.) .................................
Тарасов М.Г. Антисоветские воинские формирования енисейских казаков ...........................................................................................................
Шайдуров В.Н. Повседневная жизнь европейских общин в Западной Сибири второй половины XIX – начала XX в.
(по материалам периодической печати) ................................................................................................................................................................
63
68
73
80
85
88
ПРАВО
Асатрян Х.А. Внутригосударственное и международное взаимодействие правоохранительных органов в борьбе
с фальшивомонетничеством, совершенным организованными преступными группами ................................................................................
93
Вилисов А.В. Общественное представительство в гражданском процессе ............................................................................................................. 97
Воронин О.В. Формирование пенитенциарного надзора после принятия Уголовно-исполнительного кодекса РФ .......................................... 101
Городнянская В.В. Структура рецидивной преступности (постпенитенциарный рецидив) ................................................................................ 105
Христюк А.А. Понятие и признаки организованной преступности. Организованная преступная деятельность ............................................... 109
ЭКОНОМИКА
Афонасова М.А. Территориальный аспект стратегии развития инновационной деятельности в регионе .......................................................... 113
Ибятов Ф.М. Политическая система Южной Осетии: современная история и перспективы .............................................................................. 118
3
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Кудрявцева Е.В. Недвижимость как актив предприятия: воздействие на производственную деятельность .....................................................
Петров Р.С. Стимулирование инновационной активности в регионе в условиях кризиса ....................................................................................
Пржедецкая Н.В., Казаков В.В. Экономические условия, направления и формы организации инновационной деятельности
в научно-образовательной сфере ...........................................................................................................................................................................
Тажитдинов И.А. Реформа местного самоуправления: проблемы и перспективы ................................................................................................
121
124
127
131
ПСИХОЛОГИЯ И ПЕДАГОГИКА
Величко Е.В. Нетрадиционные методы рисования как средство коррекции психомоторных нарушений у детей 3–4-х лет
в домах ребенка .......................................................................................................................................................................................................
Козлова Н.В., Андросова Т.В. Социально-психологическое сопровождение онкологических больных ...........................................................
Матюшенко С.В. Характеристика латентных воззрений об интеллектуальной собственности в педагогической науке .................................
Мерсиянова А.П. Основные признаки экзистенциального выбора .........................................................................................................................
Мещерякова Э.И., Бохан Т.Г. История психологии в Сибири: проблема научной рефлексии ...........................................................................
138
142
148
153
157
НАУКИ О ЗЕМЛЕ
Важенина О.А. Особенности осадконакопления и литологические типы пород баженовской свиты на территории
Широтного Приобья (Западная Сибирь) ...............................................................................................................................................................
Князев Г.Б. О стратиграфической позиции осадочных железных руд Кизир-Казырской складчатой зоны .......................................................
Мельник М.А. Фрактальный анализ извилистости рек (на примере Томской области) .......................................................................................
Эфендиева М.А. Микрофаунистические зоны олигоцен – нижнего миоцена Западного Азербайджана ............................................................
Юричев А.Н., Чернышов А.И. Петрология амфиболитов северо-западного окончания Канской глыбы (Восточный Саян) .........................
161
165
168
177
183
КРАТКИЕ СВЕДЕНИЯ ОБ АВТОРАХ .................................................................................................................................................................... 189
АННОТАЦИИ СТАТЕЙ НА АНГЛИЙСКОМ ЯЗЫКЕ ........................................................................................................................................ 191
4
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
FEDERAL AGENCY OF EDUCATION
TOMSK STATE UNIVERSITY BULLETIN
№ 335
GENERAL SCIENTIFIC PERIODICAL
June
2010
Certificates of registration: printed version № 018694, electronic version № 018693
Issued by the Russian Federation State Committee for Publishing and Printing on April 14, 1999.
ISSN: printed version – 1561-7793; electronic version – 1561-803Х
April 20, 1999 by International centre ISSN (Paris)
CONTENTS
PHILOLOGY
Gazizov R.A. On communicative threats in speech interaction (in the Russian and German languages) .......................................................................
Govorukhina Yu.А. Nostalgia for the Soviet in literary criticism of «thick» magazines of 1990s ................................................................................
Kruchinkina N.D. The system of invariant sign language event-driven relations expressions .......................................................................................
Fedotova O.S. Introspection and inner speech of a fiction character ...............................................................................................................................
7
13
18
25
PHILOSOPHY, SOCIAL AND POLITICAL SCIENCES
Borovinskaya D.N. The dynamics of conceptual ideas of man as expression of social changes ...................................................................................
Zamiatina V.S. The problem of definition of the term «рublic relations» ......................................................................................................................
Myodova A.A. Understanding of consciousness in the modal aspect ..............................................................................................................................
Tarabanov N.A. The truth redundancy theory .................................................................................................................................................................
30
35
38
44
CULTUROLOGY
Bychkova Ye.Ye. The tradition of nickname-giving in children’s culture .......................................................................................................................
Nikolashkina A.B. Sources of national noncommercial restoration and acceptance of its principles in modern easel oil painting
restoration practice ....................................................................................................................................................................................................
Sycheva S.G. Main problems of the USA aesthetics in the end of 20th century ...............................................................................................................
Yakunina O.F. Museum of geology in Central Siberia, its structure and foundations ...................................................................................................
48
51
55
59
HISTORY
Afanasiev A.L. All-Russian Prohibitionist Convention, 3rd State Duma and Temperance Movement in Siberia and Far East in 1910–1912 ..............
Vorobyov N.V. Activity of Siberian urban and labour consumer cooperation in the development of catering in 1921–1929 .......................................
Lityagina A.V. Influence of education on living standards of western Siberian townspeople in late 19th − early 20th centuries ....................................
Miroshnikov S.N. East German uprising of June 16–17,1953 and its influence on the Soviet bloc countries policy formation process
by Eisenhower's administration (January 1953 – February 1954) .............................................................................................................................
Tarasov M.G. Anti-Soviet military units of Yenisei Cossacks ........................................................................................................................................
Shaidurov V.N. Everyday life of European communities in Western Siberia of late 19th − early 20th centuries ............................................................
63
68
73
80
85
88
LAW
Asatryan Kh.A. Domestic and international cooperation of law enforcement agencies in combating money counterfeiting by organized
criminal groups ........................................................................................................................................................................................................... 93
Vilisov A.V. Public representation in civil procedure ...................................................................................................................................................... 97
Voronin O.V. Development of penitentiary supervision after the Penitentiary Code adoption ...................................................................................... 101
Gorodnyanskaya V.V. The structure of the recidivism (postpenal recidivism) .............................................................................................................. 105
Khristyuk A.А. The concept and features of organized crime ......................................................................................................................................... 109
ECONOMICS
Afonasova M.A. Territorial aspect of innovative activity development strategy in a region ..........................................................................................
Ibyatov F.M. South Ossetia political system ………………………………………………………………………....……………………...…………
Kudryavtseva Ye.V. Real estate as a strategic resource of a company: influence on the core business ........................................................................
Petrov R.S. Stimulation of innovative activity in regions during recession ....................................................................................................................
Przhеdetskaya N.V., Kazakov V.V. Economic conditions, directions and forms of innovative activity organization in scientific
and educational sphere ...............................................................................................................................................................................................
Tazhitdinov I.A. Local government reform: problems and prospects ............................................................................................................................
113
118
121
124
127
131
5
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
PSYCHOLOGY AND PEDAGOGICS
Velichko Ye.V. Alternative drawing as a means of psychomotor disorder correction for 3–4-year-old children in orphanages …………………........
Kozlova N.V., Androsova T.V. Social and psychological support of oncological patients ...........................................................................................
Matyushenko S.V. Hidden views on intellectual property in pedagogical science .........................................................................................................
Mersiyanova A.P. Basic signs of existential choice .......................................................................................................................................................
Meshcheryakova E.I., Bokhan T.G. History of psychology in Siberia: the problem of scientific reflection ................................................................
138
142
148
153
157
SCIENCES ABOUT EARTH
Vazhenina О.А. Sedimentation characteristics and lithological rock types of the Bazhenovskaya Suite on the territory
of Shirotnoye Priobie (Western Siberia) ....................................................................................................................................................................
Knyazev G.B. On stratigraphic position of sedimentary iron ores of the Kizir-Kazyr fold belt .....................................................................................
Melnik M.A. Ffractal analysis of river sinuosity (by example of Tomsk region) ...........................................................................................................
Efendiyeva M.A. Oligocene – Lower Miocene microfaunal zones of Western Azerbaijan ............................................................................................
Yurichev A.N., Chernyshov A.I. Petrology of amphibolites of northwestern part of the Kansk block (Eastern Sayan) ....................................................
161
165
168
177
183
BRIEF INFORMATION ABOUT THE AUTHORS ………………………………………………………………………………………………… 189
SUMMARIES OF THE ARTICLES IN ENGLISH ………………………………………………………………………………..…..…………...... 191
6
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
№ 335
ВЕСТНИК ТОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА
Июнь
2010
ФИЛОЛОГИЯ
УДК 802/809.1-52+811.112.2
Р.А. Газизов
К ВОПРОСУ О КОММУНИКАТИВНЫХ УГРОЗАХ В РЕЧЕВОМ ОБЩЕНИИ
(НА МАТЕРИАЛЕ РУССКОГО И НЕМЕЦКОГО ЯЗЫКОВ)
Представлено комплексное описание способов реализации коммуникативных угроз при коммуникативном взаимодействии
адресата и адресанта. При этом выявлены сходства и различия в использовании речевых и неречевых актов, игнорирующих
потребности позитивного и негативного лица адресата vs. адресанта в коммуникативном поведении русской и немецкой лингвокультурных общностей.
Ключевые слова: коммуникативная угроза; акт, угрожающий лицу; адресат; адресант.
Речевое общение как один из важнейших видов человеческой деятельности стало предметом пристального изучения ученых лишь во второй половине XX в.
Появление многих теорий и концепций коммуникативного взаимодействия общающихся (ср. модели коммуникативного акта Р. Якобсона, Д.Х. Хаймса, Н. Диттмара, Г. Штегера, теория речевой деятельности
А.А. Леонтьева, теория речевых актов Дж. Остина, теория коммуникативного поведения И.А. Стернина и др.)
связано с развитием коммуникативно-функционального направления в исследовании языка. При этом речевые аспекты языка попали в поле зрения представителей различных наук: лингвистики, коммуникативной
лингвистики, прагматики, психолингвистики, социолингвистики, лингвокультурологии и др.
Одним из объектов исследования языка в его речевом
воплощении послужила категория вежливости, которая
позволила раскрыть механизм человеческих взаимоотношений и объяснить способы достижения коммуникативных целей в речевом общении людей.
Среди разнообразных теорий вежливости следует выделить классическую теорию вежливости П. Браун и
С. Левинсона [1], согласно которой в речевом общении
коммуниканты прибегают к определенным стратегиям
вежливости в целях сохранения как позитивного, так и
негативного лица. Свою теорию авторы назвали теорией
сохранения лица, поскольку лицо в их концепции является центральным понятием, под которым ученые понимают «своеобразный социальный имидж, в сохранении которого заинтересован каждый член общества» [1. С. 61].
На основании классификации понятия лица П. Браун и
С. Левинсон различают два типа вежливости: позитивную
(positive politeness, positive Höflichkeit) и негативную (negative politeness, negative Höflichkeit). Р. Ратмайр предлагает использовать в целях прозрачности и ясности терминов следующие переводы понятий «позитивная/негативная вежливость»: солидарная (Solidaritätshöflichkeit) –
для позитивной вежливости и дистанционная (Distanzhöflichkeit) – для негативной вежливости [2]. Т.В. Ларина
считает целесообразным оперировать терминами вежливость сближения, или вежливость контакта, вместо
позитивной вежливости и вежливость отдаления, или
вежливость дистанции, вместо негативной вежливости
[3]. Несмотря на то что «термины негативный/позитивный в применении к понятию вежливость не являются удачными» [4. С. 272], следует признать, что значи-
мость введенного П. Браун и С. Левинсоном разграничения понятия «вежливость» на два типа бесспорна.
Каждый из этих типов вежливости представляет собой определенную систему коммуникативных стратегий, при помощи которых коммуниканты стремятся
достичь основных целей вежливого обхождения друг с
другом. Если стратегии позитивной вежливости связаны с демонстрацией единства и солидарности говорящего со слушающим, с проявлением внимания и интереса к собеседнику, со стремлением к взаимопониманию и согласию с ним, с созданием атмосферы внутригрупповой идентичности, то стратегии негативной
вежливости реализуются с целью предоставления свободы действий адресату, удовлетворения его потребности в неприкосновенности личной территории.
В своей работе [5] мы проанализировали наиболее
частотные способы реализации стратегий позитивной
и негативной вежливости в русском и немецком языках и пришли к выводу, что набор используемых
стратегий вежливости в коммуникативном поведении
русских и немцев в целом совпадает. Однако различия
обнаруживаются в частотности употребления тех или
иных коммуникативных стратегий, а также в способах
их реализации.
Как известно, основное назначение стратегий позитивной и негативной вежливости заключается в смягчении или избегании актов, наносящих урон как позитивному, так и негативному лицу адресата и адресанта.
В связи с этим целесообразным, на наш взгляд,
представляется также изучение способов реализации
коммуникативных угроз в речевом общении русских и
немцев, поэтому объектом настоящего культурносопоставительного исследования послужили речевые и
неречевые акты, которые представляют собой коммуникативные угрозы в речевом общении коммуникантов
и изначально являются повреждающими лицо как адресата, так и адресанта. В концепции П. Браун и С. Левинсона такие акты названы face threatening acts (ср. в
нем. gesichtsbedrohende Sprechakte).
Цель исследования состоит в установлении сходств
и различий в использовании речевых и неречевых актов, игнорирующих потребности позитивного и негативного лица адресата vs. адресанта и создающих угрозу наступления коммуникативных неудач в коммуникативном поведении русской и немецкой лингвокультурных общностей.
7
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Среди многочисленных актов, реализующих коммуникативные угрозы в речевом общении, следует выделить как
речевые, так и неречевые акты, например, прямые директивные высказывания, замечания, обвинения, оскорбления,
выражение сильных эмоций и др. Причем адресат подвержен причинению урона своему позитивному и негативному лицу в большей степени, в отличие от адресанта.
Так, к актам, угрожающим позитивному лицу адресата,
можно отнести: выражение негативной оценки в виде неодобрения, критики, несогласия, жалоб, замечаний, обвинений, оскорблений, насмешек, разговор на запретные темы, затрагивание спорных тем, потенциально вызывающих
разногласия, проявление невнимания, прерывание речи
партнера, употребление неуместных обращений и др.
Акты, угрожающие позитивному лицу адресанта,
включают: принесение извинений, принятие комплиментов, признание вины, бесконтрольный смех, проявление сильных эмоций.
Негативное лицо адресата может быть повреждено
за счет таких актов, как ограничение свободы действий
в виде запретов, приказов, прямых просьб, предложений, советов, напоминания, угроз, выражения зависти,
ненависти, гнева и др.
Наконец, негативное лицо адресанта подвергается
угрозам при выражении последним благодарности, а
также принятии им благодарности или извинения со
стороны адресата, при оправданиях, неохотных обещаниях и вынужденных предложениях.
Если позитивное лицо человека ассоциируется с
желанием быть уважаемым и получать одобрение и
симпатию со стороны партнера по коммуникации, то
речевые и неречевые акты, выражающие негативную
оценку, будут наносить урон позитивному лицу адресата. Несмотря на то, что любые критические замечания представляют собой коммуникативные угрозы разной степени, речевые акты оскорбления (1), замечания
(2) в своей семантической структуре имеют общий
компонент «выражение критики»:
(1) «Sie haben Geld genommen.»
«Damit hat es nichts zu tun. Sie müssen mich nicht beleidigen» [6. С. 164].
– Но, так или иначе, вы брали деньги.
– Это еще ничего не доказывает. Вы не в праве меня оскорблять [7. C. 170].
(2) «Du rauchst zuviel!» sagte ich. «Als ich in deinem
Alter war –» [8. C. 115].
– Ты слишком много куришь, – сказал я. – Когда я
был в твоем возрасте… [9. C. 115].
Ущерб позитивному лицу адресата наносится также
при затрагивании запретных тем (3) или при постановке нескромных вопросов, касающихся национальности,
возраста, зарплаты, религиозных взглядов, а также
личной жизни человека. На наш взгляд, данный вид
коммуникативной угрозы, т.е. разговор на запретные и
спорные темы, угрожает также негативному лицу адресата, т.к. в этом случае нарушается неприкосновенность его личной территории:
(3) «Er hat gesagt, dass zwischen Ihnen…» «Hörn
Sie…» «Nichts mehr lief.»…
«Ich will – das alles nicht mehr. Ich habe nie über so
etwas gesprochen. Mit niemandem. Das geht doch keinen
was an. Sie sind anmaßend» [6. C. 160].
8
– Он говорил, что между вами…
– Послушайте…
– Уже не было физической близости…
– Я не хочу больше это слушать. Я никогда в жизни
не говорила о таких вещах. Ни с кем. Это никого кроме
меня не касается. Вы очень самонадеянны [7. C. 166].
Реализация вышеупомянутой коммуникативной угрозы наиболее частотна в речевом общении русской
лингвокультурной общности, поскольку русские считаются общительным народом. Любовь к общению
проявляется через допустимость обсуждения в коллективе интимной жизни человека, а также возможность
говорить практически на любые темы. Как справедливо
отмечает А.В. Павловская, «...общение человека с человеком в России, даже на деловом уровне, всегда
очень личное. Расспросы, касающиеся личных дел,
чувств, состояния души столь же обычны, сколь и рассказы о себе» [10. C. 20].
Употребление неуместных обращений (4) граничит
с выражением оскорблений (5) в адрес адресата и тем
самым угрожает его позитивному лицу:
(4) Lenz brach in ein Gelächter aus. «Aber Baby! Das
Ganze ist doch Schwindel» [11. C. 66].
Ленц расхохотался.
– Деточка моя! Ну как же при этом не завираться.
[12. C. 56].
(5) «Du Idiot», rief Edgar… «Du Vollidiot!»… «Du bist
wirklich ein Vollidiot!» sagte Edgar und tippte sich an die
Stirn [6. C. 261].
– Ты идиот! – крикнул Эдгар… – Полный идиот!…
– Ты действительно полный идиот! – сказал Эдгар
и постучал себя по лбу [7. C. 274].
Среди неречевых актов, угрожающих позитивному
лицу адресата, можно выделить, прежде всего, проявление невнимания и прерывание речи партнера по
коммуникации (6):
(6) «Hanni», sage ich, «die Hälfte höchstens.» «Nein»,
sagt sie scharf. «Nicht für uns» [6. C. 85].
– Ханни, – говорю я, – в худшем случае – половина.
– Нет, – резко обрывает она меня. – Эти сказочки
не для нас [7. C. 89].
Позитивное лицо адресанта подвергается коммуникативной угрозе, если говорящий извиняется, принимает комплименты, признает свою вину, проявляет сильные эмоции, такие как гнев, зависть, ненависть, негодование, или бесконтрольно начинает смеяться.
Наиболее частотным речевым актом, угрожающим
позитивному лицу адресанта, является извинение (7):
(7) «Entschuldigen Sie bitte!» sagte ich schlieβlich [11.
C. 30].
«Вы нас, пожалуйста, простите!», – сказал я наконец [12. C. 16].
Согласно теории сохранения лица, речевые акты извинения, реализуемые адресантом, подрывают его
имидж и укрепляют имидж адресата, т.е. извинение
наносит ущерб авторитету говорящего, тогда как авторитет адресата от извинения выигрывает. Р. Ратмайр
считает данное утверждение справедливым в том случае, если извиняющийся просит прощения за серьезный проступок. В случае же извинения за пустяковую
оплошность, по мнению Р. Ратмайр, адресант, напротив, укрепляет свой положительный имидж. Извиняю-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
щийся за незначительные проступки поступает как
вежливый человек [13. C. 22–23].
В связи с тем что речевые акты извинения более
распространены в немецкой культуре в силу их большей клишированности и сильной ритуализованности,
можно сделать вывод о том, что позитивному лицу адресанта в немецкой лингвокультурной общности наносится чаще урон, нежели в русской культуре.
Проявление негативных эмоций, представляющих
собой переживание того или иного чувства, например
гнева, зависти, ненависти, отвращения, негодования,
антипатии, осуждения, в определенный момент и в
конкретной ситуации реализует речевые и неречевые
акты, угрожающие позитивному лицу адресанта. Причем эмоции могут выражаться: 1) при помощи перформативных глаголов, например: завидовать (8), ненавидеть, осуждать и т.д.; 2) посредством междометных
высказываний и 3) контекстуально (9):
(8) «Ich beneide Sie um Ihre Arbeit», beginnt er [6. C. 34].
– Я завидую вам из-за вашей работы, – начинает он
[7. C. 33].
(9) «Wie gerne möchte auch ich einmal eine Tat, eine
einzige Tat, wie jene Tat, die du eben vollbrachtest, ganz
alleine vollbringen und so in die Zeitung kommen, mit
Druckbuchstaben gedruckt werden: Das tat Gottfried von
Vittlar!» [14. C. 691–692].
– Как я хотел бы хоть раз совершить поступок,
единственный в своем роде, такой, который только
что совершил ты, причем совсем один, совершить и
попасть в газеты, чтоб там большими буквами пропечатали: это сделал Готфрид фон Витлар! [15. C. 630].
Следует отметить, что проявление отрицательных
эмоций, т.е. выражение гнева, зависти, ненависти, угрожает также негативному лицу адресата, поскольку
адресант покушается на его личную территорию. Согласно теории сохранения лица, понятие «территория»
обозначает личное пространство и время человека, а
также его информационное или когнитивное пространство, т.е. совокупность мыслей, чувств, знаний.
Если проанализировать способы реализации коммуникативных угроз, наносящих урон негативному
лицу адресата в речевом общении русской и немецкой лингвокультурных общностей, можно выявить
большие различия. Речевые акты, которые, по
П. Браун и С. Левинсону, пренебрегают потребностями адресата или говорящего к неприкосновенной
территории, воспринимаются в русской культуре
менее угрожающе.
Русские любят изливать свою душу, жаловаться. Для
немецкой культуры это недопустимо. Немцы, в отличие
от русских, гораздо больше заботятся о защите своей
территории. Причем для них также важна неприкосновенность личной территории собеседника, поэтому в
речевом общении немцев речевые и неречевые акты,
угрожающие негативному лицу адресата, используются
не так часто, как у русских. В связи с этим в немецкой
культуре отмечается широкое употребление стратегий
негативной вежливости, направленных на смягчение или
избегание актов, пренебрегающих потребностями негативного лица (ср. многочисленные способы конвенционального косвенного выражения, частотное употребление формул извинения и благодарности и т.д.).
Несмотря на то что немецкая культура больше тяготеет к негативной вежливости, а русская культура – к
позитивной, все же употребления прямых директивных
высказываний в обеих анализируемых культурах не
избежать. Любое коммуникативное взаимодействие
немыслимо без обращения к просьбам, советам, предложениям, требованиям и т.д. Различия касаются частоты использования тех или иных речевых актов, иллокутивная сила которых в разной степени наносит урон
негативному лицу адресата. Так, прямые просьбы, советы, предложения пренебрегают потребностями негативного лица адресата в меньшей степени, нежели запреты, приказы, требования.
Прямые просьбы, используемые чаще в русском
коммуникативном поведении, выражаются при помощи повелительного наклонения без обращения к модальным глаголам в сослагательном наклонении, ср.
примеры (10) и (11):
(10) Wieder kam ein Taxi, und diesmal sagte ich es ihr.
«Leg schnell auf!» [6. C. 43].
Снова подъехало такси, и на сей раз я ей об этом
сказал.
– Тогда быстро клади трубку! [7. C. 44].
(11) «Tür zu, es zieht!» protestierte er [14. C. 280].
– Закройте двери, дует! – возмутился Ян [15. C. 268].
В русском языке распространены также усиленные,
настойчивые просьбы, образованные посредством некоторых «степенных определителей», например настоятельно (12), убедительно, покорнейше:
(12) «Nein», entschied Unrat, «das geht auf keinen
Fall. Wir brauchen die Jungfrau. Und zwar käme es – aufgemerkt nun also –»… «– ganz besonders auf die Darstellerin der Johanna an...» [16. C. 35].
– Нет, – отрезал Гнус. – С Теллем ничего не выйдет.
Нам нужна Дева. И к тому же, – настоятельно прошу
вас обратить внимание… – чрезвычайно существенно,
кто будет исполнять роль Иоанны... [17. C. 47].
Причем настоятельная просьба в русском коммуникативном поведении часто выражается эксплицитно
при помощи перформативного глагола просить (13)
(ср. также приведенный выше пример (12)):
(13) Unrat eilte herbei, mit ausgestreckten Armen; er bat, mit
dem Ausdruck der Not:
«Lieber Mann, so holen Sie mir doch den Schüler heraus!» [16. C. 58].
Гнус побежал за ним, простирая руки, и с отчаянием взмолился:
– Очень вас прошу, любезнейший, приведите мне гимназиста! [17. C. 62–63].
Прямые советы реализуются посредством перформативного глагола советовать в русском языке и raten
в немецком (14), а также модального глагола sollen,
используемого в сослагательном наклонении, в немецком языке (15), ср.:
(14) «Ich rate Ihnen wirklich», sagte ich, «essen Sie keinen Fisch, mein Herr, unter keinen Umständen –» [8. C. 17].
– В самом деле, я вам советую, – сказал я, – не
ешьте там рыбы, ни при каких обстоятельствах не
ешьте [9. C. 17].
(15) «Sie sollten sich das wirklich noch einmal überlegen, Herr Matzerath. Das Kind muss von der Straße fort»
[14. C. 458].
9
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
– Советуем вам еще раз все взвесить, господин Мацерат. Ребенка необходимо забрать с улицы [15. C. 422].
Нередко советы могут выражаться в повелительном
наклонении (см. пример (14), что, по мнению А. Вежбицка, представляет собой парадоксальный факт: «советуя кому-то сделать что-то, мы не говорим ему, что
мы хотим, чтобы он это сделал, мы, тем не менее,
употребляем (или можем употребить) повелительную
форму» [18. C. 268].
В немецком языке модальный глагол sollen, использованный в сослагательном наклонении (см. пример (15), смягчает иллокутивную силу речевого акта
совета, поэтому негативное лицо адресата в немецкой
культуре в данном случае не подвергается коммуникативной угрозе.
Напротив, в советах с модальным глаголом müssen
(см. также пример (15) в немецком языке и с глаголом
долженствовать в русском языке в наибольшей степени
выражается настойчивость и категоричность, поэтому
подобные импозитивы пренебрегают потребностями негативного лица адресата в обеих культурах.
Тем не менее русские в общении охотно высказывают свое мнение по тому или иному вопросу, любят давать всевозможные советы и рекомендации как знакомым, так и незнакомым людям, поэтому советы чаще
всего выражаются в прямой форме. Немцы, в свою очередь, предпочитают давать советы в косвенной форме и
только исключительно знакомым и родным.
Речевые акты требования, приказа или запрета, как
было отмечено ранее, угрожают негативному лицу адресата в большей степени, т.к. адресант не предоставляет
свободу действия адресату, т.е. не оставляет ему возможность выбора реакции. Данные речевые акты в своей
семантической структуре содержат нечто категорическое и не допускающее отказа. Так, по мнению
Ю.Д. Апресяна, «существенная особенность требования
<…> состоит в том, что говорящий убежден (в действительности или притворно), что он имеет право настаивать на том, чтобы адресат сделал то, что он, говорящий,
хочет от него» (цит. по: [18. C. 264]).
А. Вежбицка, проанализировав различие между приказом и просьбой, пришла к выводу, что данное различие состоит в следующих исходных предположениях:
«приказ содержит в глубинной структуре предположение, что адресат должен делать то, что хочет от него
говорящий; просьба содержит в глубинной структуре
предположение, что адресат может сделать, а может и не
сделать то, чего хочет от него говорящий» [18. C. 257].
Если требования и запреты распространены в бытовой и деловой сферах, то приказы, как правило, – в военной. При этом требования могут выражаться при
помощи перформативного глагола (16) или с использованием повелительного наклонения (17), а запреты –
посредством отрицательных слов (18), ср.:
(16) Mitten im Kauen… stellte er sich vor: «Damit ihr
Bescheid wisst, ich bin der neue Sägemeister, heiße Dückerhoff, bei mir herrscht Ordnung!» [14. C. 24].
Не переставая жевать… он представился:
– Чтоб вы знали: я новый хозяин, звать меня Дюкерхоф, и я требую от всех порядка! [15. C. 45].
(17) «Hören Sie», sagte er. «Sie haben bezahlt. Sie sollten jetzt aussteigen» [6. C. 48].
10
– Послушайте, – сказал он, – вы уже расплатились.
Ну так вылезайте [7. C. 49].
(18) «Das geht nicht, mein Herr!» sagte der Kellner. «Um
diese Zeit können keine Plätze reserviert werden» [11. C. 50].
– Нет, так не годится, уважаемый, – сказал кельнер. – В это время нельзя занимать места [12. C. 38].
Приказы, как правило, отдаются при помощи перформативного глагола приказывать (19) или инфинитива (20, 21) в русском языке и перформативного глагола befehlen (den dienstlichen Befehl geben) (19), модального глагола sollen (20), а также при помощи страдательного залога (21) в немецком языке:
(19) Bebra: So gebe ich Ihnen also, Obergefreiter
Lankes, den dienstlichen Befehl, ein Rosinenbrot mit französischer Mirabellenkonfitüre, ein weichgekochtes
dänisches Ei… zu sich zu nehmen! [14. C. 403].
Бебра: Итак, обер-ефрейтор Ланкес, я приказываю
вам употребить в пищу хлебец с изюмом, намазанный
французским джемом из мирабели, датское яйцо
всмятку... [15. C. 373].
(20) Herzog: Sie sollen sich hinter Ihr MG klemmen,
Obergefreiter Lankes! [14. C. 406].
Херцог: Обер-ефрейтор Ланкес! Вам давно уже пора нажать гашетку! [15. C. 375].
(21) Herzog: Sofort wird der Strand geräumt,
verstanden! [14. C. 406].
Херцог: Чтоб немедленно очистить берег, ясно?
[15. C. 375].
Нередко приказы, используемые адресантом в бытовой сфере, можно спутать с требованием, поэтому в
нарративном режиме авторы предваряют прямую речь
героя перформативными глаголами приказать или
скомандовать (22):
(22) War Greff jedoch alleine, konnte er nervös streng ...
Befehle erteilen: «Lass das Buch liegen, Oskar!…» [14. C. 95].
Когда же Грефф был один, он мог… сердито скомандовать:
– Оскар! Оставь книгу в покое!.. [15. C. 107].
Некоторые речевые и неречевые акты при коммуникативном взаимодействии общающихся могут нарушать также неприкосновенность личной территории
адресанта, т.е. угрожать негативному лицу говорящего.
К подобным актам можно отнести формулы благодарности, оправдательные высказывания, неохотные обещания, вынужденные предложения.
Известно, что выражение благодарности как одна из
наиболее частотных стратегий негативной вежливости
в немецком коммуникативном поведении в отличие от
русского сильно ритуализовано и очень употребительно.
Немцы используют формулы благодарности (23)
подобно формулам извинения при малейшем случае,
поэтому такой вид коммуникативной угрозы, как выражение благодарности, чаще встречается в речевом
общении немецкой лингвокультурной общности. Для
русского же обращение к благодарности связано, прежде всего, с необходимостью поблагодарить человека,
оказавшего ему реальную услугу:
(23) «Vielen Dank für den Kaffee, Frau Schubert!» ruft
Eddi.
«Vielen Dank, Frau Schubert! Und schönes Wochenende!» [6. C. 130].
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
– Премного благодарны за кофе, фрау Шуберт! –
кричит Эдди.
– Большое спасибо, фрау Шуберт! Хороших вам
выходных! [7. C. 133].
В связи с тем что отношение русских к нарушению личной территории более терпимое, чем у немцев, использование формул благодарности не воспринимается как угроза негативному лицу адресанта
в русской культуре.
Наибольший урон негативному лицу адресанта наносят, на наш взгляд, оправдания. Данный вид коммуникативной угрозы сопровождается, как правило, использованием речевых актов извинения, подрывающих
имидж адресанта и пренебрегающих, в свою очередь,
потребностями позитивного лица говорящего. Речевые
акты оправдания (24) реализуются чаще всего в сослагательном наклонении, ср.:
(24) «Es tut mir so leid», sagt er und schließt die Augen.
«Es muss dir nicht leid tun», sagt sie.
«Trotzdem», sagt er und legt die Hände um ihren Bauch.
«Ich hätte eher schalten müssen, viel eher…» [6. C. 144].
– Мне правда жаль, что так вышло, – говорит он и
прикрывает глаза.
– Тебе не о чем жалеть.
– И все-таки… – Он обхватывает ладонями ее живот. – Я должен был раньше сообразить, что к чему,
гораздо раньше… [7. C. 148].
Если импозитивы, выраженные в прямой форме, угрожают негативному лицу адресата, то комиссивы
представляют собой речевые акты, повреждающие негативное лицо адресанта. К ним относятся неохотные
обещания (25) и вынужденные предложения (26):
(25) «Sie können ihn gern solange probieren, wie Sie
wollen. Vielleicht kann ich Sie auch abends zu einer Probefahrt abholen, wenn Ihnen das besser paßt» [11. C. 74].
– Можете испытывать ее сколько пожелаете. Если вам сейчас некогда, то я могу заехать за вами вечером, и мы совершим пробную поездку [12. C. 66].
(26) «Ich kann dich von Weihnachten bis Neujahr reinnehmen. Setz dich endlich» [6. C. 95].
– Я могу взять тебя только на несколько дней, от Рождества до Нового года. Да садись, же, наконец [7. C. 98].
При этом следует отличать вынужденные предложения от прямых, наносящих ущерб негативному лицу
адресата, поскольку в этом случае происходит вторжение в личную сферу слушающего, заставляя его чувствовать себя обязанным говорящему.
Таким образом, сопоставительное исследование
способов реализации коммуникативных угроз в речевом общении русских и немцев позволяет сделать вывод о том, что при коммуникативном взаимодействии
общающиеся часто прибегают к речевым и неречевым
актам, угрожающим как позитивному, так и негативному лицу адресата vs. адресанта.
В обеих культурах использование практически
всех проанализированных способов коммуникативных угроз можно обнаружить преимущественно в неофициальной обстановке общения среди знакомых и
родных. В нейтральных и официальных ситуациях
партнеры по коммуникации чаще обращаются к стратегиям позитивной и негативной вежливости с целью
смягчения или избегания актов, наносящих урон
имиджу человека. Причем русская культура больше
тяготеет к позитивной вежливости, немецкая, напротив, – к негативной, что можно объяснить принадлежностью культур к разным типам. Если Россия относится к коллективистскому типу, в котором сильное
влияние имеют традиции общинной жизни, то Германия, так же как и остальные западные страны, принадлежит к индивидуалистическому типу культуры,
предполагающему, по мнению Т.В. Лариной, «дистантные отношения между членами общества, что
предопределяет такие культурные ценности, как автономия личности (privacy), независимость, невмешательство, недопустимость коммуникативного давления» [19. C. 50].
Несмотря на то что рассмотренные акты, представляющие те или иные способы реализации коммуникативных угроз в речевом общении, встречаются как в
русской, так и в немецкой культуре, различия касаются
частоты использования данных актов. Так, чрезмерное
обращение русских к импозитивам (просьбе, совету,
приказу), а также к некоторым комиссивам (обещанию,
прямому предложению) объясняется тем, что в русской
культуре «коммуникативная неприкосновенность выражена в меньшей степени, коммуникативное воздействие
на собеседника не воспринимается как нарушение норм
вежливости» [19. C. 50].
Проявление таких доминантных особенностей общения в коммуникативном поведении русской лингвокультурной общности, как общительность, искренность
в общении, тематическое разнообразие, стремление
высказать свое мнение по обсуждаемому вопросу служит причиной пренебрежительного отношения к сохранению негативного лица адресата. Частотное использование замечаний, критических высказываний,
жалоб, разговор на запретные темы в русской культуре
ущемляют потребности позитивного лица адресата.
Напротив, немецкое коммуникативное поведение характеризуется такими доминантными особенностями
общения, как анонимность, сдержанность, скромность,
формальная приветливость и вежливость. Немцы чаще
используют формулы извинения и благодарности, нанося, тем самым, урон позитивному и негативному лицу адресанта.
Таким образом, в русской коммуникативной культуре больше распространены речевые и неречевые
акты, угрожающие позитивному и негативному лицу
адресата, в то время как в немецкой культуре чаще
ущемляются коммуникативные потребности адресанта.
Исследование способов реализации коммуникативных угроз в речевом общении русских и немцев
позволяет понять в определенной степени национально-культурную специфику коммуникативного
поведения данных лингвокультурных общностей, а
также объяснить использование стратегий позитивной и негативной вежливости в рассматриваемых
культурах.
11
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ЛИТЕРАТУРА
1. Brown P., Levinson S.C. Politeness: Some universals in language usage. Cambridge: Cambridge University Press, 1988. 345 p.
2. Rathmayr R. Höflichkeit als kulturspezifisches Konzept: Russisch im Vergleich // Wechselbeziehungen zwischen slawischen Sprachen, Literatuten
und Kulturen in Vergangenheit und Gegenwart. Innsbruck,1996. S. 174–185.
3. Ларина Т.В. Вежливость как предмет научного исследования // Коммуникативное поведение. Вып. 17: Вежливость как коммуникативная
категория / Науч. ред. И.А. Стернин. Воронеж: Истоки, 2003. С. 10–22.
4. Земская Е.А. Категория вежливости: общие вопросы – национально-культурная специфика русского языка // Zeitschrift für slawische Philologie 56. 1997. Bd. 2. С. 271–301.
5. Газизов Р.А. Способы реализации лингвистической вежливости в немецкой и русской культурах // Вестник Башкирского университета. 2009.
Т. 14, №1. С. 136–139.
6. Ingo Schulze. Simple Storys. Ein Roman aus der ostdeutschen Provinz. 5. Auflage. Berlin: Berlin Verlag, 1998. 303 s.
7. Инго Шульце. Simple Storys. Роман из жизни восточногерманской провинции / Пер. с нем. Т. Баскакова. М.: Ад Маргинем, 2003. 320 с.
8. Max Frisch. Homo Faber. Ein Bericht. Frankfurt am Main: Suhrkamp, 1995. 222 s.
9. Фриш М. Homo Фабер. Роман. Назову себя Гантенбайн. Роман. Солдатская книжка. Повесть: Пер. с нем. М.: Канон-пресс; Кучково поле,
1998. 560 с.
10. Павловская А.В. Как иметь дело с русскими. Путеводитель по России для деловых людей. М.: Изд-во МГУ, 2003. 96 с.
11. Remargue E.M. Drei Kameraden. Roman. Moskau: Verlag für fremdsprachige Literatur, 1960. 454 s.
12. Ремарк Э.М. Три товарища: Роман / Пер. с нем. Харьков: Фолио; М.: АСТ-ЛТД, 1998. 496 с.
13. Ратмайр Ренате. Прагматика извинения: Сравнительное исследование на материале русского языка и русской культуры / Пер с нем.
Е. Араловой. М.: Языки славянской культуры, 2003. 272 с.
14. Günter Grass. Die Blechtrommel. Roman. 5. Auflage. München: Deutscher Taschenbuch Verlag GmbH & Co. KG, 1997. 719 s.
15. Грасс Г. Собрание сочинений: В 4 т. Т. 1: Жестяной барабан: Роман / Пер. с нем. С.Л. Фридлянд; Сост. Е.А. Кацева. Харьков: Фолио, 1997.
654 с.
16. Mann H. Professor Unrat. Roman. Moskau: Verlag für fremdsprachige Literatur, 1952. 248 s.
17. Манн Г. Учитель Гнус / Пер. с нем. Н. Ман. М.: Худ. лит., 1971. С. 33–195.
18. Вежбицка А. Речевые акты // Новое в зарубежной лингвистике. Вып. 16: Лингвистическая прагматика: Сборник / Пер. с разн. яз.; Сост. и
вступ. ст. Н.Д. Арутюновой, Е.В. Падучевой; Общ. ред. Е.В. Падучевой. М.: Прогресс, 1985. С. 251–275.
19. Ларина Т.В. Межкультурная коммуникация и межкультурная коммуникативная компетенция // Иностранные языки в высшей школе. 2005.
№ 1. С. 47–51.
Статья представлена научной редакцией «Филология» 10 сентября 2009 г.
12
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
УДК 82.09
Ю.А. Говорухина
НОСТАЛЬГИЯ ПО СОВЕТСКОМУ В ЛИТЕРАТУРНОЙ КРИТИКЕ
«ТОЛСТЫХ» ЖУРНАЛОВ КОНЦА ХХ в.
Статья выполнена в рамках проекта МИОН ТГУ «Ностальгия по советскому» К 017-2-01/2005.
Рассматриваются формы присутствия ностальгического дискурса в литературной критике 1990-х гг., а также условия, породившие ретроспективный ностальгический взгляд. Материалом исследования послужили литературно-критические публикации либеральных и консервативных «толстых» журналов.
Ключевые слова: литературная критика; интерпретация; «толстый» журнал; прагматика; ностальгия; дискурс.
Феномен ностальгии по советскому, проявившийся
в повседневной жизни современного человека на рубеже 1990–2000-х гг., уже стал объектом междисциплинарного изучения. В исследованиях С. Бойм [1],
Е. Широковой [2], Е. Шестопал [3], А. Малинкина [4]
видимые ностальгические настроения интерпретируются с точки зрения психологии, социологии. Ностальгия по советскому связывается в них с новейшим временем. Однако данный тип ностальгического дискурса
в литературной критике «толстых» журналов постсоветского времени оформляется уже в 1992–1993 гг.
Казалось бы, не сформировалась даже минимальная
временная дистанция, которая могла бы «вызвать» ностальгические настроения, поэтому его появление в начале 1990-х гг. противоречило тенденции «разоблачения» советского: процессу обновления модели литературно-критической деятельности путем отсечения типичных «советских» ее проявлений; негативному варианту идентичности, свойственному метакритике начала
1990-х гг.; «реставрационной» стратегии, направленной на разрушение тех проявлений сознания читателя,
которые генетически восходят к советской ментальности. Следовательно, в самих обстоятельствах функционирования критики сформировались некие условия,
которые породили ретроспективный ностальгический
взгляд. Выявление этих условий, а также анализ форм
проявления ностальгии по советскому являются целью
данной статьи, материалом которой послужили литературно-критические публикации либеральных и консервативных «толстых» журналов.
Условия появления и распространения ностальгии
по советскому в критике 1990-х гг. связаны и с общекультурной ситуацией в целом, и с обстоятельствами
функционирования критики. Условно их можно обозначить как факторы «статуса», «возраста» и «отставания».
Фактор «статуса». Как известно, в 1993 г. происходит обвал журнальных тиражей, критика теряет многотысячного читателя, утрачивает статус инстанции,
направляющей общественное мнение, идеологического
стержня «толстого» журнала. Метакритика фиксирует
кризис жанра, самоидентификации: настоящее кризисно, будущее бесперспективно. В этих обстоятельствах
критическое зрение направляется в прошлое (в выборе
этого направления срабатывает своего рода инстинкт
самосохранения). Недалекое советское прошлое ассоциируется с былым авторитетным статусом. «Припоминание» былых заслуг может быть определено как
одна из форм ностальгии, позволяющая ослабить кризис самоидентичности.
Фактор «возраста». Период 1990-х гг. становится
временем «взросления» того поколения критиков, которое появилось на волне перестройки. Этап их молодости – максималистского самоутверждения, борьбы с
советским в политике, в эстетике с «отцами» – пришелся на 1980-е гг. Быстро «взрослея» под влиянием
исторических событий, в 1990-е гг. они теряют максимализм в оценках прошлого, пафос отрицания, испытывают потребность в том, чтобы вернуться в прошлое,
проанализировать литературные явления заново, находясь в позиции «извне».
Фактор «отставания». Литературное поле новейшей
прозы и поэзии в 1990-е гг. не осваивается критикой
адекватно ни количественно, ни качественно (уже к
концу 1990-х – началу 2000-х гг. критикой остро ставится проблема «белых пятен» в литературном процессе,
«забывания»). Критика, гносеологически восходящая к
социологическому типу интерпретации, в 1990-е гг. начинает не совпадать гносеологически с новой литературной практикой. Как следствие – предпочтение как
«своей» литературы позднего советского периода,
«возвращенной» литературы. Так, С. Костырко утверждает: «Именно она (критика. – Ю.Г.) приняла на себя
первый удар изменяющихся отношений читателя с литературой, – критике приходится перестраиваться на
ходу, ибо наработанные ею за десятилетия методы и
навыки принципиально неприложимы к тому, что зовется литературой сегодня. До последнего времени
критика опиралась на достаточно отлаженную систему
представлений о литературе – о ее месте в обществе, ее
задачах, специфике...» [5]. М. Берг в статье «О литературной борьбе» замечает: «<…> я констатирую удручающую меня неэффективность литературно-критического анализа. <…> Попытки осмысления реальной
литературы либо оказывались безрезультатными, либо
не замечались, и в любом случае не достигали своей
цели – установления литературного диалога» [6. С. 184].
Л. Березовчук причину вступления писателей на ниву
критики видит в беспомощности профессиональной
критики с ее устаревшим подходом к интерпретации:
«юная критическая поросль, ничем от своих “отцов” не
отличаясь, опять взялась за старое» [7].
Результатом осознаваемой беспомощности в понимании современной литературы становится уход критики от анализа отдельных произведений к обнаружению тенденций, осмыслению «возвращенной» или
официально-оппозиционной литературы. Такую «перенастройку» критики в сторону советского литературного периода можно рассматривать как одну из форм
ностальгии. Так, А. Агеев, говоря о критике 1993–
13
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
1994 гг., пишет: «Чем она вообще занимается, наша
критика? По-моему, она в существенной своей части
впала в мучительную ностальгию по семидесятым годам» [8. С. 182]. Автор имеет в виду количество публикаций о современной литературе по сравнению с посвященными классике.
Кроме перечисленных факторов, обусловивших проявление ностальгического дискурса в литературной критике, в 1990-е гг. складываются предпосылки социальнопсихологического характера: читатель утрачивает идеологическую, национальную идентичность, ощущает неподлинность, непрочность настоящего. В этих обстоятельствах появляется обращение к советскому – это и
тоска по былой жизненной устойчивости, центру.
Ностальгия по советскому проявляется в период, когда критик ощущает необходимость в поиске новой
идентичности, центрирующих основ. В 1990–1992 гг.
распространенной становится негативная идентичность, оформляющаяся вопреки советскому. После
1992 г. на смену ей приходят две тенденции: констатация и анализ ситуации кризиса идентичности; поиски
новой идентичности. Вторая тенденция представлена в
толстожурнальной критике (и в метакритике, и в практике интерпретации литературных явлений) следующими стратегиями преодоления кризиса: формирование новой идентичности посредством отвержения «чуждого» (молодой, газетной, старой критики); конструирование новой модели критики, предполагающей
изменение статуса критика (наблюдатель, аналитик,
патриот-борец, провокатор, литератор, медиатор, комментатор); формирование новой идентичности посредством приложения прошлых моделей критики и критика. В последнем случае и обнаруживается ностальгический дискурс.
Ностальгия как тип формирования идентичности
проявляется в двух вариантах. Первый характерен для
старшего поколения критиков, в чьем сознании живы
идеологические (в широком смысле) ориентиры – отвержение новых обстоятельств функционирования,
реставрация прошлого героического образа. Ностальгия здесь идет рука об руку с патетикой протеста и
имеет воинственный характер. Так, в статье С. Рассадина «Освобождение от свободы» [12] каждая новая
негативная характеристика сознания молодого поколения литераторов-восьмидесятников возникает в противоположность тому ценному, что присутствовало в
поколении старшем, состоявшемся.
Второй вариант формирования идентичности посредством обращения к советскому прошлому не отвергает нового, но ориентирован на поиск в прошлом
жизнеспособного, ценного (характерен для статей
С. Чупринина).
Ностальгия по советскому – это означивание вещей,
событий, переживаний советского времени как ценных
в данный момент. Знаки советского прошлого находятся в своего рода «культурном архиве». Они не репрезентативны, не отражают реальную действительность,
но вдруг совпали с ожиданиями и были востребованы
современным человеком. Совпало и сократило хронологическую дистанцию нечто, утраченное в 1990-е гг. и
переживаемое как утраченное ценное «здесь и сейчас».
Ностальгия в таком случае – общекультурный ретро14
спективный процесс означивания явлений прошлого
как ценного в исторической перспективе. Таким утраченным ценным, как было показано, явился прежний
статус критика, ощущение устойчивой идентичности,
которой способствовали твердая идеологическая позиция (официальная или оппозиционная), методология,
гарантировавшая адекватное целеустановке познание
литературного явления, принадлежность тому или
иному журналу с его идейной и гносеологической установкой, ощущение востребованности, собственной
значимости в глазах аудитории, героическая роль медиатора авторской интенции, переводчика с эзопова
языка. В 1990-е гг. эти факторы перестают действовать.
Начинает формироваться новая гносеология, не навязываемая сверху, но и не дающая ощущения устойчивости, искомой прочной идентичности.
Формы проявления ностальгии в литературнокритических текстах разнообразны. Наиболее распространенными являются следующие.
Воспоминания о времени молодости. Ряд психологов именно тоской по детству/юности объясняют сущность феномена ностальгии. Пример ностальгического
«возвращения» в прошлое обнаруживается в статье
С. Чупринина «Элегия»: «В те баснословные времена я
и сам ощущал себя прежде всего действующим, практическим (да вдобавок еще возмутительно молодым)
критиком <…> снег в юности был, безусловно, чище,
сахар – слаще, а профессия – значительнее» [9. С. 185].
Время советской молодости в воспоминаниях литературных критиков – это всегда время жизненно важных, ценностных открытий, которые определят всю
последующую жизнь, в том числе профессиональную
деятельность. Так, М. Берг вспоминает о своей статье
начала 1980-х гг. «Новый жанр» как результат осмысления отличия «хороших писателей моего поколения
от хороших писателей-предшественников» [6. С. 186],
признания первых «своими», преодоления «перепутья»
и увлечения неофициальной, нонконформистской самиздатской литературой. Этот выбор, по мысли автора,
определил его эстетические координаты и направление
изучения литературы ХХ в. в будущем. Л. Березовчук,
возвращаясь в своей памяти в детство, находит объяснение ощущаемого ею «конфликта письменного фиксированного текста и живой устной речи», «самостоятельности речевой практики от языковых стандартов»
[7], восприятия поэтического текста на слух – тех особенностей рецепции текста и его порождения, которые
свойственны ей как поэту сегодня. В приведенных высказываниях источник ценного «здесь и сейчас» обнаруживается в прошлом. Это пример невоинственной,
элегической ностальгии.
Другой формой проявления ностальгического дискурса является «возвращение» в прошлое с целью осмыслить его в ситуации «извне». Позиция «внутри
картины», по мнению Н. Ивановой, не может считаться
объективной, поскольку в прошлом сознанием что-то
«убиралось (сознательно или подсознательно) <…>
важен был факт появления текста, его, текста, внутреннее послание <…> теперь – контекст…» [10. С. 210].
Н. Иванова – критик, которому не свойственна идеализирующая ностальгия по советскому. Однако если рассматривать ностальгию как явление, охватывающее все
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
множество форм возвращения к прошлому, вызванное
той или иной социопсихологической потребностью, то
в статье «Прошедшее несовершенное» обнаруживаются следы ностальгического дискурса. Возвращаясь в
период начала перестройки (в 1986 г.), последовательно реконструируя политические и культурные события
года, критик видит их глазами человека, живущего
спустя десятилетие, акцентирует внимание на тех событиях, которые определили современное положение
общества и литературы. Опыт реконструкции Н. Ивановой – тип аналитической ностальгии.
Подобная потребность вернуться в прошлое, чтобы
скорректировать свои прежние литературные впечатления, прежнее понимание отдельных текстов литературы периода «застоя», лежит в основе статьи М. Липовецкого «Современность тому назад». Эта потребность имеет экзистенциальную первопричину, о ней
говорит сам автор: «<…> я предупреждал, что пишу не
историю литературы, а, в лучшем случае, пытаюсь
оформить свои отношения с этой самой историей»;
«это моя история, мой ценностный ряд» [11. С. 180,
188]. Несмотря на то, что критик формулирует свою
задачу как «взгляд на литературу “застоя” в том виде, в
каком она т о г д а (разрядка автора. – Ю.Г.) существовала <…> без Солженицына, без сам- и там-издата,
без много другого, что, собственно, и изменило наше
(мое) зрение, что и отличает сегодняшний взгляд от
тогдашнего» [11. С. 180], взгляд критика – это взгляд
из современности, взгляд человека, для которого актуальна та экзистенциальная проблема, о которой было
сказано выше. Перед нами не реконструкция прежнего
опыта восприятия, но попытка соединить в своем сознании прошлое и настоящее вопреки существующему в
начале 1990-х гг. дискурсу «похорон советской литературы». М. Липовецкий задается вопросом, почему почвенно-природная опора «деревенщиков», либеральная
программа социальной прозы пережили крах, почему
воспринятой литературой оказалась неиерархическая
модель мира Ю. Трифонова, отменяющая «привычные
формы вертикальной теологии» [11. С. 187]. Эти вопросы тоже входят в важный для критика процесс самопонимания, осмысления своих отношений с историей. М. Липовецкий возвращается в прошлое в поисках
опоры, она, по мнению критика, в художественном
виде подсказана Ю. Трифоновым. Осмысление критиком ситуации поиска в литературе застоя, таким образом, это и самоосмысление. Ностальгия данного типа –
это форма понимания и самопонимания, форма онтологического утверждения себя, своего присутствия.
Тоска по прежним ценностям как форма ностальгии по советскому. В процессе поиска ценностного
ориентира критик в 1990-е гг. снимает позднее негативное означивание прошлых ценностей, акцентирует
положительное, перекодирует нейтральное в положительное. В результате формируется такой образ советского прошлого, в котором сглаживаются или редуцируются негативные проявления (не вспоминается цензура, несвобода, незнание, работа репрессивной машины). Критика осуществляет приращение положительных признаков, ассоциаций, эмоций к феномену советского. Так, советское называется временем истинной
свободы. Например, С. Рассадин статье «Освобождение
от свободы» противопоставляет истинную свободу,
борьбу за нее старшего поколения писателей иждивенчеству и несвободе молодых; советский коллектив –
современной журналистской «тусовке» («жалкое единогласие», фантомность первого оказывается намного безобиднее безличной, воинственно несвободной советской
официальной критики [12. С. 213]); пустоту официоза –
«бессмысленному словоплетению» современного авангарда, еще более опасному («зловещему», по словам
критика), поскольку развивается в постидеологическое
время, время после отказа от официоза; принцип долженствования советского периода – отказу от исторической ответственности нынешних беспартийных.
Советское ассоциируется с настоящим искусством,
которое родилось в противостоянии государственной
машине (в статьях С. Рассадина, Л. Лазарева). В работе
Л. Лазарева «Былое и небылицы» вводится оппозиция
«тогда – теперь», в которой советское прошлое («тогда») ассоциируется с ложью, клеветой. Современная
общественно-литературная ситуация («теперь»), по
мысли Л. Лазарева, должна по логике исторических
перемен демонстрировать свободу, возможность разоблачить клеветников, сказать правду. Однако критик
разрушает оппозицию, фиксируя в сегодняшней критике тенденции прошлого. Таким образом, прием «отказного движения», сопрягаясь с прямыми параллелями с
прошлой официозной традицией, усиливает прагматический эффект – создает необходимый автору эмоциональный фон для восприятия советского как времени
надежд на правду. Оппозицию «тогда» – «теперь» выстраивает С. Чупринин в статье «Элегия», когда перечисляет добродетели, которые начинают отмирать в
современной критике: взвешенность, ответственность
суждений, их соотнесенность с общественной и литературной ситуацией, стремление к балансу объективности и субъективности в тоне, оценках [9. С. 190].
Настоящее в рассмотренных статьях представляется
худшим вариантом советского прошлого. Негативные
значения советского при обращении к нему редуцируются, но не исчезают в пределах статьи. Они оказываются актуальными в описании негативного настоящего,
возвращаются как риторический прием в рамках прагматической программы критика. Средством формирования у читателя отвержения того или иного проявления современной литературной жизни становится аналогия с тоталитарным прошлым: с советскими реалиями, образом мысли, соцреалистической эстетикой. Так,
в уже упомянутой статье С. Рассадина «Освобождение
от свободы» содержится знаковая авторская оговорка:
«<…> продолжается стыдливая имитация “школы”,
“группы” <…> Чуть не сказал: “системы”, да почему
бы и не сказать?» [12. С. 213]. Одним из главных названный прием становится для Л. Лазарева, который
соотносит утверждения/стратегию своих оппонентов с
соцреалистической, официозной традицией («почти так
же, как это делалось нашей пропагандой все годы существования советской власти» [13. С. 185], «когда-то
очень похожее я уже читал в партийной критике сталинских времен» [13. С. 193], «это мы тоже в прежние
времена уже проходили и хорошо знаем, что в результате получается» [13. C. 195], «как это делали его бдительные партийные предшественники» [13. С. 197],
15
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
«как и их предшественники, они заняты каннибальским
делом – закапывают в землю, хоронят живую литературу» [13. С. 199]). Использует его и П. Ткаченко. В
статье «”Входите тесными вратами...” Военная литература в изменяющемся мире» современная военная проза прямо сравнивается им с советской официозной: «На
смену “ортодоксальной” военно-патриотической литературе пришла литература обличительная, столь же
далекая от действительной литературы, столь же запрограммированная на прикладные цели, но уже противоположные. <...> Она хотела быть антиподом литературы “ортодоксальной”, на самом деле стала ее продолжением» [14. С. 205]. А в работе «Крещенье без
креста. Современная проза о несовременной армии»
это сравнение приводит критика к следующему выводу: «Итак, патриотизм развенчан, армия заклеймена.
Литература подменена коммерческим чтивом, художественный процесс разрушен. Совершено то, на что не
рисковал покушаться тоталитаризм» [15. С. 213].
Еще одна форма ностальгии по советскому встречается в текстах, модальность которых предполагает пафос защиты прошлого. Один из способов «защиты»
использует М. Липовецкий. В статье «Современность
тому назад» критик «очищает» ту или иную реалию
советского времени от эпитета «советский». Так, комментируя сцену собрания из «Плотницких рассказов»,
он пишет: «Это никакой не советский абсурд. Советская власть тут ни при чем. Это стихийный, вечный
абсурд, органически укорененный в народной жизни»
[11. С. 182]. В статье «Совок-блюз» М. Липовецкий
ставит перед собой задачу «реабилитировать» в глазах
читателя шестидесятников, негативный миф о которых
сформировался на волне антисоветской моды. Он
предлагает свой критерий – самосознание («в вопросах
“диалектики поколений” решающим оказывается критерий самосознания» [16. С. 228]) и свой исследовательский принцип – историко-аналитический. Выстраивая духовную историю поколения, критик освобождает явление от признака советскости и переносит
его на современников, страдающих болезнью «совка»,
которая проявляется в привычке искать врага.
Рассматриваемый тип ностальгии часто принимает в
литературной критике воинственные формы, поддерживаемые стратегией разоблачения. Ее используют
Л. Лазарев, разоблачая исказителей прошлого («Былое
и небылицы» [13]), О. Павлов, резко критикуя противников советского («Метафизика русской прозы» [17]);
С. Чупринин, ставящий молодым критикам диагноз
утраты исторической памяти («Элегия» [9]).
Образ обличителя советского времени в ностальгическом дискурсе наделяется негативными чертами.
Так, в статье Л. Лазарева «Без страха и упрека» присутствует следующий портрет: «Нынче с большой охотой
и строгостью судят ушедшие времена и былые обстоятельства, обличают пороки и слабости людей той поры
<…> Но как часто необходимой очистительной работе
недостает нравственного фундамента <…>, потому что
авторы беспощадных филиппик легко и снисходительно прощают себе то, за что клеймят и испепеляют других» [18. С. 191].
Такой тип ностальгии предполагает самоидентификацию по принципу «я знаю, как было на самом деле».
16
Ее след запечатлен в статье С. Чупринина «Элегия»:
«Ей-богу, не знаю, что по этому поводу скажут те, кого
там не стояло, но я-то помню…» [9. С. 186].
Ностальгия по прежнему статусу критика/журнала/писателя – самая распространенная форма
ностальгии в литературной критике 1990-х гг. Годы
героического журнального прошлого на фоне кризиса
литературоцентризма приобретают в сознании критиков признаки идеального, мифологизируются. С. Чупринин, вспоминая поздний советский период, пишет:
«Для читающего сословия критика была тогда всем.
Почти всем» [9. С. 185], называет его «беспрецедентным в ХХ в. ренессансом литературно-критической
мысли и литературно-критического искусства» [9.
С. 186], а роль критики в это время – исторической. В
статье «Перечень примет» критик называет советское
время «богатырским периодом отечественной словесности, ушедшим в предание» [19. С. 188]. П. Басинский
в позднем советском периоде видит «чудо» возрождения и возвращения литературы «в свой дом – в русский
реализм» [20] и оценивает произведения Ю. Казакова,
В. Шукшина, В. Распутина, написанные в этот период,
выше целых эпох литературных исканий.
Героизирует советский период в жизни «толстых»
журналов В. Новиков. В статье «Промежуточный финиш» [21] он представляет деятельность журналов советского времени как предвосхищающую многие политические перемены (форма политической многопартийности, освобождение от СП), имеющую большую
степень воздействия. По контрасту с современным состоянием периодики образы редакторов отделов, пробивавших рискованные тексты, обретают ореол героев.
В критике молодых авторов советское прошлое ассоциируется со временем былого высокого статуса писателя/критика. Так, А. Злобина в статье «Драма драматургии» по контрасту с новейшим временем, когда «авторы газетных рецензий нередко забывают назвать автора пьесы», вспоминает ситуацию десятилетней давности, когда «Розов, Рощин, Зорин, Шатров, Гельман были
значительными фигурами театрального мира» [22].
Фиксирование утраты тех или иных составляющих
литературно-критической деятельности в процессе осмысления критикой новейших обстоятельств своего
бытования также является одной из форм ностальгии.
А. Агеев фиксирует утрату критикой профессиональной потребности в чтении, владении информацией о
литературном процессе, угасание «безусловных прежде
рефлексов российской читательской публики» [8.
С. 180]. К. Степанян пишет об утрате у читателя и писателя былого «чувства радости от встречи с литературой» [23. С. 231]. В более ранней своей работе «Нужна
ли нам литература?» критик констатирует невостребованность когда-то запрещенной литературы («но вот
теперь оказывается, что тысячам людей, проходящих в
день мимо киоска, книга эта не нужна?!» [24. С. 223]).
Свою задачу в статье «Раскрепощение» В. Новиков
видит в воспоминании о читательском опыте своего
поколения, поколения семидесятников. Критик сравнивает этот опыт с читательским опытом современного
человека, живущего в неподцензурный период, акцентируя внимание на более развитом критицизме, самостоятельности мысли, собственных «аргументах в за-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
щиту каждого оклеветанного писателя» читателя советского времени [25. С. 211]. Новый читатель, по мнению критика, иной, часто невосприимчивый, равнодушный, заинтересованный окололитературным успехом. П. Ткаченко замечает «общее падение интереса к
литературе и даже равнодушие к ней. Пал духовный
тонус жизни. Давно ли мы передавали друг другу зачитанные номера журналов с новыми произведениями,
давно ли запальчиво спорили о них? Увы, споры наши
переместились совсем в иные сферы...» [14. С. 203].
Дополнительный эффект привлекательности прошлого создается посредством акцентирования негативного в
настоящем. Сознательно или бессознательно советское в
сознании читателя в результате получает позитивную
окраску. Так, например, когда П. Ткаченко пишет о губительных последствиях современной армейской прозы,
которая «участвовала в той глобальной “переоценке
ценностей”, в результате которой высокие понятия патриотизма, долга, чести оказались осмеянными» [14.
С. 205], автор и читатель предполагают, что эти высокие
понятия были живы в литературе и общественном сознании в прошлом. О советском напрямую не говорится,
но возникает эффект аналогии по контрасту.
Еще одной формой ностальгии можно считать поэтизацию и героизацию судьбы того или иного писателя в
юбилейных статьях. Все персоналии, выбираемые критикой, – «положительные герои» своего времени, носители
утверждаемых журналом ценностных доминант, оппозиционеры, личностное формирование которых проходило
в советское время. Общая прагматическая компонента
цели критика в рассматриваемых статьях – предложить
читателю ценностный ориентир, представив его воплощение в образе того или иного писателя.
Помимо описанных форм и типов ностальгии, литературно-критический дискурс включает такие, которые
не имеют вид вычленяемой в тексте рефлексии, но
проявляются в общей структуре текста, в реализации
гносеологических установок, имея вид актуальных в
советское время способов интерпретации, коммуникации, установок мышления: стремление выстроить ценностную иерархию, оппозиции, претендуя на их общезначимость, постановка диагнозов, оценивание того
или иного знака литературного поля в границах
«свой» – «чужой», отсылка к авторитету, крайнее выражение автороцентризма, восходящее к распространенному в критике советского времени сведению интерпретации текста к оценке личности его автора, использование критерия полезности.
Многообразие форм проявления ностальгического
дискурса в литературной критике 1990-х гг. свидетельствует о том, что обращение к советскому выполняет в
это время, помимо прочего, роль гносеологического
«костыля». Функционируя «внутри катастрофы по
имени ПОСЛЕ» [26], критика ориентирована не на результат ностальгии, а на сам процесс припоминания,
сравнения, сопоставления. В то же время ностальгический дискурс, преломленный в дискурсе литературнокритическом, обнаруживает гносеологический конфликт в самой критике, которая, с одной стороны, переживает переход к новой герменевтике, осваивает
свой новый статус, обстоятельства функционирования
«здесь и сейчас», а с другой – сознательно и неосознанно возвращается в прошлое с целью увидеть не увиденное, найти идентификационные опоры, использовать старые гносеологические схемы в ситуации отсутствия новых.
ЛИТЕРАТУРА
1. Бойм С. Конец ностальгии? // Новое литературное обозрение. 1999. № 39.
2. Широкова Е. Социальная ностальгия как феномен духовной жизни общества: Дис. … канд. соц. наук. Екатеринбург, 2006.
3. Шестопал Е. Политическая психология. М.: Инфра М., 2002.
4. Малинкин А. Социальные общности и идея патриотизма // Социологический журнал. 1999. № 3–4.
5. Костырко С. Чистое поле литературы. Любительские заметки профессионального читателя // Новый мир. 1992. № 12.
6. Берг М. О литературной борьбе // Октябрь. 1993. № 2.
7. Березовчук Л. Естественный отбор // Октябрь. 2000. № 10.
8. Агеев А. Выхожу один я на дорогу // Знамя. 1994. № 11.
9. Чупринин С. Элегия // Знамя. 1994. № 6.
10. Иванова Н. Прошедшее несовершенное // Знамя. 1996. № 9.
11. Липовецкий М. Современность тому назад // Знамя. 1993. № 10.
12. Рассадин С. Освобождение от свободы // Знамя. 1995. №. 11.
13. Лазарев Л. Былое и небылицы // Знамя. 1994. № 10.
14. Ткаченко П. “Входите тесными вратами...” Военная литература в изменяющемся мире // Наш современник. 1996. № 1.
15. Ткаченко П. Крещенье без креста. Современная проза о несовременной армии // Молодая гвардия. 1995. № 5/6.
16. Липовецкий М. Совок-блюз // Знамя. 1993. № 10.
17. Павлов О. Метафизика русской прозы // Октябрь. 1998. № 1.
18. Лазарев Л. Без страха и упрека. Вспоминая и перечитывая Алеся Адамовича // Знамя. 1995. № 6.
19. Чупринин С. Перечень примет // Знамя. 1995. № 1.
20. Басинский П. Возвращение // Новый мир. 1993. № 11.
21. Новиков В. Промежуточный финиш // Знамя. 1992. № 9.
22. Злобина А. Драма драматургии // Новый мир. 1998. № 3.
23. Степанян К. Реализм как заключительная стадия постмодернизма // Знамя. 1992. № 9.
24. Степанян К. Нужна ли нам литература? // Знамя. 1990. № 12.
25. Новиков В. Раскрепощение // Знамя. 1990. № 3.
26. Анкудинов К. Внутри после // Октябрь. 1998. № 4.
Статья представлена научной редакцией «Филология» 2 марта 2010 г.
17
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
УДК 81'371
Н.Д. Кручинкина
СИСТЕМА ИНВАРИАНТНЫХ ЗНАКОВЫХ
ЯЗЫКОВЫХ ВЫРАЖЕНИЙ СОБЫТИЙНЫХ ОТНОШЕНИЙ
Рассматривается выявленная нами в простом двусоставном предложении с глагольными предикатами система пропозитивных
выражений типовых событийных отношений между субстанциальными конституентами типовых событий как субстратов
пропозитивных номинантов. На примере двух инвариантных пропозитивных выражений типовых событий показана функциональная обусловленность конституентов.
Ключевые слова: парадигматический инвариант; пропозитивный номинант; типовое событие; функциональный конституент;
функционально-семантическая структура.
Новым этапом в описании участия семантики при
означивании фрагментов реальной действительности
было признание возможности номинации не только
отдельных предметов, явлений, но и целых событий
[1]. Оформление такого означивания было признано за
предложением как означающим особого рода знака –
пропозитивного по оформлению и событийного по отражаемому содержанию [2. С. 354–355; 3. С. 6–9]. Такой знак был назван В.Г. Гаком пропозитивным номинантом (= означающим, имеющим форму и структуру
предложения). Означиваемый внеязыковой субстрат
этого знака – ситуация – был назван им номинатом, т.е.
означиваемым [4. С. 257]. Термин ситуация используется в работах лингвистов как синоним термина событие. Нам представляется, что в термине ситуация, которым обозначался лингвистами субстрат номинанта
[5. С. 17; 6. С. 15–16], присутствует та полисемичность,
которой не должен отличаться научный термин. Поэтому в последнее время мы отдаем предпочтение термину событие как наиболее адекватно выражающему
динамическую суть явления.
В.Г. Гаком событие (ситуация) определено как «отрезок, часть отражаемой в языке действительности, т.е.
движущейся материи» [7. С. 252]. Оно включает в себя,
согласно его интерпретации, материальные объекты
(субстанции) и средства их координации – пространство и время. В более частном определении В.Г. Гак характеризует событие (в его терминологии – ситуацию)
в комбинаторном варианте – как «описываемые предметы и связи между ними» [8. С. 215]. И.П. Сусов и
В.В. Богданов определяют событие (ситуацию) с этой
же точки зрения, т.е. с позиции релятивных отношений
между субстанциями (предметами). Мы определяем
событие как отношение или соотношение между функциональными участниками того или иного процесса.
Говоря о процессе концептуализации событий и последующем означивании образующихся в сознании
событийных концептов, можно классифицировать событийные номинанты (знаки) не только по степени их
простоты/сложности, но также и по уровням восприятия и последующей концептуализации по конкретности/абстрактности. Градация событий по этому признаку представлена, например, у В.В. Богданова в виде
конкретных эмпирических ситуаций и абстрактных
ситуаций [9. С. 164]. Конкретные эмпирические ситуации в его интерпретации – это непосредственно воспринимаемые события. На доязыковом уровне, по его
мнению, они обобщаются сознанием и сводятся в классы, или в абстрактные ситуации. Таким образом образуются абстрактные (типовые) ситуации, которые и
18
объективируются в процессе пропозитивной номинации. Если конкретной эмпирической ситуации в качестве языкового знака соответствует высказывание, то
абстрактной ситуации соответствует предложение. По
мнению В.В. Богданова, абстрактная ситуация в структурном аспекте повторяет эмпирическую ситуацию
соответствующего типового значения. На наш взгляд,
он имеет при этом в виду функциональные составляющие ситуации.
Понятие абстрактной ситуации в интерпретации
В.В. Богданова, по нашему мнению, совпадает с понятием типовой ситуации в работах В.Г. Гака. По мнению
В.Г. Гака, выделению типовой ситуации способствует
различение языкового и речевого планов при проецировании событий экстралингвистической действительности. Так, речевым эквивалентом пропозитивного знака
он называет высказывание, субстратом (обозначаемым)
которого является симметричная по структуре отношений между предметами ситуация сообщения, речевая
ситуация, восходящая к своему типовому номинату.
С точки зрения структурированности ситуаций
В.В. Богдановым выделяются ситуации, элементарные
ситуациям, и сложные ситуации. Выделяемые им элементарные ситуации в определенной мере, с их экстраполяцией на языковую репрезентацию, могут быть соотнесены с понятием ядерного предложения в теории
Н. Хомского или с понятиями нераспространенных и
распространенных предложений в русистике.
В целом введение понятия элементарной ситуации
(в нашей терминологии – элементарного события) может, на наш взгляд, быть продуктивным только в том
случае, если речь о ней вести в применении к ее означиванию в отдельной пропозитивной категории. Иначе
это понятие оказывается лишь терминологической
конкретизацией понятия ситуации и ничем фактически
не отличается от ранее используемого в лингвистике
термина «ядерная структура» (или ядерное предложение) Н. Хомского.
В пропозитивной проекции элементарные события
порождают функциональные структуры, которые
включают только необходимые для представления того
или иного функционального типа события партиципанты или партиципанты и обстоятельства [10. С. 114].
Каждое событие представляет собой один из типов
функциональных отношений между партиципантами
[11. С. 13–21, 29–34, 35–37]. Поэтому построение парадигматической системы пропозитивных средств выражения событийной картины мира предполагает, что эта
система в своей функциональной основе должна представлять в кодовом языковом выражении отражаемую
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
событийную систему картины мира в рамках тех возможных функциональных событийных отношений,
которые могут потенциально возникать между субстанциальными партиципантами.
Каждое элементарное событие в его инвариантной
проекции, в нашем понимании, в рамках того или иного категориального отношения характеризуется как
количеством участников, так и характером их субстанциального содержания. Иначе говоря, каждое элементарное типовое событие, отражающее специфические
категориальные типы отношений, в которые вступают
участники отражаемых пропозитивными номинантами
событий, представляет то или иное количество участников, участников и обстоятельств, их взаимозависимых ролей, которые, в свою очередь, детерминируются
и их субстанциальными характеристиками (материальной или идеальной природы). Понятие элементарности
в сущностном плане может быть сравнимо с понятием
неразложимости. В этом аспекте оно может быть уподоблено понятию семы в лексической семантике.
В оппозиции внеязыковое событие/пропозитивный
номинант означающее пропозитивного знака оформляет
отражаемое в его означаемом событие объективной действительности. Пропозитивный знак в каждом функциональном семантико-синтаксическом инварианте является именем одной из функциональных событийных доминант. Именуемые разным функциональным способом
экстралингвистические типовые события, представляющие собой разные способы действия или взаимодействия субстанций, субстанций и обстоятельств и включающие только необходимое для репрезентации каждого типового события инвариантное пропозитивное выражение, являются в этом плане элементарными проекциями прототипов тех или иных функциональных типов
событий. Учитывая факт функционального понимания
событийного отношения, понятие элементарности событийного отношения может быть соотнесено с понятием
функциональной доминанты с ее специфичностью для
каждого типа событийного отношения, функциональной
неразложимостью.
Номинативному этапу в развитии теории предложения в отечественной лингвистике предшествовали теоретические изыскания Н.Ю. Шведовой в определении
парадигматического статуса простого предложения
[12] с разными типами структур [13], а также семантико-синтаксические исследования других отечественных
лингвистов. В зарубежной лингвистике признание за
предложением парадигматического статуса в огромной
степени было предопределено актантно-валентной теорией Л. Теньера во французской лингвистике [14], теорией порождающей грамматики Н. Хомского [15.
С. 19–29], теорией семантических падежей [16] и теорией фреймов [17. С. 52–92] с последующим ее развитием в американской лингвистике.
Следует заметить, что зарубежная семантика пока
еще так и не вышла на этап системного изучения пропозитивного знака как основного вида знака, хотя для
этого имеются все научные и практические предпосылки. Можно сказать, что признание существования пропозитиных знаков встречает те же трудности, какие в
свое время имели место с признанием за предложением
парадигматического статуса.
В отечественной лингвистике лингвисты уже с
60-х гг. прошлого века логически последовательно наряду с лексическим знаком признавали существование
и пропозитивного знака [18. С. 14–18]. Во французской
синтаксической теории в свое время Л. Теньер образно
представил предложение в функционально-семантическом аспекте как маленькую драму, в которой «обязательно имеется действие, а чаще всего также действующие лица и обстоятельства» [19. С. 117]. На наш
взгляд, эта теория в зарубежной лингвистике положила
конец спорам о возможности отнесения предложения к
языковым, а не только к речевым единицам и продемонстрировала способ систематизации предложений:
Л. Теньер предложил знаменитое вербоцентрическое
видение систематизирующей, парадигматической оси
предложения как единицы языка. С другой стороны,
актантно-валентная теория французского синтаксиста
положила начало функциональной интерпретации субстанциональных конституентов предложения.
В американской лингвистике функциональное отношение к конституентам синтаксических единств выразилось в теории семантических падежей, функциональная семантическая роль которых рассматривалась
в рамках предложений. Фактически в теории семантических падежей подтверждалась синтаксически централизующая роль глагола-предиката, который, благодаря своей валентности, отнесенной еще А. Блинкенбергом к явлениям семантико-синтаксического и лексико-грамматического характера [20], обеспечивает не
только определенную синтаксическую структуру предложения, но и определенные семантические отношения
между глаголом-предикатом и его субстантивным окружением. По нашему мнению, теория семантических
падежей, с одной стороны, развивает семантическую
сторону актантной теории Л. Теньера, с другой стороны – семантически развивает и конкретизирует идеи
порождающей грамматики Н. Хомского.
Теория семантических падежей способствовала обнаружению определенных функционально-семантических и функционально-синтаксических парадигматических рамок при формировании содержания предложений. Категоризация подобного характера в рамках теории фреймов сначала развивалась по линии так называемой падежной грамматики и падежной семантики.
Последователи теории фреймов определяют фрейм
как структуру «данных для представления стереотипной
ситуации» [21. C. 7]. Разновидностью категориальной
фреймовой интерпретации отражения экстралингвистических ситуаций, а вместе с этим и систематизированной картины мира является теория семантических сетей.
По мнению Г. Скрэгга, «в своей наипростейшей форме
семантическая сеть есть совокупность точек, называемых узлами» [22. С. 230]. Понятие узла (noeud) используется и в синтаксической теории Л. Теньера. Однако, в
отличие от Л. Теньера, Г. Скрэгг, как свидетельствуют
его схемы узлов и их отношений, вершиной узла считает
не глагол, а имя. И это не удивительно: одно, по нашему
мнению, не противоречит другому. Л. Теньер в этом
случае говорит о синтаксических отношениях, а
Г. Скрэгг – о семантических [24. Ч. 2. С. 57].
Установление за предложением знакового статуса
вполне логично не только с учетом тенденций пара19
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
дигматического развития синтаксических воззрений
лингвистов. Главным аргументом в признании такого
статуса предложения может служить постулат, утверждающей в качестве главной функции языка коммуникативную функцию. Это означает, что основной единицей, при помощи которой осуществляется коммуникация, является предложение. Однако понятно, что
язык не может иметь коммуникативной функции, если
при его помощи не осуществляется отражение картины
мира, т.е. реальной действительности, во всех ее фрагментах. А отражение фрагментов картины мира, соответственно, в первую очередь должно происходить в
языке в пропозитивных именах, т.е. в форме предложений. Поэтому В.Г. Гак назвал именно пропозитивный
знак полным, а лексический – неполным, частичным,
опираясь при этом на интерпретацию полного знака
как законченного продукта семиозиса [24. С. 206].
Онтологически события более или менее расчленены по количеству участвующих субстанций, субстанций и обстоятельств и по их ролям в конкретном событии. Некоторые события самодостаточны и инициируются как таковые лишь агентом действия: L’enfant
dort. Le bébé pleure. La neige tombe. В других агент
действия полноценно реализует себя лишь при воздействии на какой-то объект: La fillette renverse le vase. La
maladie a provoqué sa mort. В этом случае событие характеризуется каузативностью процесса. В иных случаях этой одномерной каузативности не достает для
осуществления процесса, и агент действия проявляет
больший потенциал активности, когда не просто воздействует на сам объект с разной целью, но и передает
его другому лицу (La femme achète un gâteau à sa petitefille. Le public adresse son admiration à l’acteur) или перемещает его в некое пространство (La femme range la
vaisselle dans le buffet. Le père met les papiers sur le
bureau). Cобытия последних двух типов наиболее
структурированы, т.к. в них задействовано большее
количество партиципантов или партиципантов и обстоятельств – для реализации активности (потенциала)
агента действия. Важно заметить, что структурированный характер событий не мешает им быть целостными
и восприниматься таковыми.
Мы рассматриваем в данной статье лишь те типовые события реального мира, которые оказываются
оформленными в типовых инвариантах их проекции –
простых двусоставных предложениях с глагольными
предикатами. Для некоторых из представленных в
статье событийных парадигматических инвариантов
такое морфологическое выражение является не центральным, а периферийным, вариантным. К ним относится, например, функциональное значение свойства,
для которого ядерной формой является пропозитивный
номинант с именным предикативом.
В разностороннем развитии идей пропозитивной
номинации мы нашли свой путь систематизации и категоризации пропозитивных номинантов, продиктованный результатами наших многолетних исследований в этой области номинации. Соответственно, наша
система представления инвариантных знаковых языковых выражений событийных отношений во многом
отличается от других вариантов представления парадигм отражения событийной картины мира, встречен20
ных нами в ходе многолетней работы над теорией в
этой области лингвистической науки. Вместе с тем,
естественно, общая теоретическая база номинации и
смежные с ней теоретические проблемы не могли не
быть оцененными нами как важнейший этап осмысления явления номинации во всей ее многогранности и
многоуровневости.
В нашей интерпретации событийные отношения означиваются в языке на основе тех же принципов, что и
предметы, явления объективной действительности. Языковое оформление пропозитивных парадигматических
значений должно основываться на двусторонней сущности языкового знака, в том числе и знака событийного.
Это означает, что знаки (номинанты) внеязыковых событий (номинатов), так же как и лексические знаки,
имеют означаемое и означающее. Поэтому В.Г. Гак называет номинанты событийными по означаемому содержанию и пропозитивными по их означающему.
Номинанты в инварианте того или иного парадигматического (категориального) значения представлены в
форме ядерного (простого двусоставного) предложения с
функциональной симметрией между означаемым и означающим пропозитивных знаков. Именно поэтому для
систематизации парадигматических значений отраженных внеязыковых функциональных типовых событий
нами избран функциональный семантико-синтаксический
подход. Он заключается в том, что мы считаем пропозитивными парадигматическими значениями только те, которые представлены парадигмой вариантных пропозитивных форм с общим функционально целостным и специфическим по функциональному составу конституентов
событийным содержанием. При этом каждая пропозитивная парадигма должна иметь свою инвариантную форму
функционального пропозитивного выражения.
На данном этапе наших исследований в категориальном пропозитивном представлении нами были выделены
иерархически структурированные по степени расчлененности отражаемых событийных отношений пропозитивные инвариантные парадигматические значения, связанные с функциональными прототипическими отношениями между партиципантами отражаемых типовых событий: адресации (A donne В à С), локации (A met В sur
(dans) D), каузации (A coupe В), локативности (A va à D;
A est à D), акциональности (A travaille (aujourd’hui), состояния (A dort), свойства (A boit (=A est l 'ivrogne)).
Система вышеназванных пропозитивных категорий
представляет языковую интерпретацию системного картирования типовых событий объективной действительности. В языковом выражении эти категориальные значения
вместе также представляют определенную систему.
Мы считаем, что знаки, в системе именующие событийную картину мира – пропозитивные номинанты,
образуют в своей репрезентации парадигму парадигм,
т.е. иерархическую систему. Каждый из членов такой
общей парадигмы с классемным событийным категориальным ядром именует в своем инвариантном представлении одно из типовых функциональных событийных отношений событийной картины мира.
Выявленные нами пропозитивные категории французского предложения с глагольным сказуемым позволяют
утверждать, что инварианты означающих препозитивных
знаков целостны по функциональной семантической ре-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
лятивной составляющей и являются изосинтаксичным
выражением соответствующих событийных отношений.
В отечественной лингвистике представление предложения как парадигматического образования с разными типовыми грамматическими структурами не могло
не получить функциональное семантическое наполнение
[25, 26]. Появление синтаксической семантики (семантического синтаксиса – в другой разновидности) позволило в отечественной лингвистике начать парадигматическую иерархизацию синтаксических моделей предложения в сочетании с семантической иерархизацией.
Вместе с выявлением на той или иной основе категориальных пропозитивных парадигм необходимо было заниматься описанием членов этих пропозитивных парадигм – внутрипарадигматических вариантов.
Термин парадигма этимологически трактуется как
пример, образец. Традиционно понятие парадигмы в свое
время употреблялось лишь применительно к морфологии,
где обозначало систему форм одного слова и репрезентировало совокупность флективных изменений, служащих
образцом формообразования для определенной части
речи [27. С. 310]. В теперешнем широком понимании,
парадигму составляет: 1) класс лингвистических единиц,
объединенных по общему базовому признаку; 2) модель и
схема организации такого класса или совокупности.
В одну парадигму объединяются языковые единицы, которые могут быть поставлены в соответствие
одному объекту или явлению: значению, ситуации,
слову, классу слов и т.п. [28. С. 366]. Парадигматическое значение является инвариантным по своему характеру, т.к. включает в себя только те конституенты
структуры синтагматических значений форм – членов
парадигмы, которые эксплицитно или имплицитно
проявляются во всех вариантных реализациях типового
значения отражаемого фрагмента действительности.
Ф. де Соссюр парадигматические отношения называл ассоциативными. Он, связывая ассоциативные отношения с их образованием в нашем сознании, считал,
что «члены, составляющие ассоциативную группу, не
даны в сознании ни в определенном количестве, ни в
определенном порядке» [29. С. 158]. Тем не менее надо
сказать, что такие ассоциативные группы имеют нечто
общее в характеристиках, а также в характере связывающих их в каждом случае отношений. И в зависимости от характера отношений можно создавать в сознании разные ассоциативные группы. Однако ассоциативный принцип формирования парадигм может оказаться весьма субъективным.
Для описания динамики процесса номинации важен
выбор соответствующей стратегии, которая имеет меПозиция
подлежащего
La mère
Le père
La femme
L’élève
Позиция
глаголапредиката
Donne
Met
Coupe
Reste
Le père
Travaille
L’enfant
Dort
Cet homme
Fume
Позиция
прямого
дополнения
Le bonbon
La voiture
Le pain
Позиция косвенного дополнения
À sa fille
тодологическую значимость. Наше исследование событийно-пропозитивной номинации проводилось в ономасиологическом направлении, т.е. с позиции стратегии
говорящего. В коммуникативном плане ономасиологическая стратегия описания номинации совпадает с ономасиологической деятельностью номинатора – того участника коммуникативного акта, который в определенный момент коммуникации выполняет эту коммуникативную роль. Говорящий строит свою коммуникативную деятельность в направлении от мысли к слову: от
означаемого к означающему. Поэтому в нашем исследовании ономасиологической ориентации систематизация
событийных парадигматических значений, отраженных
через посредство языкового сознания в пропозитивном
означивании, происходит в направлении от содержания
к форме выражения этого содержания. У номинатора
событий в процессе восприятия события и осознания
познанного события складывается о нем функционально-структурированное представление. Это функционально-структурированное представление заменяет само
событие, являясь его когнитивным прототипом. На основании прототипической модели события в сознании
реципиента формируется концепт этого события – событийный концепт [30. С. 158–161; 31. С. 120–121].
В ономасиологической грамматике пропозитивные парадигмы должны строиться на основе денотативного инварианта – прототипа типового события, отраженного в сознании реципиента-номинатора. Сформированный сознанием прототип экстралингвистического события подчиняется
определенным закономерностям, которые определяются
онтологической природой формирования самого события.
Тип события определяется количеством участников, их
материальной природой, влияющей на их функциональную
интенцию, типом функционального взаимодействия между
ними. Тип отношений между взаимодействующими субстанциями в реальном событии эксплицируется действием,
воздействием, состоянием, свойством.
Каждый из парадигматических инвариантов номинантов симметрично выражает в своей функциональной
структуре функциональные событийные отношения соответствующего номината. В зависимости от функциональной структуры отражаемых типовых событий парадигматический инвариант отражаемого типового события
функционально структурирован в большей или меньшей
мере. Наименее структурированные событийные отношения с категориальными пропозитивными значениями акциональности, состояния и свойства эксплицированы в
большой мере в лексической семантике предикатов, а
также в категориальных значениях глагольных времен,
что показано нами в таблице.
Позиция
обстоятельства места
Временнáя
форма
Лексический
контекст
Au garage
Au lycée
Présent continu
Présent panchronique
Aujourd’hui
À ce moment
D’habitude
Название пропозитивной категории
Категория адресации
Категория локации
Категория каузации
Категория локативности
Категория
акциональности
Категория состояния
Категория свойства
21
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Системный характер категориальных пропозитивных
значений проявляется на уровне категориальных означаемых: в результате усложнения функциональных семантических отношений конституентов происходит изменение категориального значения инвариантного выражения. Это приводит и к квантитативным изменениям
в синтаксическом означающем: количество конституентов события увеличивается. Таблица показывает увеличение структурно-функционального объема отражаемых
в парадигматических инвариантах событий в виде количественно и функционально усложняющихся синтаксических структур в вершине таблицы.
Наиболее синтаксичные категории адресации, локации в таблице помещены нами в вершине иерархической системы инвариантов парадигм как свидетельствующие в генезисе формирования языкового сознания
и языковой компетенции, о наиболее высоком уровне
владения номинатором фреймовой организацией пропозитивной номинации. Низшие ступени межкатегориальной системы парадигм занимают наименее структурированные инварианты пропозитивного выражения
акциональности, состояния, свойства [32. С. 71–72; 33.
С. 194–195]. В малоструктурированных предикатных
выражениях снижается эксплицирующая роль функционального синтаксиса, проявляется меньшая синсемантичность глагольных предикатов и, как следствие,
бóльшая самодостаточность процессного содержания.
Категоризация (определение парадигматических значений) нижних уровней межкатегориальной системы
пропозитивных парадигм выводит на первый план
морфологические признаки глагола-сказуемого –
временнóе использование глагола (акциональность,
состояние), нейтрализация временнóго фактора в абсолютном настоящем (свойство).
Будучи организованными в целостные означающие
глагольными сказуемыми, все инвариантные репрезентации выше названных пропозитивных категорий на
парадигматической оси оказываются иерархически
связанными в зависимости от релятивного потенциала глагольных реляторов. В экстралингвистической
действительности это связано с разными по степени
сложности (структурированности) типами событий.
Пропозитивные знаки являются специфической
языковой формой номинации типовых событий.
Говоря об означающих пропозитивных номинантов,
следует заметить, что при ономасиологическом подходе к означиванию, который характеризует деятельность
номинатора, в число вариантов внутрикатегориального
означивания типового события входят не только одноуровневые, но и разноуровневые, объединенные общим
функциональным значением, члены парадигм [34.
С. 150–157]. Каждое функциональное типовое (категориальное) событийное отношение партиципантов имеет функциональное симметричное означающее в виде
категориально специфичной функциональной синтаксической структуры номинанта.
Типовые события в экономичном виде в соответствии с принципом аналогии проецируются сознанием на
языковое выражение в инвариантном выражении. Подобное проецирование отражаемого языковым мышлением событийного прототипа характеризуется семантической и синтаксической изофункциональностью
22
между функционально-синтаксическим означающим и
функционально-семантическим означаемым. Такого
рода проекция называется симметричной.
С точки зрения иерархии событийного проецирования на пропозитивное выражение симметричная проекция является первичной проекцией номината [35.
Ч. 1. С. 121–125; 36. С. 127–133]. Симметричная репрезентация события в означающем пропозитивного знака
включает в себя: 1) совпадение функциональных ролей
партиципантов и обстоятельств прототипа события и
функциональных
конституентов
функциональносемантической структуры событийного знака; 2) функционально-позиционное соответствие линейного расположения компонентов прототипа события и функционально-семантической структуры событийного знака, т.е. их идентичную прогрессивную иерархическую
последовательность: Le père achète des jouets à ses
enfants ( Dictionnaire de français). Le chauffeur met le pied
sur l’accélerateur (Dictionnaire de la langue française.
Lexis). Les acteurs préparent un nouveau spectacle
(Dictionnaire du français langue étrangère. Niveau 2).
В этом случае в функции подлежащего выступает
агент действия (La cuisinière met du sel dans la soupe
(Dictionnnaire du français vivant). Le vendeur coupe la
viande (Le Robert méthodique). Mon père a vendu son
ancienne voiture à son ami (Dictionnaire de la langue
française. Lexis)), в функции прямого дополнения –
объект действия (воздействия) (Le propriétaire a placé
son argent dans une banque (Petit dictionnaire de style).
La femme a collé son oreille à la porte (Le Petit Robert 1).
L’homme enlève son chapeau (Dictionnaire de français)), в
функции косвенного дополнения – адресат (Le chef du
bureau donne les clefs au gardien (Le Robert méthodique).
Le grand-père a acheté un jouet à son petit-fils (Le Petit
Robert 1). Les ravisseurs ont rendu l’enfant à ses parents
(Dictionnaire de français)), в функции обстоятельства
места – локатив (La fille porte un châle sur ses épaules
(Petit dictionnaire de style). Ma mère a été à Rome l’an
dernier (Le Robert méthodique). Le voyageur a posé ses
valises à terre (Dictionnaire de la langue française. Lexis)).
В плане прототипического, сущностного отражения
того или иного типа событийного отношения симметричная проекция номината в пропозитивном выражении является инвариантной репрезентацией парадигматического значения. В инвариантной знаковой репрезентации события содержатся только категориально
значимые конституенты. Они выполняют в номинантах
первичные семантические и синтаксические функции.
Синтаксические конституенты номинантов представлены частями речи, для которых эти функции являются
первичными. Поэтому Г.А. Золотова обозначает такую
изофункциональность и такой изоморфизм как «семантико-морфолого-синтаксическое
равновесие»
[37.
С. 129].
Проблема связи языка и мышления в лингвистике
играет роль «методологической рамки» [38. С. 104],
которая получает разное решение у разных исследователей и в разных лингвистических направлениях. Языковые событийные инварианты в их роли означаемых
пропозитивных знаков можно охарактеризовать как
своего рода событийные примитивы. На наш взгляд,
они более объективны и более значимы для обучения
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
элементарной коммуникативной деятельности в ее репрезентативно-информационном аспекте, чем семантические примитивы А. Вежбицкой. Доказательством
этого является генезис формирования связной детской
речи [39. С. 37–38, 40–42; 40. С. 99–101]. Как показывают исследования психолингвистов, прогрессивное
развитие детской речи пропозитивного периода происходит в направлении от синкретичного оформления к
расчлененным функционально мотивированным пропозитивным номинантам, в которых каждый синтаксический конституент выполняет свою первичную семантическую функцию.
В прототипе воспринятого события его семантический фрейм моделируется в сознании в более абстрактной форме: в концепте события сохраняется образ количества взаимодействующих субстанций, их материальной природы (лицо, предмет, вещество), общефункциональной роли (агент действия, пациенс, объект воздействия, пространственный указатель действия или
воздействия) или частной функциональной роли (агент
действия: каузант, адресант, локализант; объект воздействия: каузат, объект адресации, локализат; пространственный указатель действия или воздействия:
местоположение, направление).
Разница в функционально-семантическом структурировании отношений между участниками событий
отличает один событийный концепт от другого [41.
С. 23; 42. С. 158–159]. Каждый типовой событийный
концепт функционально мотивированно структурирован в типовой функциональной синтаксической структуре (La femme de ménage porte des légumes dans le
panier (Petit dictionnaire de style) – функциональная
структура локации). La mère éteint la télé (Dictionnaire
du français langue étrangère. Niveau 2) – функциональная
структура каузации. Le jeune homme va à Paris
(Dictionnaire de français) – функциональная структура
локативности). Внутренняя целостность пропозитивного знака, отражающего событийное содержание концепта и эксплицирующего его функциональную структуру, состоит в его неразложимости на простые функциональные одноуровневые составляющие.
Наиболее продуктивным при формировании сознанием событийного концепта для последующего структурирования пропозитивного инварианта в номинации
отражаемых событий является выделение для каждого
специфического событийного отношения функциональной доминанты. Каждый из инвариантов, используемых номинатором в форме предложений как означающих категоризованных пропозитивных знаков,
представляет одну из типовых форм отражения событийных концептов картины мира. Каждый из инвариантов отличается от другого как по количеству участников, так и по их ролям в событиях. Каждый из пропозитивных знаков вообще, а значит, и в их инвариантных экспликациях представляет собой целостные по
событийной доминанте, хотя и специфично функционально структурированные единства. Пропозитивные
инварианты отличаются как по функциональной структуре, так и по функциональной значимости конституентов категориальных событийных значений.
Покажем на примере инвариантов двух наиболее
структурированных по количеству партиципантов про-
позитивных номинантов инвариантные функциональные особенности конституентов двух квантитативно
идентичных, но функционально отличных парадигматических отношений. Тем самым продемонстрируем
функциональный парадигматический систематизатор,
который позволяет системно представлять инвариантные выражения иерархической парадигмы событийных
отношений номинатов.
Как уже было отмечено, к наиболее структурированным по количеству партиципантов и функциональным признакам этих партиципантов относятся пропозитивные номинанты с функциональными отношениями 1) адресации и 2) локации. Они представлены так
называемыми функциональными трехместными структурами: 1) La mère donne un gâteau à sa fille; 2) Le père
met les papiers sur le bureau. Пропозитивный парадигматический инвариант номинанта адресации отражает
типовое событие адресации, в котором участвуют три
партиципанта: адресант (la mère), объект адресации (un
gâteau) и адресат (à sa fille). Эта функциональная морфология события адресации связана с типовым содержанием данного событийного отношения, которое характеризуется передачей предмета от адресанта к адресату. Партиципанты получают ролевые имена адресанта и адресата именно для данного событийного отношения. Они могут обозначать мотивированно названные роли только в том случае, если есть предмет (объект), который передается. Агент такого действия называется адресантом (т.е. адресующим) как инициатор
адресации. Тот, кому адресован передаваемый или посылаемый объект, является адресатом – как получатель
объекта от адресанта.
Во втором отраженном событии, идентичном по количеству партиципантов, представлено иное, хотя и в
определенной мере смежное событие. В рамках семантической морфологии два из партиципантов представлены именами идентичных классов: 1) лица, 2) предмета. И только третий партиципант по своей семантике
отличен: он представлен не именем лица, как в примере 1, а именем предмета. Отличаются третьи партиципанты этих двух пропозитивных означающих и по выполняемым в предложениях синтаксическим функциям. Партиципант первого предложения à sa fille, занимающий вторую постглагольную позицию, является
косвенным дополнением, а партиципант второго предложения sur le bureau, занимающий идентичную синтагматическую позицию, – обстоятельством места.
В релятивном семантическом выражении имя предмета le bureau становится именем пространства в функции
обстоятельства места при его сочетании с предлогом sur.
Функциональная значимость партиципантов в рамках
номинанта Le père met les papiers sur le bureau связана с
отражаемым функциональным событийным отношением
локации, которое, как и отношение адресации, включает
три партиципанта: локализант, локализуемый предмет
(локализат) и локатив (пространство, в которое локализуется локализат). Событийное отношение локации означает перемещение локализантом локализата в локализуемое
пространство. Как видно из обозначений партиципантов,
все они и на этот раз семантически функционально мотивированы и связаны с выполняемыми ролями относительно других партиципантов.
23
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Пропозитивные категориальные знаковые инварианты
являются симметричными, прямыми проекциями соответствующих типовых событий, т.к. языковое сознание номинатора выбирает при номинации экономичный путь аналогического проецирования. В означающем номинантов в
этом случае имеются лишь обязательные синтаксемы,
представленные в лексикализованном виде в прямо соответствующем их функциям лексико-морфологическом
оформлении. Эти синтаксемы представляют собой обяза-
тельные для выражения заданного категориального функционального отношения конституенты. В концептуальном
означаемом им соответствует событийный примитив пропозитивного концепта, т.к. в функционально-семантическом отношении такие пропозитивные инварианты неразложимы. С точки зрения категориального членения событийной картины мира, первичная событийная концептуализация типовых событий представляет инвариантный,
прототипический характер.
ЛИТЕРАТУРА
1. Гак В.Г. Высказывание и ситуация // Проблемы структурной лингвистики. 1972. М.: Наука, 1973. С. 349–372.
2. Гак В.Г. Типологии лингвистических номинаций // Языковые преобразования. М.: Языки русской культуры, 1998. С. 310–364.
3. Кручинкина Н.Д. Пропозитивный номинант как тип языкового знака // Вестник Российского государственного университета им. И. Канта.
Сер. Филологические науки. 2009. Калининград: Изд-во РГУ им. И. Канта, 2009. Вып. 2. С. 6–8.
4. Гак В.Г. К типологии лингвистических номинаций // Языковая номинация: Общие вопросы. М.: Наука, 1977. С. 230–293.
5. Богданов В.В. О трех аспектах организации предложения как знакового объекта // Структурная и прикладная лингвистика. Л.: Изд-во Ленинград. ун-та, 1987. Вып. 3. С. 16–25.
6. Сусов И.П. Семантическая структура предложения. Тула: Тульский ГПИ, 1973. 133 с.
7. Гак В.Г. Высказывание и ситуация // Языковые преобразования. М.: Языки русской культуры, 1998. С. 243–263.
8. Гак В.Г. О соотношении языка и действительности // Языковые преобразования. М.: Языки русской культуры, 1998. С. 210–223.
9. Богданов В.В. Моделирование семантики предложения // Прикладное языкознание. СПб.: Изд-во СПб. ун-та, 1996. С. 161–200.
10. Хомский Н. Вопросы теории порождающей грамматики // Философия языка. М.: Едиториал УРСС, 2004. С. 99–140.
11. Кручинкина Н.Д. Синтагматика и парадигматика пропозитивного номинанта. Саранск: Изд-во Мордов. ун-та, 1998. 104 с.
12. Шведова Н.Ю. Парадигматика простого предложения в современном русском языке (опыт типологии) // Русский язык. Грамматические
исследования. М.: Наука, 1967. С. 3–77.
13. Шведова Н.Ю. О понятии «регулярная реализация структурной схемы простого предложения» // Мысли о современном русском языке. М.,
1969. С. 67–80.
14. Tesnière L. Eléments de syntaxe structurale. P.: Klincksieck, 1959. 659 p.
15. Хомский Н. Аспекты теории синтаксиса: Пер. с англ. М.: Изд-во Моск. ун-та, 1972. 234 с.
16. Филлмор Ч. Дело о падеже открывается вновь // Новое в зарубежной лингвистике: Лингвистическая семантика. М.: Прогресс, 1981.
Вып. 10. С. 496–530.
17. Филлмор Ч. Фреймы и семантика понимания // Новое в зарубежной лингвистике. Когнитивные аспекты языка. М.: Прогресс, 1988. Вып. 23. С. 52–92.
18. Гак В.Г. О двух типах знаков в языке (высказывание и слово) // Язык как знаковая система особого рода. М., 1967. С. 14–18.
19. Теньер Л. Основы структурного синтаксиса: Пер. с фр. М.: Прогресс, 1988. 654 с.
20. Blinkenberg A. Le problème de la transitivité en français moderne. Еssai syntacto-sémantique. Copenhague, 1960. 366 p.
21. Минский М. Фреймы для представления знаний. М.: Энергия, 1979. 152 с.
22. Скрэгг Г. Семантические сети как модели памяти // Новое в зарубежной лингвистике. Прикладная лингвистика. М.: Прогресс, 1983.
Вып. 12. С. 228–271.
23. Кручинкина Н.Д. Использование теории фреймов в методике формирования пропозитивных концептов типовых событий // Межкультурная
коммуникация: современные тенденции и опыт: Материалы Третьей Всерос. науч.-практ. конф.: В 2 ч. Нижний Тагил: Нижнетагильская
гос. социально-педагогическая академия, 2008. Ч. 2. С. 57–60.
24. Гак В.Г. О двух типах знаков в языке (высказывание и слово) // Языковые преобразования. М.: Языки русской культуры, 1998. С. 205–209.
25. Алисова Т.Б. Очерки синтаксиса современного итальянского языка: Семантическая и грамматическая структура простого предложения. М.:
Изд-во Моск. ун-та, 1971. 294 с.
26. Москальская О.И. Проблемы системного описания синтаксиса. М.: Высш. шк., 1974. 156 с.
27. Ахманова О.С. Словарь лингвистических терминов. М.: Сов. энциклопедия, 1969. 608 с.
28. Лингвистический энциклопедический словарь / Под ред. В.Н. Ярцевой. М.: Сов. энциклопедия, 1990. 685 с.
29. Соссюр Ф. де. Курс общей лингвистики // Ф. де. Соссюр. Труды по языкознанию. М.: Прогресс, 1977. С. 7–285.
30. Кручинкина Н.Д. Система пропозитивных категорий в концептуальном аспекте // Язык. Культура. Коммуникация. Ульяновск: Ульяновск.
гос. ун-т, 2007. С. 158–161.
31. Кручинкина Н.Д. Cобытийный концепт // IV Международная научная конференция «Язык, культура, общество». М.: МИИЯ, 2007. С. 120–121.
32. Кручинкина Н.Д. Категориальный пропозитивный инвариант // III Международная научная конференция «Язык и культура»: Тез. докл. М.:
МИИЯ, 2005. С. 71–72.
33. Кручинкина Н.Д. Система пропозитивных категорий // Тезисы докладов II Международной научной конференции «Язык и культура». М.:
МИИЯ, 2003. С. 194–195.
34. Кручинкина Н.Д. Парадигма пропозитивного номинанта с категориями локации и адресации // Французский язык: теоретические и прикладные аспекты. М.: МГУ им. М.В. Ломоносова, 1994. С. 150–157.
35. Кручинкина Н.Д. Симметричная пропозитивная реализация структуры события // Вопросы теории языка и методики преподавания иностранных языков Таганрог, 2007. Ч. 1. С. 121–125.
36. Krouchinkina N. Réalisation symétrique propositionnelle de la structure de l’évènement // Collected Articles of the IInd International Linguistics
Conference (Taganrog, Russia) / Polenova, Bondarets (Eds). Newcastle upon Tyne: Cambridge Scholars Publishing, 2008. P. 127–133.
37. Золотова Г.А. Коммуникативные аспекты русского синтаксиса. М.: Наука, 1982. 368 с.
38. Кронгауз М.А. Семантика. М.: Изд-во РГГУ, 2001. 399 с.
39. Кручинкина Н.Д. Особенности формирования событийного номинанта // Межкультурная коммуникация: язык – культура – ментальность:
Сб. науч. тр. Саранск, 2005. С. 35–43.
40. Кручинкина Н.Д. Теоретические лингвистические основы обучения языковому мышлению // Русский язык: проблемы функционирования и
методики преподавания на современном этапе: Материалы Междунар. науч.-практ. конф. Пенза: ПГПУ им. В.Г. Белинского, 2009. С. 99–
101.
41. Кручинкина Н.Д. От прототипа события к пропозитивному знаку // Вопросы современной филологии и методики обучения языкам в вузе и
школе: Сб. ст. XI Междунар. науч.-практ. конф. Пенза: РИО ПГСХА, 2008. С. 22–25.
42. Кручинкина Н.Д. Система пропозитивных категорий в концептуальном аспекте // Язык. Культура. Коммуникация. Ульяновск: Ульянов. гос.
ун-т, 2007. С. 158–161.
Статья представлена научной редакцией «Филология» 11 сентября 2009 г.
24
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
УДК 81’38. 81’42
О.С. Федотова
СООТНОШЕНИЕ ИНТРОСПЕКЦИИ И НЕСОБСТВЕННО-ПРЯМОЙ РЕЧИ
Научно-исследовательская работа проводится в рамках реализации ФЦП
«Научные и научно-педагогические кадры инновационной России» на 2009–2013 годы.
Рассматривается соотношение интроспекции персонажа англоязычного художественного произведения и несобственнопрямой речи. Проблема несобственно-прямой речи имеет давнюю традицию изучения в западноевропейской и отечественной
лингвистике. Интроспекция является частью внутреннего монолога персонажа, но представляется более узким понятием, чем
несобственно-прямая речь.
Ключевые слова: несобственно-прямая речь; интроспекция; внутренний монолог.
Изучение текста художественной прозы как многомерной и многоуровневой структуры всегда находилось в центре внимания лингвистов, о чём свидетельствует большое количество исследований, посвящённых
текстовым категориям, их особенностям, месту и роли
в художественном тексте [1–10].
Несмотря на то что внутренний мир персонажа –
это смысловая доминанта художественного текста и
тщательный анализ не только действий, но и мыслей,
чувств и ощущений персонажа способствует более
глубокому пониманию и интерпретации художественного текста, основные средства и способы репрезентации этой внутренней реальности, описания внутреннего состояния и ощущений персонажей в настоящее
время изучены недостаточно полно. Изучались в основном внешние проявления категории персонажа,
например «персональная сетка» в структуре художественного произведения [11], характеристики речи персонажей [12], языковые средства описания их внешности [13]. Внутренний мир персонажа и языковые средства, используемые для его репрезентации, не являлись
до настоящего времени объектом специального исследования. Изучение языковых особенностей тех контекстов, где фиксируются мысли, чувства, ощущения,
воспоминания, предчувствия, является тем инструментом, который позволяет раскрыть мотивацию поступков персонажа, сформировать его образ и, в конечном
итоге, раскрыть авторский замысел.
Вопрос о средствах и способах репрезентации внутреннего мира персонажа художественного произведения тесно связан с понятием интроспекции персонажа,
которая является частью его внутренней реальности.
Представление об интроспекции персонажа художественного произведения основывается на понятии интроспекции, заимствованном из психологии.
Проблема интроспекции имела длительную историю изучения в философии, прежде чем стала предметом обсуждения в экспериментальной психологии и
затем – в других науках. Однако долгая история изучения понятия интроспекции фактически не привела к
выработке чётко очерченного и однозначного понимания этого понятия, представление о котором попрежнему остаётся размытым. В психологии под интроспекцией понимают наблюдение человека за собственным внутренним психическим состоянием, самонаблюдение, направленное на фиксацию своего хода
мыслей, своих чувств и ощущений. Явление интроспекции тесно связано с развитием высшей формы психической деятельности – с осознанием человеком ок-
ружающей действительности, выделением у него мира
внутренних переживаний, формированием внутреннего
плана действий. Это сложный и многогранный процесс
проявления различных сторон мыслительной и эмоциональной жизнедеятельности индивида.
В рамках данного исследования под интроспекцией
персонажа понимается фиксируемое в тексте художественного произведения наблюдение персонажа за
своими чувствами и эмоциями, попытка проанализировать те процессы, которые имеют место в его душе.
При помощи интроспекции как литературного приёма
внутренний, не наблюдаемый непосредственно мир
персонажей художественного произведения становится
доступен читателю.
Материалом исследования послужили романы английских и американских авторов XX–XXI вв. общим
объёмом более 5000 страниц. В текстовом материале
представлен художественный реализм начала XX в.
(J. Galsworthy, W.S. Maugham), фантастика середины –
конца XX в. (Stephen King, Ray Bradbury), современный
детектив (Sidney Sheldon, Jim Harrison, Dan Brown, Jan
Fleming). Выбор произведений был обусловлен стремлением охватить произведения различных авторов,
разные по жанрам и времени создания, а также различные по индивидуально-художественной манере автора.
Для того чтобы выделить интроспекцию в качестве
объекта лингвистического исследования, необходимо
отграничить явление интроспекции от смежных явлений. Данная статья посвящена разграничению понятия
«интроспекция» и несобственно-прямой речи.
«Несобственно-прямая речь – прием изложения, когда речь персонажа внешне передается в виде авторской речи, не отличаясь от нее ни синтаксически, ни
пунктуационно. Но несобственно-прямая речь сохраняет все стилистические особенности, свойственные прямой речи персонажа, что и отличает ее от авторской
речи. Как стилистический прием несобственно-прямая
речь широко используется в художественной прозе,
позволяя создать впечатление соприсутствия автора и
читателя при поступках и словах героя, незаметного
проникновения в его мысли» [14. С. 245].
Проблема несобственно-прямой речи имеет давнюю
традицию изучения в западноевропейской и отечественной лингвистике. Впервые в научной литературе
явление несобственно-прямой речи отмечается А. Тоблером в 1887 г. и определяется как своеобразное смешение прямой и косвенной речи. Позднее, в начале
XX в., проблема несобственно-прямой речи начинает
активно разрабатываться филологами разных школ и
25
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
направлений. В западноевропейской науке исследование несобственно-прямой речи проходит в порядке
дискуссии. Принципиальные разногласия в подходе к
данному явлению возникают между лингвистами, связанными в той или иной степени с психологической
школой К. Фосслера, с одной стороны, и лингвистами,
принадлежащими к Женевской школе, с другой стороны. В исследованиях лингвистов, относящихся к школе
К. Фосслера, несобственно-прямая речь рассматривается как стилистический прием художественной речи и
описывается со стороны ее психологической природы
и эстетической эффективности. В дискуссионном порядке ими вводится ряд терминов: «завуалированная
речь», «пережитая речь» [15], «речь как факт» [16] и
др. Решающее влияние на изучение несобственнопрямой речи во французской лингвистике оказывает
теория представителя Женевской школы Ш. Балли. Для
обозначения интересующего нас явления ученый вводит термин discours indirect libre («свободная косвенная
речь»), нашедший признание во французской лингвистической литературе. Ш. Балли рассматривает несобственно-прямую речь, исходя из соссюровского деления
языковой деятельности на язык (langue) и речь (parole),
полагая, что прямая и косвенная речь относятся к области языка и представляют собой неизменные грамматические конструкции, «оживающие» в речи. В отличие от прямой и косвенной речи несобственно-прямая
речь не имеет своего места в языковой системе, т.к. она
возникает в сфере речи как результат одного из возможных употреблений косвенной речи.
М.М. Бахтин понимает данное явление как результат взаимодействия и взаимопроникновения речи автора и речи персонажа («чужой речи»). В несобственнопрямой речи автор пытается представить чужую речь,
исходящую непосредственно от персонажа, без авторского посредничества. При этом автор не может быть
полностью отстранен, и в результате получается наложение одного голоса на другой, «скрещение» в одном
речевом акте двух голосов, двух планов – автора и персонажа. М.М. Бахтин называет эту особенность несобственно-прямой речи «двуголосостью» [17. С. 117].
Итак, согласно определению М.М. Бахтина, несобственно-прямая речь – это такие высказывания (сегменты текста), которые по своим грамматическим и
композиционным свойствам принадлежат одному говорящему (автору), но в действительности совмещают
в себе два высказывания, две речевые манеры, два стиля [18. С. 118]. Подобное совмещение субъектных планов автора и персонажа (речевая контаминация голосов
автора и персонажа) и составляет, по мнению
М.М. Бахтина, сущность несобственно-прямой речи.
Это изложение мыслей или переживаний персонажа,
грамматически полностью имитирующее речь автора,
но по интонациям, оценкам, смысловым акцентам следующее ходу мысли самого персонажа. Вычленить ее в
тексте не всегда легко; иногда она маркируется определенными грамматическими формами, но в любом
случае трудно определить, в какой точке она начинается или кончается. В несобственно-прямой речи мы опознаем чужое слово «по акцентуации и интонированию
героя, по ценностному направлению речи» его оценки
«перебивают авторские оценки и интонации».
26
В.В. Виноградов, в чьих трудах значительное место
занимает научный анализ художественной речи, характеризует несобственно-прямую речь как «сложную
комбинацию повествовательного языка с формами
внутреннего мышления самих персонажей», утверждая
тем самым принцип субъектной многоплановости повествования [19].
В работе А.А. Андриевской несобственно-прямая
речь рассматривается как особый вид повествования,
при котором наблюдается взаимодействие и взаимопроникновение речевых планов, каждый из которых
при этом теряет отчасти свою специфику, в результате
чего создается новое явление, несущее в себе разноплановые характеристики. В этом, собственно, и состоит специфика несобственно-прямой речи –
«...уловить и воспроизвести, в соответствии с создаваемым образом человека, его внутреннюю речь, аналитически вскрывая ее и восполняя свойственные ей
элизии, “короткие замыкания” и другие специфические
особенности процессов этого первичного “речевого
уровня”, адекватно представить этот внутреннеречевой поток в контексте соответственно организованного, словесно оформленного для восприятия читателем внутреннего мира персонажа...» [20. С. 8].
Весь спектр явлений, изображаемых несобственнопрямой речью, находит отражение в классификации
различных типов несобственно-прямой речи, предложенной А.А. Андриевской при анализе современной
французской художественной прозы. Согласно природе
изображаемых явлений несобственно-прямая речь
дифференцируется на три разновидности.
1. Несобственно-прямая речь в узком, традиционном значении этого слова, т.е. как форма передачи чужого высказывания.
2. Несобственно-прямая речь, именуемая «внутренним монологом», как единственная состоятельная
форма передачи внутренней речи персонажа, его «потока сознания».
3. Несобственно-прямая речь как манера изображения словесно неоформленных отрезков бытия, явлений
природы и человеческих отношений с позиции переживающего их лица.
Как мы видим, внутренний монолог человека может
трактоваться по-разному. Многие ученые рассматривают презентацию устной речи в художественных произведениях и выделяют разные случаи, которые относятся к несобственно-прямой речи и которые отражают
различную глубину погружения героев в свой внутренний мир [21–26].
Т. Хатчинсон и М. Шорт выделяют следующие категории презентации речи персонажей: воспроизведение речевых актов персонажей – Narrator’s Representation of Speech Acts (NRSA), прямую речь – Direct
Speech (DS), косвенную речь – Indirect Speech (IS), свободную косвенную речь – Free Indirect Speech (FIS) [21,
22]. М. Шорт указывает на существование таких категорий, как воспроизведение действий персонажей –
Narrator’s Representation of Action (NRA), указание автором на то, что речевое взаимодействие состоялось –
Narrator’s Representation of Speech (NRS) [22]. Т. Хатчинсон считает возможным также выделить свободную
прямую речь – Free Direct Speech [21].
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Категория воспроизведения действий персонажей
(NRA) не подразумевает наличие речи, а отражает действия персонажей («They embraced one another passionately», «Agatha dived into the pond»), определенные события («It began to rain», «The picture fell off the wall»),
описание состояний («The road was wet», «Clarence was
wearing a bow tie», «She felt furious»), а также фиксацию персонажами действий, событий и состояний
(«She saw Agatha dive into the pond», «She saw Clarence
was wearing a bow tie»).
Категория, которую М. Шорт называет NRS, показывает, что общение состоялось, но о чем именно шла
речь, не говорится:
(1) Gabriel went to the stairs and listened over the banisters. He could hear two persons talking in the pantry.
Then he recognized Freddy Malin’s laugh (James Joyce.
The Dead).
При воспроизведении автором речевых актов персонажей (NRSA) читателю становится доступной тема
разговора. Подобная презентация речи придает повествованию различные оттенки, например комический:
(2) Mr D’Arcy came from the pantry, fully swathed and
buttoned, and in a repentant tone told them the history of his
cold. Everyone gave him advice… (James Joyce. The Dead).
Прямая речь (DS) в художественном произведении
может быть представлена по-разному: без комментариев
автора, без кавычек, без кавычек и комментариев (FDS).
Прямая речь раскрывает личность персонажа и его видение окружающей действительности наиболее ярко.
Косвенная речь (IS) используется для отражения
точки зрения автора (Ermintrude demanded that Oliver
should clear up the mess he had just made).
Свободная косвенная речь (FIS) актуальна для романов конца XIX–XX вв. и сочетает в себе черты прямой и косвенной речи. Свободная косвенная речь представляет собой категорию, в которой совмещаются голоса автора и персонажа:
(3) «So that was the first part of the story. Czech troops
out, Russian troops in. Got it?».
Smiley said yes, he thought he had his mind round it so
far (John Le Carré. Tinker, Tailor, Soldier, Spy. Ch. 28).
Свободная косвенная речь может быть замаскирована под прямую для достижения различных стилистических оттенков, например иронического:
(4) «…The child was going on so well – and he wished
so much to be introduced to Captain Wentworth, that, perhaps, he might join them in the evening; he would not dine
from home, but he might walk in for half an hour» (Jane
Austin. Persuasion).
Презентация мысли происходит, по мнению
М. Шорта, такими же категориями, как и презентация
речи: презентация автором мыслей персонажа – Narrator’s Representation of Thought (NRT) (He spent the day
thinking); презентация автором актов мышления – Narrator’s Representation of Thought Acts (NRTA) (She considered his unpunctuality); косвенная мысль – Indirect
Thought (IT) (She thought that he would be late); свободная косвенная мысль – Free Indirect Thought (FIT) (He
was bound to be late!); прямая мысль – Direct Thought
(DT) (‘He will be late’, she thought). Презентация мысли
отличается от презентации речи тем, что в первом случае присутствуют глаголы и наречия, указывающие на
мыслительную деятельность. Первые три указанные
выше категории (NRT, NRTA, IT) аналогичны соответствующим им категориям презентации речи.
Прямая мысль (DT) часто используется авторами для
отражения внутренней мыслительной деятельности персонажей. Прямая мысль имеет форму, аналогичную драматическому монологу, когда не ясно, являются ли слова актера
мыслью вслух или обращением к зрителям. Прямая мысль
(DT) довольно часто используется для воспроизведения
воображаемых бесед персонажей с окружающими и поэтому часто выступает в форме потока сознания:
(5) Her worship, her dinner parties, her life with Pym,
had all been conducted on this same sturdy principle [of
supporting her husband unquestioningly].
Until last July. Until our holiday in Lesbos. Magnus,
come home. I’m sorry I raised a stink at the airport when
you didn’t show up. I’m sorry I bellowed at the British airways clerk in what you call my six-acre voice and I’m
sorry I waved my diplomatic pass around And I’m sorry –
terribly sorry – I phoned Jack to say where’s the hell my
husband? So please – just come home and tell me what to
do (John Le Carré. Tinker, Tailor, Soldier, Spy. Ch. 1).
Свободная косвенная мысль (FIT) показывает наиболее полное погружение персонажа в свое сознание.
Эта категория отражает внутренний мир персонажа,
который является недоступным для окружающих. Автор художественного произведения в этом случае не
вмешивается в работу сознания персонажа и как бы
уходит в сторону. Например:
(6) His hands were weary. He brooded over his long,
white body, marking the ribs stick through the sides. The
hands had held other hands and thrown a ball high into the
air. Now they were dead hands. He could wind them about
his hair and let them rest untangling on his belly or lose
them in the valley between Rhianon’s breasts. It did not
matter what he did with them. They were as dead as the
hands of the clock, and moved to clockwork (Dylan Thomas. The Visitor).
С нашей точки зрения, далеко не все приводимые
авторами контексты могут считаться интроспекцией. В
контекстах (1), (2), (4) фиксируется последовательность
действий и событий и фактически они представляют
собой разные формы авторского повествования о происходящем. В контексте (3) персонаж (Smiley) фиксирует тот факт, что он уже некоторое время обдумывал
ситуацию (he thought he had his mind round it so far), что
указывает на интеллектуальные процессы, происходящие в голове персонажа, и может рассматриваться как
интроспекция. Контекст (5) описывает движение мысли героини, быструю смену «картин» в ее сознании.
Эти картины воспроизводят фактуальную информацию, и интроспекция здесь практически отсутствует.
Как косвенное указание на интроспекцию может рассматриваться только цепочка параллельных конструкций с постоянно повторяющимся I’m sorry. Однако это
не диалог персонажа с самой собой, это ее мысленный
диалог с Магнусом, что позволяет заключить, что контекст (5) вряд ли следует относить к интроспекции.
Наиболее близко соприкасается с интроспекцией
разновидность, называемая свободной косвенной речью. Т. Хатчинсон для иллюстрации свободной косвенной речи приводит следующий пример:
27
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
(7) Then at last came a day when he was obliged to tell
her that his squadron was moving. He couldn’t tell her
where, of course, but only that he had just one more day.
In a long night of passionate farewell he again spoke a
great deal of boats and apple blossom. She wouldn’t let
him down? God, he knew he kept on saying it – but it was
all a miracle.
‘More like a dream.’
No, no, he insisted, a miracle. His mind went back to the
first meeting with her, his impression of an innocuous, mothlike quietness, and then the second, his almost suicidal bitterness about Maxie and then his final discovery that the
moth, if it were moth at all, was at least, in its flaming affections, a tiger moth (H.E. Bates. The Tiger Moth. P. 116).
Мы считаем, что последний абзац, начиная со второго
предложения, может рассматриваться как интроспективный контекст, т.к. здесь имеется указание не только на
мыслительную деятельность персонажа (His mind went
back to…), но и указание на то, что он фиксирует свое
внутреннее эмоциональное состояние и определенную
оценку атмосферы, своей возлюбленной и ее поведения
(innocuous, moth-like quietness; suicidal bitterness).
Следует также отметить, что и интроспекция, и указанные смежные с ней явления могут совмещаться в
одном контексте. Рассмотрим следующий пример:
(8) As he stared up at Camerlengo Ventresca, Mortati
felt the paralyzing collision of his heart and mind. The vision seemed real, tangible. And yet… how could it be?
Everyone had seen the camerlengo get in the helicopter.
They had all witnessed the ball of light in the sky. And
now, somehow, the camerlengo stood high above them on
the rooftop terrace. Transported by angels? Reincarnated
by the hand of God?
It is impossible…
Mortati’s heart wanted nothing more than to believe,
but his mind cried out for reason. And yet all around him,
the cardinals stared up, obviously seeing what he was seeing, paralyzed with wonder (Dan Brown. Angels and Demons. Р. 558–559).
Первые два предложения контекста (8) (они выделены курсивом) представляют собой интроспекцию
персонажа, т.к. здесь имеет место внутренний анализ
ситуации, указание на несовпадение в голове персонажа мыслей и ощущений, столкновение разума и чувств.
Далее следует несобственно-прямая речь, отражающая
процесс обдумывания персонажем прошлых событий
(ретроспекция). Здесь Мортати не пытается дать внутреннюю оценку происходящим событием, он просто
старается зафиксировать быстро сменявшие друг друга
события как образы внешнего мира. Три вопроса, завершающие первый абзац, и фраза второго абзаца также представляют собой несобственно-прямую речь.
Читатель следует за мыслями персонажа, но концентрируется не на состоянии персонажа, а на событиях. В
третьем абзаце автор ведет повествование с позиций
персонажа (т.е. Мортати). Первое предложение третьего абзаца представляет собой персонажную интроспекцию, фиксацию им своего внутреннего состояния. В
последнем предложении голос автора сливается с голосом персонажа и их трудно разделить: происходящее
28
описывается так, как его видит персонаж. И все-таки
последние слова paralyzed with wonder опять можно
считать интроспекцией, т.к. оцепенение испытывает
Мортати, как и окружающие его кардиналы, и здесь
можно говорить о переносе своих ощущений на окружающих, которые видят то, что видит описываемый
персонаж, и чувствуют то, что чувствует он.
Рассмотрим еще один контекст:
(9) God, she’s thin, I thought. She’s nothing but a bag
of –
A shudder twisted through me at that. It was a strong
one, as if someone were spinning a wire in my flesh. I
didn’t want her to notice it – what a way to start a summer
day, by revolting a guy so badly that he stood there shaking
and grimacing in front of you – so I raised my hand and
waved. I tried to smile, as well. Hello there, lady standing
out by the floating bar. Hello there, you old bag of bones,
you scared the living shit out of me but it doesn’t take
much these days and I forgive you… I wondered if my
smile looked as much like a grimace to her as it felt to me
(Stephen King. Bag of Bones. Р. 122).
Повествование в контексте (9) ведется от лица персонажа. Начинается контекст (9) с несобственнопрямой речи, с мыслей персонажа. Худоба мисс Уитмор наводит Майкла на страшную мысль, что женщина похожа на мешок с костями. Это сравнение ассоциируется у него с неприятными воспоминаниями из
предыдущего жизненного опыта. Сила чувства описывается посредством сравнения с проволокой, которую как бы вонзили в тело Майкла и поворачивают в
нем. Посредством этого сравнения резкая душевная
боль, которую испытывает персонаж, становится доступна читателю. Попытка анализа внутреннего состояния и уход в глубину сознания является проявлением интроспекции (предложения 1, 2 второго абзаца), которая позволяет эксплицировать действия персонажа – so I raised my hand and waved. Следующее
затем повествование и мысленно обращенная к мисс
Уитмор речь персонажа представляют собой не интроспекцию, а внутренний монолог – реакцию персонажа на то, что происходит вокруг него. В последнем
предложении контекста (9) персонаж опять углубляется во внутренний мир, чтобы проанализировать
свои действия. Его улыбка, по его внутреннему ощущению, больше похожа на гримасу (интроспекция), и
Майкл не знает, насколько это очевидно для мисс
Уитмор.
Итак, мы считаем возможным сделать общий вывод
о том, что интроспекция является более узким понятием, чем несобственно-прямая речь. Презентация речи
персонажей далеко не всегда отражает ощущения, переживания персонажей, их внутреннюю оценку, т.е.
далеко не всегда может отождествляться с интроспекцией. Основным критерием разграничения является то,
на чем сосредоточено внимание персонажа: если имеет
место простая мысленная фиксация событий, без их
эмотивной оценки, и если отсутствует осознание персонажем своего интеллектуального эмоционального
состояния, то подобные контексты не следует относить
к интроспекции.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ЛИТЕРАТУРА
1. Арутюнова Н.Д. Номинация и текст // Языковая номинация. Виды наименований. М., 1977. С. 227–357.
2. Гальперин И.Р. Текст как объект лингвистического исследования. М.: Наука, 1981. 187 с.
3. Федорова Л.Н. Категория ретроспекции в художественном тексте (на материале английского языка): Дис. … канд. филол. наук. М., 1982.
159 с.
4. Змиевская Н.А. Сопряженность текстовых категорий как принцип их функционирования // Категории текста. 1984. Вып. 228. С. 127–137.
5. Кандрашина Е.Ю. и др. Представление знаний о времени и пространстве в интеллектуальных системах / Под ред. Д.А. Поспелова. М.: Наука, 1989. 215 с.
6. Гак В.Г. Пространство времени // Логический анализ языка. Язык и время. М.: Индрик, 1997. С. 122–131.
7. Князев Ю.П. Настоящее время: семантика и прагматика // Логический анализ языка. Язык и время. М.: Индрик, 1997. С. 131–139.
8. Папина А.Ф. Текст: его единицы и глобальные категории. М.: УРСС, 2002. 368 с.
9. Ноздрина Л.А. Интерпретация художественного текста. Поэтика грамматических категорий: Учеб. пособие для лингвистических вузов и
факультетов. М.: Дрофа, 2009. 252 с.
10. Тураева З.Я. Лингвистика текста. Текст: Структура и семантика: Учеб. пособие. 2-е изд., доп. М.: ЛИБРИКОМ, 2009. 144с.
11. Ноздрина Л.А. Взаимодействие грамматических категорий в художественном тексте (на материале немецкого языка): Дис. … д-ра филол.
наук. М., 1997. 477 с.
12. Обаревич Е.В. Когнитивный аспект английских предложений-высказываний, передающих ситуации эмоционального состояния: Автореф.
дис. … канд. филол. наук. Тамбов, 2004. 22 с.
13. Селезнева С.Ю. Языковые средства и когнитивные модели описания внешности персонажей в англоязычной художественной прозе (на
материале произведений английских и американских писателей XIX и XX вв.): Дис. … канд. филол. наук. М., 2001. 299с.
14. Литературный энциклопедический словарь. М.: Сов. энциклопедия, 1987. 752 с.
15. Spitzer L. Stilstudien. München, 1928.
16. Lerch E. Die Bedeutung der Modi in Franzosischen. Leipzig, 1919.
17. Бахтин М.М. Вопросы литературы и эстетики. Исследования разных лет. М.: Худ. лит., 1975. 500 с.
18. Бахтин М.М. Эстетика словесного творчества. М.: Искусство, 1979. 421 с.
19. Виноградов В.В. Проблемы русской стилистики. М.: Высш. шк., 1981. 319 с.
20. Андриевская А.А. Синтаксис современного французского языка. Киев: Вища школа, 1975.
21. Hutchinson T. Speech Presentation in Fiction with Reference to the Tiger Moth by H.E. Bates // Reading, Analyzing and Teaching Literature / Ed. by
Mick Short. London; New York, 1989. P. 120–145.
22. Short M. Exploring the Language of Poems, Plays and Prose. London; New York: Longman, 1996. 399 p.
23. Herman D. Towards a pragmatics of represented discourse. London; New York: Longman, 1993. 125 p.
24. McHale B. Free indirect discourse: a survey of recent accounts. Poetics and theory of literature. London: Longman, 1978. 225 p.
25. Short M. Speech presentation, the novel and the press. The taming of the text. N.Y.: Routledge, 1988. 253 p.
26. Leech G.V., Short M. Style in Fiction. London: Longman, 1981. 317 p.
Статья представлена научной редакцией «Филология» 7 сентября 2009 г.
29
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
№ 335
ВЕСТНИК ТОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА
Июнь
2010
ФИЛОСОФИЯ, СОЦИОЛОГИЯ, ПОЛИТОЛОГИЯ
УДК 316.37
Д.Н. Боровинская
ДИНАМИКА КОНЦЕПТУАЛЬНЫХ ПРЕДСТАВЛЕНИЙ О ЧЕЛОВЕКЕ
КАК ВЫРАЖЕНИЕ СОЦИАЛЬНЫХ ИЗМЕНЕНИЙ
Систематизированы концептуальные представления о человеке с позиции социальных изменений общества. Автор склонен
утверждать, что наряду с такими сущностными характеристиками человека, как человек бунтующий, одинокий, замкнутый,
нуждающийся, на первый план сегодня выходят также характеристики человека креативного, деятельного.
Ключевые слова: социальные изменения; модель человека; сущностные характеристики человека; «актор».
В науке широко используются модели, ориентированные на изучение и объяснение механизмов социальных
явлений и процессов. Результатом обобщения противоречивого процесса взаимодействия человека и общества
является модель человека, реально отображающая действительность и формируемая под влиянием происходящих
изменений в сферах жизнедеятельности общества.
Что есть модель человека? Это условный образ человека, воспроизводящий его типичные черты. Моделирование позволяет раскрыть современное состояние
отношений между обществом и человеком, измерить
баланс между «я» и «мы», раскрыть особенности данного взаимодействия.
В качестве основных принципов построения моделей человека можно выделить единство гносеологических и аксиологических подходов; целостное, многоаспектное отображение человека в системе существующих моделей; соответствие моделей, формализованных
в той или иной мере содержательным образом, отражающим особенности человека.
Цель нашего исследования состоит в обнаружении,
анализе образов, моделей человека в структуре классических и современных социально-философских концепций.
Становление и развитие индустриальной цивилизации способствовало углублению анализа духовного
начала в человеке, которое сводилось не только к рациональной, но и к иррациональной стороне. Отчасти
это было обусловлено изменениями в духовной сфере,
такими как возвышение науки, секуляризация общества, развитие массовой культуры, и в экономической –
промышленной революцией, появлением монополий,
становлением и развитием капитализма. Все это привело к технологическим и социальным базисным изменениям в обществе. В это время многие исследователи
делают акцент на отчужденности, отстраненности человека от общества. Создаются теоретические модели
человека, в которых рассматривается зависимость человека от обезличенных социальных сил.
«Бунтующий человек» А. Камю «хочет быть или
«всем», целиком и полностью отождествляя себя с тем
благом, которое он неожиданно осознал, и требуя, чтобы
в его лице люди признавали и приветствовали это благо,
или «ничем», т.е. оказаться побежденным превосходящей силой» [1. C. 9]. Человека порабощает порядок,
формируемый обществом, а он терпит угнетение только
до того предела, какой устанавливается им самим. Причиной такого взаимодействия может послужить, по мне30
нию А. Камю, возросшая степень индивидуализма в человеке в переходный период развития общества.
Появление образа «Человека одинокого» широко
рассматривается в социально-философском, культурологическом аспектах как зарубежными авторами
(Д. Рисмен, Р. Мертон, Н. Глезер, Р. Денни), так и отечественными исследователями (Н.Е. Покровский, И.С. Кон
и др.). Ряд авторов придерживается позиции, что генезис
одиночества обусловлен, прежде всего, возникновением
индустриального общества (И.С. Кон). Другая позиция
определяет одиночество как временный и универсальный феномен общественного бытия (Э. Дюркгейм,
Б. Миюскович). Тогда как Н.Е. По-кровский в своей работе «Универсум одиночества: социологические и психологические очерки» указывает на то, что «генетически
оно возникло из всего предшествующего опыта человечества, как социального, так и культурного. Не будь веков этого опыта, в том числе по рефлексивному освоению одиночества, не могло бы сформироваться и модернистское видение этого феномена» [2. C. 66].
В центре внимания Г. Маркузе – состояние человека в
индустриальном обществе. Результатом саморегулирования современной индустриальной цивилизации является,
с одной стороны, репрессия, проявляющаяся в подавлении влечений и потребностей большинства, а с другой –
переформирование стандартных, ложных потребностей
индивида, обусловленных современным обществом. Так,
человек теряет основу для развития автономии и способность противостоять обществу, рациональность и производительность руководят жизнью и смертью индивидов.
«…Рациональное предпринимательство привело к созданию модели сознания и поведения, которые оправдывали
и прощали даже те черты этого предпринимательства,
которые в наибольшей степени способствуют разрушению и угнетению» [3. C. 408]. Так рождается «Одномерный человек» Г. Маркузе.
О зависимости человека от корпорации, противоречии социального и индивидуального в эпоху перемен
повествует У.Х. Уайт в своей классической работе
«Организационный человек». Главной особенностью
организационного человека является то, что он испытывает давление от сообществ, которые принуждают
его к социальной адаптации и конформизму. Если
У.Х. Уайт делает акцент на усилении роли организационного общества, отчуждении, изоляции и конформизме, то Д. Джейкобс указывает на возможность альтернативы, т.е. наличие условий, в которых могут процве-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
тать индивидуальные особенности, нонконформизм и
креативность1.
По мнению ряда авторов, сегодняшняя эпоха именуется как премодерн, располагающийся в пространстве
мифа, и все пространство премодерна определяется мифологическим или сакральным. «Человек премодерна вне
сакральности, вне священности не воспринимает реальность, у него нет священной реальности, т.е. для него
принципиально существует сакральность. Для человека
модерна существует новая вещь – реальность. Да и термин этот – реальность – становится популярным в эпоху
модерна» [4. C. 13]. И, по мнению А.Г. Дугина, реальность, являясь базовым понятием для человека модерна,
преобразуется в виртуальность в эпоху постмодерна и
представляет собой некий конструкт реальности, созданный искусственно и отвлеченно. Более того, если в модерне индивидуум был неделим, то сейчас возникнет новый образ, который можно назвать дивидуум, т.е. «Человек делимый». Это соответствует процессу дигитализации и обозначает, что человеческое единство, которое
было сутью модерна, распадается на части.
В когнитивной психологии существует тип «Человека–компьютера». «Человек реактивный» представлен
в поведенческой психологии через модель человека как
стимульно-реактивной машины. А человек, реализующий себя, свой «индивидуальный проект», – в гуманистической психологии. Человек нуждающийся, так называемая модель «Человека-потребителя», обуреваемого своими потребностями, влечениями, инстинктами,
представлен в мотивационных теориях, и в первую
очередь, в психоанализе.
Образ «Человека потребляющего» Э. Фромма обусловлен воздействием на него технологического общества. Цель тотального потребителя – «больше иметь и
больше использовать» [5. C. 67]. Основная проблема морали – это полное безразличие человека по отношению к
самому себе. Основоположник «гуманистического анализа» утверждал: мы забыли то, что человек является существом неповторимым и уникальным; мы превратились в
обыкновенное оружие внешних сил, которые диктуют
нам свои условия; мы стали относиться к себе как к товару, а наши внутренние силы отчуждены от нас.
Изучение социальных процессов – принцип единства
жизнедеятельности людей и содержания общественных
отношений – лежит в основе марксистской теории. Определяющая роль в системе общечеловеческих отношений принадлежит экономическому базису, а сам человек
является «Представителем класса». Изменение типа человека возможно только в коммунистической формации,
где будет происходить «...подлинное присвоение человеческой сущности человеком и для человека; а потому
как полное, происходящее сознательным образом и с
сохранением всего богатства достигнутого развития,
возвращение человека к самому себе как человеку общественному, т.е. человечному» [6. C. 588].
Х. Ортега-и-Гассет среди факторов, повлиявших в
XIX в. на формирование «Человека массы», выделял
либеральную демократию, экспериментальную науку и
индустриализацию. Человек встал перед радикальным
изменением своей судьбы. Возросло материальное благополучие, независимость, был создан совершенно новый фон, новое поприще для современного человека –
и физически, и социально. Х. Ортега-и-Гассет отмечал
две основные черты в психологической диаграмме
«Человека массы»: это безудержный рост жизненных
вожделений, а тем самым личности, и принципиальную
неблагодарность ко всему, что позволило так хорошо
жить. «Человек массы – это тот, кто не ощущает в себе
никакого особого дара или отличия от всех, хорошего
или дурного, кто чувствует, что он точь-в-точь как все
остальные, и при том нисколько этим не огорчен, наоборот, счастлив чувствовать себя таким же, как все»
[7. C. 48]. Человек массы Х. Ортеги живет под грубым
господством масс, которые пользуются всеми благами
организации и считают ее естественной.
Н. Элиас подчеркивал, что «отдельный человек со
всеми его психическими качествами формы, посредством которых он отличается от других людей, представляет собой замкнутый в себе космос, природу в себе,
которая изначально не имеет ничего общего со всей
остальной природой и особенно со всеми остальными
людьми» [8. C. 92].
Несмотря на различие в обобщении, касающееся
характеристик человека, все эти модели объединяет
подчеркивание зависимости человека от общества,
первичности общества при постоянном взаимодействии человека и общества. Преобладание этих концепций в социальных науках отражало действительное
положение человека в его отношениях с обществом и
природой – зависимость от них, отчуждение, объясняющееся недостаточным развитием экономики, социальных и научно-технических отношений.
Концепции взаимодействия человека и общества в
социальных науках в настоящее время обусловливают
существование образов человека, которые отражают
противоречивость современного индивида, живущего в
эпоху перемен и трансформаций, т.е. переходного общества. В подобных условиях актуальной становится проблема приспособления человека к изменившейся социальной среде, т.е. формирование «Человека приспособленного» Ю.А. Левады. Это период, когда практически
все общественные слои и группы оказываются перед
выбором вынужденного приспособления (адаптации).
По мнению Ю.А. Левады, в отечественной истории такая ситуация складывалась трижды менее чем за последние полтораста лет: после реформ 60-х гг. ХIХ в.,
после 1917 г. и после 1991 г. Преимущественно приспособление достигалось в результате снижения уровня
потребительских и ценностных требований, смены ролевых и инструментальных функций человека.
Наряду с «Человеком приспособленным» появляется
и «Лукавый человек» Ю.А. Левады. Проблема данного
образа человека состоит в принципиальной невыполнимости предъявляемых к человеку требований. «Невозможно было принимать повороты политической конъюнктуры за веления “истории”. Никому не удавалось
«отдавать все силы на выполнение пятилетнего плана»
[9]. Всякое насилие порождало абсолютную готовность к
лукавому приспособлению. Однако двоемыслие в понимании этого типа заключается в том, что по мнению
Ю.А. Левады, лукавый человек – на всех уровнях, во всех
его ипостасях – не только терпит обман, но готов обманываться, более того – постоянно нуждается в самообмане для того же (в том числе психологического) самосо31
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
хранения, для преодоления собственной раздвоенности,
для оправдания собственного лукавства.
В.Н. Шубкин, формируя образ «Катастрофического
человека», в качестве основы происходящих изменений
выделяет страх перед социально значимыми негативными событиями и процессами, оцениваемыми массовым сознанием катастрофой. «В обществе может возникать и в определенных условиях распространяться в
широких масштабах особый тип мышления и сознания,
который мы называем катастрофическим» [10].
Анализируя тенденции развития реального сознания и поведения, Ж.Т. Тощенко обращается к исследованию такого феномена, как «Парадоксальный человек» или «Человек-кентавр», т.е. ситуации, когда человек в одно и то же время искренне преследует взаимоисключающие цели, не замечая при этом парадоксальности своего сознания и поведения.
В бихевиористской модели человека подчеркиваются
поведенческие черты, в психоаналитической области это
особенности подсознания, и в когнитивистской это
свойства рассудка и т.д. Примером могут послужить
работы Мк. Дугала «Человек или робот», Д. Кюнкеля
«Поведенческая модель человека: предположения и
применение». В современном бихевиоризме человек
воспринимается как динамично активный в своем отношении к изменениям окружающего мира. При этом наличие активности обусловлено соответствующими стимульными условиями. Д. Кюнкель указывает на то, что
стимулы не только генерализуются, но и, будучи представленными в ситуации, могут сигнализировать о возможном проявлении определенной активности.
В эпоху перемен становятся актуальными концепции, которые подчеркивают определяющую роль человека в его взаимодействии с обществом. В свое время
концепцию экономической динамики на основе теории
циклов Н.Д. Кондратьева активно развивал Й. Шумпетер. Центральное место в процессе изменений внутри
системы американский экономист отводил предпринимателю – «экономическому агенту», который, внедряя
новшества в периоды спокойствия и равновесия, способствует развитию инновационной деятельности, а
именно – замене старого новым или же усовершенствованным продуктом в процессе свободного творчества. При этом побудительным мотивом к поиску и внедрению новых комбинаций выступает прибыль.
Теория же социального изменения, или так называемая «равновесная парадигма» Т. Парсонса, строится
на основе теории мыслительной модели структур общества и его изменения по принципу кибернетической
иерархии различных систем – организмов и личностей
как ступеней растущей степени сложности. Действительно глубокими изменениями являются, по Т. Парсонсу, те, что затрагивают культурную систему, экономические и политические перевороты, но не затрагивают уровень культуры в обществе, не меняют поэтому
и самого общества в его основе.
Общество как социальная система обладает устойчивостью, способностью к самовоспроизводству, что
находит проявление в стабильности его основных
структурных элементов (адаптации). Если соотношение сил, элементов, поддерживающих равновесие, нарушается, но сама конфигурация общественной систе32
мы в целом, ее основные структурные элементы остаются неизменными, то утраченное равновесие быстро
восстанавливается, т.е. изменения остаются внутренними, а система, интегрируя в себя новые образования,
в целом остается неизменной. Общество не является
застывшим образованием, а представляет собой постоянные изменения. Другой вид социального изменения –
изменение структуры, когда система неспособна восстановить равновесие из-за сильного давления изнутри
и извне. Для сохранения целостности социальной системы происходит модификация социальных подсистем
и их структурных элементов (социальных ролей, институтов, организаций).
Более обобщенно социальное развитие общества
Т. Парсонс сводит к четырем механизмам эволюции.
Первый – это дифференциация, связанная с усложнением строения общества. Второй – адаптация (адаптивное возвышение), под которой понимается новый
способ соотнесения с окружающей средой (например,
новая техника или новые способы коммуникации).
Третий механизм предполагает увеличение объема
членства в обществе. Прежние критерии членства в
обществе (класс, пол, этническая принадлежность) теряют свое значение в эволюционирующем обществе.
Четвертый – обобщение ценностей. В изменяющемся
обществе ценности и нормы все в меньшей степени
остаются приемлемыми для разных групп. В обществе
все шире начинают распространяться представления об
универсальных, независящих от типа социальной системы, человеческих правах и идеалах.
Ярко выраженными особенностями модернизационного направления являются: трансформация ментальных
установок (так, комбинируя концепты инноваций и порядка, О’Коннел определяет модернизацию как утверждение креативной рациональности); расширяющаяся
автономия индивидуума в результате разрушения традиционных связей, рассматриваемая М. Вебером.
На смену классическим моделям со второй половины XX в. приходят постклассическая, постмодернистская, организационно-деятельностная и т.д. Суть нового понимания состоит в том, что социальные изменения рассматриваются не как естественно-исторический,
но как социально-исторический процесс, в котором
«социальный агент», или «актор», играет активную
преобразующую роль. Этот подход представлен в работах А. Этциони, А. Турена, Э. Гидденса, П. Штомпки, М. Арчер, В.А. Ядова и др.
Новая парадигма опирается на отличное от классического представление. Две важнейшие составляющие радикально меняют взгляд на науку вообще и социологию в
частности. Со второй половины XX в. все чаще признается влияние на итог научного знания метода, теории и,
кроме того, активной позиции самого исследователя, его
нравственной установки, его разума или предрассудков.
А. Этциони выдвинул оригинальную теорию «активного общества», названную позднее «теорией самонаправленности». Ключевым здесь является понятие
«мобилизация», или «социальная активизация».
«Теория социальной направленности отличается от
других теорий современной социальной науки тем, что
рассматривает мобилизационные силы коллективов и
обществ в качестве основного источника их собствен-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ных преобразований и трансформаций их отношений с
другими социальными единицами. Когда социальная
единица мобилизуется, она имеет тенденцию изменять
свою собственную структуру и границы, а также структуру той более высокой единицы, членом которой она
является» [11. С. 14].
Самым видным представителем теории действия
является А. Турен. С того времени, как он вывел образ
«самопроизводящего общества»2, его основная работа
приобрела ощутимый критический оттенок. Она была
разработана в противовес теории структурализма. Общество и история создаются благодаря коллективным
действиям, главными носителями которых, по А. Турену, являются социальные движения. Они трактуются
как формы коллективной мобилизации, непосредственно разрушающие культурные основания общества.
«Социальное движение – решающий агент истории, поскольку историческая реальность формируется посредством конфликтов, а также требований, выдвигаемых
социальными движениями и придающих специфическую форму культурным ориентациям» [12. С. 78]. Отрицание эволюционизма и приписывание социальным
движениям роли основных мобилизационных сил Турен
связывал с возникновением «постиндустриального общества», в котором существенно увеличились способности к самодеятельности и расширился диапазон возможностей и вариантов выбора. Таким образом, эти общества являются продуктом своих собственных действий, а
не частью процесса исторической эволюции.
Наиболее четко позицию «нежесткой социологии» в
отношении социальных изменений представляет
Э. Гидденс. Он полагает, что и сам исследователь должен быть достаточно гибок, непредвзят в отношении
используемых теоретических подходов, и в изучаемой
им реальности в качестве решающей признается роль
социального субъекта (индивидов, общественных
групп, движений). Социальный субъект своей активностью приспосабливает общественные структуры к интересам общественных групп, находит компромиссы с
другими социальными субъектами или вступает с ними
в противоборство. Социальные изменения Э. Гидденс
рассматривает как многофакторный процесс, на который влияют изменения и среды, и экономики, и культуры, и политических институтов. Делая ударение на
постоянно меняющейся природе социальной реальности, чей истинный онтологический субстрат лежит в
действиях и взаимодействиях субъектов – людей, он
предложил преобразовать статическое понятие «структура» в динамическую категорию «структурация», означающую описание коллективного поведения людей.
По мнению Э. Гидденса, жизнь проходит в трансформации, а ее основное содержание есть постоянное производство и воспроизводство общества.
Конечным двигателем «структурирования» являются люди – деятели (или «агенты»), множество индивидов в их повседневном поведении. При этом «все социальные деятели знают очень много об условиях и последствиях того, что они делают в своей повседневной
жизни» [13. С. 46]. Одной из черт людей-агентов является их материальная (телесная, биологическая) конституция и, следовательно, неизбежная подчиненность
времени и пространству. При этом телесность человека
накладывает строгие ограничения на его способность к
передвижению и восприятию.
Благодаря Э. Гидденсу деятельность окончательно
признается как воплощение индивидуальных человеческих существ.
В качестве альтернативы классическим (модернистским) и постклассическим (постмодернистским) концепциям социальных изменений выступают, с одной
стороны, концепция множественного модерна (multiple
modernity) Ш. Эйзенштадта3, развивающая в социологии идеи цивилизованного подхода, и с другой – концепция институциональных матриц С.Г. Кирдиной4.
Главным отличительным свойством теории институциональных матриц является рассмотрение общества
как целостного, системного объекта, в котором экономические отношения являются элементом общественной системы. Общество и образующие его виды деятельности рассматриваются как живая, филогенетически развивающаяся система, приспосабливающаяся к
внешним условиям. Выявление обеспечивающих это
развитие структур, т.е. институтов, и составляет задачу
институционального анализа.
С.Г. Кирдина обращает внимание на то, что, возникнув, общество начинает жить по собственным законам. Поэтому имеет место абстрагирование от присущего обществу свойства, изучаемого во множестве
других работ во все времена и во всех странах, – свойства нести на себе отпечаток характеристик индивидов,
его образующих. «Человек может стремиться познать
закономерности порядка вещей и действовать в соответствии с ними, как, например, он действует с пониманием того, что объективно существует сила тяжести,
с которой нельзя не считаться. Но, в конечном счете,
действия социальных субъектов ограничиваются, определяются этими законами, которые люди не в состоянии отменить ни в ходе реформ, ни в ходе революций. Таким образом, подход институциональных матриц продолжает известные традиции исторического
материализма, одной из центральных идей которого
являлось изучение необходимых общественных отношений, складывающихся вне зависимости от воли и
желания людей. Такой подход реализует также известную идею отчуждения человека от созданных им самим сущностей, которые противостоят ему как внешние, самостоятельные, что позволяет проводить научный анализ этих сущностей, прежде всего, общества и
его основных подсистем» [14].
Придерживаясь пессимистической позиции относительно развития личности в результате происходящих
изменений в обществе, В.А. Кутырев отмечает, что
человек как личность превращается в «актора» – агента
деятельности, с вычеркнутой за ненужностью духовностью. Сохраняя важнейшие сущностные черты человека, такие как субъективность, самостоятельность и активность, «актор» является существом, действия которого выполняются механически, он действует все считая и продавая. Дальнейшая деградация личности идет
по пути превращения «актора – еще субъекта человеческой деятельности» в «человеческий фактор», придаток
информационной техники. В результате более глубоких изменений общества человек теряет самостоятельность, сливается с технической системой, к которой
33
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
переходит инициатива, и возникает рационализированный техногенный человек.
Результатом сегодняшнего взаимодействия человека и общества явилась комплексная модель «постчеловека», широко обсуждаемая в науке. Мнения ряда исследователей по данному вопросу сходятся в том, что
для человека, подверженного давлению постиндустриального общества, решающее значение будет иметь
«мера его автономности, способности самостоятельно,
без внешней поддержки не просто противостоять соблазнам глобализации, а использовать их в своих интересах, подчинять себе» [15. C. 283].
Многими авторами преимущественно рассматриваются негативные тенденции в развитии современного
человека. Примером могут послужить концептуальные
исследования С. Хантингтона «Столкновение цивилизаций», Ф. Фукуямы «Великий разрыв», Ж. Липовецки
«Эра пустоты» и др.
Человек современного мира – это противоречивый
человек, отчужденный от общества и природы, зачастую одинокий в своих духовных исканиях. В то же
время можно говорить о становлении нового человека,
более активного, деятельного и информативного, что
нашло отражение в появлении новых моделей человека – «Человека деятельного», «Человека-актора».
Наблюдаются переход к ценностям «самовыражения», забота о духовной составляющей нового человека, терпимость и открытость людей во взглядах и, что
самое важное, необходимость развития креативного
мышления людей современного общества. Данный тип
мышления имеет свою специфику, что выражается в
умении мыслить самостоятельно, и ценностные ориен-
тиры человека с таким мышлением направлены, в первую очередь, на индивидуальность, разнообразие и открытость. Было бы неверно утверждать, что сложившиеся принципы современного общества низводят человека
до положения придатка машины, подчиняя его ее ритму.
Существующий процесс превращения большей части
общества в Homo consumens (человека потребляющего),
в тотального потребителя, единственная цель которого –
больше иметь и больше использовать, заставляет формироваться и антагонистическую составляющую в человеке. Это нельзя назвать полным отрицанием складывающихся дегуманистических начал, скорее это стремление к разумному потреблению, которое служит здоровью и благосостоянию каждого человека. Заинтересованность в активной деятельности на благо других людей и вовлечение в нее – один из путей к формированию
здорового общества и человека в нем.
Современный человек приоритеты отводит потреблению вещественному (консьюмеризм), насильно навязанному обществом, и, в то же время, поддерживаемому им самим. Наряду с этим возросла и значимость
духовных потребностей человека.
Мотивационная сфера человека определяется актуальным пространством исторической действительности.
Помимо односторонности, которая широко представлена
в образах, моделях человека многими исследователями,
она может существовать и как многосторонняя, включающая широкий круг отношений с обществом, отражая
несовпадение и единство этих отношений.
Появлению новых моделей человека способствуют
изменения в экономической, социальной и духовной
жизни, происходящие в современном обществе.
ПРИМЕЧАНИЯ
1
Jacobs J. The Death and Life of Great American Cities. N.Y., 1961.
Touraine A. The Self-production of Society. Chicago: University of Chicago Press. 1977.
3
Эйзенштадт Ш. Революция и преобразование в обществе / Пер. с англ. А.В. Гордона. М.: Аспект-Пресс, 1999. С. 213.
4
Кирдина С.Г. Институциональные матрицы и развитие России. 2000. 2-е изд., перераб. и доп. 2001. Режим доступа: http://kirdina.ru/main.shtml,
свободный.
2
ЛИТЕРАТУРА
1. Камю А. Бунтующий человек / Пер. с фр.; Общ. ред., сост., предисл. и прим. А. Руткевича. М., 1999.
2. Покровский Н.Е. Универсум одиночества: социологические и психологические очерки / Н.Е. Покровский, Г.В. Иванченко. М.: Университетская книга; Логос, 2008. 424 с.
3. Маркузе Г. Эрос и цивилизация. Одномерный человек: Исследование идеологии развитого индустриального общества / Пер. с англ.; Послесл., прим. А.А. Юдина; сост., предисл. В.Ю. Кузнецова. М.: ACT, 2003. 526 с.
4. Дугин А.Г. Человек в мире постмодерна: постгуманизм // Модели человека в современной философии и психологии: Сб. материалов Всерос.
конф. / Отв. за выпуск П.А. Носова. Новосибирск, 2006.
5. Фромм Э. Душа человека: Сб. / Пер. с англ. М.: АСТ: Транзиткнига, 2004. 572 с.
6. Маркс К., Энгельс Ф. Из ранних произведений. М., 1956.
7. Ортега-и-Гассет Х. Восстание масс: Пер. с исп. М.: АСТ, 2008. 347 с.
8. Элиас Н. Общество индивидов: Пер. с нем. М.: Праксис, 2001. 336 с.
9. Левада Ю.А. От мнений к пониманию: социологические очерки 1993–2000. М.: Московская школа политических исследований, 2000. Режим
доступа: http://lib.uni-dubna.ru/search/files/soc_levada/soc_levada_2.htm#27, свободный.
10. Шубкин В.Н. Катастрофическое сознание в современном мире в конце ХХ века (по материалам международных исследований) / Под ред.
В.Э. Шляпентоха, В.Н. Шубкина, В.А. Ядова; Московский общественный научный фонд; Институт социологии РАН; Университет штата
Мичиган. М., 1999. Сер. «Научные доклады». № 96. Режим доступа: http://www.ecsocman.edu.ru/db/msg/138052.html, свободный.
11. Etzioni A. The Active Society: а Theory of social and Political Processes. N.Y.: Free Press, 1968.
12. Tourainе A. Social movements and social change // Tourainе A. The Challenge of Social Change. London, 1985. P. 77–92.
13. Giddens A. The Constitution of Society. Cambridge: Polity Press, 1984.
14. Кирдина С.Г. Теория институциональных матриц (пример российского институционализма). Режим доступа: http://kirdina.ru/main.shtml,
свободный.
15. Чеснокова Т.Ю. Постчеловек. От неандертальца до киборга. М.: Алгоритм, 2008. 368 с.
Статья представлена научной редакцией «Философия, социология, политология» 4 марта 2010 г.
34
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
УДК 316.34
В.С. Замятина
ПРОБЛЕМА ОПРЕДЕЛЕНИЯ ТЕРМИНА «ПАБЛИК РИЛЕЙШНЗ»
В настоящее время существует множество различных определений термина «паблик рилейшнз». В статье рассматриваются те
тенденции, которые существуют в определении «паблик рилейшнз», и выявляется причина такого многообразия определений.
Ключевые слова: паблик рилейшнз; коммуникация; Ю. Хабермас.
Термин «паблик рилейшнз» (ПР) в настоящее время
очень широко используется. Наблюдается активное развитие ПР-технологий. В мире создаются различные ассоциации, в том числе и международные, по ПР. Во
многих вузах страны и за рубежом создаются факультеты, где обучают ПР-специалистов. Даже в обыденном
языке стали употребляться такие выражения, как «пиарить», «делать ПР», что свидетельствует о том, что данный феномен прочно вошел в нашу жизнь. Все это способствовало возникновению огромного количества литературы, посвященной вопросу о «паблик рилейшнз»,
или, по-другому, «связям с общественностью».
На первый взгляд, никаких проблем в определении
«паблик рилейшнз» не существует. Есть огромное количество специальной литературы по ПР, в которых раскрывается его сущность, функции, специфика. «ПР» –
весьма богатое по числу данных ему дефиниций понятие. Многие исследователи говорят о том, что существует около 500 определений. Причину такого многообразия они объясняют тем, что «связи с общественностью» – постоянно развивающаяся система, а разнообразие ее описания зависит от того, какие тенденции в данной сфере изучаются различными группами исследователей и практиков. Несмотря на это, проблема дефиниции ПР остается открытой. Открытым остается и вопрос
о классификации определений.
Поэтому цель статьи – выявить тенденции, существующие в определении ПР, и попытаться понять причину такого многообразия определений.
Анализ литературы показывает, что условно можно выделить четыре понимания сущности «паблик рилейшнз».
1. ПР понимается как практическая или профессиональная деятельность. Известный специалист изучения
ПР дает следующее определение: «ПР – это искусство
и наука анализа тенденций, предсказания их последствий, выдачи рекомендаций руководству организаций и
осуществление программ, действий в интересах и организации, и общественности» [1. C. 15–16]. Согласно
такому подходу, ПР понимается как деятельность людей, которые занимаются установлением доброжелательных отношений с общественностью и выдают рекомендации различным организациям.
2. ПР понимается как особый вид управленческой
деятельности. В качестве управляющей подсистемы выступает субъект «паблик рилейшнз», а в качестве управляемой – общественность. Суть ПР в этом случае заключается в том, что преобразованная в субъекте информация, действуя на управляющую подсистему, изменяет ее
состояние. С этой точки зрения ПР определяется так:
«Паблик рилейшнз – это особый вид управленческой
деятельности, направленной на создание благоприятных
условий для двустороннего общения, позитивного отношения к деятельности организации, гармонизации и
согласованности интересов» [2. C. 6].
3. ПР определяют как форму организации коммуникации. В этом случае паблик рилейшнз связан с обеспечением понимания через знание. То есть коммуникация между организацией и общественностью строится
таким образом, чтобы обеспечить понимание деятельности организации. Тогда предмет деятельности паблик рилейшнз определяется следующим образом:
«Предметом паблик рилейшнз (PR) является анализ,
построение и управление коммуникативными потоками любой структуры (в т.ч. и организации), а также
решение задач коммуникативной организации общества в целом» [3. C. 4].
4. ПР определяются непосредственно как коммуникация между организацией и общественностью. «Понятие “паблик рилейшнз” связано с понятием “коммуникация”, и в самом широком смысле слова “паблик рилейшнз” – это коммуникация между некоей организацией и ее общественным окружением» [4. C. 18]. Согласно данному определению, паблик рилейшнз, или
связи с общественностью, нельзя избежать. Так, специалист по ПР-технологиям Ф. Хеслоу пишет: «ПР
являются одним из элементов всего многообразия видов деятельности, составляющих нашу жизнь. Мы
сталкиваемся с ними постоянно. Мы непрестанно используем паблик рилейшнз множеством самых различных способов (в каждый отдельный момент зависящих
от проблем, решаемых в конкретной ситуации), даже
если не отдаем себе в этом отчета» [4. C. 18].
Подобного рода подход позволяет говорить о специфичности данного типа характеристики ПР, поскольку при таком определении ПР становится чем-то
большим, чем просто профессиональная деятельность,
которая организовывает особым образом коммуникацию (взаимодействие) между организацией и ее окружением. Паблик рилейшнз есть сама коммуникация,
т.е. связь между ними. Она существует независимо от
того, управляет ей кто-либо или нет.
В итоге, несмотря на то, что многие исследователи
говорят о существовании школы ПР, мы видим, что
единого мнения по поводу определения термина «паблик рилейшнз» не существует. Первые три определения можно объединить, т.к. в более широком смысле
паблик рилейшнз представляет собой профессиональную деятельность, целью которой является специальным образом организованная коммуникация между
организацией и общественностью.
Таким образом, мы видим, что, с одной стороны,
паблик рилейшнз предстает как коммуникация между
организацией и общественностью. С другой стороны,
паблик рилейшнз трактуется как «область прикладных
коммуникаций», иначе говоря, как профессиональная
деятельность. Все это порождает ряд противоречий в
определении ПР и области его действия. Если исходить
из того, что ПР – это коммуникация между организаци35
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ей и общественностью, тогда следует полагать, что
связи с общественностью присущи всем организациям
и их нельзя избежать. Если же ПР определять как особую профессиональную деятельность, тогда паблик
рилейшз присущ только некоторым организациям, где
действуют ПР-специалисты.
Мы предполагаем, что избавиться от такого дуализма в понимании ПР не представляется возможным.
Причина этого, как нам представляется, состоит в том,
что исследователи и идеологи ПР исходят из принципиально разных предпосылок, на которых основывается понимание сущности и функций ПР. Поэтому данные определения объединить в принципе невозможно.
Мы считаем, что в основе данного дуализма в теории
ПР лежит разное понимание процесса коммуникации.
Рассмотрим классическое определение коммуникации и коммуникацию с точки зрения ПР. Один из известных исследователей ПР-технологий Г.Г. Почепцов
придерживается той точки зрения, что в современных
условиях резко изменилось отношение к коммуникации. Классическая модель процесса коммуникации выглядит следующим образом: отправитель сообщения –
канал передачи информации – получатель. При такой
модели не учитывается тот факт, что социальный контекст, в котором реализуется данная схема, влияет на
процесс коммуникации. Не учитывается и то, что на результат коммуникации влияет канал, по которому передается информация, поэтому «классическая» модель
коммуникации не представляет особого интереса для
современных исследователей. Если следовать логике
Г.Г. Почепцова, то в настоящее время коммуникация
становится объектом исследования как раз потому, что
обнаруживаются новые факторы, которые влияют на ее
процесс и результат.
Автор выделяет три основных фактора, которые отличают классическую модель коммуникации от коммуникации с точки зрения ПР. Дадим краткую характеристику этих факторов.
Первый фактор – фактор коммуникатора. Этот фактор задает те цели и задачи, которые он преследует и
которые влияют на процесс коммуникации.
Второй фактор – фактор целевой аудитории. Он определяет интересы адресата, т.к. с человеком лучше
говорить на те темы, которые ему не безразличны. То
есть изначально тема коммуникации определена. Если
выйти за ее рамки – цель коммуникатора не будет достигнута. В этом смысле «фактор коммуникатора» зависит от «фактора целевой аудитории». Это второе отличие модели коммуникации с точки зрения ПР.
Третий фактор связан с каналом коммуникации:
«Фактор канала коммуникации задает стандарты данного канала, которые выступают как определенного рода
ограничители, например, сообщение по телевидению
будет отличаться от сообщения, переданного по радио»
[5. C. 38–39]. Таким образом, от канала коммуникации,
т.е. того, каким образом передается информация, зависит решение тех или иных задач. При этом каналы коммуникации не равноправны. Это третье отличие модели
коммуникации с точки зрения ПР.
В итоге оказывается, что специалисты по «связям с
общественностью» достигают своих целей за счет того,
что они особым образом организовывают взаимодейст36
вие между организацией и общественностью. В этом
случае теория коммуникации позволяет наладить данные связи между населением и властью, между фирмой
и клиентом и т.д. То есть чем больше мы имеем знаний
о том, как происходит процесс коммуникации, тем
больше открывается возможностей научиться управлять этим процессом. Управляя потоками информации,
ПР-специалист вполне может корректировать поведение людей в нужном ему направлении.
Такое понимание коммуникации характерно для
определения ПР как профессиональной деятельности.
Если же говорить о понимании паблик рилейшнз как
коммуникаций между организацией и общественностью, то основанием для характеристики и понимания
сущности ПР может стать теория коммуникативного
действия Ю. Хабермаса.
Важным элементом теории коммуникативного действия является концепт речевого действия, которое
Хабермас обозначает как акт, посредством которого
говорящий хочет договориться с другим относительно
чего-либо [6]. В этом смысле язык (как речевой акт)
встраивается в структуру действия как такового и приобретает определенное место в системе социальных
действий. Если мы обратимся к определению ПР как
области прикладных коммуникаций, то такое понимание основывается, согласно теории Хабермаса, на
субъект-объектном отношении, где субъект – некая
организация, а объектом выступает общественность.
Здесь процесс коммуникации предполагает использование другого в качестве средства по достижению цели. Паблик рилейшнз как коммуникация между организацией и общественностью предполагает переориентацию на субъект-субъектную структуру. При таком
значении любой человек, который получает информацию со стороны организации, представляет собой «самодостаточную ценность», свободную личность. В
этом случае коммуникация исключает какие бы то ни
было цели, здесь важен сам акт коммуникации [6].
Таким образом, если следовать логике Ю. Хабермаса, в основе двух подходов к определению сущности ПР лежат разные способы мышления. Паблик
рилейшнз как технология по воздействию на сознание
людей основана на социальных отношениях, которые
выстроены в режиме «субъект – объект». Паблик рилейшнз как коммуникация между общественностью и
организацией предполагает принципиально иной, а
именно субъект-субъектный тип отношений.
Еще одно отличие подходов к определению ПР заключается в свойствах той информации, которая
транслируется со стороны организации. В том случае,
если паблик рилейшнз предстает как коммуникация как
таковая, общественности должна предоставляться достоверная и полная информация со стороны субъекта
ПР. Предполагается, что человек, который получает
эту информацию, способен самостоятельно определить
свое отношение к организации и принять то или иное
решение. Сообщение адресату не носит рекламного
характера. Объект воздействия ПР свободен в своем
выборе. Информация, которую он получает, является
нейтральной.
В случае, если паблик рилейшнз трактуется как
профессиональная деятельность, то отправитель сооб-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
щения может быть не ориентирован к открытому диалогу. Субъекты паблик рилейшнз налаживают свои
отношения с общественностью, исходя из своих интересов. Поэтому информация, которую получает адресат, не может быть нейтральной, т.к. она исходит от
заинтересованного субъекта.
Из всего сказанного следует, что и функции ПР будут пониматься по-разному. В первом случае основная
функция паблик рилейшнз – установление доброжелательных открытых отношений между организацией и
общественностью, что служит в свою очередь гарантом
стабильности социума в целом. Во втором случае главная функция ПР – решение проблемы субъекта или
заказчика. Целью паблик рилейшн в этом случае является формирование у людей выгодного для организации поведения.
Итак, мы выявили несколько предпосылок, которые исследователи кладут в основу в определении
сущности ПР. Во-первых, это разное понимание процесса коммуникации; во-вторых, разные характеристики предоставляемой информации и, в-третьих, различный тип отношений между участниками процесса. Если обратиться к концепции коммуникативного действия Ю. Хабермаса, то можно сделать вывод, что в основе этих определений лежат разные типы рациональности, а именно коммуникативный тип рациональности
и инструментальный.
Посмотрим, как связаны между собой подходы к
пониманию феномена паблик рилейшнз с типами рациональности Ю. Хабермаса. Действие с позиций коммуникативного разума характеризуются стремлением к
налаживанию взаимопонимания с участниками процесса коммуникации. При этом «взаимопонимание» трактуется как достижение согласия, обоюдного доверия,
которое основано на честности в отношениях. В свою
очередь действия с позиций инструментального разума
связаны с поступками субъекта для достижения определенной цели. В основу такого действия всегда положен некий план, следование которому приводит к достижению поставленной цели. Следовательно, если мы
обратимся к определению сущности паблик рилейшнз,
то в контексте инструментального разума ПР будет
пониматься как манипулирование сознанием, т.к. воздействие происходит с определенной целью: изменить
поведение индивида в интересах ПР-специалиста. Если
же мы обратимся к коммуникативному разуму, то здесь
ПР будет трактоваться как коммуникация между общественностью и организацией, целью которой является
достижения взаимопонимания между ними.
Таковы основные предпосылки, из которых исходят
исследователи в определении феномена ПР. Мы видим,
что, несмотря на наличие множества ПР-школ, различных ассоциации ПР, нельзя дать единого определения
термину «связи с общественностью». В статье было
показано, что причиной этого является тот факт, что в
их основе лежит разное понимание процесса коммуникации. Это обусловливает различную, если не противоположную, трактовку сущности ПР, его функций и
перспектив.
Таким образом, получается, что на данном этапе
разрешить дуализм определений невозможно, т.к. они
исходят из разных оснований. Возможно, эта ситуация
связана не только с тем, что разные исследователи основываются на разных предпосылках, но и с тем, что
сама наука ПР еще не достаточно хорошо развита. Она
пока не в состоянии разрешить тех противоречий, которые существуют в данной области. В подтверждение
этого приведем следующий факт.
Мировое ПР-сообщество озаботилось проблемой
единого определения термина «паблик рилейшнз» для
всех практиков европейских стран. В результате в
1999 г. по решению Европейской конференции была
создана терминологическая рабочая группа, которая
подготовила доклад о трактовках ПР, применяемых в
европейских странах. На основе этого доклада в июне
2000 г. было рекомендовано использовать следующее
определение:
«ПР – это сознательная организация коммуникации.
ПР – это одна из функций менеджмента. Цель ПР –
достичь взаимопонимания и установить плодотворные
отношения между организацией и ее аудиториями путем двусторонней коммуникации» [7. C. 15].
Такое определение, на первый взгляд, включает в себя два крайних понимания ПР, но не выявляет специфики ПР-деятельности. Таким образом, даже несмотря на
то, что мировое ПР-сообщество рекомендует использование различных определений, тем не менее, дуализм в
теории ПР сохраняется до настоящего времени.
ЛИТЕРАТУРА
1. Блэк С. Паблик рилейшнз. Что это такое? М.: Новости, 1990.
2. Богданов Е.Н., Зазыкин В.Г. Психологические основы «Паблик рилейшнз». 2-е изд. СПб.: Питер, 2004.
3. Кондратьев Э.В., Абрамов Р.Н. Связи с общественностью / Под общ. ред. С.Д. Резника. 2-е изд., испр. и доп. М.: Академический Проект,
2004.
4. Хеслоу Ф. Практическое руководство по паблик рилейшнз / Пер. с англ.; Под ред. А.Н. Андреевой. СПб.: Нева, М.: ПЛМА-ПРЕСС Инвест,
2003.
5. Почепцов Г.Г. Теория коммуникации. Москва: Рефл-бук; Киев: Ваклер, 2001.
6. Хабермас Ю. Моральное сознание и коммуникативное действие. СПб.: Наука, 2000.
7. Чумиков А.Н. Связи с общественностью. Учеб. пособие. 2-е изд., испр. и доп. М.: Дело, 2001.
Статья представлена научной редакцией «Философия, социология, политология» 16 ноября 2009 г.
37
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
УДК 111
А.А. Мёдова
ПОНИМАНИЕ СОЗНАНИЯ В МОДАЛЬНОМ КЛЮЧЕ
Предложена модальная интерпретация сознания, суть которой заключена в описании актов и содержаний сознания как измерений единого объекта. Существенная особенность сознания, открывающая путь к его пониманию, – это его внутреннее самоотношение, самообращенность и саморазличение. Примером такого подхода может являться христианское тринитарное богословие, в основе которого лежит понятие «ипостась», представляющее собой «радикальную» форму модальности.
Ключевые слова: сознание; ипостась; модус; модальность.
Разработанные к настоящему времени философские
концепции сознания столь различны, что нельзя говорить о существовании общепринятого определения
сознания. Представления о нем напрямую обусловлены
контекстом, в котором оно рассматривается, или же
функцией, ему приписываемой. Так, гегелевское определение сознания как бесконечного самоотношения
духа к себе как для-себя-бытия свободной абстрактной
всеобщности, которая есть субъект саморефлексии для
себя, абсолютная отрицательность и тождество в инобытии, обусловлено его онтологической системой и
диалектической установкой [1. C. 216–218]. С точки
зрения прагматизма, обосновывающего отсутствие в
бытии субстанциональных начал, сознание есть бесструктурный поток состояний. Буддизм, нацеленный
на выход из колеса сансары, определяет сознание как
ментальный «осадок», сумму впечатлений из прошлых
жизней. Психоанализ, решающий невротические проблемы, описывает сознание как особое качество психического [2. C. 131].
Моделей сознания столько же, сколько онтологических, социальных и гносеологических установок (антропологические установки здесь не могут играть роль,
наоборот, понимание сознания первично по отношению к антропологии). Наиболее близка к «беспредпосылочности» феноменологическая версия подхода к
сознанию, но и она имеет свою основу – в центре внимания здесь познавательный процесс, реакция сознания
на реальность, т.е. определенная функция.
В философии не обсуждается факт тотальной обусловленности определений сознания изначальной «внешней» установкой, и разноголосица в данном вопросе принимается как данность. Тем не менее эта множественность концепций имеет основания в самом феномене сознания и может помочь понять его специфику.
Применительно к проблеме сознания можно занять
множество позиций, обнаружить множество углов зрения, которые дадут нам принципиально различные его
картины. И это именно потому, что сознание неопределимо как один конкретный объект, но только как ряд
форм существования одного «неуловимого» объекта –
ряд его качеств, характеристик, аспектов, проекций,
срезов, регистров. Иными словами, исследуя сознание,
мы никогда не имеем дело с ним самим «в чистом виде», мы имеем дело с его модусами, которые одновременно есть одно явление. Сознание по своей природе
модально.
Модус переводится с латинского как мера, способ,
образ, вид. Фраза «существовать в модусе…» означает
«существовать в виде», или «существовать в образе»,
или «существовать особым способом». В Новое время
модус традиционно определялся как состояние суб38
станции. Если учесть, что субстанция – это причина
мира, становится ясно, что модус есть не просто временное состояние какой-то частной вещи. Все существующие объекты являются состояниями субстанции,
таким образом, вся реальность суть модусы одного начала. Согласно классическому определению Спинозы,
данному в «Этике», «модус есть то, что существует в
другом и представляется через другое» [3. C. 327], тогда как атрибут представляется сам через себя. Это
значит, что идея модальности предполагает «пластичность» объекта: одна и та же сущность благодаря модальности может существовать различно, в разных
формах и качествах, оставаясь при этом сама собой.
В логике Пор-Рояля модус есть некая субстанция
(вещь), когда она рассматривается как определенная
известным способом. Эта дефиниция подводит нас
ближе к пониманию модальности сознания. Модусы
возникают, когда применительно к одной и той же вещи имеется несколько сил или принципов, которые её
определяют каждый по-своему. Модальный объект как
бы попадает под воздействие разных силовых полей,
действующих одновременно и формующих его своим
воздействием. Модальный объект меняет свое качество
сразу по нескольким параметрам, причем все эти новые
качества сохраняются в одновременности, существуют
параллельно. Специфика в том, что эти изменения
можно обнаружить только изнутри того «измерения»,
которое их создало. Модальность как философская установка есть способ разложения одного объекта в определенный смысловой и качественный «спектр».
Суть модальности – обнаружение самоотношения
объекта. Методология модальности улавливает предмет в его самосоотнесенности, что особенно важно для
исследования сознания, ибо сознание и есть постоянное самоотношение; этот его аспект основательнейшим
образом раскрыт в теории ипостасности. Как отмечает
американский исследователь сознания Г. Хант, мыслить сознание можно только метафорически именно в
силу этого его качества: будучи самосоотнесенными
существами, мы не в силах стать снаружи процессов,
происходящих в сознании [4. C. 40].
Модус – это особое измерение объекта или форма
его существования, что в данном случае одно и то же.
Модусы сознания образовывают определенные его измерения или «силовые поля», в зависимости от которых
мы выделяем различные группы или регистры модальностей. Применительно к сознанию можно говорить о
множестве типов (регистров) модальностей, т.к. модальность сама порождает модальные же отношения.
Три модуса или три измерения конституированы
тремя углами зрения на сознание, т.е. основными типами философских подходов к нему: это понимание
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
сознания как функции, структуры и качества. Соответственно, сознание будет одним и тем же объектом в
модусе функции, качества или структуры. Внутри этих
трех модусов можно различить множество других, которые отнюдь не являются составными частями сознания, а есть его «срезы» или «качествования» (термин
Карсавина) – время, пространство, Я, самоидентичность, язык, символ, смысл и др. Это именно модальности единого сознания, т.к. все они суть одно и то же
и представляются, как и полагал Спиноза, одно через
другое. Смысл, например, под другим углом зрения
предстает как язык, время в экзистенциализме и феноменологии интерпретируется как Я и т.д.
Данный подход прекрасно иллюстрирует метафора
Виктора Франкла (следует отметить, что метафоричность
как символическое действие сама по себе имеет модальную природу). Представим себе, говорит Франкл [5], раскрытую книгу, на одной странице которой нарисован
квадрат, а на другой – круг. Между ними трудно найти
связь – ведь задача на квадратуру круга, как известно,
нерешаема. Но возьмем эту книгу, продолжает Франкл, и
разместим эти страницы под прямым углом друг к другу,
так, чтобы они лежали на двух перпендикулярных плоскостях, пересекающихся в районе корешка книги. Тогда
можно без труда вообразить трехмерную фигуру, проекция которой на одну плоскость (страницу) образует круг,
а проекция на другую, ей перпендикулярную, образует
квадрат. Этой фигурой будет цилиндр с высотой, равной
диаметру основания. Задача, таким образом, решается,
если построить общее пространство разных определений
и увидеть за разными взглядами частные проекции сложного многомерного объекта на разные плоскости его рассмотрения. Именно таков по своей внутренней логике
модальный подход к сознанию.
Модальный объект, как мы уже говорили, имеет одну важную характеристику: он саморазличается, как бы
распадаясь в спектр, именно в силу внутренней самосоотнесенности. В то же время можно сказать, что наличие различных модусов одной сущности есть результат нахождения её под воздействием разных «силовых
полей», действующих одновременно и формующих его
своим воздействием. Так, например, возможно возникновение разных типов понимания одного и того же
объекта исследования при наличии разных подходов к
нему, разных условий его интерпретации, что и произошло в случае анализа сознания или, например, природы света в физике. Интересно отметить, что именно
в таком «модальном» ключе интерпретирует З. Фрейд
работу психики в «Толковании сновидений». Полагая,
что термины «вытеснение», «проникновение», «замещение» и т.п. слишком пространственны и напоминают
борьбу за территорию, он считает необходимым описать психическую ситуацию более адекватным образом. «Если мы говорим, что предсознательная мысль
вытесняется и принимается затем бессознательной
сферой, …могут возникнуть предположения, что из
одного психического пункта нечто устраняется и заменяется в другом пункте другим. Вместо этого сравнения возьмем другое, более соответствующее действительному положению вещей: данное психическое образование претерпевает изменение или же изымается изпод действия определенной энергии, так что психиче-
ское образование попадает под власть инстанции или
же освобождается от неё» [6. C. 470]. По Фрейду, образование психики меняет свое качество именно потому,
что изымается из-под действия одной энергии и попадает в поле действие другой, оставаясь при этом тем же
самым объектом. Жак Лакан, продолжая традицию
Фрейда, обогатил психоаналитический дискурс описанием соответствия механизмов защиты Я и языковых
структур: метафора соответствует процессу бессознательного замещения, метонимия – переноса (подробнее
это соответствие будет рассмотрено в заключении статьи). Более того, процедуры означивания и грамматических связей имеют аналоги на уровне работы бессознательных инстанций, что приводит к мысли, посетившей уже Фрейда: работа бессознательного и языковая
деятельность есть одно и то же явление, наблюдаемое с
разных позиций.
В современной психологии также присутствует
идея модальной трактовки сознания. В психологии
распространен термин «модальность», он закреплен за
типами восприятия – слуховая модальность, зрительная, тактильная и др. Таким образом, подчеркивается
их общая природа, каждое из пяти чувств рассматривается как модус одной способности. Многие составляющие психологической картины сознания определяются также модальным образом. Так, ведущий отечественный исследователь сознания В.П. Зинченко характеризует внимание как одновременно и состояние индивида, и стержень всех других форм и видов деятельности [7. C. 70]. Отечественный психолог М.И. Яновский полагает, что «различные структурные уровни
сознания представляют собой различные модусы интегрированности психики» [8. С. 92]. Он выделяет три
режима работы сознания, в которых могут воспроизводиться психические процессы – режим смыслов, значений и чувственной ткани (данные режимы напоминают
по сути «регистры» Лакана). Характерно, что работа
сознания в режиме смыслов и значений характеризуется автором как примитивная, происходящая на житейском уровне и приводящая к блокировке определенных
явлений сознания.
Простор для обнаружения модальных качеств сознания практически неисчерпаем. Возможно интерпретировать сознание в модусе мышления и в модусе психики (как это делает Мамардашвили); отдельно выделяются модусы объективации сознания – язык, внешние объекты, идеология, миф и т.д. Лакан полагал, что
три главных модуса (регистра), в которых работает
сознание, – это Реальное, Воображаемое и Символическое; три среза бытия, которые сознание конституирует
и в них же развертывается.
Таким образом, каждый элемент сознания, который
только может быть выделен, будет являться одновременно и всеми другими элементами.
В качестве исторического примера модального понимания сознания можно привести христианское учение о трехипстасности Бога. Такого рода пример не
вызовет удивления, если взять во внимание, что Божественная сущность рассматривается в богословии как
высшая и абсолютная форма личности: «ипостась есть
истинная личность» [9. C. 25]. Возможность интерпретировать представления о божественной сущности как
39
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
бессознательные попытки автопортрета сознания была
обоснована в философии не раз. Так, Кант в «Критике
чистого разума» прибегает к гипотетическому анализу
божественного разума ради возможности сравнительной характеристики человеческого сознания с сознанием другого типа, которое было бы свободно от пространственно-временных форм чувственности и обладало бы интеллектуальным созерцанием, не нуждаясь в
созерцании чувственном. Согласно Фейербаху, божественная сущность в христианстве есть отчуждение
человеком от себя своих лучших качеств, их объективация с целью поклонения.
В самом христианском богословии имеют место неоднократные параллели божественных ипостасей и
человеческого устройства. В.Н. Лосский понимает ипостась как индивидуальность высшего порядка и описывает её в сравнении с человеческой индивидуальностью. От последней ипостась отличает нераздельное,
полное обладание божественной природой, тогда как
человек «делит» свою человеческую природу со всеми
другими людьми, индивидуальность человека является
результатом «дробления» общечеловеческой сущности.
«Индивидуумы одновременно и противопоставлены, и
повторны: каждый из них обладает своим “осколком”
природы, и эта бесконечно раздробленная природа остается всегда одной и той же, без подлинного различия.
Ипостаси же, напротив, бесконечно едины и бесконечно различны – они суть Божественная природа» [10.
C. 214]. Владимир Лосский выводит принцип, общий
для человека и божественных ипостасей, – это обладание единой природой или сущностью, но формы такого
обладания (как и сама природа) у людей и Бога различны. В людских личностях она дробится без подлинного
различия, в ипостасях Святой Троицы она подлинно
различается безо всякой множественности.
Для подтверждения правомерности нашей методологической установки можно указать на тот факт, что к
проблеме троичности и ипостасности в православной
религиозной философии применяется терминология,
традиционно используемая в дискурсе сознания. Так, в
«Столпе и утверждении истины» отец Павел Флоренский развертывает идею триединства через понятия Я и
Субъект. «Само-доказательность и само-обоснованность Субъекта Истины Я есть отношение к Оно
через Ты. Через Ты субъективное Я делается объективным Он, и в последнем имеет свое утверждение, свою
предметность как Я. Он есть явленное Я. Истина созерцает Себя через Себя в Себе. Но каждый момент этого абсолютного акта сам абсолютен, сам есть Истина. Истина –
созерцание Себя через Другого в Третьем: Отец, Сын,
Дух. Таково метафизическое определение сущности самодоказательного субъекта, которая есть, как видно, субстанциональное отношение» [11. C. 48–49].
Если заменить в этом фрагменте слово «истина» на
понятие «сознание», оно совершенно соответствовало
бы современному феноменологическому или психоаналитическому (например, лакановскому) пониманию
работы сознания. Мы видим, что здесь отец Павел объясняет суть ипостасности через самоотношение субъекта, при этом Субъектом Истины он именует божественную сущность. Таким образом, ипостаси принимают вид этапов самосозерцания абсолютного Субъекта и
40
интерпретируются как позиции субъективного внутреннего самоотношения – я, ты и оно.
Если рассуждать с богословских позиций, сама человечность имеет свои основания в ипостасности, ибо
Бог-сын со своей человеческой природой есть именно
ипостась Святой Троицы, т.е. его ипостасность в вочеловечивании. По словам Л.П. Красавина, «в человечестве своем Богочеловек личен лишь потому, что Он в
Божьей Ипостаси, причаствует Божьей Ипостаси и Богу, обладает Божьей Ипостасью и Богом как самим Собою» [9. C. 26]. Правда, философ утверждает, что нет и
не может быть человеческой или сотворенной ипостаси, поскольку истинная совершенная ипостасная личность может быть только одна. Тем не менее, личностная природа, в которой кроется согласно православной
догматике, подобие человека Богу, осуществляется
именно посредством ипостасности.
В рамках нашего исследования проблематичность
возникает в связи с терминологическим различием понятий «личность» и «сознание». Христианская догматика оперирует исключительно понятиями «личность»,
«дух» и «душа», мы же преследуем цель феноменологического описания сознания. Но при этом христианское понимание слова «личность» принципиально отличается от традиционно-философского и приближается по смыслу к понятию «сознание». Личность христианская есть подлинное единство всех потенций и качеств человека, целостный человек в ментальном и духовном плане, что соответствует философскому концепту «сознание». «Личность – конкретно-духовное
или телесно-духовное существо, определенное, неповторимо своеобразное и многовидное» [9. C. 19].
Л.П. Карсавин выводит понятие «личность» из глагола
«различать», понимая её как сущность, сумму отличий
от всего ей внешнего, внеположного, но также и как
внутреннее саморазличение, являющееся важнейшей
характеристикой как ипостасности, так и модальности.
В то же время в христианском учении об ипостасности налицо феноменологический подход, свойственный современным экспликациям проблемы сознания.
Теологическое учение о святой Троице можно понимать как попытку проникнуть в тайну единства высшей
формы сознания, попытку интерпретации его устройства и внутренних закономерностей; тем же занята и
феноменология, исследующая сознание человека. Таким образом, мы считаем возможным, не беря в данном
случае во внимание этические религиозные установки,
воспользоваться имеющимся в арсенале христианской
мысли опытом постижения идеальной модели абсолютного сознания, осуществленным в интересующем
нас модальном аспекте.
Обозначим моменты соприкосновения христианского учения о трех ипостасях с модальной интерпретацией сознания.
Понятие «ипостась» имеет в христианском богословии три смысловых аспекта, имеющих актуальность
также и для проблемы сознания: это тождественное
различие, самоотношение и личностность. Первые два
из них являются и важнейшими признаками сознания в
его модальной трактовке, они не раз отмечались в феноменологии, аналитической философии и психоанализе.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Триединство Бога, как известно, является одной из
сложнейших для рационализации догмой. Проблема в
том, что Бог в Троице «нераздельно разделен», т.е. сохраняет единство в троичности. «Истина есть единая
сущность в трех ипостасях. Не три сущности, но одна;
не одна ипостась, но три. Однако при всем том, ипостась и сущность – одно и то же» [11. C. 49].
То есть усия (божественная сущность) и ипостаси
различаются лишь относительно друг друга, сохраняя
при этом единство, это некое внутреннее саморазличение. В таком ключе самоотношения многие философы
ХХ в. понимали сознание или сущность человека. В
качестве примеров можно указать на Сартра, использовавшего в этом смысле термин для-себя-бытие, и на
Мерло-Понти с его рефлексией временности субъекта в
«Феноменологии восприятия».
Можно сказать, что тайна тождественного различия
христианских ипостасей кроется во внутреннем самоотношении Троицы. Согласно догматическому богословию, именно личное отношение божественных ипостасей создает одновременно единство и троичность.
Очевидно, что если ипостаси абсолютно едины по своей сущности и в то же время абсолютно различны и
несравненны, являя высшую форму личности, источник их различия должен находиться только в их отношениях друг с другом. Ипостаси друг друга взаиморазличают.
Итак, отношение усии и ипостаси – это различие,
которое возможно лишь как взаимная отсылка одного
понятия к другому и назад, как взаимная корреляция, в
процессе которой и рождается разность, но она тут же
угасает, стоит только ввести в поле сравнения другой,
внешний объект. Тогда понятия ипостаси и усии опять
совпадают. Ипостаси Троицы, т.е. личная сущность
Отца, Сына и Духа, не сливаются, но в то же время
неразделимы, поскольку «только в единстве Трех каждая ипостась получает абсолютное утверждение, устанавливающее её как таковую» [11. C. 50]. Также и сознание является системой самоотсылок, каждый его акт
одновременно коррелирует со всеми остальными, отражаясь в них. Так, к примеру, имеет место неразрывное единство сознания рефлектирующего и сознания
рефлектируемого. Это единство настолько фундаментально, что рефлектирующее сознание не могло бы
существовать без рефлектируемого сознания. Здесь
перед нами не что иное, как синтез двух сознаний, в
котором одно сознание есть сознание другого сознания;
это и есть внутренняя самоотсылка. Таким же образом
организована временность сознания: прошлое, настоящее и будущее есть аспекты или модусы одного и того
же времени, вступившего в определенное самоотношение таким образом, что будущее делает будущим его
отношение к прошлому, и друг для друга они являются
смыслоразличительными.
Все усилия христианской догматики были направлены на то, чтобы сохранить в понимании триединства
идею равносущностности, нераздельного разделения,
тождественного различения Лиц, не умаляя божественной природы ни одного из них. «Едино-сущие означает
собою конкретное единство Отца, Сына и Духа Святого, но никак не единство номинальное» [11. C. 53].
Суть единства святой Троицы – дифференцированное
соотношение, именно отношения ипостасей сообщают
им индивидуальность. Согласно Василию Великому,
Отец открывает себя через Сына в Духе [10. C. 220].
Отец есть источник, Сын – явление, Дух – сила являющая. Первые две ипостаси находятся в отношениях сыновности и отцовства, в которых Отец и Сын связаны с
Духом. При этом сыновность не влечет за собой вторичность, в ипостасях нет отношений производности.
Существенно, что ипостасные отношения – это не
отношения противоположности, причины и следствия,
первичности и вторичности, они есть отношения чистой различности, в которых ипостаси саморазличаются. Очевидно, здесь следует подразумевать различность
качественную, но не иерархическую или логическую, и
в то же время не сущностную. В учении Льва Платоновича Карсавина «структура» личности напрямую объясняется, исходя из идеи ипостасности. «Личность, –
пишет он, – или вообще не может существовать, или
есть триединство, образ и подобие Пресвятой Троицы»
[9. C. 62]. Философ обнаруживает внутри сознания
личности три типа единства, среди которых важнейшим является обусловленное логикой и мышлением
саморазъединение (понятие, близкое к даосской «дистанции от себя к себе»). Тем не менее «все три единства, – одно, одна и та же личность; но личность реальна
и реально самоопределяется лишь в том случае, если
реально их взаимопротивостояние» [Там же]. То есть
отношения единств личности, как мы видим, аналогичны отношениям ипостасей троицы и опять-таки являются именно внутренним самоотношением, подобным
излучению спектра. При сопоставлении сознания с каким-либо внешним объектом это самоотношение неразличимо.
Характерно, что христианские богословы советуют
понимать троичность не как число и не как последовательность, а как качество: «Когда это число относится
к нераздельно соединенным Божественным ипостасям,
совокупность которых всегда равна только единице,
тройственное число не является количеством, оно обозначает в Божестве неизреченный его порядок» [10.
C. 39]. Слово «порядок», однако, в данном случае тоже
метафора, т.к., по словам П. Флоренского, «в абсолютном единстве Трех нет порядка, нет последовательности. В трех ипостасях каждая – непосредственно рядом
с каждой, и отношение двух только может быть опосредованно третьей. Среди них абсолютно немыслимо
первенство» [11. C. 50].
То же можно сказать и о сознании. Его организация
такова, что каждое свойство, акт или функция опосредованы одновременно всеми остальными и, конечно,
нельзя говорить ни о какой их рядополженности или
пограничности. У актов сознания нет своего «места»
относительно других, зато есть модальность, которая и
объясняет постоянно происходящую в сознании взаимную корреляцию. Так, Сартр пишет о таком аспекте
сознания, как Я, следующее: «Я [Je] не выступает в
качестве некоторого конкретного момента, в качестве
некоторой преходящей структуры моего актуального
сознания» [12. C. 94]. При этом всякое новое состояние
сознания непосредственно (или опосредованно через
качество) связано с Эго как со своим источником (по
Сартру). Это следует понимать так: Я присутствует во
41
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
всех актах сознания, не имея никакой определенной в
нем «локализации» – оно как бы отражается во всех
элементах сознания, т.е. любой элемент имеет модус Я.
На наш взгляд, наиболее адекватно природе сознания представлять его именно в модусе качества, хотя
более разработаны версии, согласно которым оно мыслится как функция или структура. Все же есть образцы
качественной интерпретации сознания: так, Л.П. Карсавин выделяет в личности ряд измерений, которые он
называет «качествованиями». Начало и источник всех
этих качествований – тайна божественного триединства. Качествования Карсавина по сути то же, что мы
называем модусами сознания, к ним философ относит
необходимость внутренней разъединенности, свободу,
время, самоотношение.
Тринитарное богословие открывает новый аспект
человеческой реальности – аспект личности. Почему
же именно ипостасность Бога есть источник подлинной
личности? Потому, что божественные ипостаси свободны, совершенны, субстанциональны, ни к чему не
сводимы и при этом несравненны и абсолютно различны в своем тождестве. В этом заключено христианское
понимание личности. Идея абсолютного тождества
Лиц, очевидно, необходима для обоснования их равенства и безосновности, в то же время их основа – друг в
друге. Идея же их абсолютного различия должна указать на личностность ипостасей. Так же и основу сознания мы видим не в какой-то определенной его составляющей, а во взаимной соотнесенности его элементов и актов, что и обозначено нами как модальность сознания.
Ипостасность представляет собой логический предел модальности. Это модальность в её «радикальной»
форме. Отличие модуса и ипостаси лишь в том, что
модусы, будучи одной и той же вещью по сути, между
собой все же различны, ипостаси же, будучи одной и
той же сущностью, абсолютно совпадают, сохраняя
при этом абсолютное тождество. Идея ипостасности
абсолютизирует аспект тождества модусов, но сохраняет сам принцип модальности.
Как можно видеть, интуиция модальной природы
сознания дает о себе знать во всех плоскостях его исследования. Предположения о модальном устройстве
сознания высказываются в рамках принципиально различных научных установок – от богословия до когнитивной психологии. Для полноты картины обратимся к
эмпирическим данным, используя в качестве иллюстрации нашей версии модальности сознания результаты
двух психологических экспериментов.
В модальном аспекте показательны экспериментальные исследования по восприятию смысла, проделанные английским психологом Э. Марселом [13]. В
ходе эксперимента испытуемым демонстрировалось на
экране определенное слово, причем время экспозиции
было слишком кратким для его сознательного распознавания. Затем из предложенного списка испытуемым
нужно было выбрать слово, схожее по смыслу или буквенному составу с тем, что экспонировалось. Как показал эксперимент, по мере сокращения времени экспозиции в первую очередь испытуемые утратили возможность устанавливать схожесть слов по буквенному
составу, тогда как слова, близкие по смыслу, они нахо42
дили даже при предельно кратком (сотые доли секунды)
времени демонстрации исходного слова. Из этого Марсел
сделал вывод, что спонтанная работа сознания в первую
очередь активизирует самые высокие уровни семантического синтеза, причем это происходит до того, как были
осознаны составные части синтезируемого. Таким образом, в работе сознания целое предшествует более простым его частям; и этот факт, очевидно, связан с реализацией одной из основных функций сознания.
Если предположить, что функционирование сознания
определенным образом отражает его внутреннее устройство, предстает как его аналогия или модель (на этом
предположении собственно и базируется большинство
концепций сознания), то мы можем развить выводы
Э. Марсела. Поскольку сложные смыслопорождающие
операции, обеспечивающие целостность понимания
объекта, первичны по отношению к его анализу, т.е.
мысленному выделению составных частей, то и само
сознание должно быть устроено как изначальная неделимая целостность, по отношению к которой существование её элементов является лишь производным этапом
осуществления целого. Эффект «целое больше частей»
применительно к сознанию является одной из форм выражения его модальности. Напомним, что модусы – это
способы осуществления, реализации или развертывания
одного объекта. Модусы имеют свойство представляться
познающему разуму как различные элементы или составные части своего объекта. Их множественность и
различие обусловлены множественностью исследовательских установок или позиций их интерпретации, при
синтезе этих позиций модусы имеют свойство совпадать
и представляться уже как один объект.
Другая группа психологических экспериментов,
проводимых рядом психологов и, в частности, Г. Хантом, связана с явлением синестезии. Эффекты синестезии часто наблюдаются при спонтанных измененных
состояниях сознания, когда одна чувственная модальность переживается на «материале» другой – звуковые
ощущения воспринимаются как цвет, тактильные как
запах и т.д. Часты случаи восприятия цвета и геометрических форм при слушании музыки. Ряд деятелей
искусства, таких как Римский-Корсаков, Скрябин,
Асафьев, Кандинский, имели устойчивую форму синестезии – так называемый цветной слух, выражающийся
в восприятии тональностей темперированного строя в
форме определенных цветов.
На основании данных таких экспериментов, невролог Н. Гешвинд сделал очень существенное для нашей
концепции предположение: все символическое познание основано на способности к трансляции между различными модальностями восприятия [4. С. 35]. Речь
идет не только о том, что восприятие является в своей
сути модальной способностью – этот факт давно уже
признан в психологии. Имеется в виду нечто большее:
вербальное и невербальное символическое мышление
является одной из форм способности восприятия. Эту
точку зрения разделяли многие ученые, среди которых
можно назвать апологета концепции визуального
мышления Р. Арнхейма.
Попытаемся найти подтверждение данной точки
зрения, сопоставив факты психологической и языковой
деятельности сознания. Мы можем обнаружить анало-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
гии принципов работы сознания сразу на трех уровнях
или срезах: на уровне восприятия, бессознательной
психической активности и способа означивания. Конкретные аналогии прослеживаются между межмодальной трансляцией способов восприятия, бессознательными явлениями замещения и переноса и метафорически-метонимической заменой значений. Все эти три
механизма мы рассматриваем как один и тот же, но
проявляющий себя в разных модальных измерениях.
Метафорические и метонимические действия с означаемым имеют ту же природу, что переносзамещение или замена одной модальности восприятия
другой. Причем все эти три порядка одного явления на
первый, рациональный взгляд кажутся невозможными.
Суть работы данного механизма – подмена, использование одного вместо другого. Сознание, по каким-то
причинам не имея доступа к определенному материалу,
заменяет его другим, будь то «материал» смысла, восприятия или объект желания. Причем логика такой
подмены прослеживается достаточно трудно, хотя и
имеется. Наиболее рациональный вид эта логика принимает в процессах означивания.
Механизмы метафоры и метонимии с начала ХХ в.
основательным образом привлекают к себе внимание
не только представителей семантики и лингвистики, но
и психоаналитиков. Метафора – это употребление слов
в их непрямом значении, когда для характеристики или
именования объекта используется слово, обозначающее объект совершенно другого класса или вида. Таковы, например, выражения «этот человек настоящий
медведь», «бросать слова на ветер», «бриллианты росы», «дубина» (по отношению к человеку). В метафоре
используются совмещения весьма далеких значений,
как бы сталкивание двух принципиально разноплановых означающих, что связано с определенной формой
языковой игры, нарушающей правила означивания.
Метонимия имеет сходную природу, но она скорее напоминает «растекание» значения по определенной
смысловой плоскости, внутри одного семантического
поля. В метонимии значение переносится с одного
класса объектов или отдельного предмета на другой,
смежный с ним по какому-то параметру, например вовлеченности в одну ситуацию. Метонимическими выражениями изобилует повседневная речь – «завязать
ботинки» (вместо «завязать шнурки ботинок»), «смеялась вся деревня» (вместо «смеялись все жители деревни»). Метонимия есть результат эллиптического сокращения текста, она как бы «проглатывает» значениепосредника, минует один из этапов означивания.
Присутствие механизмов метафоры и метонимии на
уровне бессознательных процессов обнаружил еще
Фрейд. Метафора аналогична по своему действию бессознательному замещению одного объекта влечения или
агрессии другим, она явно прослеживается в работе сновидения. Метонимия также имеет аналогию на уровне
процесса переноса, когда, например, влечение переносится на другой объект, каким-то образом смежный с
первоначальным. Бессознательные процессы метонимического типа были подробно исследованы Ж. Лаканом
[14]. Согласно его версии любой объект желания изначально является метонимическим, поскольку он опосредуется желанием «Другого», проходя через стадии культурно-символического санкционирования. Грубо говоря,
ребенок постепенно начинает хотеть того, что ему разрешено хотеть, вместо изначально желаемого.
В описанных выше механизмах работы сознания
нетрудно увидеть сходство с заменой материала одной
модальности восприятия на материал другой. Темой
для исследования остаются причины и внутренняя закономерность всех этих форм проявления общего механизма реализации сознания, который мы можем условно назвать «принципом подмены». Тем не менее
есть основания полагать, что принцип подмены реализуется в различных формах и качествах, попадая в определенные измерения сознания, т.е. демонстрирует
его модальную природу.
Высказанная нами гипотеза о модальной природе
сознания находит достаточно подтверждений, как эмпирических, так и феноменологических, культурологических и богословских. Тем не менее она остается гипотезой. Возможно, сознание как таковое не модально,
а только предстает нам как модальное, т.е. изнутри себя видится таковым. Даже если это так, наше исследование не теряет актуальности. Очевидно, сознание
должно иметь специфические формы самооткрытости,
как оно имеет формы разомкнутости к бытию и способы конституирования реальности. Мы можем констатировать, что на уровне самооткрытости оно модально.
ЛИТЕРАТУРА
1. Гегель Г.В.Ф. Энциклопедия философских наук. Т. 3: Философия духа. М.: Мысль, 1977. 471 с.
2. Фрейд З. Психика: структура и функционирование / Пер. с нем. А.М. Боковикова. М.: Академический Проект, 2007. 230 с.
3. Спиноза Б. Этика // Б. Спиноза. Избранные произведения. Ростов н/Д: Феникс, 1998. С. 325–591.
4. Хант Г.Т. О природе сознания: С когнитивной, феноменологической и трансперсональной точек зрения / Пер. с англ. А. Киселева. М.: АСТ,
2004. 555 с.
5. Frankl V. Logos, paradox and the search for meaning // Cognition and psychotherapy. N.Y.: Plenum, 1985. P. 259–275.
6. Фрейд З. Толкование сновидений. СПб.: Азбука-классика, 2006. 512 с.
7. Зинченко В.П. Психологические основы педагогики. М.: Гадарики, 2002. 468 с.
8. Яновский М.И. Внимание как критерий оценки состояния сознания // Вопросы психологии. 2005. № 6. С. 91-97.
9. Карсавин Л.П. О личности // Л.П. Карсавин. Религиозно-философские сочинения. М.: Ренессанс, 1992. Т. 1. 325 с.
10. Лосский В.Н. Очерк мистического богословия Восточной Церкви. Догматическое богословие. М., 1991. 288 с.
11. Флоренский П.А. Столп и утверждение истины. М.: Правда, 1990. Т. 1. 490 с.
12. Сартр Ж.-П. Трансцендентность ego. Набросок феноменологического описания // Логос. 2003. № 2. С. 86–121.
13. Marcel A. Phenomenal experience and functionalism // Marcel A., Bisiach E. Consciousness in contemporary society. Oxford: Clarendon Press,
1988. P. 121–158.
14. Лакан Ж. Семинары. Кн. 5: Образования бессознательного (1957–1958 гг.). М.: Гнозис; Логос, 2002. 608 с.
Статья представлена научной редакцией «Философия, социология, политология» 4 марта 2010 г.
43
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
УДК 165.0
Н.А. Тарабанов
ТЕОРИЯ ИЗБЫТОЧНОСТИ ИСТИНЫ
Работа выполнена при поддержке Совета по грантам Президента РФ (грант МД-1685.2010.6 и грант НШ-5887.2008.6
на поддержку ведущей научной школы «Томская онтологическая школа»), а также в рамках государственного
контракта на выполнение поисковых научно-исследовательских работ для государственных нужд по федеральной
целевой программе «Научные и научно-педагогические кадры инновационной России, мероприятие 1.1.
Проект «Онтология в современной философии языка».
Дается экспликация логико-эпистемологических оснований одной из разновидностей алетического дефляционизма – теории
избыточности истины, согласно которой истинностный предикат не играет существенной логической роли. Демонстрируется,
что проблематично придерживаться теории избыточности и вместе с тем утверждать, что благодаря анализу утверждений мы
способны успешно решать вопрос об их истинности.
Ключевые слова: теория; избыточность; истина; дефляционизм.
Совокупность представлений, согласно которым не
существует особого свойства истины, а предикат «истинно» не играет существенной логической роли, сегодня принято называть теорией избыточности истины
(redundancy theory of truth), которая, в свою очередь,
признается разновидностью дефляционной теории (deflationary theory). Согласно последней «истинность» не
является подлинным предикатом утверждений, это
лишь формально-логическое средство, не имеющее
какого-либо реального содержания. Кроме того, с точки зрения дефляционизма, не может быть дано никакого метафизически исчерпывающего определения истины, вроде того, что дается в корреспондентной, когерентной и других теориях.
Готлоб Фреге в работе «Смысл и значение» (1892),
видимо, первым указывает на некоторую избыточность
истинностного предиката: «<…> можно сказать: “Та
мысль, что 5 – простое число, истинно”. Однако если
присмотреться повнимательнее, то становится очевидным, что мы не сказали ничего сверх того, что уже сказано в простом предложении “5 – простое число”» [1.
С. 33]. Всякое повествовательное предложение, с точки
зрения Фреге, содержит определенную мысль
(Gedanke), под которой он понимает не субъективную
деятельность мышления, а его объективное содержание, способное быть достоянием многих. При этом
мысль рассматривается как смысл предложения. Значением же (денотатом) предложения является его истинностное значение – истина или ложь. Согласно
Фреге, отношение между мыслью и истинностным значением не подобно отношению между субъектом и
предикатом, ибо истинностное значение не может быть
частью мысли, оно в буквальном смысле – предмет.
Тем не менее в работе «Мысль: логическое исследование» (1918) Фреге явно предицирует мысли свойство
истинности: «<…> мы не можем ни одной вещи приписать какое-либо свойство, не признав одновременно
истинной мысль о том, что данная вещь имеет данное
свойство мысли, а именно свойство истинности» [2.
C. 54]. Видна явная непоследовательность в рассуждениях Фреге. Если истинностное значение предложения
не может быть частью мысли в силу его объективнопредметного статуса, то каким образом мысли может
быть приписано свойство истинности? К тому же Фреге так до конца и не проясняет, в каком отношении находятся друг к другу мысль и истинностное значение.
Тем не менее, возвращаясь к идее избыточности ис44
тинностного предиката, он без промедления акцентирует внимание на том, что «<…> предложение “Я чувствую запах фиалок” имеет то же содержание, что
предложение “Истинно, что я чувствую запах фиалок”.
Таким образом, кажется, что приписывание мысли
свойства истинности ничего не прибавляет к самой
мысли» [2. C. 54]. Однако Фреге тут же замечает:
«Вместе с тем это не так: мы склонны говорить о незаурядном успехе в ситуации, когда после долгих колебаний и мучительных поисков исследователь наконец
получает право утверждать: “То, что я предполагал,
истинно!” Значение слова “истинный”, как уже отмечалось, является в высшей степени своеобразным. Быть
может, оно соответствует тому, что в обычном смысле
никак не может быть названо свойством?» [2. C. 54]. Из
этого пассажа, а также в силу представления о предметности истинностного значения, видно, что Фреге
вряд ли счёл бы себя приверженцем концепции избыточности истины. Но очевидно также его сомнение в
том, что на поставленный им вопрос может быть дан
однозначный ответ. По крайней мере, Фреге находит
весьма вероятным, что «содержание слова “истинный”
является в высшей степени своеобразным и не поддается определению» [2. C. 52]. Вряд ли такой вывод способен приблизить нас к сколько-нибудь оправданному
решению проблемы истины. А действительно ли она
существует?
С точки зрения Фрэнка Рамсея, «<…> нет особой
проблемы истины, но есть просто лингвистическая путаница» [3. C. 104]. В работе «Факты и пропозиции»
(1927) он пишет: «Истина и ложь первично приписываются пропозициям. Пропозиция, которой они приписываются, может быть либо дана эксплицитно, либо
описана. Предположим прежде, что она дана эксплицитно; тогда, очевидно, ‘Истинно, что Цезарь был
убит’ означает не более чем, что Цезарь был убит, а
‘Ложно, что Цезарь был убит’ означает не более чем,
что Цезарь не был убит. Они суть фразы, которые мы
иногда используем для выразительности, или по соображениям стилистики, или с тем, чтобы указать позицию, занимаемую высказыванием в нашем доказательстве. Поэтому мы также можем сказать ‘Факт в том,
что он был убит’ или ‘То, что он был убит, противоречит факту’» [3. C. 104]. Первичным носителем истинности, согласно Рамсею, является пропозиция (proposition), понимаемая им, наряду с фактом, как объективный фактор (objective factor). Природу этого фактора
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
он не раскрывает, но противопоставляет его ментальному фактору (mental factor), к которому могут быть
отнесены ментальное состояние, или слова, или образы
в сознании. Аналогией для такого объективного фактора, как пропозиция (или факт) вполне может послужить
«Gedanke» Фреге, т.е. некоторое объективное содержание мышления. Несмотря на то, что сам Рамсей не проводит подобной аналогии, он ясно дает понять, что
первичными носителями истинности должны выступать именно пропозиции (объективные факторы), а не
составленные из слов предложения (ментальные факторы). Однако он, в отличие от Фреге, не приписывает
пропозициям предметную характеристику истинности,
считая, что «истинность и ложность – неразложимые
признаки» [3. C. 104].
Такой по преимуществу антиметафизический настрой побуждает Рамсея (в приведенном выше отрывке) говорить о предикатах «истинно» и «ложно» как о
выразительных средствах, от которых, при желании,
можно было бы избавиться. Но, как он сам же и замечает, подобная элиминация вызывает очевидную трудность для высказываний типа «То, что он говорит, истинно». На схожее затруднение ранее указывал Фреге,
когда приводил пример исследователя, утверждающего
об истинности собственного предположения. Чтобы
преодолеть возникающую трудность, Рамсей предлагает выражать подобные высказывания следующим образом: «‘Для всякого р, если он утверждает р, то р – истинно’, тогда мы видим: то, что пропозициональная
функция р является истинной, есть то же самое, что и
р» [3. C. 104–105]. Следовательно, выражение «Для
всякого р, если он утверждает р, то р – истинно», дабы
исключить предикат «истинно», может быть преобразовано в аналогичное ему выражение «Для всякого р,
если он утверждает р, то р». Однако подобный парафраз вызывает еще больше трудностей.
Прежде всего, пропозициональная функция р, будучи в общем случае определена как «функция, область
значений которой состоит исключительно из истинностных значений» [4. C. 33], чтобы быть выполненной,
уже должна предполагать в качестве одного из своих
значений истину или ложь. Следовательно, элиминация
истинностного предиката не решает проблему соотношения пропозиции (или «Gedanke» Фреге) и истинностного значения, так же как и вопрос о том, что делает
наши высказывания истинными. Кроме того, Алонзо
Чёрч, говоря о пропозициональной функции, замечает:
«Идея пропозициональной функции как аналога числовой функции математического анализа возникает у
Фреге, но термин “пропозициональная” функция изначально принадлежит Расселу. Первоначальное употребление этого термина у Рассела не вполне ясно» [4.
C. 32]. Чёрч принимает семантические идеи Фреге,
считая вполне оправданным стремление избежать
смешения предложений самих по себе с содержанием
предложений, «Gedanke», переводя его на английский
язык термином «proposition», «который меньше, чем
слово “мысль” <thought>, способен вводить в заблуждение» [4. C. 32]. Однако из работы Чёрча (равно как и
из текста Рамсея) не совсем очевидна необходимость
введения подобного термина, тем более что он фактически отождествляет денотаты (истинностные значе-
ния) предложения и пропозиции. Предложение отличается от пропозиции, по сути, лишь тем, что оно ее выражает. Схожий скепсис в отношении оправданности
использования термина «proposition» проявлял Альфред Тарский, когда, реализуя логический анализ истинностного предиката, считал «наиболее удобным применять термин “истинно” к предложениям» [5. C. 92].
Основанием для такого предпочтения у Тарского служит то, что значение термина «proposition» в силу многочисленных споров философов и логиков никогда не
будет достаточно ясным и определенным. Еще большее
сомнение в целесообразности введения таких самостоятельных абстрактных сущностей, как пропозиций
(в качестве значений предложения) выражал Уиллард
Куайн: «Как истинные или ложные лучше рассматривать не пропозиции, но случаи употребления предложений <…> Стремление к внелингвистическим носителям истины привходит из-за недооценки того, что
предикат истины как раз и имеет целью примирение
упоминания лингвистических форм с интересом к объективному миру» [6. C. 31].
Указывая на очевидную трудность в связи с обоснованием введения р в качестве имени пропозиции в выражении «Для всякого р, если он утверждает р, то р», тем не
менее, допустимо предположить, что р может обозначать
имя предложения. Но даже при такой интерпретации
вхождения р следует внимательно присмотреться к структуре анализируемого выражения, из которого видно, что
первое р занимает позицию имени. Тогда второе и третье
р также должны занимать именную позицию. В противном случае мы имеем дело с грамматически неправильно
построенным выражением. Чтобы оно стало верным, необходимо, по крайней мере, к именной позиции р в третьем вхождении вновь ввести предикат «истинно». В таком
случае не совсем ясно, каким образом предложенный
Рамсеем парафраз помогает нам избежать использования
истинностного предиката?
Учитывая эту неясность, Рамсей в другой своей работе [7] предлагает рассматривать второе и третье вхождения переменной р в качестве аналога местоимений,
как в предложении «Если Петя любит Машу, то он хочет пригласить ее на свидание». Тогда второе и третье
р могли бы рассматриваться как просентенции (prosentences), или пропредложения, используемые для анафорической отсылки к первой р, обозначающей некоторое
предложение. Эта идея была впоследствии принята и
развита в так называемой просентенциальной теории
истины (prosentential theory of truth), видными представителями которой являются Артур Приор [8], Кристофер Вильямс [9] и Дороти Гровер [10]. Согласно этой
теории выражение «Для всякого р, если он утверждает
р, то р» может быть переформулировано в выражение
«Для всякого р, если он говорит тчто, то тчто», где р
является именем некоторого предложения, а «тчто
(tthat)» – соответствующая этому предложению просентенция. Например, кто-то говорит: «Томск – красивый город». На что другой человек ему отвечает: «Да,
это так». Здесь ответ является простым выражением
согласия с тем, что было высказано ранее, и, по сути,
он эквивалентен утверждению «То, что он говорит,
истинно». Следовательно, было бы ошибочным, согласно приверженцам просентенциальной теории ис45
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
тины, рассматривать данное утверждение с точки зрения его субъектно-предикатной структуры и принимать
«истинно» за предикат, выражающий какое-то реальное свойство. В этом случае мы могли бы, например,
говорить об истине как разновидности синкатегориматического понятия, которое, в отличие от такого категориматического понятия, как «человек», не имеет собственного значения. «Истинно» само по себе ничего не
обозначает, а становится частью осмысленного, значимого выражения благодаря присоединению к чемулибо еще. Так, например, синкатегорема «всякий» не
имеет определенного сигнификата (содержания понятия), но в сочетании с понятием «человек» образует то,
что выражает всех людей, человечество в целом. Точно
так же, по замечанию Пола Вейнгартнера, «понятия
‘истинный’ и ‘истина’ относятся к синкатегорематическим терминам, то есть к таким выражениям, которые
не имеют своего собственного значения, а только с определенной последовательностью в тех или иных выражениях» [11. C. 25–26]. Когда просентенциалисты
настаивают на том, что истина не является подлинным
свойством высказываний, по-видимому, здесь имеется
в виду то, что истинностный предикат лишен какоголибо самостоятельного значения, т.е. является семантически пустым понятием, в отличие от, например,
таких понятий, как «человек», «умный» и др.
Схожей позиции ранее придерживался Питер Стросон [12]. Подобно Рамсею, он считал, что когда делается заявление об истинности чего-либо, например того,
что Цезарь был убит, то вряд ли здесь приходится говорить об истине как особом свойстве, приписываемом
некоторому утверждению. Скорее, более правильным
было бы говорить о том, что в данном случае имеет
место одобрение или подтверждение ранее сделанного
утверждения. Так, выражение «Это истинно» может
быть заменено выражением «Я это поддерживаю». Когда же говорится «Это неистинно», то тем самым выражается несогласие, «Я это не одобряю». Таким образом, истина несет в себе определенный перформативный потенциал, выражаемый в чьих-либо согласиях,
одобрениях или подтверждениях, однако сама по себе
свойством не является. Тем не менее имеется достаточно большое число случаев, когда истина используется для образования неперформативных высказываний, в которых «истинно» занимает вполне четко выраженную предикативную позицию, как в уже упомянутом выше утверждении «То, что он говорит, истинно». Это вновь возвращает нас к поднятой Рамсеем (и
развитой просентенциалистами) проблеме логического
анализа структуры такого рода утверждений. Однако,
учитывая важность подобного анализа, трудно избавиться от мысли, что мы вынуждены говорить о чьихлибо утверждениях как об истинных или ложных. Критикуя точку зрения «логической избыточности» истины, как она представлена в перформативной концепции
Стросона, Джон Остин иронично замечает: «Словами о
том, что вы рогоносец, можно нанести оскорбление, но
одновременно и сделать утверждение, которое истинно
или ложно» [13. C. 190].
Главный аргумент в пользу признания логической
избыточности истинностного предиката состоит в наглядной эквивалентности выражений «Истинно, что р»
46
и «р». Между тем, если кто-то утверждает эту эквивалентность, то он уже должен знать значение предложения «р», или пропозицию, которую это предложение
выражает. Необходимость этого, по-видимому, вполне
осознавалась Рамсеем, когда он сводил проблему истины к проблеме логического анализа высказывания и
выявления условий, при которых оно является истинным. Рамсей пишет: «Вероятно, столь же непосредственно очевидно, что если мы анализируем суждение, то
решаем проблему истины, ибо если рассматривать
ментальный фактор (который часто и называют суждением), его истинность или ложность зависит только от
того, что представляет собой выраженная в суждении
пропозиция, а то, что мы должны объяснить, – это
смысл выражения, что суждение есть суждение о том,
что а находится в отношении R к b, т.е. является истинным, aRb, и ложным в противном случае» [3.
C. 105]. Здесь Рамсей определяет условия истинности
некоторого суждения, выражающего пропозицию, в
качестве фиксации отношения между составляющими
его элементами (a и b). Из этого следует, что способность установить такого рода отношение напрямую
зависит от знания того, что эти элементы означают.
Последнее должно, по мысли Рамсея, составить смысл
суждения как условия его истинности. То же самое
применимо и к предложениям. Так, например, Альфред
Айер пишет: «В каждом случае анализ предложения
будет подтверждать наше предположение о том, что
вопрос ‘Что есть истина?’ сводится к вопросу ‘Что
представляет собой анализ предложения “р – истинна”?’. И ясно, что этот вопрос не ставит реальную проблему, поскольку мы показали, что говорить, что р является истинной, – это просто способ утверждения р»
[14. С. 128]. Не вдаваясь в подробности демонстрации
равнозначности утверждений «р истинно» и «р» (тем
более, что Айер в данном случае во многом следует за
Рамсеем), важно отметить, что понимание анализа
предложения как выявления условий его истинности
восходит к Фреге. «Когда мы называем предложение
истинным, мы имеем в виду, собственно, его смысл.
Отсюда следует, что та область, в которой применимо
понятие истины – это смысл предложения» [2. C. 53].
Фреге отождествляет смысл предложения и мысль (или
пропозицию), которую оно выражает. Значением же
предложения является его истинностное значение (истина или ложь). Во многом благодаря именно этой
концепции Людвиг Витгенштейн впоследствии ввёл то,
что сегодня принято называть таблично-истинностным
способом описания логических связок и связываемых
элементарных предложений. В «Логико-философском
трактате» Витгенштейн явно связывает условия, при
которых предложение является истинным, со смыслом
этого предложения: «(4.063). <…> чтобы можно было
сказать, что “р” истинно (или ложно), я должен определить, при каких обстоятельствах я называю “р” истинным, и тем самым я определяю смысл предложения» [15. C. 86]. В чём же трудность такого определения смысла предложений?
Трудность в том, что, как отмечает Майкл Даммит,
проблематично придерживаться теории избыточности
и вместе с тем утверждать, что благодаря анализу утверждений мы способны успешно решать вопрос об их
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
истинности. «Но для того, чтобы кто-нибудь извлек из
объяснения, что Р является истинным в таких-то и таких-то условиях понимание смысла Р, он должен уже
знать, что значит сказать о Р, что оно истинно. Если
ему скажут, что единственным объяснением является
следующее: сказать, что Р является истинным, есть то
же самое, что утверждать Р, поэтому для того, чтобы
понять, что имеется в виду, когда говорится, что Р является истинным, он должен уже знать смысл утверждения Р, то есть именно то, что предполагалось ему
объяснить» [16. C. 198]. Даммит делает вывод о том,
что теория избыточности истины несовместима с анализом смысла предложения в терминах условий истинности. Более того, подобный анализ не способен объяснить смысл предложения, поскольку чтобы определить условия истинности предложения, мы уже должны знать его смысл. Получается порочный круг. Это
существенное замечание Даммита приводит к тому, что
таблично-истинностное объяснение слов «истинный» и
«ложный» может оказаться довольно неудовлетворительным. Поэтому «<…> мы должны оставить привычную нам идею, что понятия истины и лжи играют
существенную роль в любом истолковании смысла утверждений в целом или же смысла конкретного утверждения» [16. C. 198]. Даммит сравнивает истину и
ложь с победой и проигрышем в игре. Описывать игру
исключительно по ее результату – означает упускать
существенный момент, состоящий в том, что игра затеивается ради победы. Точно так же утверждения делаются для того, чтобы стать истинными. В этом случае, развивая аналогию с игрой, мы также оказываемся
в ситуации, когда «играть» и «играть, чтобы победить»
являются эквивалентными. Следовательно, «победа»
(«выигрыш») может показаться избыточным понятием.
Однако, как и в случае с истиной, это не означает, что
мы не имеем понятия о том, что такое выигрыш.
Приверженцы теории избыточности истины правы в
том, что делать утверждение и приписывать ему истинность является одним и тем же. Но из этого неправомерно
заключать, что «истинно» является логически избыточным понятием. Истина является центральным понятием в
логике хотя бы потому, что именно из истинных посылок,
в соответствии с дедуктивными законами, выводятся истинные заключения. Конечно, можно было бы сомневаться в оправданности процедуры логического вывода и,
как следствие, в оправданности использования истинностного предиката. Тем не менее, для того чтобы дальнейшее обсуждение вообще имело какой-либо смысл, необходимо признать, что, делая утверждение, так или иначе
мы стремимся констатировать его истинность.
ЛИТЕРАТУРА
1. Фреге Г. Смысл и значение // Фреге Г. Избранные работы / Пер. с нем. В.В. Анашвили, В.А. Куренного, А.Л. Никифорова, В.А. Плунгяна;
Сост. В.В. Анашвили и А.Л. Никифирова. М.: Дом интеллектуальной книги; Русское феноменологическое общество, 1997.
2. Фреге Г. Мысль: логическое исследование // Фреге Г. Избранные работы / Пер. с нем. В.В. Анашвили, В.А. Куренного, А.Л. Никифорова,
В.А. Плунгяна; Сост. В.В. Анашвили и А.Л. Никифирова. М.: Дом интеллектуальной книги; Русское феноменологическое общество, 1997.
3. Рамсей Ф.П. Факты и пропозиции // Рамсей Ф.П. Философские работы / Пер. В.А. Суровцева. Томск: Изд-во Том. ун-та, 2003.
4. Чёрч А. Введение в математическую логику / Пер. В.С. Чернявского; Под ред. В.А. Успенского. М.: Изд-во иностранной литературы, 1960.
5. Тарский А. Семантическая концепция истины и основания семантики / Пер. А.Л. Никифирова // Аналитическая философия: становление и
развитие (антология). М.: Дом интеллектуальной книги; Прогресс-Традиция, 1998.
6. Куайн У.В.О. Философия логики / Пер. В.А. Суровцева. М.: Канон+; Реабилитация, 2008.
7. Ramsey F.P. On Truth / Ed. N. Rescher and U. Majer. Dordrecht: Kluwer, 1991.
8. Prior A.N. Objects of Thought. Oxford: Clarendon Press, 1971.
9. Williams C.J.F. What is Truth? Cambridge: Cambridge University Press, 1976.
10. Grover D. A Prosentential Theory of Truth. Princeton, N. J.: Princeton University Press, 1992.
11. Вейнгартнер П. Фундаментальные проблемы теорий истины / Пер. с англ. В.А. Бажанова и др. М.: РОССПЭН, 2005.
12. Strawson P. Truth // Analysis. 1949. Vol. 9, № 6.
13. Остин Дж. Истина // Аналитическая философия: Становление и развитие (антология) / Пер. с англ., нем.; Под общ. ред. А.Ф. Грязнова. М.:
Дом интеллектуальной книги; Прогресс-Традиция, 1998.
14. Айер А.Дж. Язык, истина и логика / Пер. с англ. В.А. Суровцева, Н.А. Тарабанова; Под общ. ред. В.А. Суровцева. М.: Канон+; Реабилитация, 2010.
15. Витгенштей Л. Логико-философский трактат / Пер. с англ., нем.; Под ред. И.С. Добронравова и др. М.: Канон+; Реабилитация, 2008.
16. Даммит М. Истина // Аналитическая философия: Становление и развитие (антология) / Пер. с англ., нем.; Под общ. ред. А.Ф. Грязнова. М.:
Дом интеллектуальной книги; Прогресс-Традиция, 1998.
Статья представлена научной редакцией «Философия, социология, политология» 26 ноября 20009 г.
47
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
№ 335
ВЕСТНИК ТОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА
Июнь
2010
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
УДК 391/395
Е.Е. Бычкова
ИМЯНАРЕЧЕНИЕ В ДЕТСКОЙ КУЛЬТУРЕ
Проводится анализ существующей в детской культуре традиции имянаречения. На материале записей детских рассказов 2003–
2009 гг. выявляются особенности данной традиции, раскрывается ее инициальная природа. Исследуется мотивация возникновения дворовых имен, а также система запретов, накладываемх на них.
Ключевые слова: имя; знак; культура; игра.
Данное исследование посвящено традиции имянарячения в детской культуре. Материалом для анализа послужили записи детских рассказов, собранные на территории одного из городских дворов г. Кемерово. Возраст
информантов колеблется от 6 до 13 лет.
Для современного городского ребенка двор становится своего рода моделью мира, а дворовый социум –
моделью общества, формирующей особый характер
взаимоотношений. Выбранная для изучения детская
площадка в довольно молодой урбанистической истории
города относится к категории «старых», имеющих сложившуюся традицию. Так, играющими на детской площадке детьми четко осознается возрастная иерархия
внутри группы (информантами выделяются дети «маленькие» и дети «взрослые»). Подобное разграничение
основывается, прежде всего, на приобретаемом ребенком праве гулять одному, без сопровождения взрослых.
В то же время основной из знаковых особенностей
взаимоотношений становится фольклорно-мифологическая, а также социально-психологическая оппозиция
«своего» и «чужого», характерная для детского мировосприятия. В границах двора «свои» и «чужие» миры
взаимодействуют, формируя особое пространство –
время. Детьми отчетливо начинает осознаваться невозможность включения взрослого человека в игру. «Мир
взрослых» порой сознательно, а порой совершенно случайно разрушает хрупкий мир детской игры, вылечивая
ребенка «целебным» возвращением к реальности.
Как отмечает Ю.М. Лотман, «всякая культура начинается с разбиения мира на внутреннее (“свое”) пространство и внешнее (“их”)», причем «если внутренний мир воспроизводит космос, то по ту сторону его границы располагается хаос, антимир, внеструктурное иконическое пространство, обитаемое чудовищами, инфернальными силами или людьми, которые с ними связаны… в антипространстве живет разбойник… он говорит на антиязыке,
осуществляет антиповедение (громко свистит, непристойно ругается)» [1. С. 189]. Как правило, для детей «домашних» такими «разбойниками» становятся «дворовые»
дети. Для последней группы граница «своего», защищенного мира передвигается гораздо дальше границы квартиры, включая в себя двор как освоенное и безопасное пространство. При этом дом для данной группы детей является местом, куда родители «загоняют», куда не хочется
идти. Стремление отделиться от домашнего мира также
проявляется в языковой традиции: как правило, языком
группы становится дворовый сленг, формирующий особый характер общения. Одним из маркеров «дворового
48
кода», знаменующего приобщение ребенка к дворовой
культуре, может стать наличие у него прозвища (кликухи,
клички, погоняла), возникающего после своего рода ритуализированных действий, соотносимых с обрядами
включения в дворовую общность, имеющих инициальную природу. В основе подобных действий лежит ситуация преодоления внутреннего страха, обретения уверенности в собственных силах, возвращения в детский коллектив в новом статусе.
Анализ собранных материалов показал, что дворовое
имя помнится даже спустя много лет. Приведу пример
одного рассказа, записанного по воспоминаниям: «Меня
Грушей назвали, после всех этих кувырканий на качеле.
Мы потом всей группой залезли на любимое дерево и
обсуждали, как нас с тобой назвать. Я хорошо помню…
Не знаю, как у тебя, а у меня ноги тряслись… И самое
обидное, что моя старшая сестра здесь же на дереве сидела и ничего против не сказала… Мы-то ведь не должны были неудовольствие выражать… Так еще разъяснили, что раз я люблю груши и попа у меня как у груши, то
и буду Грушей… Так обидно было. Это с одной стороны, а с другой – гордая была до жути, что приняли!»
(Любимова Татьяна, 22 года; по воспоминаниям 11–
12 лет). «Даруемое» имя оказывается проверкой новичка
на прочность: оно подобно дразнилке, которую необходимо принять и не выказать особого сопротивления, что
маленькие дети сделать просто не смогут, т.к. «все, что
имеет отношение к имени маленького ребенка, приобретает для него особый, личностный смысл: он не представляет себя вне своего имени» [2. С. 155]. В ситуации, описанной информантом, очевидным становится тот факт,
что даже родственные связи (старшая сестра посвящаемой участвует в собрании) не способны изменить решения группы. Отсюда недоумение ребенка: «тут же сидела
и ничего против не сказала». Чувство недоумения, обиды
и гордости одновременно, умение принять «дразнящее»
имя, не выразив «неудовольствие» – весь этот комплекс
становится маркером выстраивания нового этапа отношений ребенка с дворовым миром, этапа более индивидуализированного. Имя, которое получает ребенок на «дворовом совете», обязательно имеет собственную мотивацию. В приведенном выше рассказе имя Груша оказывается мотивированным как по внешнему (особенности
внешности девочки), так и по «внутреннему» (пристрастие ребенка к данному фрукту) признакам.
Имя представляет собой индивидуальный знак человека в обществе: оно может воодушевлять, возвышать, духовно обогащать или, наоборот, огорчать, по-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
давлять и унижать. Кроме того, имя представляет собой аккумулятор культуры, становясь социокодом в
хранилище коллективной памяти и средством трансляции культуры [3. С. 140]. Дать человеку имя – это значит включить его в систему социальных отношений,
где он приобретает определенные права и обязанности.
Традиция давать человеку второе имя известна в традиционной культуре. Она основывается на глубокой вере
в то, что магически воздействовать на человека можно
посредством его имени [4. С. 260], которое, таким образом, представляет собой его имманентную сущность, явленную в слове, наречение именем приравнивалось к «отгадыванию внутренней сущности» [5. С. 508] человека. В
славянской традиции давать ребенку кроме крестильного
имени прозвище сохранялся до XVII в. Прозвищем называли неофицальное именование какого-либо индивида,
сложившееся в семье, общине на основе того или иного
признака: по особенностям внешнего облика или характера человека, по имени или прозвищу его отца [6.
С. 310–312]. По типу образования внутрисемейные прозвища соотносятся с древнерусскими дохристианскими
именами: в их основе лежит то или иное качество ребенка, особенность его внешности или поведения [7. С. 28–
29]. Через некоторое время семейное прозвище ребенка
заменялось прозвищами его возрастной группы. Прозвище обычно имело рифмованную форму, возникая на основе имени человека, и нередко становилось его постоянным спутником до самой старости.
В современной молодежной культуре, как отмечает
Т.Б. Щепанская, «получение системного имени является
одним из вариантов обретения символа принадлежности на
этапе приобщения к тусовке» [8. С. 133]. В варианте молодежного приобщения имядателем обычно является «мать»
(«мама», «мэм»). «Мать принимает на себя определенные
обязательства по отношению к “сыну” – опекать его, знакомить с обычаями и людьми тусовки. Она словно персонифицирует согласие тусовки принять нового человека и
осуществляет его интеграцию» [8. С. 133].
В исследуемом нами дворовом коллективе функцию
имядателя несколько лет назад выполнял Дворовый Совет, в который входили как мальчики, так и девочки
старшего возраста, приобщавшие новичков, малышей к
традициям двора. Однако в последние годы нами все чаще фиксируются случаи, когда «проводником» в дворовую группу становится один человек – самый старший и
ловкий из дворовых мальчишек. Образ имядателя-лидера
в дворовом коллективе наделяется рядом мифических
представлений. Так, например, его кличку нельзя произносить вслух – существует поверье, что нарушившего
этот запрет ждет наказание: «Клички нельзя говорить…
Они плохие… Не скажем… А то нам потом будет… Ну,
их старший пацан один придумывает. Иногда мы сами
придумываем некоторым, но в основном – один человек.
Он может в глаз дать… нам… у него самого кличка есть.
Только мы ее не скажем…» (Васильев Влад, 10 лет). Причина столь пристального внимания детей к именному
знаку – в осознании крепкой и неразрывной связи между
именем и его носителем. Табу на произнесение, а следовательно, раскрытие внутренней силы, сущности имени,
ведет к достаточно серьезному наказанию.
Имя-кличка дворового лидера оказывается загадкой для
младших в группе: одни считают, что это всего лишь его
кличка, а некоторые говорят об их некоем взаимопроникновении: «Здесь не понятно как-то: это его кличка как бы
или это его имя взаправдишное» (Иваненко Руслан, 9 лет).
Подобное взаимопроникновение настоящего имени и
клички обусловлено, прежде всего, необычностью данного
имени – Тигран, а также тем фактом, что его носитель является одним из ведущих учителей паркура в дворовом
коллективе, о его ловкости и силе ходят легенды: «Да ты
ваще видела, как он прыгает-то! Вот видишь на стенке написано. Ну да это по-английски “TRAIN”. Это видишь, как
высоко написано? Так там нога его была, когда он с разбегу
прыгал. Как тигр ваще. И у него еще майка рыжая такая.
А перевод знаешь? Это значит “тренируйся”. И тоже получится. Это он писал. Таким красным как бы. Не знаю чем»
(Иваненко Руслан, 12 лет). В приведенном рассказе отчетливо прослеживается желание информанта соотнести образ
лидера со звериным образом, образом тигра. Этому способствует как само его имя, так и цвет майки, а главное –
взятая им высота. Слово – завет, которое он оставляет своим подопечным, написанное чем-то красным на «модном»
английском языке, – также является частью его образа.
Как уже отмечалось ранее, на некоторые дворовые
клички накладывается запрет их разглашения недворовым
детям, а также «представителям мира взрослых». В противном случае действует определенная дворовым коллективом система наказаний. Приведу пример: «Если те, кто
тебя посвящал, просекут, что ты погоняла выбалтываешь,
то тебя загнобят…» (Воронин Семен, 14 лет). Таким образом, ребенок, нарушивший запрет, становится изгоем («пятачком-стукачком» – примеч. авт.) в детской среде.
В ходе исследования были также зафиксированы
случаи наречения именем не дворовым лидером, а другом нарекаемого. Подобная кличка осознается как
«нормальная» с точки зрения информантов: «Вот у Руси кличка Жига. Это я ему придумал. Потому что он
часто зажигалки находит. У него она уже три месяца.
Она нормальная и ему нравится» (Лузгин Сережа,
10 лет). Кличка подобного рода призвана не обижать
ребенка, а напротив, подчеркнуть его достоинства. На
нее не действует запрет о неразглашении.
Данный запрет также не действует на «плохие» клички, выдумываемые дворовыми детьми для малышей или
недворовых ребят. Подобно дразнилкам, они подмечают в
ребенке далеко не идеальные качества, но, в отличие от
дразнилок, имеющих более короткий срок «жизни»,
«плохая» дворовая кличка в течение нескольких лет является идентификатором того или иного ребенка, подчас
подменяя его настоящее имя. Приведу пример подобной
идентификации: «Да никто не знает, как ее зовут-то, хоть
она давно тут… Соплячка, да соплячка… Все время под
ноги лезет, а потом ревет…» (Васильев Влад, 13 лет).
«Это свойство – умение найти “шевелящее, задирающее
за живое”, обнаруживается уже в детском словесном
творчестве, едва ли даже не в более едкой форме, чем у
взрослых. Детскому творчеству ирония еще не доступна;
в нем смех жестокий, ирония ничем не смягчаемая. Кажется, невозможно указать, что не дает поводов для проявления детской издевчивости. Поводом может послужить одно желание «донять» [9. С. 721–722]. Подобное
«обзывательство» дает возможность показать свою власть
над объектом называния. Источником для возникновения
дворового имени может послужить:
49
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
1. Настоящее имя ребенка:
Салат: «Его Ренатом зовут. Он у нас Салат… Вот, у
него рифмуется, а у нас, например, не рифмуется…»
(Лузгин Сережа, 10 лет);
Осел: «Аслан – Осел. Он с ушами ходит, и его невеста ему рога наставила…» (Лузгин Сережа, 10 лет).
2. Фамилия ребенка:
Лось: «У нас есть во дворе Лосев, его Лосем называют…» (Лузгин Сережа, 10 лет);
Хохрячка: «Вон Хохрячка идет… Это мы ее так назвали. У нее фамилия – Хохрякова. Хрюхрюковахрюшка!» (Васильев Влад, 13 лет).
Фамилии и имена имеют достаточно большой потенциал для детского словотворчества. Известно, что
из прозвищ в свое время «возникло значительное количество современных фамилий» [6. С. 310–312]. В современной традиции картина взаимодействия прозвища и фамилии верна в обратном порядке: теперь фамилии представляют неиссякаемый источник для возникновения прозвищ, «плохих кликух», от которых впоследствии достаточно сложно избавиться.
3. Пристрастия и поведение ребенка:
Булка: «…ну она булочки постоянно нямает, толстуха такая» (Иваненко Руслан, 9 лет);
Петросян: «…это у нас пацан, который тупо шутит»
(Овчинников Максим, 8 лет);
Лягушонок: «У Семы Ващенко кличка – Лягушонок. Он просто Crazy Frog любил очень… Тупняк
этот…» (Лузгин Сережа, 10 лет);
Дурачье: «…два парня-тупика есть, все время вместе ходят, ну… зовем их так» (Букасин Андрей, 13 лет).
4. Бытовые проблемы:
Гнилой: «…у него дома клопы были, ну и назвали
так» (Иваненко Руслан, 9 лет);
Таракан: «У нас Таракан есть, он на мопеде катается…
Таракан на мопеде… Да его прозвали Тараканом… Почему
Андрея Тараканом прозвали? Так он тараканов ест… Да
шутка! Его зовут Зеленым Лысым Тараканом, потому что
они у него дома они водятся… Да не, обычные, а не зеленые… коричневенькие такие» (Лузгин Сережа, 10 лет).
Два последних приведенных примера характеризуют
степень жестокости детского мира. Даже в том случае, когда домашнее пространство уже полностью освобождено
от паразитов, подобного рода имена все еще продолжают
функционировать, как «позорное клеймо». Очень в редких
случаях носитель подобного имени оказывается вхож в
дворовую группу. Тогда его имя-«кличка» остается прежним, но отношение, как к имени, так и к его носителю меняется. Так, например, произошло с кличкой Гнилой. Ребе-
нок, вначале отвергаемый дворовой компанией, затем, занявшись профессионально футболом и пройдя ряд испытаний-посвящений, оказался ею принят, причем исчезла
прежняя отрицательная коннотация его имени.
Интересным оказывается тот факт, что традиция имянаречения функционирует не только в пределах мира детей. Свои «клички» получают также некоторые взрослые,
проводящие значительное время во дворе: это и «вечно
сидящие» на лавочках бабушки, дворники, уборщицы
подъездов, бомжи. Так, например, за одной из вполне
безобидных старушек в детской среде закрепилась кличка
«Бабка-жевачка», отсылающее к имени одного из мифологических персонажей детских вызываний [10. С. 287]. В
зафиксированных страшных историях она предлагала
детям на улице какие-нибудь сладости, чаще всего «вкусную жевачку», а затем заманивала их к себе домой. Детей
после этого, как утверждают информанты, никто никогда
не видел. Также инфернальными чертами в детской дворовой культуре наделяется образ дворника, обладателя
таинственного пространства дворницкой, поджигателя
куч с осенними листьями, злостного блюстителя порядка.
Его кличка непосредственно связана с тем предметом,
которым этот порядок поддерживается. Очень многие
дворовые мальчишки близко знакомы с его метлой, поэтому крики типа: «Атас! Метла идет!» – очень быстро
заставляют игровую площадку опустеть.
Фиксировались также случаи, когда взрослый мир
использовал кличку как идентификатор ребенка: «А
меня во дворе Ромашкой звали, даже иногда родители
моих друзей просили напомнить мое настоящее имя. Я
для всех была Ромашка» (Алена Цветикова, 18 лет; по
воспоминанием 8–9 лет).
Таким образом, дворовая традиция формирует свое
особое время-пространство, свою систему отношений между людьми. Наречение дворовым именем является важным этапом в установлении диалога ребенка с окружающим его миром. Оно становится его идентификатором в
данном сообществе, порой даже вытесняя его настоящее
имя. Степень запретности подобных имен определяется,
прежде всего, лицом, их дающим. Так, если «плохая кликуха» и «кликуха нормальная» придуманы сверстниками,
то никакого запрета на ее произнесение не существует. В
случае же прохождения ребенком некоторых дворовых
испытаний, связанных с преодолением страха, демонстрации физической силы, смекалки и т.п., когда имя ребенку
подбирается старшими ребятами или дворовым лидером,
начинает действовать запрет на «выбалтывание». Подобные «тайные» имена могут функционировать только в определенном круге лиц, знающих их «внутреннюю форму».
ЛИТЕРАТУРА
1. Лотман Ю.М. Внутри мыслящих миров. Человек – текст – семиосфера – история. М., 1999.
2. Мухина В.С. Детская психология. М., 1999.
3. Махлина С. Семиотика культуры повседневности. СПб., 2009.
4. Фрезер Дж. Дж. Золотая ветвь. М., 1980.
5. Топоров В.Н. Имена // Мифы народов мира: Энциклопедия: В 2 т. М., 2000. Т. 1. С. 508–510.
6. Мадлевская Е. Прозвище // Русские дети. Основы народной педагогики: Иллюстрированная энциклопедия. СПб., 2006. С. 310–312.
7. Мадлевская Е. Внутрисемейное имя // Русские дети. Основы народной педагогики: Иллюстрированная энциклопедия. СПб., 2006. С. 28–29.
8. Щепанская Т.Б. Система: тексты и традиции субкультуры. М., 2004.
9. Виноградов Г.С. Сатирическая лирика // Русский школьный фольклор: от «вызываний» Пиковой дамы до семейных рассказов. М., 1998. С. 711–742.
10. Баснина А.П. Источники формирования детской фольклорно-мифологической картины мира // Народная культура Сибири: Материалы
XVІІ науч. семинара-симпозиума Сибирского регионального вузовского центра по фольклору / Отв. ред. Т.Г. Леонова. Омск: Амфора,
2008. С. 285–290.
Статья представлена научной редакцией «Культурология» 22 марта 2010 г.
50
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
УДК 75.025.4
А.Б. Николашкина
ИСТОКИ ОТЕЧЕСТВЕННОЙ НЕКОММЕРЧЕСКОЙ РЕСТАВРАЦИИ И АКЦЕПЦИЯ
ЕЕ ПРИНЦИПОВ В СОВРЕМЕННОЙ ПРАКТИКЕ РЕСТАВРАЦИИ
СТАНКОВОЙ МАСЛЯНОЙ ЖИВОПИСИ
Основные принципы научной отечественной реставрации – минимизация реставрационного вмешательства, выявление авторского замысла и сохранение оригинальных материалов – уходят корнями в начало ХХ в. Эти принципы, впервые провозглашенные на Всероссийском съезде художников, прошедшем в конце 1911 – начале 1912 г. в Петербурге, развивались на всем
протяжении ХХ в. и полностью акцептированы современной практикой реставрации станковой масляной живописи.
Ключевые слова: реставрация; станковая масляная живопись; методология.
Начало ХХ в. в России было насыщено самыми разнообразными художественными событиями, среди которых важное место занимала проблема сохранения
исторического и художественного наследия. Реставрационная практика предшествующего времени, ориентированная, главным образом, на придание памятникам
архитектуры и предметам искусства наиболее экспозиционного вида, создала ситуацию, когда памятники во
имя реализации этой цели подвергались тотальным
искажениям самого разного толка. Это вызывало обоснованное возмущение в среде русской интеллигенции и
художников. Н. Рерих с сарказмом отзывался о реставрационной практике того времени, называя ее «приготовлением мумии-чучела» [1. С. 156].
В борьбе против эпидемии непрофессионализма и
поновительства, захватившей реставрацию станковой
масляной живописи, достойное место занял Всероссийский съезд художников, прошедший в декабре 1911 –
январе 1912 г. в Петербурге. В начале ХХ в. в России в
этой области реставрации господствовала радикальная
точка зрения, уходящая корнями в предшествующие
столетия. Краеугольным камнем ее было придание
произведению безупречного экспозиционного вида
любой ценой. В реестре способов достижения этой цели значились переводы на новое основание, тотальная
расчистка с удалением разновременных записей, часто
представляющих самостоятельную художественную
ценность, тотальное живописное поновление, включающее не только обширные тонировки, но и значительные записи, произвольно изменяющие сюжет или
композицию. Технологическая часть реставрации была
покрыта флером алхимической таинственности. Реставрация все еще находилась в эпохе тайных средств и
абсурдных суеверий. Яркий пример тому доклад, сделанный на съезде А.А. Мутти [2. С. 26–31]. Следствием
такой практики явилось огромное количество загубленных в процессе реставрации картин, примеры из
которой приводятся в докладах и выступлениях участников съезда: А.Я. Боравского, Д.Ф. Богословского,
Г.А. Магула, П.С. Афанасьева, И.Е Вершинина. Так,
А.Я. Боравский сообщает о следующих прискорбных
фактах: «Из рассмотренных мною в Эрмитаже 208 картин 95 находятся в самом жалком состоянии – с вспузыренной, осыпающейся и поломанной краской и грунтовкой; 83 картины переписаны, и переписаны варварски, иначе говоря из 208 картин 178 или разрушены
или разрушаются. Переписаны и записаны: Рафаэдь
Санти, Тициан, Джорджоне, Кранах, Рибера и многие,
многие другие; гибнут или уже погибли: Леонардо да
Винчи, Мурильо, Кореджо, Караччи, Рейсдаль,
Ф. Гальс, Сассоферрато, Верне, Пуссен, Иорданс и мн.
другие, как разрушаются также в Русском музее Императора Александра III произведения прежних художников и современных, например Репина, Левитана, Сурикова и др.» [3. С. 176].
Согласно свидетельству участников съезда реставрация того времени была, прежде всего, доходной
статьей [3. С. 176]. При выполнении реставрационных
работ реставратор исходил из требований заказчика.
Это требования были основаны на вполне понятном
желании владельца картины, да и не только владельца,
этому желанию были часто подвластны и хранители
живописи в музеях – «вернуть произведениям искусства их первоначальный вид» [3. С. 178]. Все участники
съезда понимали, что сложившаяся реставрационная
практика порочна, и необходимо радикально изменить
существующее положение.
Участник съезда и автор наиболее концептуального
и передового по взглядам на реставрацию доклада
А.Я. Боравский внес чрезвычайно интересные и актуальные предложения, касающиеся методологии и терминологии реставрации. Реставрацию он понимал как
минимальное физическое воздействие искусственными
средствами на произведение искусства [1. С. 175]. На
основании этого Боравский высказал мнение о необходимости минимизации реставрационных вмешательств,
которое продолжает оставаться актуальным для современной реставрации: «Область применения реставрационных приемов должна быть сужена, а некоторые из
них совсем заброшены» [1. С. 175]. Но даже избранные, проверенные и наиболее щадящие методы и способы реставрации требуют, согласно его взглядам,
гласности и неусыпного контроля. Для наилучшего
проведения в жизнь озвученных методологических
требований Боравский предложил, чтобы каждый реставрационный процесс документировался бы от начала
до конца в виде подробного и поэтапно иллюстрированного описания всего того, что было сделано в процессе реставрации: «Каждое произведение искусств в
музеях, дворцах и храмах должно быть рассмотрено до
реставрации и должна быть снята фотография, 2-й фотографический снимок должен быть сделан во время
реставрации и третий – после окончании ея. Результаты этих осмотров должны быть внесены в специальную
книгу реставрации (курсив мой. – А.Н.) вместе с тремя
указанными фотографиями, с описанием всего процесса исполненной работы, свойств материала данного
произведения и указаниями для будущих реставраторов» [1. С. 175]. В предложении Боравского совершенно очевидно прослеживается исток одной из непре51
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ложных истин современной методологии – научное
документирование, прочно вошедшее в практику современной реставрации. Такая постановка реставрационного дела, по его мнению, позволяет избежать фатальных реставрационных ошибок, которыми была так
богата реставрационная практика конца XIX – начала
XX в. [1. С. 176].
Одним из главных принципов практической некоммерческой реставрации нашего времени является
принцип аутентичности материалов произведения,
прошедшего реставрацию, оригинальным материалам.
Реставраторы второй половины XX в. всегда старались
в своей практике придерживаться его, делая исключение только в особых случаях, когда состояние произведения не предоставляло другой возможности. Этот
принцип также зародился на Всероссийском съезде
художников в Петербурге в 1911–1912 гг. и был озвучен Боравским. Он, несомненно, был передовым для
практики реставрации того времени. Цель некоммерческой реставрации состоит и поныне не в том, «…чтобы
“вернуть” произведениям искусства их первоначальный вид, а в том, чтобы они действительно были произведениями данного художника» [1. C. 178].
Анализ всех материалов съезда, тем не менее, показывает, что новый взгляд на реставрацию как на деятельность, направленную на максимальное сохранение
авторского замысла и авторских материалов, еще был
слабо осмыслен в установочных понятиях, о чем свидетельствует терминологическая путаница и расплывчатость, отраженная местами в материалах съезда. Так,
например, понятие «художественная реставрация»
было столь неопределенно, что использовалось как в
положительном смысле для обозначения профессионально-этичной реставрации, так и для обозначения
поновительской реставрационной практики. Более того, дискредитировалось понятие научной реставрации,
которая представлялось как нехудожественная [4.
С. 121]. Естественно, что при такой неоднозначности
базовых понятий была необходима работа по их ревизии и уточнению. Прежде всего, требовало уточнения
само понятие «реставрация». Действия, которые обозначал этот термин, были столь неоднозначны, что «не
раз уже возникала мысль о воспрещении каких бы то
ни было реставраций вообще» [5. С. 121]. К сожалению, съезду так и не удалось выработать комплекс
терминов, которые однозначно определяли усилия специалистов, направленные на сохранение памятников
прошлого. Тем не менее съезд все же дал определение
научной реставрации как части более общего понятия
сохранения художественного наследия. В целом на
съезде впервые была сделана попытка всесторонне осмыслить положение русской реставрации и выработать
рекомендации по ее развитию в направлении наиболее
щадящего вмешательства в памятник, что и поныне
является базовым постулатом музейной реставрации.
В период после съезда в реставрационной практике
все более усиливаются тенденции, направленные против необоснованной реставрации. В печати появляются
статьи, в которых авторы делают попытки обобщить
опыт практической реставрации, развить разработанные съездом теоретические положения, уточняя и дополняя их. Свидетельство тому – публикации, появив52
шиеся в широкой печати. П.П. Покрышкин в статье
«Краткие советы по вопросам ремонта памятников старины и искусства» рекомендует избегать «…реставрирования и ограничиваться лишь простым осторожным
ремонтом» [5. С. 3], предохраняющим памятник от
разрушения, сохраняя все прочное и заменяя ветхое, не
изменяя первоначального вида. Собственно, реставрация, по мнению П.П. Покрышкина, заключается лишь в
расчистке памятника от позднейших наслоений, производить которую следует в редких случаях, когда «все
данные налицо, или же когда ею ничего интересного не
уничтожается» [5. С. 4].
Несмотря на общие положительные веяния в области
реставрации и новой реставрационной методологии,
озвученные Всероссийским съездом художников, они
были лишь тем, что желали бы видеть передовые художники, хранители, историки. Реальная картина в реставрации была много безрадостней. Музейная реставрация мало отличалась от коммерческой. Исправление
укоренившейся ситуации требовало незамедлительного
решения и вызывало беспокойство широкой общественности. Свидетельство тому полемика, развернувшаяся в
1915 г. на страницах широкой периодической печати
вокруг постановки реставрационной работы в Эрмитаже
[6. С. 48–54]. В статье «О наших музейных делах»
А.Н. Бенуа пишет: «Дело в том, что мания реставрировать картины, которой одержаны наши хранители, все
растет, и эта мания может привести, в конце концов, к
тому, что ни единая картина не останется целой, и вместо шедевров великих гениев прошлого придется любоваться одними следами отмывки и ретуши» [7]. Бенуа
понимал, что эта практика, отражающая вполне понятное желание общества увидеть картину в ее первоначальной свежести и ясности, представляла огромный
соблазн и, в понимании людей непосвященных, являлась
благой целью. Однако эти благие намерения чаще всего
приводили к прямо противоположным результатам. В
большинстве случаев попытка раскрыть все достоинства
старой картины приводила не к ее восстановлению, а к
порче и даже к гибели. Удачи на этом поприще были
чрезвычайно редки и зависели от очень многих обстоятельств. Природный дар реставратора должен был сочетаться со знаниями как о техниках живописи, так и материалах, используемых при реставрации. И если такое
сочетание достоинств реставратора было весьма редко
для Эрмитажа, то тем реже оно встречалось в других
музеях и еще реже в частной реставрационной практике [7]. Бенуа приводит скорбный список произведений,
которые были загублены в результате тотального энтузиазма представить картину такой, какой она была при
жизни автора: «Портрет кардинала Паллавичини», приписываемый Себастьяну дель Пьембо, «Положение во
гроб» Джорджоне, «Ночь» Клода Лоррена и др. Он
горестно замечает, что портрет кардинала Паллавичини
настолько утратил свою индивидуальность благодаря
усилиям отечественных реставраторов, что разумнее
было бы его перенести в музей Александра III в раздел
русской живописи. Дискуссия по вопросам реставрации, поднятая в прессе, дала положительные результаты. Было проведено заседание комиссии, организованной при Эрмитаже по вопросам практической реставрации [8. С. 39].
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Трудно переоценить значение Всероссийского съезда художников, прошедшего в Петербурге в 1911–
1912 гг., как в теоретическом плане, так и в практической реставрационной деятельности. Его методологические установки послужили краеугольным камнем
всей отечественной музейной реставрации XX в. и востребованы в дополненном и переработанном виде в
настоящее время. Принципы, провозглашенные на
Всероссийском съезде художников, получили развитие
во всей отечественной реставрационной практике
ХХ в., в частности в деятельности двух головных отечественных организаций: Реставрационных мастерских
им. И.Э. Грабаря и Всесоюзной центральной научноисследовательская лаборатории по реставрации и консервации, впоследствии – Государственном научноисследовательском институте реставрации. На этом
трудном пути были периоды развития и стагнации, но
кардинальный принцип отечественной реставрации –
максимальное сохранение и выявление авторских материалов при минимальной художественной реставрации – красной нитью проходит через всю отечественную музейную реставрационную практику ХХ в. Такая
методическая и методологическая реставрационная
позиция позволяет сохранить и донести до будущих
поколений не только оригинальность замысла художника, но и оригинальность использованных материалов, позволяет проводить полноценные и достоверные
искусствоведческие исследования после проведения
реставрационных работ. Рассмотрим всего лишь два
примера из обширнейшей реставрационной практики
ГосНИИреставрации.
В ГосНИИреставрации из музея музыкальной культуры им. М.И. Глинки поступило произведение неизвестного художника XIX в. «Портрет молодой девушки» [9. С. 191–194]. Было совершенно очевидно, что
портрет неоднократно подвергался реставрационным
вмешательствам, направленным на придание ему как
интерьерной вещи наилучшего экспозиционного вида.
Вызывала сомнение достоверность монограммы в левом нижнем углу полотна «Е.М. 24 nou. 66», которая
указывала, что картина была написана в 1866 г. Чтобы
это проверить, были проведены исследования пигментов красочного слоя. Исследования показали, что при
написании картины использовался комплекс материалов, типичный для станковой русской живописи с
1865 г. Как уже говорилось выше, уже на уровне визуальных исследований было видно, что портрет неоднократно подвергался записям, но для более объективного взгляда было необходимо провести комплекс исследований в ультрафиолетовой области спектра. Они показали, как многочисленны записи и что они выполнены на невысоком профессиональном уровне. Также
были обнаружены слои разнородного покровного лака.
Естественно, что все обнаруженные реставрационные
вмешательства искажали колористическую гамму и
решение объемного пространства вокруг изображения
портретируемой. Вызывала сомнение достоверность
некоторых деталей изображения, особенно подлинность кулона в виде звезды на грубой цепи. Его форма
и качество изображения не гармонировали с качеством
остальной живописи. Основываясь на проведенных
исследованиях, было решено провести дифференциро-
ванное, осторожное удаление записей, среди которых
первым был удален кулон в виде звезды. На этапе работы с фоном удалось удалить грубый лак, смешанный
с коричневым пигментом, под которым находился воздушный серо-сиреневый авторский красочный слой.
Раскрытие авторского фона позволило по-иному взглянуть на платье девушки. Оно, как оказалось, было полностью прописано, поэтому материал платья выглядел
плотно-тяжеловесным. Открытие вышеописанных особенностей позволило понять логику художника, проводившего реставрацию. Не справившись с реставрацией
фона картины, он вынужден был записать его плотными темными лессировками, которые привели к необходимости поступить аналогичным образом с платьем.
Удаление записей с платья выявило нежное воздушное
одеяние, которое не могла носить женщина средних
лет, лицо которой было изображено на портрете. Дополнительные исследования показали, что утемнение
колорита было проведено и на лице портретируемой в
области носа, губ, правой щеки, что, естественно, состарило лицо модели. После удаления этих теней стало
очевидно, что это лицо молоденькой девушки, с которым хорошо сочеталось легкое, воздушное платье, которое полностью соответствовало моде 60-х гг.
XIX столетия. В процессе поэтапной расчистки была
выявлена еще одна замечательная деталь. Нежная рука
девушки держала изящный кулон на тонкой золотой
цепочке, который был сильно искажен примитивной
трактовкой.
В результате проделанной комплексной реставрационной работы было полностью выявлено сохранившееся оригинальное изображение. При этом следует
особо отметить, что часть прописей, под которыми авторский красочный слой отсутствовал, была оставлена.
Оценивая методические принципы, воплощенные в
проведенной реставрации, можно с большой долей
уверенности сказать, что при ее выполнении были реализованы принципы минимального и научно обоснованного вторжения в авторский красочный слой.
Если опыт реставрации картины «Портрет молодой
девушки» демонстрировал принципы дифференцированной и научно обоснованной реставрационной работы на базе основополагающих принципов некоммерческой реставрации, перманентно эволюционирующих на
протяжении всего ХХ в., то опыт реставрации картины
«Портрет неизвестного участника отечественной войны 1812 года с орденом Св. Анны на шее» являет собой
пример объективной атрибуции, основанной на результатах, полученных в процессе проведения реставрации.
«Портрет неизвестного участника отечественной войны 1812 года с орденом Св. Анны на шее» принадлежит Государственному историческому музею и, предположительно, приписывался Джорджу Доу [10.
С. 130–135]. На рубеже XIX–XX вв. картина прошла
типичную для того времени коммерческую реставрацию: дублирована на новое основание, тонирована и
прописана. Все это в значительной мере исказило авторскую живописную манеру и вызвало обоснованное
сомнение в авторстве Доу. Для начала следовало убедиться, аутентичны ли пигменты красочного слоя пигментам, используемым в станковой масляной живописи первой половины XIX в. Исследования показали,
53
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
что найденные пигменты не противоречили предполагаемой дате создания произведения. Комплекс технико-технологических исследований, включающих рентген и исследования в ультрафиолетовой области спектра, показали, что изменения, внесенные в авторский
красочный слой, незначительны. После удаления реставрационных вмешательств можно было проводить
абсолютно достоверную историко-предметную атрибуцию. Изображение униформы, наградных знаков,
покрой мундира, рисунок шитья, хотя и не были тщательно изображены, могли быть приняты для атрибуции. Исследование выявленных особенностей униформы и сравнение их с литературными данными и другими достоверными изображениями мундиров этого времени позволили сделать вывод о принадлежности мундира чиновнику конюшенной конторы придворного
ведомства [11. С. 439]. Награды портретируемого, к
сожалению, изображенные несколько эскизно, идентифицировались гораздо сложнее. Тем не менее удалось
узнать орден Святой Анны 2-й степени и орден
Св. Владимира 4-й степени, серебренную медаль с надписью «1812» на голубой Андреевской ленте. А также
медаль, которую можно определить как бронзовую
медаль «1812 год» на Владимирской черно-красной
ленте [12. С. 103–104]. Таким образом, все выявленные
обстоятельства с достаточной степенью достоверности
позволили утверждать, что на портрете изображен чиновник конюшенной конторы придворного ведомства с
орденом Св. Анны на шее и орденом Св. Владимира
4-й степени без банта. Серебряная медаль за участие в
кампании 1812–1814 гг. говорит о личном участии нашего героя в военных действиях. Бронзовая медаль
«1812 год» свидетельствует о том, что на момент написания портрета он являлся старшим в роду. Сопоставив
данные о времени работы Д. Доу в России и отмеченные особенности мундира, с большой долей достоверности можно было утверждать, что портрет был выполнен именно Доу или в мастерской Доу в период с
1826 по 1829 г. Работа с этим портретом наглядно демонстрирует результат плодотворного органичного
слияния принципов музейной реставрации и атрибуционных исследований, основанных на тщательном выявлении оригинальных особенностей изображения и
техники живописи. Работа реставратора наглядно показывает, как бережное отношение к оригиналу при минимальных реставрационных вмешательствах, которые
волею сложившихся обстоятельств были возможны,
позволили максимально достоверно донести до нашего
времени авторскую манеру письма и исторические атрибуты, идентифицирующие, пусть не в полной мере,
историю участника войны 1812 г. Данный пример показывает, как бережное отношение к реставрируемому
объекту позволяет сохранить аутентичность произведения во всех его проявлениях, что и должно быть неукоснительной нормой и принципом современной реставрации, глубоко уходящими своими корнями в начало ХХ в., а именно в работу Всероссийского съезда
художников 1911–1912 гг. в Петербурге.
ЛИТЕРАТУРА
1. Рерих Н.К. Записные листки Н.К. Рериха. XXV. Восстановления // Золотое руно. 1906. № 7–9.
2. Мутти А.А. Консервация живописи // Труды Всероссийского съезда художников в Петербурге 1911–1912 гг. СПб., 1915. Т. 2.
3. Боравский А.Я. Охрана произведений искусства // Труды Всероссийского съезда художников в Петербурге 1911–1912 гг. СПб., 1915. Т. 2.
4. Ростиславов А.А. О правительственном законопроекте об охране древностей // Труды Всероссийского съезда художников 1911–1912 гг.
СПб., 1912. Т. 2.
5. Покрышкин П.П. Краткие советы по вопросам старины и ремонта памятников старины и искусства. Псков, 1916.
6. Щавинский В.А. По поводу реставрации эрмитажных картин // Старые годы. 1915. № 11.
7. Бенуа А. О наших музейных делах // Речь. 1915. 20 октября.
8. Хроника // Аполлон. 1916. № 2.
9. Николашкина А.Б. Опыт реставрации картины «Портрет молодой девушки» // Исследования в консервации культурного наследия: Материалы Междунар. науч.-практ. конф. М., 2005.
10. Николашкина А.Б., Мартьянова С.А. Исследование «Портрета неизвестного участника Отечественной войны 1812 года с орденом Св. Анны
на шее» // Экспертиза и атрибуция произведений изобразительного искусства: Материалы XI науч. конф. М., 2007.
11. Шепелев Л.Е. Чиновный мир России XVIII – начала XX в. М., 2004.
12. Дуров В.А. Русские награды XVIII – начала XX в. М.: Просвещение, 2003.
Статья представлена научной редакцией «Культурология» 9 апреля 2010 г.
54
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
УДК 130.2
С.Г. Сычева
ОСНОВНЫЕ ПРОБЛЕМЫ ЭСТЕТИКИ США КОНЦА XX в.
Автор анализирует основные проблемы американской эстетики конца XX в.: можно ли определить понятие «искусство», чем
оно отличается от нехудожественной деятельности и как соотносится с эстетикой. Показано, что в этот период размываются
художественные конвенции и искусство отходит от эстетического.
Ключевые слова: искусство; эстетика; неоавангард.
Искусство в настоящее время наиболее бурно развивается в музыке и живописи. А сами музыка и живопись особенно актуальны в Америке. Нью-Йорк – Мекка «художественного и музыкального неоавангарда» [1.
С. 5]. Кроме того, Нью-Йорк становится центром театрального авангарда. Из всего объема проблем американской философии искусства выделим две основные
группы. Первую можно назвать гносеологической: как
определить понятие «искусство» и чем оно отличается
от других, сходных с ним понятий? Вторую группу
можно назвать проблемами отношения к художественному неоавангарду. Художественная критика последних лет терпимо относится к новшествам в сфере искусства. Тем не менее произведения бывают столь радикальны, что возникает вопрос: может и должна ли
эстетика принимать «любое предложение художника»?
[1. С. 11]. Каждое ли произведение может быть признано художественной ценностью?
Анализ первой группы проблем начнем с исследования статьи Д. Дики «Определяя искусство» [2].
Д. Дики заявляет, что произведение искусства
должно быть обязательно артефактом и необходимо
учитывать скрытые характеристики произведения искусства для его определения. Дики ставит вопрос о
том, может ли произведение искусства быть создано
природой. Некоторые исследователи это признают,
ссылаясь на то, что мы иногда называем красивой
скульптурой кусок дерева, извлеченный из болота. Дики отрицает такой подход. Произведение искусства
должно быть артефактом, трудом человеческих рук.
Можно ли вообще дать определение произведению
искусства? Дики утверждает, что само понятие «произведение искусства» как родовое по отношению к конкретным видам должно быть определено. Главный
смысл произведения искусства – артефактность. Это
первое. Второе: произведение искусства должно иметь
социальный статус, быть общественным. И третье: оно
должно иметь свойство, «невыставленное напоказ» [2.
С. 245]. Проанализируем эти утверждения. Джордж
Дики ссылается на статью Артура Данто «Мир искусства». Данто пишет: «Искусство нуждается в чем-то
таком, что глаз не может обнаружить» – в художественной ауре. Иметь то, что не видно глазу, – это свойство артефактов. Это неуловимая атмосфера художественного произведения.
Исходя из этого, Дики утверждает: произведение
искусства должно стать «кандидатом для оценки» [2.
С. 246]. Не все в мире становится кандидатом для оценки. Таковым не является, например, обратная сторона
картины. Кандидаты для оценки – все, что выставлено
в храмах, на площадях, в музеях. Однако многие художественные произведения никогда не попадают в музеи, а некоторые никто не видел, кроме самого худож-
ника. Поэтому, согласно Дики, сам художник присваивает
своему произведению статус кандидата для оценки.
Однако когда продавец сантехнического оборудования выставляет на продажу свой товар, он тоже
предлагает, чтобы мы его оценили. Тем не менее, согласно Дики, это не будет присвоением статуса «кандидата для оценки». Речь идет о том, что товар сантехника не имеет назначения быть произведением искусства, в отличие от картины М. Дюшана «Фонтан», на
которой изображен унитаз, и это изображение является
официально оформленным произведением искусства,
т.е. ему присвоен статус кандидата для художественной оценки. Можно сказать, что к товару сантехника
мы имеем корыстный интерес, тогда как «Фонтан»
Дюшана вызывает незаинтересованный интерес и созерцается бескорыстно (С.С.).
Наконец, Д. Дики делает вывод: «Произведение искусства есть объект, о котором некто сказал: “Я нарекаю этот объект произведением искусства”. И я думаю,
что это, скорее всего, так и есть. Так что любой может
сделать произведением искусства свиное ухо, но, конечно, это не означает, что получится шелковый кошелек» [2. С. 251].
Более актуальной нам представляется вторая группа
проблем: может ли критика в современных условиях
принять любое предложение художника? В этой связи
рассмотрим две статьи: М. Итон «Искусство и неискусство» и Т. Бинкли «Против эстетики».
Маршия Итон начинает с того, что ей удалось пережить в Копенгагене в 1971 г., когда она занималась
проблемами эстетики. В том году имела место выставка в Луизианском музее искусств, получившая большой резонанс. Несколько художников, если их можно
так назвать, разрезали лошадь на куски, «разложили по
банкам и выставили это в музее» [3. С. 271]. Многие
видевшие это были оскорблены, что нашло отражение
в средствах массовой коммуникации.
В то время М. Итон находилась под влиянием идей
Л. Витгенштейна и считала определение философских
понятий пустой тратой времени. Но произошедшее в
музее сильно изменило ее точку зрения. Она решила
определить, что такое искусство и чем оно отличается
от неискусства.
Разумеется, сказать, что все, сделанное человеком, –
искусство, будет неправильным. Только те объекты
будут предметами искусства, которые попадают в «художественный мир». Этот термин означает наличие
таких институтов, как музеи, выставки, фондовые
агентства, наличие профессионалов и любителей, потребляющих произведения искусства и т.д. Итон приводит интересный пример, объясняющий, как предмет
становится произведением искусства: точно так же, как
человек становится рыцарем, женой или преступником.
55
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
В рыцари посвящают. Жену венчают. Преступника
осуждают. Иными словами, нужен некий институт,
который договаривается с обществом о статусе какоголибо человека или вещи. Такой подход к делу издревле
называется конвенционализмом от слова «конвенция» – договор. Итон пишет: «Это касается и… произведения искусства» [3. С. 273].
Разумеется, недостаточно, чтобы кто-то, пусть даже
авторитетный человек, сказал: вот это – произведение
искусства. Необходимо также, чтоб он привел аргументы для такой точки зрения. Люди говорят об искусстве.
Они дают ему определения. Так как же можно определить искусство? Каковы необходимые и достаточные
условия, отделяющие искусство от неискусства?
Вряд ли кому-нибудь приходит в голову заботиться
о цвете швабры. Но колорит картины имеет громадное
значение для ее восприятия. С другой стороны, зная,
что мы рассматриваем картину в художественном музее, мы не будем обращать внимание на изнанку полотна. Глыба камня в центре города может мешать
проезду или проходу и будет тем самым раздражать
обывателя. Одним словом, продолжает Итон, мы
должны настроиться на восприятие художественного
произведения, вникнуть в его сущность. Это не означает, что раздражение исчезнет. Я помню, как Булат
Окуджава иронично говорил по поводу дискуссии о
сносе Старого Арбата примерно следующее: «Если
снести Кремль, как удобно будет машинам проезжать
по центру Москвы». Стало быть, полагаю, в произведении искусства должно быть что-то возвышенное,
даже священное, что заставляет относиться к нему с
трепетом и преклонением.
Итон дает следующее определение произведению
искусства: «1) X есть артефакт; 2) X обсуждается таким
образом» [3. С. 275], что история его создания заслуживает внимания и признания со стороны критики. Как
видно, Итон в чем-то идет вслед за Дики.
Быть артефактом – означает быть чем-то, сделанным человеком. Например, человек поднимает кусок
бревна, спиливает его, приносит домой и вешает на
стену. Итон пишет: «Произведение искусства есть с
необходимостью результат человеческой деятельности
или манипуляций» [3. С. 276]. С другой стороны, произведение искусства, в отличие от продукта природы,
не может быть создано случайно и быть естественным.
Оно создано специально и является искусственным.
Однако не все артефакты – произведения искусства.
В эстетическом опыте, пишет Итон, мы заинтересованы во внутренних свойствах объекта, который мы созерцаем. Свойства эти могут быть как приятными, так
и неприятными, как чувственными, так и интеллектуальными. Например, хорошо исполненное произведение Баха вызовет приятное чувственное переживание.
А плохая книга – неприятное интеллектуальное переживание. Иногда необходима специальная квалификация, чтобы отделить высокое произведение искусства
от неудачного. Однако человек с адекватными чувствами и мышлением может и без образования отличить
высокое произведение искусства от плохого. Здесь
важно, чтобы был эстетический объект, иначе не будет
и отклика. «Чтобы восприятие было возможным, произведение должно быть доступным» [3. С. 277–278].
56
Артефакт должен привлечь к себе внимание, заинтересовать. При этом надо иметь в виду тенденцию, в которой создано художественное произведение. Итон вводит термин «традиция», которую понимает как «особую форму жизни» (термин Л. Витгенштейна), меняющуюся в зависимости от обстоятельств. Традиции определяют значимость тех или иных вещей, а также что
важно оценивать и учитывать в оценке произведения
искусства, а что – нет. Нельзя замыкаться только на
собственных традициях, надо знать и чужие, чтобы не
обеднять свои.
Традиция определяет условия критики: что можно
оценить как высокое произведение искусства, а что –
как низкое. Кроме того, важно, какой культуре принадлежит традиция: в одной культуре артефакт считается
гениальным, в другой – нет.
Итон приводит интересный пример: понятие «шедевр» существовало не всегда. Оно возникло в XIII в. и
означало, что создавший его человек достиг искусства
мастера. Шедевр мог быть вещью, как, например. Картина или стол; или событием, как, например, бритье
бороды. Сейчас мы вкладываем в слово «шедевр» другой смысл: это кульминация в творчестве художника. И
мы можем сказать, что перед нами шедевр, если он
является артефактом, достойным критики.
Чем же отличается хорошее произведение от плохого? Поп-музыка или «мыльные оперы» не являются
шедеврами, потому что в ходе их восприятия притупляются чувства и ум. «Великое искусство обогащает»
[3. С. 285], вознаграждая за восприятие.
Вернемся к лошади, разбитой на куски и помещенной в сосуде. Безусловно, это – артефакт. Но как быть
со вторым условием – шедевральностью? Критика обращала в данном случае внимание на внешние качества
и смысл артефакта: этично ли поедание мяса? Итон
относит этические вопросы в внешним проблемам произведения искусства. Если бы речь шла о форме, цвете
и композиции, то обсуждались бы эстетические, т.е.
внутренние, свойства.
Если же мы обратимся к самим эстетическим свойствам данного артефакта, возникнет вопрос: высокие
они или низкие? Сопоставимы ли они с картинами
Рембрандта, фугами Баха, пьесами Шекспира? Итон
однозначно отвечает: нет. Ибо произведение рассчитано на то, чтобы вызвать шок. Но шок быстро проходит,
а с ним проходит и эстетическая эмоция. С другой стороны, внимание зрителя не только не вознаграждается,
но не учитывается вовсе. Перед нами объект, не обладающий никакой ценностью. Только артефакт, вызывающий «богатое переживание», является «подлинным
произведением искусства» [3. С. 287].
Раскол артефактов на художественные и нехудожественные побудил, судя по всему, Т. Бинкли написать
статью о соотношении эстетики и искусства с целью
показать, что не все эстетическое художественно и не
всякое искусство эстетично.
Бинкли указывает, что Кант в «Критике способности суждения» определяет эстетику как «изучение специфической человеческой деятельности, затрагивающее восприятие эстетических качеств, таких как красота, покой, выразительность, единство» [4. С. 298]. Эстетика в этом смысле не является наукой об искусстве,
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
она исследует художественный опыт человека, созданный эстетическими объектами. Иногда говорят, что
если эстетика – это наука не только об искусстве, то, во
всяком случае, искусство – самое важное для эстетики.
Все эти рассуждения Бинкли считает неверными. И вот
почему.
Статья Бинкли «написана под влиянием двух произведений Марселя Дюшана: «L.H.O.O.Q» и «L.H.O.O.Q
Shaved» (На первом изображена Мона Лиза с подрисованными усиками и бородкой, он втором – та же Мона
Лиза, но «побритая»). Откуда, спрашивает Бинкли, известно, что это произведения искусства? Оттуда, говорит он, что они занесены в каталог. «Если вы отрицаете,
что это так, то объясните, почему названия в каталоге
Ренуара считаются произведениями искусства, а названия в каталоге Дюшана не являются таковыми» [4.
С. 290]. И почему демонстрация полотен Ренуара – это
художественная выставка, а «показ Дюшана – нет, и так
далее». На вопрос о том, что такое «L.H.O.O.Q», Дюшан
отвечает: «Эта “Мона Лиза” с усами и козлиной бородкой является комбинацией “редимейд” и эпатирующего
дадаизма» [4. С. 291].
Как писал «Мону Лизу» Леонардо? Он взял холст,
краску и определенным образом нанес краску на холст,
рассуждает Бинкли. Вот перед нами Джоконда и ее
фон. Можно со сколь угодной точностью описывать
произведение искусства. Однако при этом вы не получите о нем адекватного представления. Представление
о художественном произведении, считает Т. Бинкли,
дает либо оригинал, либо хорошая репродукция. При
этом назначение репродукции не в том, чтобы точно
воспроизвести произведение искусства, а в том, чтобы
дать представление о том, как оно выглядит.
Итак, «L.H.O.O.Q» – репродукция «Джоконды» с
усами, бородкой и подписанная буквами. То, как выглядит «Мона Лиза», важно. Я не смогу вам рассказать
о ней, я могу ее только показать. Творение Дюшана,
напротив, можно не показывать, достаточно рассказать
о нем. Работа Дюшана – это репродукция «Моны Лизы» с подрисованными усиками и бородкой. Вообще
говоря, не имеет значения, как это выглядит – изящно
или нет. Имеет значение другое: какая здесь зашифрована информация, какая идея выражается? И что же
такое «L.H.O.O.Q Shaved»?
Дюшан разослал приглашения на собственную выставку. И это приглашение было украшено фотографией игральной карты, на которой была изображена Мона
Лиза и подписано: «L.H.O.O.Q Shaved». Т. Бинкли пишет: «Это произведение выглядит как “Мона Лиза”, а
“Мона Лиза” выглядит как это произведение <…> Различия в том, как они выглядят, имеют незначительное
художественное значение, если таковое вообще имеется». Произведение Дюшана так же эстетично, как
«портрет математика в книге по алгебре есть часть математики» [4. С. 293].
Что же такое эстетика? Это та часть философии, которая связана с искусством. В XVIII в. Александр Баумгартен ввел это слово для наименования «науки о восприятии». Баумгартен противопоставил «чувственные вещи»
(«эстетические сущности») и вещи умопостигаемые («абстрактные сущности»). Эстетика должна была исследовать первые (произведения искусства). Таким образом,
эстетика превратилась в «философию искусства», в отличие от этики, ставшей «философией морали».
Кант ввел понятие «незаинтересованного интереса»,
согласно которому эстетический опыт имеет целью сам
себя и лишен «практического интереса». Получается,
что эстетический предмет – иллюзия, поскольку его
реальность – «реальность незаинтересованного восприятия», и она «становится оторванной» от практической
реальности. Например, изображенную на холсте корову мы видим, но подоить не можем (пример Бинкли).
Поскольку прекрасное существует не только в искусстве, но и в природе, эстетика изучает и красоту в природе, что противоречит ее определению как «философии
искусства». Многими до сих пор эстетический объект
считается вещью переживаемой: он должен быть или
увиден, или услышан, или осязаем, или переживаем
духовно. Но чувственные качества противоположны
психическому переживанию как физическое – духовному. Бинкли цитирует исследователя Монро Бердсли:
«Когда критик говорит, что поздние картины Тициана
обладают поразительным ощущением воздуха и ясностью колорита, он говорит об эстетическом объекте. Но
когда он говорит, что Тициан использовал темнокрасный подмалевок… он (критик) говорит о физических объектах» [4. С. 296–297].
Бинкли пишет, что чувственность как основной
признак эстетического объекта опровергается наличием художественной литературы. Само литературное
произведение состоит из лингвистических элементов,
которые неосязаемы. Это особый элемент эстетического опыта. Искусство, согласно парадоксальному утверждению Бинкли, «не нуждается в том, чтобы быть эстетичным» [4. С. 305].
«L.H.O.O.Q Shaved» – видимость «Моны Лизы».
Если простить Дюшану эту шутку, оказывается оскорбленной «Мона Лиза». В «L.H.O.O.Q» Дюшан добавил только усики и козлиную бородку. Но это – надругательство. Устранив факт надругательства, не восстановить достоинства полотна Леонардо, поскольку
изначально оно поругано, тогда как оригинал получается вторичным продуктом. Как пишет Бинкли, «шедевр иронически осмеивается во второй раз через
уничтожение благородства, в чем была повинна
“L.H.O.O.Q”. Первое произведение делает “Джоконду”
смешной, второе разрушает ее» [4. С. 305].
Бритая «Джоконда» лишена эстетических свойств и
представляет собой кусок окрашенного полотна. Дюшан создал искусство, не являющееся эстетическим.
Начертания, сделанные им, передают информацию, а
не вызывают эстетический образ, подобно начертанию
треугольника в учебнике по геометрии (пример Бинкли). Осмеяние Дюшаном личности Джоконды есть осмеяние собственной личности. Бинкли пишет: «Не все
художественные произведения являются личностями.
Но если не личность, тогда что же есть произведение
искусства?» [4. С. 308]. Это творение. Чтобы возникло
произведение искусства, достаточно, чтобы художник
сказал: «Эта вещь – творение». Бинкли утверждает следующее: «Создать искусство – означает, в принципе, выделить нечто (объект, идею) и сказать об этом: «это произведение искусства», внеся в каталог как художественное произведение». При этом любой человек может быть
57
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
художником, если он следует художественным конвенциям. Для создания художественного произведения не обязательно что-нибудь делать. Достаточно придумать. Например, подписать буквы к репродукции «Джоконды».
Бинкли приводит еще один интересный пример: художник Роберт Барри объявил о том, что его выставка
состоится в Амстердаме в 1969 г. и будет продолжаться
в течение двух недель. Но в дверях выставочной галереи он велел повесить объявление: «Для выставки галерея будет закрыта». Итак, ничего не выставляется.
Бинкли замечает, что кажется нелепым, что художником может быть тот, о ком так говорят в СМИ. Тем
не менее это так. Бывает хорошее или плохое искусство, хорошие или плохие художники, профессионалы
или любители. Но это, по Бинкли, не важно в художественном отношении. Искусство – это конвенция. С одной стороны, искусство – это дисциплина, как «мате-
матика, экономика, философия». Но с другой стороны,
«часть недавней истории искусства содержит в себе
ослабление конвенций» [4. С. 310]. Поэтому произведение искусства – это не личность, а творение, подобно
тому, как есть творения в науке или философии.
Помещение унитаза на полотно, а затем – в картинную галерею под названием «Фонтан» превращает его
в произведение искусства: он помещен в другой контекст: из restroom в художественный музей. Итак, произведение искусства – это творение, о котором условились, договорились, что это – творение. Как пишет
Бинкли, «если смешно, не обязательно тривиально»
[4. С. 314]. И далее: «Эстетика имеет дело с эстетическим опытом, а не с искусством. Все, от музыки до математики может быть рассмотрено эстетически». Это
есть и в искусстве, и в природе. И наоборот, искусство
не всегда эстетично.
ЛИТЕРАТУРА
1. Дземидок Б. Современная философия искусства США: главные проблемы и направления // Американская философия искусства. Екатеринбург: Деловая книга, 1997. С. 5–16.
2. Дики Д. Определяя искусство // Американская философия искусства. 1997. С. 243–252.
3. Итон М. Искусство и неискусство // Американская философия искусства. 1997. С. 271–288.
4. Бинкли Т. Против эстетики // Американская философия искусства. 1997. С. 289–317.
Статья представлена научной редакцией «Культурология» 12 апреля 2010 г.
58
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
УДК 54/56:069.5(571.51)
О.Ф. Якунина
МУЗЕЙ ГЕОЛОГИИ ЦЕНТРАЛЬНОЙ СИБИРИ, ЕГО СТРУКТУРА И ФОНДЫ
Освещены исторические моменты становления музея, его фондовая структура (от общего к частному). Дана краткая характеристика коллекционного фонда, экспозиционных разделов.
Ключевые слова: коллекция; экспозиция; горная порода; минерал; ископаемые; экспонат.
Краевое государственное учреждение «Музей геологии Центральной Сибири» – один из наиболее представительных по своему коллекционному фонду геологических музеев не только в Красноярском крае, но и в
стране. Находится музей в исторической части Красноярска, в здании, которое является памятником архитектуры. Исторически это здание принадлежало женскому
епархиальному училищу, под которое и было построено в 1909 г. В октябре 1943 г. в нем было размещено и
работало многие годы Красноярское геологическое
управление (КГУ).
Апрель 1960 г. считается датой основания музея.
Тогда Красноярским геологическим управлением
впервые была подготовлена большая выставка образцов полезных ископаемых. Но самые первые образцы
минералов и горных пород появились в этом здании
гораздо раньше, а именно одновременно с созданием
геологического управления. Первая витрина с несколькими десятками образцов, прибывшими из Музея им. Ферсмана АН СССР, была установлена уже в
1944 г. С этого времени музейная коллекция постоянно пополняется. Образцы же не просто безмолвно лежат на стеллажах, они используются как учебное пособие на организованных в Управлении курсах коллекторов. На этих курсах были подготовлены десятки
специалистов-геологов, которые, работая на территории края, открывали многочисленные месторождения
полезных ископаемых.
С момента утверждения в 1960 г. должности заведующего геологическим музеем, начинается систематический сбор коллекций каменного материала, характеризующего геологическое строение и полезные ископаемые огромной территории Красноярского края,
включая Таймырский и Эвенкийский автономные округа, а также Хакасскую и Тувинскую республики [2].
Вначале небольшой коллекционный фонд минералов,
горных пород, руд и палеонтологических образцов за
почти полувековое существование Музея вырос в одно из
крупнейших в России собраний. В «Основном фонде» на
сегодняшний день учтено более 35 000 музейных предметов. Весь коллекционный фонд Музея размещен и экспонируется на площади 1 000 м2. Постояннодействующая
экспозиция музея представляет 5 200 экспонатов.
Музейные фонды подразделяются на «Основной»,
«Научно-вспомогательный», «Обменный» и «Сырьевой».
Весь основной коллекционный фонд музея систематизирован в 7 выставочных разделах:
1. История геологического изучения и освоения
недр Центральной Сибири.
2. Минералогия и геммология.
3. Петрография.
4. Месторождения полезных ископаемых Центральной Сибири.
5. Историческая геология и палеонтология.
6. Геологические достопримечательности и памятники природы.
7. Карст Центральной Сибири.
Первый раздел «История геологического изучения и
освоения недр Центральной Сибири» включает археологические находки, начиная с эпохи среднего палеолита – когда на территории Центральной Сибири начинается использование минеральных полезных ископаемых. На сегодняшний день здесь открыто более
100 палеолитических стоянок и мест обработки камня
(35–10 тыс. лет до н.э.). В экспозиции есть также экспонаты бронзового и железного веков, документы, подробно рассказывающие о геологическом изучении и
освоении недр Средней Сибири (ныне Центральной)
начиная с XVII в. [5. С. 164].
В экспозиции среди документов выставлены подлинные источники, рассказывающие об изучении недр
Сибири, которое получило новое развитие благодаря
деятельности Петра I в начале XVIII в. Первоисточники свидетельствуют о создании первой русской горной
администрации – Приказ Рудокопных дел; снаряжении
экспедиции под руководством знаменитых ученых того
времени – Д.Г. Мессершмидта, Г.Ф. Миллера,
И.Г. Гмелина, П.С. Палласа; об открытии новых месторождений в Центрально-Сибирском регионе. На основании исторических документов построена экспозиция,
подробно рассказывающая о золотодобывающей промышленности в XIX в., об изучении и освоении недр в
ХХ в. известными учеными: А.Н. Чураковым, И.К. Баженовым А.Г. Сивовым, М.П. Нагорским, С.В. Обручевым и др. [5. С. 170].
В музее собрано много материалов о репрессированных геологах, в том числе о них снят фильм Томской телекомпанией (режиссер О.В. Пасько, 2005 г.), который
имел большой успех на канале Томского телевидения.
Самая популярная экспозиция в музее – «Минералогия и геммология». Для нее в здании отведен огромный
зал, где коллекции красивейших минералов органично
вписываются в деревянные, имеющие уже свою историческую ценность, витрины [5. С. 11]. В фондах этого
раздела собраны в большом количестве образцы с месторождений Центральной Сибири и других регионов
России; образцы из стран ближнего и дальнего зарубежья. Экспонаты из Центральной Сибири составляют
более 40% экспозиции. В настоящее время минералогическая коллекция музея насчитывает 1 800 образцов,
представляющих 310 минеральных видов, их ассоциаций и разновидностей.
В экспозиции «Минералогия и геммология» представлены следующие коллекции:
– самородные элементы;
– сульфиды и их аналоги;
59
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
– оксиды и гидроксиды;
– соли кислородных кислот;
– бораты;
– фосфаты, арсенаты, ванадаты;
– карбонаты;
– вольфраматы и молибдаты;
– сульфаты;
– хроматы;
– галогениды (фториды, хлориды, бромиды, иодиды);
– синтетические и искусственные минералы;
– формы выделения минералов;
– минералы траппов Сибирской платформы;
– минералы гранитных и негранитных пегматитов и
некоторых метасоматитов;
– ювелирные камни;
– ювелирно-поделочные камни;
– поделочные камни;
В музее есть своя камнеобрабатывающая мастерская, где мастера-умельцы вытачивают эксклюзивные
сувениры из натурального камня. Большой популярностью пользуются литотеки – своеобразные картины из
кусочков горных пород и минералов. Это самый простой вид изобразительного искусства из камня.
Коллекционный фонд раздела «Петрография»
(наука, изучающая горные породы) представлен тремя
типами геологических пород:
– магматические;
– осадочные;
– метаморфические.
Для каждой из этих типов пород характерны разные
процессы и условия формирования. Магматические
горные породы образуются из расплавов и растворов
глубинного происхождения в результате их остывания
и кристаллизации. Классифицируются по содержанию
кремнекислоты (SiO2) на: кислые, средние, основные и
ультраосновные, а по положению в земной коре их делят на: глубинные (плутонические), жильные и излившиеся (вулканические).
Экспозиция магматических горных пород представлена образцами каждой группы и типа:
– плутонические ультраосновные;
– вулканические ультраосновные;
– плутонические основные;
– плутонические средние;
– вулканические средние;
– плутонические кислые;
– вулканические кислые;
– плутонические щелочные;
– вулканические щелочные.
Осадочные горные породы образуются в результате
процессов выветривания, переноса и осаждения. Процесс осадконакопления протекает в литосфере, благодаря воздействию на минералы и горные породы атмосферы, гидросферы и биосферы, из-за чего происходит их
разрушение – выветривание. Перенесенные водой, ветром и силами гравитации, продукты выветривания оседают в других местах, образуя слои и толщи осадочных
пород. В зависимости от условий осадконакопления в
общих чертах различают кластические (обломочные),
химические и органогенно-осадочные породы.
Коллекция осадочных горных пород представлена
следующими типами:
60
– вулканогенно-обломочные (пирокластические);
– обломочные (терригенные);
– карбонатные;
– кремнистые;
– глиноземистые, железистые, марганцевые и фосфатные (руды);
– эвапориты;
– каустобиолиты;
Метаморфические породы (от греч. «метаморфозис» – превращение, видоизменение) являются результатом преобразования и видоизменения минералов ранее возникших пород. Процесс метаморфизации протекает под воздействием физико-химических условий –
давления, температуры, состава окружающих газов и
растворов. В зависимости от влияния этих факторов
метаморфические породы подразделяют на породы:
регионального типа – связанные с высокими давлением и температурой и захватом больших пространств;
динамометаморфического типа – образующиеся в
результате перекристаллизации дробленных горных
пород, под воздействием стрессового давления; контактового типа, формирующиеся в зоне соприкосновения горячих магматических расплавов и холодных
вмещающих пород; метасоматического типа, при
котором интенсивный привнос новых веществ горячими растворами и газами (флюидами) ведет к замещению первичных минералов.
Образцы основных типов метаморфических горных
пород экспонируются в особой витрине и характеризуют:
– региональный метаморфизм;
– контактовый (термальный) метаморфизм;
– динамометаморфизм;
– метасоматоз.
Раздел «Месторождения полезных ископаемых
Центральной Сибири» отображает минерально-сырьевую базу Центральной Сибири – благосостояние Красноярского края. Это десятки тысяч месторождений и
проявлений, из которых на государственном учете состоят 1472 месторождения и 474 рудопроявления полезных ископаемых, что составляет примерно 7% всех
месторождений России. В эксплуатации находятся
236 месторождений. Доля экономически работающих
запасов в современных условиях по разным видам сырья колеблется в пределах 15–20%.
Наибольший интерес в экспозиции представляют
натуральные образцы золотосодержащих руд и муляжи золотых самородков, обнаруженных на территории Центральной Сибири. Из 27 самых больших самородков мира (более 3 кг) пять были найдены в
Красноярском регионе. Самый крупный из них «Бычья голова» – более 31 кг, был поднят 10 января
1898 г. на Спасо-Преображенском прииске старателями Тарханом Романом Александровичем и Беловым
Николаем Магиливичем. Прииск разрабатывался в
Восточном Саяне на реке Средняя Тарча. «Бычья голова» является третьим по размерам самородком среди найденных в России [5. С. 52]. Для сравнения: самым крупным в России является «Большой треугольник», добытый на Урале в 1842 г., его вес 36,02 кг. В
2003 г. старателями в Хабаровском крае был поднят
самородок весом 33 кг, который и занимает почетное
второе место.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Наряду с коллекциями образцов минералов, горных
пород, полезных ископаемых музей является обладателем уникальных образцов и экспонатов, «рассказывающих» историю развития органического мира.
Первые палеонтологические образцы в музее появились практически сразу со времени его создания – в
середине 1940-х гг. Они же были самыми первыми и в
коллекционном фонде музея, еще до появления минералов и образцов горных пород.
Изначально палеонтологические образцы собирались бессистемно, как уникальные творения природы.
Со временем накопленный материал потребовал систематизации, в результате был создан раздел «Историческая геология и палеонтология» и коллекция стала
регулярно пополняться путем целенаправленных полевых сборов, в основном в заведомо известных местонахождениях; сегодня – также путем приобретения через
Интернет и обмен.
В палеонтологическом коллекционном фонде имеются образцы и экспонаты, отображающие практически все этапы (периоды) развития Земли. Среди них
есть образцы, несущие следы и метки жизни, датирующиеся 500–570-миллионным возрастом.
Коллекция палеонтологических образцов музея составляет более 1 000 единиц. Около 100 образцов находятся в постоянной экспозиции, которая в геохронологической последовательности поэтапно раскрывает
историю развития органического мира Земли. Экскурс
в далекие геологические эпохи начинается с самых
древних времен – времен появления наипростейших
форм жизни [8].
Расширить представление об этапах развития органического мира помогают живописные полотна художника А.С. Лифиренко, они являются копиями рисунков из книги Йозефа Аугусты и Зденека Буриана
«По путям развития жизни».
Основная часть палеонтологического материала собрана на территории Красноярского края. Образцы ископаемых окаменелостей представлены в соответствии
с общепринятой в палеонтологии систематикой [3, 4]:
Палеоботаника:
– низшие растения: водоросли;
– высшие растения: мхи, риниофиты, плауновидные, членистостебельные, папоротниковидные, голосеменные, покрытосеменные, грибы;
– цианобионты: строматолиты.
Палеозоология беспозвоночных:
– простейшие (одноклеточные);
– низшие многоклеточные: губки, археоциаты;
– высшие многоклеточные: кишечнополостные,
кольчатые черви, членистоногие, моллюски, брахиоподы, мшанки, иглокожие, гемихордовые.
Палеозоология позвоночных:
– хордовые;
– рыбы;
– тетраподы;
– пресмыкающиеся (рептилии);
– птицы;
– млекопитающие.
В отдельные группы выделены:
– ихнофоссилии – окаменелые следы и продукты
жизнедеятельности организмов;
– проблематика – окаменелости, не имеющие определенного систематического положения
Среди числа уникальных экспонатов стоит упомянуть: отпечатки крыльев пермских насекомых отрядов
Eoblattida и Dictyoneurida с побережья р. Абакан; фрагменты раковин головоногих моллюсков ортоцератидов
и коллекцию силурийских кораллов с прекрасно сохранившимися скульптурно-структурными элементами с
берегов р. Подкаменная Тунгуска. Изумляет взгляд
экземпляр сочетания двух морских кишечнополостных
организмов (два в одном) – одиночного тетракоралла
ругоза с колонией строматопоратов. Интересны отпечатки нижнекарбоновых рыбок в породе известного
изыкчульского горизонта, близ дер. Медведск Красноярского края. Впечатляют филигранные отпечатки листьев папоротника из Изыхского угольного карьера,
многочисленные образцы с отпечатками юрских папоротников из-под п. Дубинино Шарыповского района.
Отдельной строкой хочется выделить экспонаты,
недавно появившиеся в палеонтологической коллекции
музея, – представители одной из самых популярных
вымерших групп животного мира – динозавры. Тема
динозавров издревле увлекала не только ученых, но и
людей разных профессий. Среди экспонатов: натуральные окаменелые позвонки прекрасной сохранности,
муляжи черепов, скелетов и их фрагментов. Наибольший интерес вызывают скульптурированные эмбрионы
хищных динозавров, достоверно выполненные с оригиналов. Список раздела этого фонда открывает пока
еще только первый десяток названий рептилий, но без
преувеличения можно сказать, что участие этих экспонатов в городских выставках сыграло немаловажную
позитивную роль в познании и понимании этого исторического «пласта» мезозойской эры [8].
В музее действует экспозиция «Геологические памятники природы и геологические достопримечательности Красноярского края». Как известно, к первым
относятся объекты, имеющие уникальные особенности,
поставленные на государственную охрану и имеющие
для этого необходимые документы, ко вторым относятся объекты с уникальными особенностями, но не
имеющие официального статуса геологических памятников природы [1].
В экспозиции представлены образцы Торгашинского местонахождения раннедевонской проптеридофитовой флоры, окаменелая древесина Кемчугского месторождения, окаменелые лепидодендроны Трифоновского залива – местонахождение раннекарбоновой флоры,
минералы Нижне-Канского месторождения аметистов
и горные породы из Попигайской астроблемы. На стенах развешаны поясняющие схемы и панорамные фотографии Сухотунгусского разреза, Трифоновского
местонахождения лепидодендронов, регистрационная
карта геологических памятников природы.
Очень популярна и любима экспозиция «Карст
Центральной Сибири». Здесь рассказывается о большинстве известных пещер Красноярского края. Натуральные образцы сталактитов, сталагмитов и сталагнатов, иногда в виде причудливых форм, их отполированные спилы в витринах с дополняющими восприятие
подсветками передают неописуемо захватывающий эффект внутреннего «убранства» пещерных залов [6].
61
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Среди всевозможных карстовых образований, созданных природой, есть формы с замысловатой конфигурацией, формы, напоминающие лица знаменитостей. Кроме того, интересна витрина с мумифицированными останками летучих мышей, черепами млекопитающих: волка, лисы, пещерного медведя, которые
в свое время были найдены спелеологами в разных
пещерах края [7].
Экспозиция пещерных собраний является завершающим этапом в экскурсионном просмотре выставочного фонда музея. Поднимаясь из «подземелья»,
(пещерный зал находится в цокольном этаже здания),
посетитель возвращается в реальность, наверное, посвоему обновленным и искушенным вернуться сюда
когда-нибудь еще… И об этом нам, служителям музея,
говорят записи в книге «Отзывов и пожеланий».
ЛИТЕРАТУРА
1. Задисенский Ю.А. и др. Отчет по теме «Геологические памятники природы и геологические достопримечательности Красноярского края».
Красноярск, 2004. 210 с.
2. Марков В.Н. Отчет по теме «Систематизация, учет и хранение образцов горных пород и ископаемых органических остатков, отбираемых
при производстве геологоразведочных работ на территории деятельности ГГП «Красноярскгеология» за 1993–1994 гг.». Красноярск, 1994.
3. Парфенова М.Д. Историческая геология с основами палеонтологии. Томск: Том. политех. ун-т, 2002. 500 с.
4. Подобина В.М., Родыгин С.А. Историческая геология. Томск, 2000. 260 с.
5. Шибистов Б.В., Андреев О.В., Еханин А. и др. Геология и ландшафты Центральной Сибири. Красноярск, 2007. 183 с.
6. Цыкин Р.А., Цыкина Ж.Л., Добровольский М.Н. Пещеры Красноярского края. Красноярск, 1974. 104 с.
7. Цыкин Р.А. Карст Сибири. Красноярск: Красноярское кн. изд-во, 1990. 154 с.
8. Якунина О.Ф., Гуриненко П.В. Концепция тематико-экспозиционного проекта раздела «Историческая геология и палеонтология» Музея
геологии Центральной Сибири. Красноярск, 2007. 20 с.
Статья представлена научной редакцией «Культурология» 9 апреля 2010 г.
62
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
№ 335
ВЕСТНИК ТОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА
Июнь
2010
ИСТОРИЯ
УДК 94(470+571).083:329.7
А.Л. Афанасьев
ВСЕРОССИЙСКИЕ СЪЕЗДЫ ПО БОРЬБЕ С ПЬЯНСТВОМ, III ГОСУДАРСТВЕННАЯ
ДУМА И ТРЕЗВЕННОЕ ДВИЖЕНИЕ В СИБИРИ И НА ДАЛЬНЕМ ВОСТОКЕ В 1910–1912 гг.
Показана деятельность Первого Всероссийского съезда по борьбе с пьянством, Всероссийского съезда практических деятелей
по борьбе с алкоголизмом, Комиссии о мерах борьбы с пьянством III Государственной Думы и их влияние на поступательное
развитие трезвенного движения в Сибири и на Дальнем Востоке в 1910–1912 гг.
Ключевые слова: Всероссийский съезд; борьба с пьянством; III Государственная Дума.
Используя выводы синергетика Г.Ю. Ризниченко
[1], можно заключить, что период русско-японской
войны, революции и реакции (1904–1909 гг.) был для
российского общества фазой «беспорядка», «хаоса»,
что вызвало усиленные поиски выхода. Положение в
обществе усугублялось растущими производством,
продажей и потреблением казенного «вина» (водки).
Часть граждан видела выход в трезвенном движении,
полагая, что оно способно остановить разрушительные
процессы.
Новый этап движения – это 1910–1912 гг., когда в
Петербурге и Москве впервые в истории прошли два
всероссийских съезда по борьбе с пьянством, и на заседании III Государственной Думы был принят законопроект о мерах борьбы с пьянством. На трех названных
«всероссийских собраниях представителей» (съезды и
Дума) был всесторонне обсужден алкогольный вопрос
и намечены пути его решения. Была «собрана», «накоплена» энергия-информация и «передана» на места. Ее
распространение происходило как через участников
форумов, так и через газеты и журналы, важнейшим
среди которых был журнал петербургского церковного
Александро-Невского общества трезвости «Трезвая
жизнь». Его выписывали во многих церковных приходах, а отдельные материалы перепечатывали местные
«епархиальные ведомости», выписываемые во всех
приходах. Рассмотрим, как указанный процесс происходил применительно к восточной части страны.
В Первом Всероссийском съезде по борьбе с пьянством (Петербург, 28 декабря 1909 г. – 6 января 1910 г.)
участвовали 543 человека. Из них большинство врачи,
правоведы, члены трезвенных, либеральных, социалдемократических организаций. Из Сибири и Дальнего
Востока было 5 человек (0,92% от числа членов съезда):
доктора Автократов из Иркутска, В.В. Корелин и
А.М. Протасов из Томска, С.С. Ракитин из Благовещенска Амурской области) и священник Н.В. Булдыгин –
председатель Байдарского церковно-приходского общества трезвости (с. Байдарское Байдарской волости Курганского уезда Тобольской губернии). Н.В. Булдыгин
произнес приветствие съезду, представил доклад и трижды выступил в прениях, В.В. Корелин выступил с сообщением о пьянстве инородцев Ачинского уезда Енисейской губернии [2. Т. 1. С. 18, 22, 27, 34, 78, 131, 177–
178, 190–191; Т. 3. С. 1458–1459]. Выставочная комиссия Оргкомитета съезда в январе–мае 1910 г. провела в
Петербурге выставку по борьбе с пьянством, где в раз-
деле «Литература по алкоголизму» из восьми представленных отчетов провинциальных обществ трезвости
было три Отчета комитета общества трезвости при попечительстве градо-Томской Никольской церкви за
1905, 1907, 1908 гг. [3. С. 103]. Таким образом, в съезде
приняли участие четыре врача из трех крупнейших городов края и священник – председатель сельского общества трезвости. Кроме того, Томское Никольское общество трезвости прислало на выставку, организованную
съездом, свои отчеты.
Съезд принял важные резолюции о направлениях
борьбы с пьянством. Он единогласно провозгласил
«руководящим началом общественного движения против пьянства полное воздержание от спиртных напитков». Признал необходимым: «ввести в виде отдельного предмета преподавание начал трезвости в низшей и
средней школах»; «допустить свободную организацию
школьных союзов и разных других обществ трезвости
среди учащихся»; допустить «ознакомление студентов
с употребления алкоголя при посредстве лекций». Посчитал необходимым проведение следующих мер: предоставить сельским обществам и городским самоуправлениям права составления запретительных приговоров о продаже спиртных напитков; «открытие новых заведений в селениях должно быть допущено
только с согласия населения, выраженного на сходах с
участием женщин»; «рабочим на фабриках и заводах
должно быть предоставлено право ходатайствовать о
закрытии винных лавок вблизи заводов на расстоянии
одной версты». Вместе с тем съезд признал, что «коренной мерой в отрезвлении населения было бы постепенное упразднение питейного дохода путем уменьшения количества выпускаемых в продажу… спиртных
напитков и замена питейного дохода другими источниками государственного дохода» [2. Т. 1. 89–92; 4.
С. 133–136]. Как указывалось в русской периодической
печати, значение форума состояло в том, что он прервал долгий, всенародный сон благодушного отношения к пьянству; опубликовал обширный материал; на
долю его и будущих съездов «выпадает важная задача
создания общественного движения, необходимого для
завоевания в пользу антиалкоголизма активного большинства в Государственной Думе и Государственном
Совете» [2. Т. 1. С. 309–311, 355].
11 декабря 1907 г. в III Государственной Думе по
инициативе деятеля трезвости самарского предпринимателя М.Д. Челышева (Челышова) была создана «Ко63
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
миссия о мерах борьбы с пьянством» (далее – Комиссия), ставшая в 1907–1912 гг. центром выработки антиалкогольной политики. 16 февраля 1911 г. на четвертой
сессии Думы был принят при втором обсуждении законопроект о мерах борьбы с пьянством, предусматривавший ограничительные и просветительные меры в
отношении водки [5. С. 609–619].
На членов Думы оказывался нажим со стороны алкогольного капитала с целью изменить законопроект в
ходе третьего обсуждения, намеченного на осень
1911 г. В ответ на давление весной–летом 1911 г. по
почину петербургского Александро-Невского общества
трезвости развернулась кампания поддержки законопроекта. Граждане, общественные и профессиональные
организации писали членам Думы и принимали постановления в его поддержку. Товарищ председателя Комиссии М.Д. Челышев с целью воздействия на членов
Думы опубликовал книгу «Пощадите Россию!», содержавшую часть такого рода документов.
В ней помещено 151 обращение в поддержку антиалкогольного законопроекта. 15 из них (10% от общего
числа) было из Сибири (с Дальнего Востока обращения
отсутствуют). Еще одно, отношение Минусинского
общества трезвости, упомянуто в помещенном там же
постановлении схода Минусинского мещанского общества от 24 июля 1911 г. В итоге, можно судить о
16 обращениях из Сибири [6. С. 198–215]. Восемь из
них – из Томской губернии (пять из Новониколаевска,
по одному из Томска, Салаирского рудника Кузнецкого
уезда и с. Шипицынского Каинского уезда); пять – из
Енисейской губернии (четыре из Минусинска, одно –
из дер. Больше-Инской Минусинского уезда); три – из
Забайкальской области (два – из с. Зюльзинского Читинского уезда и одно – без указания населенного
пункта). Классификация по типу населенных пунктов
такова: одно – из губернского города (Томск), девять –
из безуездных и уездных городов (Новониколаевск,
Минусинск), пять – из сельских поселений (четыре
села, одна деревня), одно – из промышленного села
(Салаирской рудник). Обращения исходили от: священников – 2; священника – председателя общества
трезвости – 1; обществ трезвости во главе со священниками – 2; церковно-приходских обществ трезвости –
2; мещанского общества, солидарного с обществом трезвости, – 1; горожан и членов общества трезвости, – 1; отдела Союза русского народа – 2; общества приказчиков –
1; жителей 2; «инородцев» (эвенков) – 1; гражданина – 1.
Итак, можно сделать следующие выводы: география и
социальный состав авторов обращений достаточно широки. Они принимались преимущественно «снизу», жителями негубернских городов и сел (15 из 16). Авторы
большей частью были объединены в местные общественные, профессиональные организации и органы местного
самоуправления (10 случаев). Видна поддержка кампании
со стороны православной церкви: семь обращений исходило от священников и членов приходских обществ трезвости, еще одно принято как выражение поддержки уже
принятого обращения приходского общества трезвости.
Напротив, участие светской интеллигенции (учителей,
врачей, инженеров) не прослеживается.
Деятельность Комиссии принесла свои плоды. Антиалкогольный законопроект, дополненный рядом
64
важных положений, был принят при третьем обсуждении на пятой сессии III Государственной Думы 16 ноября 1911 г. Он предусматривал: право вынесения запретительных приговоров о продаже крепких спиртных
напитков (далее – алкоголя) волостным, сельским сходам, городским думам и другим органам местного самоуправления на подведомственных им территориях;
на сельских сходах по этому вопросу получали право
решающего голоса наряду с домохозяевами их совершеннолетние жены и матери; воспрещалась торговля
алкоголем в субботние и предпраздничные дни после
2 часов дня и полностью – в воскресные и праздничные
дни. Места продажи алкоголя могли находиться: в столичных и губернских городах – не ближе 40 сажен
(85 м), а в остальных местностях – не ближе 100 сажен
(213 м) от церквей и учебных заведений всех типов; во
всех начальных, средних и педагогических учебных
заведениях учащимся должны были сообщаться «сведения о вреде, приносимом употреблением спиртных
напитков» [5. С. 690–703].
По заключению М.Д. Челышева, главным результатом пятилетней деятельности Комиссии явилось то, что
«пробудилось население»; появилась «громадная волна
антиалкогольной идеи, которая, прокатываясь сейчас
по России, растет и ширится и которая истоком своим
имеет Государственную Думу» [5. С. 757]. Принятый
антиалкогольный законопроект поступил в Государственный Совет, где было сильно влияние помещиковвинокуров. Несколько лет он обсуждался там и, наконец, в 1914 г. вернулся на доработку в IV Государственную Думу. До 1917 г. он так и не обрел силу закона,
но многое из того, что в нем предусматривалось, было
проведено в жизнь, начиная с весны – лета 1914 г., в
результате царских указов.
Третий из указанных выше форумов, Всероссийский съезд практических деятелей по борьбе с алкоголизмом, прошел в Москве с 6 по 12 августа 1912 г.
по инициативе Александро-Невского общества трезвости, по благословению Св. Синода, под покровительством митрополита Московского Владимира (Богоявленского, священномученика, 1848–1918). В отличие от
I Всероссийского съезда по борьбе с пьянством, на московском съезде преобладали священнослужители и
светские деятели, поддерживавшие Церковь.
Из 473 участников съезда 12 (2,53%) были из Сибири и Дальнего Востока. Это священник И.А. Вознесенский (Томская губерния); протоиерей кафедрального
собора, председатель Благовещенского общества трезвости Н.Ф. Вознесенский (Благовещенск); священник
Н. Гвоздинский (Гвоздицкий? – Омск); священник
В.И. Григорьев (с. Спасское Усть-Тартасской волости
Каинского уезда Томской губернии); священникнастоятель Сретенской церкви председатель Сретенского общества трезвости П.Н. Комаров (Томск); священник-миссионер, основатель Серафимовского общества трезвости в Аскызском миссионерском приходе
В. Кузьмин (с. Аскыз Минусинского уезда Енисейской
губернии); статский советник, томский епархиальный
наблюдатель церковных школ В.Е. Мироносицкий
(Томск); священник Н. Овчинников (Благовещенск); инспектор Томской духовной семинарии М.Д. Побединский; священник В. Покровский (Акмолинская обл.);
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
И.Н. Разночинцев (Забайкальская обл.); протоиерей
С.Л. Сосунов – настоятель Никольской церкви, председатель Никольского общества трезвости, благочинный
1-го округа (в Томске) Томской епархии [7. С. 11–20; 8.
С. 22, 42, 145, 160, 575–576]. Из 12 человек семеро были
из городов, двое из сел; трое обозначили место жительства просто как «губерния» или «область» (вероятно, последние также жили в сельской местности). Преобладали
священнослужители и служащие в образовательных учреждениях ведомства православного исповедания. Таких
было 10: два протоиерея, семь священников, два служащих (епархиальный наблюдатель церковных школ и инспектор духовной семинарии). Четверо участников были
председателями церковных обществ трезвости, т.е. вели
организаторскую трезвенную работу на местах.
Таким образом, представительство и география участников из Сибири и Дальнего Востока на съезде были
шире, чем на предыдущем съезде 1909–1910 гг. Больше
было участников – в 2,4 раза, представителей из села – в
5 раз, представлено регионов – больше на один (табл. 1).
Более широкое представительство объясняется различием в социальном составе съездов. Если съезд 1909–
1910 гг. условно можно назвать «съездом врачей», то
съезд 1912 г. был «съездом священников». Врачей на
восточной окраине на 1 000 жителей было меньше, чем в
Центре, а священников – примерно столько же.
Таблица 1
Численность и география представителей Сибири и Дальнего Востока на всероссийских съездах
по борьбе с пьянством 1909–1910 и 1912 гг.*
Регион
I Всероссийский съезд по борьбе с пьянством,
1909–1910 гг.
Город
Село
Всего
Акмолинская область
Енисейская губерния
Забайкальская область
Иркутская губерния
1
1
Тобольская губерния
1
1
Томская губерния
2
2
Сибирь
3
1
4
Амурская область
1
1
Дальний Восток
1
1
Итого Сибирь
4
1
5
и Дальний Восток
* Источники подсчета: [2. Т. 1. С. 18–31; 7. Т. 1. С. 11–20; 8. С. 22, 42, 145, 160, 575–576].
На открытии съезда С.Л. Сосунов произнес приветствие от архиепископа Томского Макария (Невского) и
томских обществ трезвости. На заседаниях секций выступили с докладами В. Кузьмин – «Об объединении
духовенства в борьбе с пьянством» и И.А. Вознесенский – о необходимости борьбы с пьянством и просветительной деятельности духовенства. П.Н. Комаров
выступил с сообщением «Краткий обзор трезвенного
дела в Томской епархии» [7. Т. 1. С. 40. Т. 2. С. 223–
227, 260–267. Т. 3. С. 15–16, 24–25; 9. 1912. № 8–9. С. 1,
4–5, 13, 19, 21, 23. № 10. С. 12. 1913. № 1–2. С. 24]. Резолюции съезда делились на несколько разделов. Первый из них – «Общие положения» – начинался положением о том, что «в основу борьбы с алкоголизмом
должны быть положены религиозно-нравственные начала». Здесь же содержалось обращение «и к духовенству, и к интеллигенции… личным примером абсолютной трезвости, а также путем проповеди и организации
обществ трезвости способствовать желанному отрезвлению родины». Во втором разделе – «Организация
борьбы с пьянством» – указывались пути успешного
развития приходских обществ трезвости: признавалось нужным предоставить «возможно более широкое
активное участие в обществах» женщинам, особенно
женам священников; желательным – «предоставление
возможно более широкой самодеятельности и инициативы» членам; более частые членские собрания; «постоянное живое взаимообщение руководителя общества и членов между собою» путем учреждения особого
института выборных, «оказанием материальной помощи нуждающимся… предоставление им занятий в…
Всероссийский съезд практических деятелей по
борьбе с алкоголизмом, 1912 г.
Город
Село
Всего
1
1
2
1
1
1
1
4
5
2
2
2
5
6
10
2
2
7
5
12
домах трудолюбия, выдачей им пособий и взаимообразных ссуд». «Для поддержки приходских деятелей по
борьбе с пьянством и для внесения в эту деятельность
большей планомерности» съезд признал необходимым
устройство в каждой епархии «епархиальных братств
трезвости».
В подразделе «Борьба с алкоголизмом через школу»
указывалось, что «необходимо сообщение систематических сведений во всех школах о вреде алкоголя и его
влиянии». В подразделе «Общественная борьба» съезд
обратился к духовенству с убеждением не устраивать
«угощения спиртными напитками при так называемых
«помочах» и в своих общественных и семейных собраниях». Признавалось необходимым ходатайствовать
перед «Правительством и местными властями о том,
чтобы совершенно воспрещено было всякое рекламирование спиртных напитков, особенно кощунственного
свойства». Наконец, была принята важная резолюция о
том, что выслушав доклад [М.Д. Челышева] и мнения о
выработанном Государственной Думой законопроекте
о мерах борьбы с пьянством, «…съезд настаивает на
скорейшем проведении законопроекта в жизнь» [10].
Как указывалось в адресе, преподнесенном митрополиту Владимиру от имени членов съезда, значение форума состояло в том, что он ясно показал размеры алкогольной опасности, угрожающей России; придал «новые силы для самой устойчивой и беспощадной борьбы
с алкоголизмом»; «указал разнообразные средства и
методы для борьбы»; наладил связи между прежде разрозненными участниками движения. Далее отмечалось,
что отныне антиалкогольная борьба духовенства «из
65
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
партизанской превратилась в народную и, может быть,
в общегосударственную борьбу против общего страшного врага» [7. Т. 1. С. 175].
Насколько положительно повлиял съезд на развитие движения в Сибири, видно на примере Томска. В
отчете Никольского общества трезвости за 1912 г. указывается, что председатель С.Л. Сосунов под влиянием
впечатлений от работы съезда ввел ряд нововведений
[11. С. 3–4, 7–8]. Во-первых, это принятие у вступающего торжественного обета перед Святым Крестом и
Евангелием. Прежде же новый член просто записывался председателем в особую книгу. Кроме того, в том же
1912 г. был учрежден серебряный нагрудный знак общества в виде сердца с надписью «Свет трезвости во
тьме пьянства». Эти новшества усилили священную,
привлекательную сторону деятельности общества. Вовторых, стали проводиться торжественные собрания
трезвенников после каждого воскресного вечернего
чтения. Наконец, 28 октября 1912 г. был учрежден институт выборных. Они избирались из числа деятельных
членов и отвечали за различные направления работы
общества. Собрания и выборные обеспечили большее
сплочение и активное участие рядовых членов в делах
общества. Деятельность трезвенников привела к тому,
что общественное мнение стало постепенно меняться в
сторону отрицательного отношения к пьянству и благожелательного – к трезвости. Например, некоторые
общественные праздники в Томске в 1910–1912 гг. были проведены без выпивки. Около 1910 г. комиссия по
постройке городского ломбарда поручила одному из
гласных городской думы – члену местного общества
трезвости – устроить угощение для гостей и рабочих по
случаю закладки здания. Гласный «отказался покупать
вино… находя это несовместимым со званием общества трезвости», и торжество закладки прошло без угощения спиртным, с чаем и закусками. «Случай этот,
как и следовало ожидать, писал П.Н. Комаров, не остался единичным… но вызвал подражание. Вскоре после этого состоялась закладка здания для одного из городских училищ, и торжество закладки проведено было
также без угощения вином». Наконец, в 1912 г. архиепископ Томский Макарий, почетный член общества трезвости, в день храмового праздника и день своего рождения предложил многолюдному собранию гостей трапезу
без алкоголя [12. С. 43]. (Последнее событие произошло,
очевидно, между 14 сентября – храмовым праздником
Крестовоздвиженской церкви архиерейского дома и
1 октября – днем рождения Макария.)
Трезвенное движение распространялось из губернских
городов на места. Так, в 1912 г. четверо иногородних членов томского Никольского общества трезвости открыли
самостоятельные общества трезвости в своих селах в
Томской губернии. Это были: священник А.А. Карпов – в
с. Боровой Форпост Покровской волости Барнаульского
уезда; священник А.Я. Альфер – в дер. Родина (с. Радинское) Вознесенской волости Барнаульского уезда; священник П.А. Пиковцев – в с. Пачинском; псаломщик
Д.Ф. Фролов – в с. Щегловском Вознесенской волости
Каинского уезда [8; 11. С. 6]. Движение становилось все
более многочисленным. По специальной карточке-анкете
[13. С. 53–59] нами обработан комплекс данных об обществах трезвости в крае на конец 1910 – начало 1911 г. Результаты таковы. В Сибири и на Дальнем Востоке действовало 85 обществ трезвости (табл. 2).
Таблица 2
Общества трезвости Сибири и Дальнего Востока (конец 1910 – начало 1911 гг.)*
Число обществ
Регион
городских
гражданских
церковных
сельских
гражданских
церковных
Всего
Число
членов
обществ
Акмолинская область
1
1
120
(Омский уезд)
Енисейская губерния
1
1
2
4
256
Забайкальская область
1
23
24
1962
Иркутская губерния
Тобольская губерния
1
23
24
1203
Томская губерния
5
1
21
27
2830
Якутская область
1
1
9
Сибирь
1
9
1
70
81
6380
Амурская область
1
1
2
59
Камчатская область
Приморская область
2
2
116
Сахалинская область
Дальний Восток
1
3
4
175
Итого Сибирь
2
9
1
73
85
6555
и Дальний Восток
* Источники подсчета: [6. С. 198–215; 14–17; 18. 1909. № 171. С. 29; 19. 1903. № 3. С. 69–73. 1910. № 11. С. 480–481. 1911. № 12. С. 594–595, 603].
В 82 обществах, численность которых удалось выяснить, числились 6 555 членов. Последняя цифра представляется несколько завышенной ввиду того, что отдельные сельские общества учитывали число записавшихся не за год, а за несколько лет подряд, с момента
основания и т.п. Учитывая это, можно заключить, что в
крае насчитывалось до 5–6 тысяч членов трезвенных
объединений. Подавляющая часть всех обществ – 82
(96,5%) – были церковными, т.е. действовали при право66
славных храмах; 74 (87,1%) находились в сельской местности. Все 20 известных председателей/руководителей
обществ были священно- или церковнослужителями.
Это 16 священников, 2 протоиерея, 1 диакон, 1 псаломщик. Из 47 обществ, чей социальный состав установлен,
в 36 преобладали крестьяне, в 9 казаки (в Забайкалье), в
2 – рабочие (в Никольском обществе в Томске и в Александро-Невском в Бийске). Среди рабочих преобладали
представители неквалифицированных категорий. Об
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
этом свидетельствует, например, отчет Никольского
общества, где говорится, что в обществе преобладают
«бедные чернорабочие» [20. С. 6]. Приведенные выше
данные свидетельствуют о том, что общества трезвости
создавались, как правило, священниками в ответ на нужды прихожан и действовали при поддержке крестьян и
рабочих; среди членов были как стремившие избавиться
от собственного пьянства, так и сознательные трезвенники.
Хотя сведения о занятиях трезвенных объединений
неполны, но по ним можно представить наиболее типичные направления: 30 обществ принимали обеты
трезвости; 25 проводили религиозно-нравственные и
противоалкогольные чтения, нередко с «картинами»
(проектором); 10 имели библиотеки или библиотекичитальни; 7 проводили проповеди и беседы; 5 раздавали литературу; 3 проводили трезвые праздники, 3 выдавали членам беспроцентные пособия деньгами или
хлебом; 2 содержали воскресные школы грамоты для
молодежи и взрослых (Никольское в Томске – 95 учеников; Аскызское в с. Аскыз Минусинского уезда Енисейской губернии – 15 учеников); два провели общественные приговоры против тайной выкурки и/или про-
дажи в селе вина, одно – о закрытии в селе казенной
винной лавки. Важным было то, что в шести случаях
прямо отмечалось, что под влиянием трезвенных объединений произошло улучшение положения в социумах: отрезвление бывших пьяниц, сокращение пьянства, хулиганства молодежи, развитие трезвого досуга
взрослых и детей-школьников и т.п. Например, в рапорте и.о. секретаря Томской духовной консистории в
канцелярию обер-прокурора Св. Синода от 30 декабря
1910 г. сообщалось: «Под влиянием Риддерского общества трезвости [с. Риддер], Змеиногорского уезда, составлен на приходском сходе приговор о закрытии в
приходе винной лавки, а результатом деятельности
Ложкинского общества трезвости [с. Ложкино], Бийского уезда, явилось прекращение празднования двух
“съезжих” праздников, сопровождавшихся многодневным поголовным пьянством» [15. Л. 777–778]. Итак,
трезвенное движение 1910–1912 гг. было проявлением
«самоорганизации», «самооздоровления» общества
после «фазы беспорядка». Благодаря всероссийским
«форумам» трезвости оно поднялось на новую ступень
развития как по России в целом, так и в Сибири и на
Дальнем Востоке.
ЛИТЕРАТУРА
1. Ризниченко Г.Ю. Стадии эволюции сложных систем. Режим доступа: http://spkurdyumov.narod.ru/Rznk.htm
2. Труды // Первый Всероссийский съезд по борьбе с пьянством. СПб.: Тип. П.П. Сойкина, 1910. Т. 1–3.
3. Объяснительный каталог выставки по борьбе с пьянством. СПб.: Тип. Министерства внутр. дел, 1910. VIII. 124 с.
4. Для чего люди одурманиваются?: Сб. / Сост. Л.А. Богданович, Г.Т. Богданов. М.: Моск. рабочий, 1988. 288 с.
5. Челышов М.Д. Речи М.Д. Челышова, произнесенные в Третьей Государственной Думе о необходимости борьбы с пьянством и по другим
вопросам. СПб.: Б. м., 1912. VIII. 786 с.
6. Челышов М.Д. Пощадите Россию! Правда о кабаке, высказанная самим народом по поводу закона о мерах борьбы с пьянством. Самара: Изд.
М.Д. Челышова, 1911. 232 с.
7. Труды // Всероссийский съезд практических деятелей по борьбе с алкоголизмом, состоявшийся в Москве 6–12 августа 1912 г. Пг., 1914. Т. 1;
1915. Т. 2; 1916. Т. 3.
8. Справочная книга по Томской епархии / Сост. под рук. В.А. Карташева. Томск: Тов-во Печатня С.П. Яковлева, 1914. 524; XXI с.
9. Журналы заседаний Всероссийского съезда по борьбе о пьянством // В борьбе за трезвость. М., 1912. № 8–10; 1913. № 1–2. Приложения.
10. Резолюции Всероссийского съезда практических деятелей по борьбе с алкоголизмом // В борьбе за трезвость. 1912. № 8–9. С. 13–20.
11. Отчет 1-го Томского общества трезвости, состоящего при попечительстве градо-Томской Никольской церкви, за 1912 год. Томск: Тип.
Дома трудолюбия, 1913. 15 с.
12. Комаров П. Трезвенное дело в Томской епархии и Московский Всероссийский съезд практических деятелей по борьбе с алкоголизмом.
Томск: Тип. Дома трудолюбия, 1912. 47 с.
13. Афанасьев А.Л. Трезвенное движение в России в период мирного развития: 1907–1914 годы: опыт оздоровления общества. Томск: Том. гос.
ун-т систем управления и радиоэлектроники, 2007. 196 с.
14. Афанасьев А.Л. Сведения об обществах трезвости Сибири и Дальнего Востока на 1911 г. // Из истории революций в России (первая четверть XX в.) / Отв. ред. Л.И. Боженко. Томск, 1996. Вып. 1. С. 129–134.
15. Российский государственный исторический архив. Ф. 797. Канцелярия обер-прокурора Св. Синода. Оп. 80. 2 Отд. 3 стол. Д. 141. Ч. 2. Л. 41–
42, 45–51, 242–249, 256–259, 435–436, 767–769, 777–781, 896.
16. Кузьмин В. Опыт борьбы с великим злом. Казань: Тип.-Лит. Имп. ун-та, 1910. 6 с.
17. Под сенью Байдарского общества трезвости (с 1902 по 1909 г.). Курган: Б. м., 1909. 31 с.
18. Вестник трезвости. СПб., 1909–1912.
19. Трезвая жизнь. СПб., 1903–1911.
20. Краткий отчет 1-го Томского общества трезвости, состоящего при попечительстве градо-Томской Никольской церкви, за 1911 год. Томск:
Тип. Дома трудолюбия, 1912. 15 с.
Статья представлена научной редакцией «История» 22 января 2010 г.
67
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
УДК 94:334.735] (571.1/.5)
Н.В. Воробьев
ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ ГОРОДСКОЙ И РАБОЧЕЙ ПОТРЕБИТЕЛЬСКОЙ КООПЕРАЦИИ СИБИРИ
ПО РАЗВИТИЮ ОБЩЕСТВЕННОГО ПИТАНИЯ В 1921–1929 гг.
Рассматривается деятельность городской и рабочей потребительской кооперации Сибири по развитию системы общественного питания в годы нэпа. В первой половине 1920-х гг. сеть предприятий общественного питания городской и рабочей потребительской кооперации была малочисленной. С переходом к индустриализации произошел резкий рост числа кооперативных
столовых, чайных и буфетов. В конце 1920-х гг. городская и рабочая потребительская кооперация Сибири стала занимать лидирующие позиции в данной отрасли.
Ключевые слова: кооперация; Сибирь; общественное питание; нэп.
Потребительская кооперация – общественнохозяйственная организация универсального типа, которая осуществляет многоотраслевую деятельность: реализует пайщикам товары гарантированного качества;
закупает продукцию подсобных хозяйств, промыслов и
индивидуальной трудовой деятельности; оказывает
различные услуги; ведет промышленную деятельность,
строительство, имеет транспортное и подсобное сельское хозяйство.
Переход к новой экономической политике весной
1921 г. обусловил изменение отношения к потребительской кооперации со стороны советского государства.
Она была выведена из подчинения Народному комиссариату продовольствия (Наркомпроду), провозглашалась
ее самостоятельность (но только в известной степени),
право заготавливать сельскохозяйственную продукцию,
скупать и обменивать товары и т.д. Вместе с тем сохранялась обязательность членства в потребительских обществах, контроль Наркомпрода, партийно-государственное руководство кооперативным строительством.
Все городское и рабочее население по-прежнему в обязательном порядке приписывалось к Единым потребительским обществам (ЕПО) – только в этом случае можно было получить пайковое довольствие.
В рамках ЕПО допускалось образование добровольных потребительских обществ (ДПО), учреждаемых по признаку общих интересов. Ими стали в основном рабочие кооперативы (рабкоопы), которые должны
были зарегистрироваться в ЕПО. Только такой порядок
открывал путь к созданию и обмену своих фондов на
промышленные и продовольственные товары, не образуя при этом собственного заготовительного аппарата,
а используя аппарат общегражданской потребительской кооперации. На практике в период товарообменной кампании 1921 г. многие рабкоопы стремились
действовать самостоятельно, в обход губернских и
районных союзов потребительских обществ.
Срыв товарообмена вынудил советское государство
осенью 1921 г. пойти на более широкую легализацию
частного торгового капитала. Противовесом ему на
рынке должен был стать социалистический сектор в
виде кооперативной и государственной торговли. Это
обусловило расширение хозяйственной самостоятельности кооперации, ведение торговых операций с целью
максимального удовлетворения интересов объединяемого ею населения. Кроме торговой деятельности, постановление II Пленума Центрального рабочего кооперативного комитета (Церабкоопа) «Производственная
деятельность рабочей кооперации», состоявшегося 6–
8 октября 1921 г. в Москве, ориентировало первичные
68
потребительские общества на организацию самых разнообразных предприятий: «…выработка предметов
широкого потребления, переработка полуфабрикатов,
сырья и отбросов, починочные и пошивочные мастерские, колхозы, столовые». Предпочтение отдавалось
крупным предприятиям, созданным путем объединения
сил и средств нескольких кооперативов [1. Л. 31].
Еще в период «военного коммунизма» в ведение городских и рабочих потребительских обществ была передана сеть общественного питания, которая насчитывала большое количество столовых. Красноярское ЕПО
«Самодеятельность» в конце 1921 г. располагало 14
столовыми для взрослых, где ежедневно обедали 11–
12 тыс. человек. В Новониколаевске в это же время
работало 15 столовых для взрослых (с числом обслуживаемых 4,5 тыс. человек в день) и 8 детских (с
3,5 тыс. детей ежедневно) [2. Л. 54]. Большая часть учреждений общественного питания обобществленного
сектора в начале нэпа располагалась в неприспособленных помещениях, имела устаревшее оборудование,
не соответствовала санитарно-гигиеническим нормам и
относилась к предприятиям кустарного типа. Им было
трудно выдержать конкуренцию со стороны частного
капитала, который развернул широкую сеть столовых в
первые годы нэпа. «Они чище, количество служащих
гораздо меньше, и обеды отпускаются гораздо лучше», – говорилось о частных предприятиях в районе
столовой № 2 Новониколаевского ЕПО. Поэтому «посетители избегают посещать столовую № 2: так, если в
январе 1922 г. выдавалось до 98 обедов в день, то
1 марта выдано 29 обедов, а 10 марта – 8» при численности штата 13 человек [3. Л. 9].
Обеды в кооперативных столовых не отличались
высокой калорийностью и обеспечивали лишь физиологическую норму выживания. Однако для значительной части посетителей это была единственная возможность получить горячее питание в условиях голода.
Таким образом, система общественного питания городской и рабочей потребительской кооперации обеспечивала удовлетворение важной части потребительских
нужд кооперированного населения и выполняла важную социальную функцию. К сожалению, обобщающих данных о количественных показателях деятельности сибирских городских и рабочих кооперативов по
развитию общественного питания применительно к
началу нэпа обнаружить не удалось. Это замечание
относится и к другим сторонам функционирования городской и рабочей потребительской кооперации Сибири. Известный сибирский кооператор В. Махов отмечал: «Больше, чем бы в какой бы то ни было области,
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
недостаток материалов дает о себе знать в области сведений о городской, и, в особенности, рабочей кооперации в Сибири. Ни организационные отделы сибирской
потребительской кооперации, ни кооперативная печать
не уделяли этому отряду кооперативов достаточного
внимания» [4. С. 101].
Успехи в восстановлении народного хозяйства в
1923–1925 гг., преодоление голода, отмена обязательного членства в кооперации, жесткая конкуренция с
частным капиталом способствовали сокращению численности предприятий общественного питания в сети
городской и рабочей потребительской кооперации. В
соответствии с указаниями директивных органов ее
основные усилия были направлены на развитие торговых операций. Относительно других видов хозяйственной деятельности Президиум Центральной секции рабочей кооперации (Церабсекции) в марте 1925 г. настоятельно рекомендовал всем городским и рабочим
кооперативам страны ограничить ее «…теми продуктами, которые необходимы для непосредственного обслуживания нужд пайщиков и не отпускаются государственными предприятиями на тех же или более выгодных условиях. Это в первую очередь предприятия по
обслуживанию повседневного быта пайщиков: хлебопекарни и столовые» [5. Л. 31].
Руководство кооперативов старалось не утрачивать
опыта организации системы общественного питания,
хотя работа столовых далеко не всегда была прибыльной. Причины низкой рентабельности: во-первых, ценовая политика государства – обеды в рабочих столовых не должны были быть дорогими; во-вторых, слабая
техническая оснащенность предприятий общепита; втретьих, недостаток квалифицированных кадров, вчетвертых, дефицит специально оборудованных помещений. Приходилось также выдерживать острую конкуренцию со стороны частного капитала, который устремился в эту отрасль с целью получения высокой
нормы прибыли. Предприятия потребительской кооперации, ориентированные на поддержку наиболее малообеспеченных слоев населения, часто терпели убытки
от своей деятельности. Так, Томский Центральный рабочий кооператив (ЦРК) в сентябре 1924 г. открыл столовую, чтобы «…дать пролетарскому студенчеству
сытный, доброкачественный обед по наиболее дешевой
цене». В основном эта цель была достигнута: питательность обеда, по заключению городской санитарной
секции, была достаточной, но столовая была нерентабельной – в июне 1925 г. убыток от ее работы составил
384 руб. 46 коп. [6. С. 54].
В условиях острой конкуренции с частным капиталом в области общественного питания и учитывая недостаток средств в потребительской кооперации, среди
работников профсоюза «Народное питание» («Нарпит») еще в конце 1922 г. возникла идея о необходимости создания особой организации, которая бы занялась
данной отраслью. Эта инициатива была поддержана
партийными, советскими, профсоюзными органами: в
конце февраля 1923 г. было создано паевое товарищество «Нарпит», учредителями которого стали ВСНХ,
ВЦСПС, Центросоюз, Церабсекция, Транпосекция,
Наркомпрод, Наркомпуть, Наркомздрав и другие организации. 2 мая 1923 г. Совет труда и обороны утвердил
Устав паевого товарищества «Народное питание», целью которого являлось предоставление «городскому и
промышленному населению улучшенного и удешевленного питания, на основе безубыточности и самоокупаемости, путем создания сети доступных столовых, ресторанов, чайных и т.п. подобных предприятий…» [7. С. 70]. Для достижения намеченной цели
паевому товариществу по уставу предоставлялось право «организовывать образцовые предприятия и содействовать всем кооперативным и общественным организациям и учреждениям, технически осуществляющим
общественное питание, как путем предоставления им
необходимых кредитов, так и снабжения… инвентарем…» [7. С. 71]. «Нарпит», его отделения, столовые и
не предназначенные для сбыта своих продуктов на частный рынок подсобные предприятия (равно и находящиеся под его непосредственным контролем столовые, организуемые кооперативами рабочих и служащих) были освобождены от всех общегосударственных
и местных налогов и сборов. Кроме того, ему предоставлялись большие льготы при оплате помещений и
коммунальных услуг.
На практике большинство столовых организовывалось при участии «Нарпита», а затем они передавались
в ведение первичной кооперации, при сохранении за
паевым товариществом контрольных и наблюдательных функций. По мере укрепления кооперации ее
крупные губернские объединения начали борьбу с
«Нарпитом» за преобладающее влияние в организации
общественного питания. Кроме того, часть столовых
оставалась подконтрольной непосредственно кооперации, на них влияние «Нарпита» не распространялось.
Результатом этой ситуации стало усиление конкуренции между паевым товариществом и кооперацией. Попытки устранить эти противоречия путем разграничения функций и создания Комитетов содействия общественному питанию не увенчались успехом. К тому же
деятельность «Нарпита» по организации столовых была медленной: их пропускная способность на 1 октября
1924 г. по СССР составила 118 500 человек в день, а на
1 октября 1925 г. – 273 650 [8. С. 19, 26]. В итоге постепенно основной организацией в деле развития общественного питания становилась городская и рабочая
потребительская кооперация.
В Сибири также организовывались отделения паевого товарищества «Нарпит». Согласно Устава кооператива «Нарпит» в г. Новониколаевске, утвержденного
правлением ЦРК 27 мая 1924 г., он имел право «организовывать общественное питание, устраивая сеть
чайных, столовых и проч.». В 1924/25 г. в городе работало 5 «нарпитовских» столовых, но, по заключению
РКИ, ни одна из них не являлась «…общедоступной…
в которой мог бы получить обед по дешевой цене рядовой рабочий» [9. Л. 4, 5]. Несмотря на высокую стоимость обедов (она достигала 65 коп., тогда как «приемлемой» считалась цена не более 40–45 коп.), по итогам
деятельности за 1924/25 год все пять столовых принесли 15 062 руб. 56 коп. убытка. Этот дефицит был перекрыт прибылью в сумме 18 928 руб. 44 коп., полученной от работы ресторана, буфетов, гостиницы и бильярдных [9. Л. 9]. Причины убыточной деятельности
столовых заключались в отсутствии какого-то бы ни
69
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
было планирования и повседневного руководства со
стороны правления «Нарпита», широком распространении кредитования рабочих и служащих, нерациональной постановке работы и т.д. Так, задолженность
отдельных лиц на начало 1926 г. составила 4 960 руб.
69 коп., в том числе бывшего председателя правления
кооператива Потапова – 389 руб. 50 коп. Дорого стоило
также бесплатное питание работников кооператива,
которое осуществлялось согласно коллективному договору кооператива «Нарпит» с одноименным профсоюзом по месту службы. Бухгалтерия не вела учета бесплатных обедов и ужинов, отпущенных сотрудникам, и
лишь благодаря обследованию РКИ удалось установить, что только за январь 1926 г. они составили 10,5%
общей стоимости обедов [9. Л. 16–19]. Все это обусловливало высокие расходы на содержание столовых – 35,2% выручки [9. Л. 29].
Таким образом, в первые годы нэпа городская и рабочая потребительская кооперация Сибири получила «в
наследство» от периода военного коммунизма часть столовых. Некоторые из них в условиях острой конкуренции
с частным капиталом и недостатка средств у рабкоопов и
ЕПО обанкротились, другие были закрыты под нажимом
рядовых пайщиков, т.к. часто их деятельность не приносила прибыли. Тяжелое испытание временем выдержали
те предприятия общественного питания, которые сумели
наладить рентабельную работу.
В функционировании городской и рабочей потребительской кооперации Сибири в 1926–1929 гг. в связи с
переходом к индустриализации произошли кардинальные изменения. Во-первых, происходил быстрый рост
городского населения Сибири. Увеличивалась также
численность работников железнодорожного и водного
транспорта. Во-вторых, сократилось кредитование
кооперации со стороны государства. В-третьих, в рамках «наступления социализма по всему фронту» коммунистическая партия и советское государство требовали расширения торговой работы кооперации за счет
вытеснения частного капитала. Поэтому основным видом деятельности городской и рабочей потребительской кооперации Сибири была торговая, а производственная имела вспомогательное значение. Необходимо
отметить и такую характерную особенность второй
половины 1920-х гг., как проведение различных кампаний, к тому же часто совпадающих во времени – за
снижение розничных цен, за режим экономии, сокращение административно-управленческих расходов,
организацию социалистического соревнования и т.д.
В этих условиях среди различных видов производственной деятельности городской и рабочей потребительской кооперации СССР в 1926–1929 гг. преимущественное развитие получили общественное питание и
хлебопечение. Президиум Церабсекции 14 января
1926 г. утвердил тезисы П. Кожаного «Об общественном питании», где «организация общественных столовых» была признана «одной из основных задач рабочей
кооперации, …призванной содействовать улучшению
быта рабочих». В данном документе отмечалось также,
что многие рабочие кооперативы не развили их широкой сети, в основном из-за убыточности. Поэтому были
предложены пути ее преодоления: механизация производственных процессов, рационализация, подготовка
70
квалифицированных кадров и т.д. Средства на эти цели
предлагалось изыскивать созданием специальных фондов общественного питания при городских и рабочих
кооперативах за счет отчислений из прибыли потребительского общества, взносов пайщиков и выделения
определенной суммы денег профсоюзными, советскими и хозяйственными органами [10. Л. 143–145].
Реализация мер по развитию общественного питания проходила в трудных условиях. Так, в начале
1926 г. Омский ЦРК располагал двумя столовыми, которые принесли за январь–март убыток 2 922 руб.
66 коп. Правление объясняло это большими расходами
на ремонт, существенной по размерам арендной платой
и недостатком опытных работников. Предпринятые им
усилия по рационализации уже имеющихся и открытие
еще двух столовых способствовали получению небольшой прибыли за апрель–май, которая составила
327 руб. 65 коп. [11. Л. 24, 257]. На начало октября
1927 г. столовые Омского ЦРК отпускали 700 обедов в
день и занимали первое место среди всех организаций
общественного питания (45% всех обедов) [12]. Но позитивные изменения происходили не повсеместно: так,
столовая № 1 Иркутского ЦРК при пропускной способности 700 обедов в день только за май – сентябрь
1926 г. принесла 2 078 руб. убытка [13].
Общее количество столовых в Сибири с 32 на 1 октября 1926 г. увеличилось к 1 октября 1927 г. до 83 с
ежедневной пропускной способностью в 16 тыс. обедов. Однако существенным недостатком являлось их
неравномерное размещение: 58 столовых (70%) было
сосредоточено в 5 крупных городах. Распределение их
по различным организациям выглядело следующим
образом: городской и рабочей кооперации принадлежало 24 столовых (28,9%) и 44% удельного веса в обороте, «Нарпиту» – 9 (10,8%) и 16% удельного веса в
обороте, государственным и общественным организациям – 26 (31,4%) и 25% удельного веса в обороте, частникам – 24 (28,9 %) и 15% удельного веса в обороте
[14. С. 5]. В некоторых городах доля предприятий общественного питания, принадлежащих городским и
рабочим кооперативам, была значительно выше. Так,
Новосибирский ЦРК в декабре 1927 г. располагал
9 столовыми (50% от их общего количества в городе),
4 находилось в ведении других кооперативных и государственных учреждений (22,2%) и 5 – частных
(27,8%) [15. Л. 2]. Таким образом, городская и рабочая
кооперация стала ведущей организацией в деле постановки общественного питания. Что же касается деятельности паевого товарищества «Нарпит» в Сибири,
то она потерпела неудачу из-за недостатка необходимых денежных средств, больших расходов, ошибок
руководства, отсутствия общественного контроля.
В ряде городов – Барнауле, Томске, Щегловске, Ленинске – местные отделения «Нарпит» по причине убыточности были ликвидированы (хотя имели преимущества перед рабочей кооперацией). В других городах,
например в Омске, ставился вопрос о сохранении сети
столовых «Нарпита» с обязательным условием улучшения качества их работы.
Несколько лучшей постановкой дела отличались
столовые ЦРК и городских потребительских обществ
Сибири, которые «…вели правильную работу по раз-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
витию общественного питания; отпустив (за
1926/27 г. – Н.В.) 1 757 700 обедов, сделали оборот в
1 079 903 руб.» [14. С. 5]. Калорийность обедов в них
была выше, чем в ряде западных регионов: в Томске –
2000 калорий, Новосибирске – 1900, тогда как в Ленинграде – 1450, Украине – 1500–1700, Ростове-на-Дону –
около 1200. Отпускные цены на обеды в столовых сибирских ЦРК колебались от 54,2 коп. до 29,5 коп. (по
другим организациям – от 65,2 коп. до 34,3 коп.). Это
зависело от размера накладных расходов, которые составляли от 40,9 до 20,5 процентов к обороту, или на
один обед от 20,8 до 6 коп. Величина расходов, в свою
очередь, зависела от постановки работы в столовых и
от квалификации аппарата – на него приходилось от
11,5 до 4 коп. за обед [14. С. 6]. Преобладание среди
персонала большинства столовых работников низкой
квалификации влияло на пропускную способность,
качество блюд, величину расходов. Острой проблемой
являлось санитарно-гигиеническое состояние столовых. Газетные материалы нередко сообщали о неблагополучии в этой сфере. Так, «Красное знамя» в мае
1926 г. поместило выдержку из обследования студенческой столовой, действующей по договору городского
студенческого бюро с правлением Томского ЦРК:
«кухня особой чистотой не может похвалиться. Имеются в изобилии тараканы и мухи. Котлы… имеют неряшливый вид и кислый запах. Тарелки подаются невытертыми. Посудные полотенца и фартуки на служащих имеют грязный вид» [16]. Для преодоления этих
недостатков совместно с профсоюзами предполагалось
проведение различных учебно-курсовых мероприятий,
введение плановых начал в работу предприятий общественного питания, повышение трудовой дисциплины,
рационализация производства, соблюдение строгого
режима экономии, улучшение правового и материального благосостояния работников столовых т.д.
Особое значение в улучшении качества обслуживания
предприятиями общественного питания придавалось деятельности общественности – профсоюзам, лавочным
(столовым) комиссиям, женскому активу и т.д. Журнал
«Кооперативная Сибирь» в декабре 1927 г. отмечал, что
«общественность в столовых поставлена совсем плохо.
Профорганизации в производстве принимают слабое участие. Кооперативный актив в работу по наблюдению за
деятельностью столовых не втянут. Прикрепленные к
столовым лавочные комиссии ограничиваются лишь
внешним осмотром, не вникая в работу предприятий…
Женщины также не втянуты в работу по рациональному
построению общественной кухни». Далее были приведены примеры положительного влияния общественности на
деятельность столовых: «проверка администрации столовых профорганами в Омске уменьшила расходы, понизила отпускные цены и т.д. Поднятая томской газетой общественность – смотр – дал улучшение не только качества обедов, но и самой постановки работ Томского ЦРК в
деле общественного питания» [14. С. 6]. В результате 6
столовых Томского ЦРК за первое полугодие 1927–1928
хозяйственного года дали чистой прибыли 1 880 руб. 29
коп., что составило 1% к торговому обороту [17. С. 17].
В многочисленных решениях партийных, советских, профсоюзных и кооперативных органов отмечалось значительное отставание роста предприятий об-
щественного питания от темпов развития промышленного строительства и резкого увеличения численности
рабочего класса. В этой связи особое внимание обращалось на необходимость приближения предприятий
общественного питания к рабочим окраинам, заводам,
фабрикам и стройкам. Рекомендовалось также не забывать об обслуживании студенчества, безработных,
школьников, сезонных рабочих и приезжающих в город крестьян. Все эти группы должны были получить
питание по ценам, приемлемым для их бюджета. Особенно интенсивно происходило развертывание сети
столовых в горняцких ЦРК (главным образом, в Кузбассе), где был взят курс на обслуживание всех шахтеров горячей пищей. Если на 1 октября 1927 г. в горняцких районах насчитывалось 2 столовых, то на 1 октября
1929 г. – 15, а на 1 апреля 1930 г. – 38 (т.е. за 2,5 года
количественный рост предприятий общественного питания составил 1900%) [18. С. 88]. Однако количественный рост не всегда сопровождался одновременным
повышением качества работы сети общественного питания. Деятельность значительной части столовых попрежнему была нерентабельной, в том числе и в горняцких районах. В отчетном докладе «О деятельности
Анжеро-Судженского рабочего кооператива “Углекоп”
за 1927/28 г.» отмечалось, что убыток четырех столовых составил 7 663 руб. 85 коп., а прибыль – в размере
4 709 руб. 80 коп. – обеспечила работа трех буфетов
[19. Л. 124]. В крупных городах рентабельность кооперативного общепита в еще большей степени зависела
от деятельности буфетов, бильярдных, ресторанов, гостиниц и пр. Так, общая прибыль предприятий общественного питания новосибирского ЦРК за 1926/27 г.
составила 10 318 руб., тогда как работа столовых принесла 13 340 руб. убытка, а деятельность буфетов,
бильярдных и пр. – 23 653 руб. прибыли [20. Л. 20].
Первый пятилетний план развития народного хозяйства определял главную роль в развитии общественного питания потребительской кооперации. Ее помощником должны были стать местные товарищества
«Нарпит». Резолюция 41 собрания уполномоченных
Центросоюза по отчетным докладам правления Центросоюза, Церабсекции и Транпосекции, состоявшегося в июле 1928 г., ориентировала всю систему на ускоренное строительство «…хлебозаводов, фабриккухонь, столовых, требующих колоссальных затрат.
Потребительская система должна с особой настойчивостью собирать средства в фонд долгосрочного кредитования, предназначенный на удовлетворение нужд
капитального строительства» [21. С. 115]. Благодаря
усилиям руководства Сибкрайсоюза, городской и рабочей потребительской кооперации Сибири, а также всех
заинтересованных организаций сеть столовых на территории края на 1 октября 1929 г. насчитывала 84 ед., а
на 1 октября 1930 г. – 136 [18. С. 88]. Одновременно
происходило увеличение предприятий общественного
питания и по группе «прочих», в которую входили
культурные чайные и самостоятельные буфеты. Создаваемые в рабочих центрах чайные должны были стать
очагами политической, кооперативной и антиалкогольной пропаганды в рамках широкого общественного
движения «За новый быт». Они «…должны быть радиофицированы, снабжены газетами, журналами, шаш71
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ками. В… чайных должны отпускаться закуски по недорогим ценам…» [22. С. 27]. Если на 1 октября 1928 г. в
Сибири насчитывалось всего 34 самостоятельных буфета,
то на 1 апреля 1930 г. – 7 культурных чайных и 83 буфета
(в том числе 44 железнодорожных) [18. С. 89]. Малое количество чайных объясняется стремлением кооперативных работников сделать из них рентабельные в торговом
смысле учреждения, недостатком средств на пропаганду
и культурно-массовые мероприятия. Кроме этого, развитию культурных чайных мешал высокий налог, которым
они облагались наравне с пивными.
Бурный рост количества предприятий общественного питания стал возможен благодаря привлечению
средств из различных источников, т.к. собрать их силами одной городской и рабочей потребительской кооперации было невозможно. Промышленные предприятия выделяли их из фондов капитальных затрат, профсоюзы – из фондов улучшения быта рабочих, советы –
из местного бюджета и правительство – из государственного бюджета.
В соответствии с ростом сети предприятий общественного питания Сибири постоянно увеличивался выпуск готовой продукции. Если в течение 1926/27 г. было отпущено 1,8 млн обедов, то в 1928/29 г. – 3,6 млн.
Росли и годовые обороты предприятий общественного
питания: с 1,14 млн руб. за 1926/27 г. они увеличились
в следующем, 1927/28 г., до 2,28 млн руб., а в 1928/29 г.
поднялись до 5,04 млн руб. За первое полугодие
1929/30 г. оборот по общественному питанию составил
6 млн руб. [18. С. 89].
В целом во второй половине 1920-х гг. происходили
кардинальные изменения в количественном росте предприятий общественного питания в Сибири. Однако их
производственная база оставляла желать лучшего – преобладали предприятия кустарного типа, частичная механизация была введена в незначительных размерах (Новосибирск, Иркутск, Красноярск, Барнаул). Серьезной
проблемой являлось также и наличие соответствующих
санитарно-гигиеническим нормам помещений. Большинство кооперативных столовых располагалось в неприспособленных зданиях, как правило, отсутствовали
хранилища для продуктов. Кроме того, значительная
часть столовых работала с большой перегрузкой.
Таким образом, деятельность городской и рабочей
потребительской кооперации Сибири по развитию общественного питания в 1920-е гг. получила определенное развитие. Не имея должного опыта в организации и
содержании сети столовых, других предприятий общественного питания, постоянно испытывая недостаток
средств на эти цели, городская и рабочая потребительская кооперация Сибири в конце 1920-х гг. сумела занять лидирующие позиции в данной отрасли. Что же
касается рентабельности подобных предприятий, то
она зависела от рыночной конъюнктуры, квалификации
работников, их умения организовать прибыльное производство. Кроме того, зависимая от государства кооперация проводила политику «низких цен», что существенным образом влияло на величину доходов потребительских обществ как от торговли, так и от предприятий общественного питания.
ЛИТЕРАТУРА
1. Российский государственный архив экономики (РГАЭ). Ф. 526. Оп. 1. Д. 5.
2. Государственный архив Новосибирской области (ГАНО). Ф. Р-1131. Оп. 1. Д. 46.
3. ГАНО. Ф. Р-1131. Оп. 1. Д. 177.
4. Махов В. Потребительская кооперация Сибири. Новониколаевск, 1923.
5. РГАЭ. Ф. 526. Оп. 2. Д. 162.
6. Отчетный доклад Правления Томского ЦРК с 1 января по 1 декабря 1925 г. // Материалы 4-го собрания уполномоченных Томского ЦРК. 3–
5 января 1926 г. Томск, 1926.
7. Игнатов Е. Организация общественного питания – путь к новому быту. М.; Л., 1927.
8. Краткий отчет правления паевого товарищества «Нарпит» за 1925/26 год. М., 1927.
9. ГАНО. Ф. Р-794. Оп. 1. Д. 18.
10. РГАЭ. Ф. 526. Оп. 2. Д. 155.
11. РГАЭ. Ф. 526. Оп. 2. Д. 63.
12. Рабочий путь. 1927. 22 окт.
13. Власть труда. 1926. 16 нояб.
14. Кооперативная Сибирь. 1927. № 23.
15. ГАНО. Ф. Р-794. Оп.1. Д. 35.
16. Красное знамя. 1926. 8 мая.
17. Кооперативная Сибирь. 1928. № 11.
18. Потребительская кооперация Сибири в 1927–28 и 1928–29 гг. (Отчет IV собранию уполномоченных Сибкрайсоюза). Новосибирск, 1930.
19. ГАНО. Ф. Р-288. Оп. 1. Д. 466.
20. ГАНО. Ф. 794. Оп. 1. Д. 35.
21. Любимов И.Е. Два года работы потребительской кооперации. М., 1929. Приложение.
22. Союз потребителей. 1929. № 8.
Статья представлена научной редакцией «История» 22 января 2010 г.
72
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
УДК 93/99 (4/9)
А.В. Литягина
ВОЗДЕЙСТВИЕ ПРОСВЕЩЕНИЯ НА ОБРАЗ ЖИЗНИ НАСЕЛЕНИЯ
В ЗАПАДНО-CИБИРСКИХ ГОРОДАХ ВО ВТОРОЙ ПОЛОВИНЕ XIX – НАЧАЛЕ ХХ в.
Показаны распространение различных явлений просветительской культуры в повседневной жизни горожан Западной Сибири
второй половины XIX – начала ХХ в., постепенное утверждение прогрессивных ценностей в общественной и частной жизни;
роль общественных организаций, интеллигенции, разночинцев, различных частных лиц в организации культурнообразовательных центров, просветительской работы среди населения; возникновение принципиально новых явлений в образе
жизни людей, связанных с книжной культурой.
Ключевые слова: просвещение; культурно-просветительские мероприятия; книги; библиотеки; музеи.
Цивилизационное развитие неразрывно связано с
просвещением, научным прогрессом. Основой просветительской культуры является образование. Через школы, институты, общественные организации идет распространение научных ценностей, достижений духовной
человеческой деятельности. Чем шире распространяются ценности прогресса, тем сильнее образ жизни населения связан с книгой, знаниями, высоким искусством,
полезным общением. Образ жизни – понятие весьма
широкое. Оно включает в себя формы повседневной
культуры, нормы и манеры поведения, виды и характер
деятельности, досуг, традиции и праздники.
Просветительские ценности в середине XIX в. в городах Сибири еще не получили широкого распространения. Основная масса населения была неграмотной и малограмотной. Учебных заведений в регионе было ничтожно мало. О том, как настороженно, неодобрительно
тяга некоторых представителей молодого поколения к
книгам и знаниям воспринималась людьми зрелого возраста в 50-х гг. XIX в., показывает в своих воспоминаниях тюменский купец Н.М. Чукмалдин: «Вы что это,
книги завели? – строго заговорил хозяин. – И проводите
время за чтением книг, а хозяйским делом манкируете?
Вот посмотрите-ка, маменька, – развертывая книгу и
показывая ее неграмотной матери, продолжал хозяин, –
что у них за книги: физика Писаревского, техническая
химия Ходнева, сочинения Жуковского!
– Я давно говорю, – ответила Аграфена Ивановна, –
к добру это не приведет. Ну читали бы что божественное, а то накося, как ты, Ванюша, назвал книгу-то?
– Физика, маменька.
– Господи, помилуй! Фезика какая-то. От роду моего не слыхала такой книги. И на что им она?
– Нам хочется узнать, что такое теплота, свет, – заявил я, запинаясь.
– Да разве вы не знаете, что солнышко светит, а
огонь греет? Какого вам рожна еще нужно?
– А я хочу узнать, какое корье действует на кожу, –
вставил мой товарищ.
– Иди в заводи и работай, вот и узнаешь, – резко и
наставительно перебил его хозяин. <…>
– Возьмите ваши книги, – резко заявил хозяин, – и
чтобы я больше их у вас не видел. Занимайтесь лучше
делом» [1. C. 101].
Однако с увеличением численности учебных заведений, ростом числа грамотных людей отношение к
книгам и знаниям менялось. Определяющую роль в
формировании нового образа жизни и книжной культуры играли учебные заведения. Они находились в
центре формирования социальной среды, приобщая к
знаниям молодое поколение и в какой-то степени влияя
на родителей учеников, старшую генерацию. Это происходило как в рамках обычной учебной деятельности,
так и на внеклассных мероприятиях. Проведение в
школах литературно-музыкальных вечеров, публичных
чтений и иных развивающих личность занятий способствовало популяризации знаний, росту влияния новых
культурных тенденций. Реализовывалась характерная
для просветительских центров потребность в духовной
самоотдаче. Здесь организовывались дополнительные
занятия, нацеленные на духовное развитие личности.
Так, уже в начале 60-х гг. педагоги Тобольской гимназии выступили с инициативой проведения публичных
лекций [2]. По сути, это были просветительские мероприятия для учеников и их родителей.
В 60-е гг. XIX в. интерес к книгам, чтению все же в
сибирских городах был ограничен. Можно говорить о
популярности просвещения лишь в узких кругах в этот
период. Так, Л.П. Рощевская писала о тобольской интеллигенции этих лет, демократах-разночинцах (учителя, врачи, некоторые чиновники), которых насчитывалось человек тридцать. Среди них было установлено
постоянное культурное общение, обмен книгами и
журналами. При этом все же затрагивались и другие
социальные слои: книги давали гимназистам, обменивались печатной продукцией с городской чиновничьей
верхушкой [3. С. 38, 42]. Подобные разночинские
кружки существовали в это время и в других городах
Сибири [4. C. С. 32–33]. Нередко душой таких кружков
были политические ссыльные. В это время были популярны
музыкально-литературные,
литературноразговорные вечера, где читали и обсуждали новинки
литературы и публицистики, музицировали, говорили о
назревших местных проблемах.
Формой выражения новой культуры и одновременно способом её распространения являлись общественные организации. К 1917 г. просветительская культура
в западно-сибирских городах приобрела уже значительные масштабы; можно говорить о характерной атмосфере в ряде центров, о тесной связи общественной
жизни с просветительством. Объединения стали отражением ценностных трансформаций в среде интеллигенции. В образованных кругах распространилась идея
служения русскому обществу, в том числе и понятие
долга нести свет просвещения в массы. Многие мыслители этого времени говорили и писали о важности просвещения народа для благоденствия государства, его
стабильности [5. C. 31–32].
Обществ в регионе возникает большое количество.
Как подсчитывает Е.А. Дегальцева, в Томске насчиты73
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
валось 88 общественных формирований, возникших в
рассматриваемый период и функционировавших разные сроки, в Барнауле – 26, в Бийске – 19, в Новониколаевске – 16, в Омске – 68, в Тобольске – 60 и т.д. [6.
С. 255–285]. Большинство из них ставили просветительские цели и являлись самыми массовыми по составу. Активисты обществ были инициаторами многих
благих дел на ниве образования и культуры, организаторами разумных полезных развлечений для населения.
Д.И. Попов указал на большую роль в развитии сферы внешкольного образования обществ попечения о начальном образовании, которые открывали воскресные
школы, профессиональные классы и мастерские, бесплатные народные библиотеки-читальни, музеи, организовывали народные чтения, проводили научнопопулярные и образовательные лекции [5. С. 54]. Благодаря инициативе общественных организаций в городах
стали проходить публичные чтения светской литературы. Народ собирался в школьных зданиях, помещениях
библиотек, Народных Домах. Популяризация произведений известных писателей, приобщение к художественным, эстетическим ценностям, научным знаниям,
несомненно, способствовали подъему культурного уровня людей, формированию высоких духовных запросов.
Это отразилось в материалах периодической печати
того времени. Так, в «Сибирском слове» существовала
даже специальная рубрика «В обществах», где давалась
информация о проводимых мероприятиях, вечерах и т.п.
Почти в каждом номере помещались сообщения или
объявления о деятельности томских обществ, о проведении ими литературных, музыкальных вечеров [7. № 2.
C. 91]. В Тобольске постоянные чтения проходили в
трех частях города, число посетителей составляло от 98
до 400 человек. Кроме того, был проведен литературный
вечер в честь писателя В.Г. Короленко [8].
Впечатления о народных чтениях («читках») дошли
до нас и в воспоминаниях старожилов. Так, по данным
устной истории Б.Х. Кадикова, в Бийске народные чтения проходили в трех местах и пользовались огромной
популярностью. Народ по вечерам спешил на «читки»,
где жаждал услышать продолжение событий, описанных в литературном произведении. Впрочем, не все
участвующие в народных чтениях люди спешили послушать книгу, просветиться. Часть народа воспринимала чтения как способ заполнить свой досуг, послушать музыкальное сопровождение. Так, в Томске в
1899 г. общество попечения о начальном образовании
проводило публичные чтения без дополнения другими
видами искусства, «считая более целесообразным стараться о привлечении слушателей в народные аудитории не аксессуарами в виде музыки и пения, а содержательностью и лучшей постановкой самого чтения». В
результате комиссия по устройству народных чтений
констатировала понижение посещаемости литературных вечеров [9. Л. 16].
Организация народных чтений приводила к обсуждению ряда вопросов, с ними связанных: о кандидатурах чтецов, помещениях, дополнении мероприятия музыкальными, драматическими номерами, об оплате
лекторам. Что касается последнего, то практически
повсюду работа организаторов, чтецов этих мероприятий осуществлялась на добровольной и безвозмездной
74
основе. Безусловно, в конце XIX – начале ХХ в. народные чтения стали неотъемлемой частью городского
пространства, а для многих их посещение прочно вошло в повседневную жизнь.
Значительными просветительскими мероприятиями
являлись публичные научные и научно-популярные
лекции, которые по тематике и содержанию отличались от общедоступных народных чтений. На таких
лекциях давались специальные сведения, рассчитанные
на более подготовленную, заинтересованную аудиторию. Инициатива проведения таких мероприятий принадлежала опять-таки общественным организациям. В
Томске общество попечения о начальном образовании
приглашало слушателей на публичные лекции преподавателей Томского университета, а в начале ХХ в.,
кроме того, на лекции преподавателей технологического института. Заинтересованные лица и учреждения
городов региона могли сделать заявку на проведение
лекций определенной тематики при условии оплаты
труда лектора [10. Л. 11]. Приглашения поступали от
отделов общества попечения о начальном образовании
и от некоторых других организаций. Лекторы освещали
вопросы по различным областям науки: по медицине,
ботанике, физике, химии, географии, геологии, а также
по краеведению. Организаторы жаловались на недостаточную посещаемость лекций, их неокупаемость [11.
От. II. С. 68]. Однако общественность не отказывалась
от их организации. Общественные формирования рассматривали публичные лекции как один из немногочисленных источников пополнения кассы их благотворительного фонда. Так, в 1902 г. Омское общество попечения о начальном образовании обратилось в Западно-Сибирский отдел Русского географического общества с просьбой устроить публичные лекции, а вырученные средства пожертвовать на нужды просвещения.
Отдел РГО откликнулся на эту просьбу. Было организовано две лекции. Первая посвящалась русскояпонской войне, и сбор с неё планировалось передать
на нужды Красного Креста. Вторая была на тему «Санитарная обстановка города вообще и в частности Омска». Сбор от неё предназначался на нужды общества
попечения о начальном образовании [12. Л. 1].
Публичные лекции устраивались самыми различными общественными формированиями: юридическим
обществом, техническим, сельскохозяйственным, обществом приказчиков, естествоиспытателей и т.д. Традиционным в эти годы становится открытие новых
библиотек. С середины XIX в. проявилась потребность
населения Сибири в доступном получении книг. Создаются публичные библиотеки. Учреждение их в ряде
городов Сибири происходит в конце 1850-х – начале
1860-х гг. Бил открыты платные частные библиотеки в
Тобольске (1859 г.), Барнауле и Омске. Читателей в эти
годы было немного. Одна из причин – достаточно высокая плата за пользование услугами библиотеки [13.
С. 83, 85]. К 1877 г. в Тобольске было четыре библиотеки: при губернском правлении, статкомитете, городском клубе, губернском батальоне. В Тюмени – при
клубе приказчиков и при общественном банке. Значительные фонды имели библиотеки учебных заведений.
Тобольская
губернская
гимназия
насчитывала
6873 тома с 3650 названиями. При Тобольской духов-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ной семинарии находился библиотечный фонд с 4163
названиями книг. Несколько сотен томов книг было в
библиотеках других учебных заведений губернии [14.
Т. II. Л. 436].
Из воспоминаний известного томского просветителя, мецената, общественного деятеля П.И. Макушина
следует, что к 1870 г. в Томске не было ни одной публичной библиотеки. 1 июля 1870 г. П. Макушин открыл частным порядком библиотеку для знакомых с
платой за пользование книг 10 коп. в месяц. Число
подписчиков с 12 выросло к концу года до 73. 4 апреля
1871 г. на просьбу П.И. Макушина о разрешении открыть в Томске публичную библиотеку от губернатора
наконец был получен положительный ответ. К этому
времени фонды состояли уже из 583 названий разных
книг. «С широким оповещением жителей города об
означенном разрешении число подписчиков почти с
каждым днем стало увеличиваться, радуя и окрыляя
меня. Я был в восторге, что мое первое выступление на
широкой публике оказалось таким удачным и отвечающим ее духовным запросам» [15. Л. 2]. К концу
1873 г. библиотека имела около 2000 томов, а число
подписчиков в зимние месяцы доходило до 400 человек. В мае 1873 г. при библиотеке был устроен кабинет
для чтения. Туда были выписаны газеты и журналы.
Как писал П.И. Макушин, кабинет собирал и объединял значительную группу томской интеллигенции. К
концу XIX в. в городе имелась также библиотека общества попечения о начальном образовании Томска, которая была бесплатной [16. Л. 4; 17. Л. 17]. К 1911 г. в
городе насчитывалось уже семь библиотек, общее количество книг в них достигло 318, 4 тысячи. Совокупное число подписчиков – 3589 человек [6. С. 202].
В Бийске в 1885 г. личный почетный гражданин
И.Д. Ребров открыл частную публичную библиотеку.
Впоследствии она была передана городу. 10 декабря
1900 г. городская публичная библиотека Бийска была
открыта официально. Дума выделила 713 руб. 10 коп.
на пополнение фонда и 183 руб. поступило от общества
любителей драматического искусства, всего 896 руб. В
1901 г. дума дополнительно выделяет 68 руб. на приобретение книг зарубежных писателей и 74 руб. 50 коп.
на выписку газет и журналов [18. Л. 39, 41–41об., 44].
В Тобольской губернии большой вклад в развитие
библиотечного дела внес мещанин А.С. Суханов.
В 1886 г. он открыл частную публичную библиотеку с
кабинетом для чтения. Была установлена помесячная
плата за выдачу книг на дом – 10 коп. в 1891 г. при
библиотеке А.С. Суханова по его инициативе состоялось открытие первой в г. Тобольске народной библиотеки. Городская дума ежегодно стала выделять на ее
содержание субсидию в размере 100 руб. Бюджетное
финансирование, а также частные пожертвования привели к заметному увеличению фонда библиотеки (до
905 названий книг, 1119 экземпляров и 28 названий
журналов), а также к росту числа читателей (до
627 человек в 1891 г.) [19. С. 81–82].
О том, что регулярное чтение библиотечных книг
еще не стало для всех горожан привычным делом, говорят отзывы периодики о работе библиотек. Так,
«Восточное обозрение» писало о «низком культурном
развитии» жителей одного из Восточно-Сибирских
городов – Енисейске. Книга для тамошнего обывателя,
как пишет газета, не является предметом первой необходимости, а лишь забава, которой уделяется очень
мало времени, и поэтому редкий читатель не проштрафился (т.е., не вернул книгу вовремя. – А.Л.). Надежда
возлагалась на школы и на открытие при них ученических библиотек, которые бы с детства прививали у
учеников интерес к чтению [20. № 50].
Рост духовных запросов населения стимулировал
развитие книжной торговли и издательского дела. В
90-е гг. XIX в. в каждом городе Сибири (за очень редким исключением), даже в малых городах, имелось от
одного до нескольких книжных магазинов или лавок.
Имелись также частные и ведомственные типографии.
[17. Л. 4, 13, 17, 25, 26, 36; 21. С. 96]. Изучение книжной торговли по отдельным городам приводит исследователей к выводу о том, что продажа книг становится стабильным и привычным фактом жизни горожан в
начале ХХ в. [22. С. 96]. Распространение книготорговли связано также с популярностью определенных книг
среди населения. Прежде всего важна была цена издания. Г.А. Бочанова еще в 1986 г. привела данные, которые и в настоящее время, на наш взгляд, адекватно отражают ситуацию того времени. В 1907 г. в Сибири
продавалась хорошая художественная литература, но
стоила она дорого. «Приваловские миллионы» МаминаСибиряка стоили 2 руб., «Дети капитана Гранта»
Ж.Верна – 1 руб.75 коп., книги В. Гюго по 1 руб. В то же
время пуд крупчатой муки третьего сорта в Томске стоил 1 руб. 50 коп., мяса говяжьего второго сорта – до
4 руб., масла сливочного – 10 руб. 50 коп. – 12 руб. [23.
С. 189]. Для рабочих, средняя заработная плата которых
составляла 249 руб. в год, при больших расходах по содержанию квартиры и питанию, покупка высокохудожественных повестей и романов вряд ли была возможной.
У некоторых более состоятельных лиц (чиновников,
купцов) имелись домашние библиотеки.
Более всего в ходу были лубочные книжки: различные «Сонники», «Оракулы», «Искусство нравиться
женщинам и мужчинам» и т.п., а также дешевая низкопробная занимательно-художественная литература. С
возникновением обществ попечения о начальном образовании началась целенаправленная работа членов этих
обществ по вытеснению с сибирского книжного рынка
плохих книжек более качественной литературой издательств Калмыковой, Поповой, Вольфа, Павленкова,
Маркса, Сытина, а также фирмы «Посредник» [21.
С. 94–95]. Более доступной для широких кругов населения были книги по цене от 50 коп. и ниже. Большой
популярностью пользовались народные книжки издательства «Посредник», которые продавали по 1,5 копейки за штуку. Это были рассказы Короленко, Л. Толстого, Н. Лескова и других известных авторов. Однако
наряду с этим лубочная литература все же продолжала
оставаться весьма распространенным предметом продажи на книжном сибирском рынке.
О распространении просветительской культуры в
сибирских городах говорит и появление книгоиздающих центров в регионе. Если в 1860–1870-е гг. таковых
было всего лишь несколько, то в 1880–1890-е гг. таких
городов становится уже 23 [24. С. 26]. По мере развития местного книгопечатания и расширения книжной
75
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
торговли тиражи сибирских изданий растут. В 1890-х
гг. большими тиражами выходит ряд просветительских
изданий, предназначенных для народа: «Очерки Сибири для народного чтения. Очерк 1. Иркутская губерния» (Иркутск, 1897) – 1 тыс. экз., брошюры П. Пудовикова «Где гибнут миллионы денег и народное здоровье» (Тобольск, 1893) – 1035 экз., Н.Л. Шмитца «Лекция о холере» (Омск, 1893) – 2 тыс. экз., «Краткие сведения о кобылке, повреждающей травы и посевы в Тобольской губернии» (Тобольск, 1892) – 3 тыс. экз. К
концу века большими тиражами начинает издаваться
учебная и правоведческая литература [24. C. 138].
В.Н. Волкова, указывая на нетоварный в целом способ
существования сибирского книгоиздания на начальных
этапах его развития, приводит примеры успешного обращения некоторых местных изданий в покупательской
местной среде. Таковыми оказались литературный
сборник «Сибирские рассказы» (Иркутск, 1862), «Памятные книжки Якутской области» на 1871 и 1891 гг.,
«Первый Восточно-Сибирский календарь на 1874 г.»,
книга К. Голодникова «Тобольская губерния накануне
300-летней годовщины завоевания Сибири» (Тобольск,
1881) [24. C. 170]. С середины 90-х гг. XIX в. в Сибири
складываются возможности для стабильного существования коммерческого книгоиздания. В.Н. Волкова указывает на успешное распространение именно с этого
времени «Сибирского торгово-промышленного и справочного календаря на … год» и приводит слова его составителя о том, что число подписчиков «с каждым годом увеличивается вместе с тем благосклонным сочувствием, которое оказывается …изданию» [24. C. 170].
В начале ХХ в. в связи с успешным социальноэкономическими и культурным освоением региона укрепляются прежние книгоиздающие центры, появляются новые. Увеличивается число типографий в сибирских городах. Так, в Новониколаевске в 1910 г. было
две типографии, в 1913 г. – уже четыре [25. Л. 61, 35].
Это было связано с увеличением числа издаваемых в
городах газет и журналов. В 1913 г. в Сибири издавались 31 журнал и 86 газет. В крупных центрах их число
было выше, чем в средних и малых городах. Так, в Омске в 1893–1914 гг. издавалось 65 газет. Однако большинство из них выходили в разное время и издавались,
как правило, не более года [26. С. 133].
В общественный быт горожан Сибири последней
трети XIX – начала ХХ в. широко входят местные издания, обращенные к народу с полезными практическими наставлениями. Речь идет о советах здравоохранительного порядка – как уберечь себя и скот от инфекционных заболеваний. Такие издания, как пишет
В.Н. Волкова, выходили в самых разных города региона. В Тобольске, Тюмени, Кургане, Томске, Красноярске издаются работы с красноречивыми названиями
«Наставления о том, что такое сибирская язва, от чего
она бывает и как предохранить и лечить лошадей и
других животных (а также человека) от этой болезни»,
«О свойстве холеры и ее проявлении; правила личной
предосторожности от заболевания холерой и первоначальная помощь заболевшим до прибытия врача», «Необходимые меры против чумы рогатого скота» и т.п.
[24. С. 119]. О том, что такие работы были востребованы у населения, говорят факты их многократного пере76
издания. На протяжении всего периода органы городского самоуправления использовали распространение
подобных брошюр в массах как один из возможных
методов предотвращения эпидемий. В 1910 г. на заседаниях городских дум (Новониколаевска, Бийска и др.)
принимались решения о срочном распространении издания «Что такое холера и как себя от неё уберечь».
С конца XIX в. все заметную роль в культурной
жизни губернских центров начинают играть музеи. В
Омске с 1970-х гг. функционировал музей, созданный
при Западно-Сибирском отделе Русского географического общества [27. Л. 58]. В Томске возникло много
музеев: научные музеи университета, педагогический
музей учебных пособий, музей прикладных знаний при
обществе попечения о начальном образовании, музей
пчеловодов [28. С. 69–70]. Тобольский музей располагал ценными научными коллекциями, библиотекой,
большим залом для научных собраний и популярных
лекций. Однако периоды активной просветительской
работы сменялись периодами затишья в его деятельности. Бурной культурно-просветительской работы не
наблюдалось. Зал музея пустовал. Распорядительный
комитет собирался нерегулярно [29. С. 32–33].
В конце XIX – начале ХХ в. в культурном сознании
сибирских горожан происходят большие перемены.
Они связаны с широким распространением просвещения, просветительских ценностей, популяризацией высококультурных достижений в массах. Речь идет о появлении молодого поколения людей, изучивших основы русской истории, географии, литературы и других
наук, приобщившихся к культуре книги. Однако процесс восприятия и усвоения просветительских ценностей не ограничивался только частью людей; распространение образовательной культуры затрагивало все
городские слои, хотя и в разной степени. Внешкольная
деятельность просветительских организаций, проведение литературно-музыкальных утренников и вечеров,
праздников, переименование улиц в честь великих людей и т.д. способствовало созданию новой духовной
атмосферы в городах.
Ярким примером появления нового в культурном
сознании сибирских горожан является приобщение к
творческому наследию великого национального поэта
А.С. Пушкина. Известный зарубежный пушкинист
П. Дебрзени пришел к выводу, что Пушкин в России в
конце XIX – начале ХХ в. стал неотъемлемой частью
сознания большинства россиян, так же, как Шекспир
для англоязычных людей. Одним из показателей распространения работ поэта является их публикация. К
100-летию со дня рождения Пушкина в 1899 г. на каждого четвертого россиянина приходилось по 1 тому
стихов Пушкина [30. С. 164]. Во всех городах отмечался юбилей Александра Сергеевича. На собрании общества попечения о начальном образовании в Томске было решено устроить литературно-музыкальное утро,
выдать всем окончившим в отчетном году ученикам
школ общества по экземпляру сочинений великого поэта, открыть бесплатную библиотеку-читальню его
имени. Юбилею был посвящен целый ряд мероприятий. 16 мая был устроен памятный вечер учителями
воскресных школ. 25 мая прошел большой концерт в
театре купца Королева. 27 мая Советом общества по-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
печения о начальном образовании было устроено большое народное гуляние в городском саду, который был
украшен транспарантами, флагами, вензелем поэта и
т.п. Каждому входящему в сад раздавались бесплатно
портреты поэта с его краткой биографией. Собралось
более 2 000 человек. 30 мая комиссия народных чтений
устроила бесплатное литературно-музыкальное утро в
зале публичной библиотеки. На нем председатель комиссии Н.В. Борзов прочитал биографию поэта, отрывки из его произведений, были исполнены арии из опер.
Утро посетило, в основном, «простонародье», около
500 человек [9. Л. 4–7].
В Бийске празднование началось с церковной литургии с участием всего городского духовенства и двух
хоров певчих. Затем все направились в сад при архиерейском доме. Вначале торжественных выступлений
школьный инспектор («наблюдающий над городскими
училищами») зачитал биографию великого поэта с перечислением в хронологическом порядке его лучших
произведений. Здесь учащиеся всех городских училищ
читали стихотворения, между чтением которых выступал хор певчих. Торжественный акт закончился исполнением народного гимна. Общество организовало раздачу детям подарков. Каждый из оканчивающих курс
городских училищ получил полное собрание сочинений А.С. Пушкина, а другие школьники – портрет поэта, какое-либо одно произведение, отдельно изданное
и пакет со сластями и пирожками. «С раскрасневшимися от волнения и радости лицами, заберя все это в охапку обеими руками, дети терялись от удовольствия…
располагались на траве своим лагерем и приступали к
удовлетворению аппетита и любопытства за счет содержимого в интересных для них свертках», – сообщалось в
Сибирском вестнике за 1899 г. Там же сообщалось, что
последовало после окончания этого детского праздника.
Все собравшееся в саду общество разделилось. Именитая публика направилась в общественное собрание на
завтрак, а остальные разошлись по домам отпраздновать
в семье юбилей национального поэта.
На основе изучения некоторых мемуаров, написанных
бывшими школьниками тех лет, П. Дебрзени делает вывод, что «многие россияне постигали родную землю глазами Пушкина. …Школьные антологии произведений
Пушкина играли важную роль на пути осознания себя
россиянами в историческом и географическом плане» [30.
С. 167]. Масштаб знакомства сибирской публики с творениями бессмертного поэта будет представляться более
адекватно, если учесть музыкальные постановки его произведений на театральной сцене, а также издание сборников песен на его стихи («Знаменитые романсы и песни»,
«Золотая арфа» и др.), вхождение лирики поэта в музыкальный репертуар в концертных залах и ресторанах; общее число музыкальных исполнений лирики Пушкина
достигает 2 720 [30. С. 175]. Чествуют и других поэтов и
писателей. В 1915 г. прошло чествование 100-летия со
дня рождения М.В. Лермонтова. Праздновали по традиционной программе: чтение стихов, раздача книг и подарков, присвоение отдельным учебным заведениям имя
М.Ю. Лермонтова [31. Л. 25, 31].
Школьные праздники становятся заметным событием для представителей различных городских слоев,
создают особую атмосферу сопричастности людей к
знаниям и почтение перед ними. Вот как описал
школьный праздник в Томске в 80-х гг. XIX в. современник: «По празднично разукрашенным улицам Томска двигалась обширная процессия в несколько сот
детей со знаменами, на которых красовалась симпатичная и красноречивая надпись: “Ни одного неграмотного!” В детской процессии находилась и масса
взрослых обоего пола. Эта громадная, празднично настроенная толпа направлялась при торжественных звуках впереди шествовавшего оркестра к зданию городской думы. Это был школьный праздник, ежегодно
устраиваемый Макушиным. Таких хороших, светлых
“праздников” я в России до тех пор не встречал и с великим душевным наслаждением принял в нем сердечное участие. Чувствовалось, что в этом празднике сошлись во едино и стар, и млад, люди разных состояний
и званий, и что “школа” в томском населении уже
вполне популяризирована» [32. С. 171].
Сибирская печать отзывалась об отношении общественности к проводимым торжествам. В «Сибирском
вестнике», например, встречаем такую публикацию:
«Близился юбилейный день Л.Н. Толстого, но тоболяки
ничем не думали отметить этот великий праздник литературы. Только городская дума, несмотря на ее индифферентизм к общественным явлениям, в данный
раз оказалась на высоте своего положения. По ее постановлению решено было устроить художественнодраматический вечер в честь великого юбиляра. Приведено в исполнение 15 сентября. В народной аудитории была поставлена пьеса Л. Толстого «Плоды просвещения». Довольно успешно. Аудитория была полным-полна народом; отсутствовало только высшее чиновничество, видимо, убоясь циркуляров. Жаль только,
что распорядители неумело выполнили возложенную
на них городской думой задачу. Вместо художественно-драматического вечера была только одна пьеса. Никакого чествования писателя не было. …Но тоболяки
все-таки послали в Ясную поляну несколько телеграмм, среди них от тобольского музея» [33. C. 78].
В начале ХХ в. в быт Западно-Сибирских городов
проникает такой вид художественной культуры как
изобразительное искусство. Это было связано с возникновением общества любителей художеств в Томске
в 1909 г. Организация этого общества имела значение
не только для того города, где оно возникло, но и для
обогащения художественной жизни других городов
региона, поскольку в 1910-х гг. впервые стали организовываться выставки произведений живописи в центрах, до этого не знакомых с подобными мероприятиями. В Томске же культурная жизнь сразу стала значительно разнообразнее.
Выставки картин в городе стали проводиться регулярно, с переменным успехом. Об этом можно судить
по публикациям в газете «Сибирская жизнь». Так, с
26 декабря по 6 января в Томске проходила 2-я периодическая выставка картин местных художников. Посетителей, как отмечалось в газете, из-за морозов было
мало. Всего за весь период на картины пришли посмотреть 1400 человек. Продано было 60 картин. Известный общественный деятель Сибири Г.Н. Потанин
констатировал успех выставки как скромный, недостатком выставки назвал преобладание жанра пейзажа:
77
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
«…всегда на сибирских выставках господствует пейзажная живопись, что делает их монотонными, скучными и мизерными по содержанию, бедными жизненной
экспрессией» [34. С. 25]. А вот о 5-й выставке картин
газета писала с восторгом. Говорилось о ее небывалом
успехе, о том, что «выставка никогда еще не вызывала
таких разговоров в городе». Успех был достигнут благодаря участию столичных художников, широкому спектру выставляемых работ авторов с разными взглядами
на искусство и технику живописного исполнения [34.
C. 64, 66]. Хороший отзыв был и о 6-й выставке 1914 г.,
отмечалось, что уровень представленных работ сибирских художников был выше, чем в прошлом году. Правда, ничего не говорилось о количестве посетивших выставку и о числе проданных картин [34. C. 79].
Кто посещал сибирские выставки картин? В газетах,
как правило, не анализировался состав посетителей,
однако иногда сообщалось, что это событие своим
приходом удостоил губернатор и какие-либо другие
видные чиновники. И, конечно же, организовывалось
посещение выставки учащимися. Так, в публикации о
томской выставке конца ноября – начала декабря
1913 г. говорилось, что ее осмотрели ученицы женского городского двухклассного училища, Мариинской
гимназии, ученики 2-го реального и духовного училищ
[34. C. 76].
Очень многое в этот период в художественной жизни сибирских городов происходило впервые. Газета
отражала новые элементы культуры, нередко указывая,
что «такого еще никогда не было». О выставке 1909 г.
сообщалось, что «такого рода живопись в таком количестве в Томске видят впервые». Речь шла об экспонировании картин томских художников и барнаульского
живописца А.О. Никулина. О художественно-фотографической выставке 1913 г. сообщалось, что подобного
до сих пор не было не только в Томске, но и во всей
Сибири [34. C. 67]. Отмечалось об организации первых
в истории этих городов выставок в Бийске, Новониколаевске. Поиски творческих людей края приводили к
необычным еще для городской публики сочетаниям в
составе выставляемых работ: одновременный показ
картин и фотографий, картин и скульптуры [34. C. 82–
83]. Сообщалось об устройстве семейного вечера, организованного живописцами. На нем обсуждалась выставка картин в Риме, исполнение музыкальных и поэтических произведений. Художница Л.П. Базанова «с
большим успехом экспромтом исполнила итальянскую
песню и на бис произведение Чайковского. Дальше
следовали игра на скрипке А.В. Бездыханова, декламация М.А. Бездыхановой и чтение двух рассказов Чехова» [34. C. 52]. Посещение учащимися выставок также
способствовало
формированию
художественного
мышления у молодых горожан и, в целом, обогащало
общественный быт города.
Посещали выставки уже тысячи людей. Так, газета,
проанализировав выпущенный отдельной брошюрой
отчет Томского общества любителей художеств
(ТОЛХ), познакомила широкого читателя с итогами
работы общества за 1909–1910 гг. Автор статьи «Хроникер» констатировал о немалых результатах работы
ТОЛХ. Особо им были отмечены такие дела общества,
как лекция А.В. Андрианова об орнаменте, две вече78
ринки совместного рисования с натуры; выставка Гуркина, которую, по сведениям автора, посетило
3250 человек, и выставка ученических работ всех школ
Томска, на которой побывали 2200 человек по билетам
и 465 бесплатно [34. C. 35]. В другой публикации сообщалось, что выставку С.М. Прохорова уже за первые
три дня посетили 1000 человек [34. C. 50].
Однако нельзя переоценивать роль художественной
культуры в структуре досуга населения. Для большинства горожан выставки еще не воспринимались не
только как факты искусства, но, думаю, и как какие-то
значимые факты общественной и культурной жизни. В
то же время их появление означало определенный разворот в социальном быту и сознании, хотя и далеко не
всеми осознаваемый. На первое место в городах по
степени популярности досуговых центров, судя по количеству продаваемых билетов, выходит кинематограф. В городах открываются электротеатры с громкими, фееричными названиями: «Каскад», «Фурор»,
«Прогресс», «Косморама» и т.д. В списке спектаклей и
других увеселений, состоявшихся в апреле 1912 г. в
г. Бийске, указано общее количество проданных билетов – 7053. Из них 665 билетов было продано на спектакли, 378 – на цирк, 6000 – на посещение сеансов кинематографа «Косморама»! [35. Л. 161]. Однако возможности кино использовали и для просветительских
целей. Например, в Омске с лета 1914 г. по решению
местной думы в городском электротеатре «Прогресс»
для учащихся начальных школ по воскресеньям устраивались бесплатные киносеансы. Показывали, например, такие познавательные и развлекательные
фильмы: «Постройка аэропланов», «Оловянные рудники и заводы в Малакке», «Маневры образцовой пожарной команды», «Остров Святой Гильды», «Трагедия
детской души», «Глупышкин примерный гость» [36.
Л. 24; 37. Л. 39].
Тяга к грамотности и книгам также довольно сильно проявлялась у горожан. Вспомним упоминавшегося
уже великого просветителя П.И. Макушина в Томске,
создателя публичной библиотеки, который писал:
«Увеличивающееся год от года число подписчиков
служило все время для меня стимулом к постоянному
пополнению библиотеки новыми книгами» [15. Л. 4].
Постепенно, вместе с расширением сети учебных заведений, организацией новых библиотек, сооружением
Народных Домов, возникновением культурных объединений, появлением новых, цивилизованных видов
развлечения, многое уходило в прошлое: пренебрежение к знаниям и книге, разгульные кутежи купцов,
пьянство, непристойные азартные игры. Этот процесс
замены старых обычаев, установок и ценностей был,
конечно, длительным, затрагивал различные социальные
слои неодинаково. К 1917 г. утверждение просветительства прошло значительный путь. Оно в немалой степени
повлияло на образ жизни людей. Просвещение несло
высокую миссию облагораживания публики, формировало в ней способность понимать и ценить высокие образцы культурного творчества. Можно говорить о том,
что в начале ХХ в. отношение к знаниям и книгам в сибирских городах существенно изменилось по сравнению
с серединой XIX столетия. Численность населения, вовлеченного в организованное получение образования и
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
новые формы культуры, связанные с просветительством,
возрастала. Проходили сложные социокультурные процессы, в том числе усиление светского и ослабление
церковного начал жизни. Росла прослойка образованных
людей, соответствующих по своему образу жизни эпохе
модернизации, претендующих на интеллектуальный
труд, назначаемых и избираемых на ответственные го-
родские должности, в местный административный аппарат управления, в органы общественного самоуправления, работавших в культурно-просветительских организациях. Дифференция на просвещенных и непросвещенных быстрее и интенсивнее проходила, конечно же, в
больших городах, губернских центрах, где была более
развитой сеть учебных заведений.
ЛИТЕРАТУРА
1. Чукмалдин Н.М. Мои воспоминания: Избранные произведения. Тюмень, 1997.
2. Государственный архив Томской области (ГАТО). Ф. 125. Оп. 1. Д. 185.
3. Рощевская Л.П. Круг чтения тобольских демократов (60-е гг. XIX в.) // Распространение книги в Сибири (конец XVIII – начало ХХ в.). Новосибирск, 1990.
4. Матханова Н.П. Сибирский читатель-разночинец (50-60-е гг. XIX в.) // Распространение книги в Сибири (конец XVIII – начало ХХ в.). Новосибирск, 1990.
5. Попов Д.И. Культурно-просветительские общества в Сибири в конце XIX – начале ХХ в. Омск, 2006.
6. Дегальцева Е.А. Общественные неполитические организации Западной Сибири (1861–1917 гг.). Барнаул, 2002.
7. Литягина А.В. Просветительская культура городов Западной Сибири во второй половине XIX – начале ХХ века // Культурологические исследования в Сибири. Омск, 2005.
8. Cибирский вестник. 1904. № 39.
9. ГАТО. Ф. 1582. Оп. 1. Д. 2.
10. Государственный архив Омской области (ГАОО). Ф. 86. Оп. 1. Д. 138.
11. Карпова Н.П. Внешкольное образование // Город Томск. Томск, 1912.
12. ГАОО. Ф. 86. Оп. 1. Д. 120.
13. Куприянов А.И. Русский город в первой половине XIX века: общественный быт и культура горожан Западной Сибири. М., 1995.
14. ГАОО. Ф. 3. Оп. 8. Д. 13315.
15. ГАТО. Ф. 1582. Оп. 1. Д. 20.
16. ГАТО. Ф. 3. Оп. 2. Д. 2651.
17. ГАТО. Ф. 3. Оп. 2. Д. 3674.
18. Центр хранения архивного фонда Алтайского края (ЦХАФАК). Ф. 175. Оп. 1. Д. 17.
19. Мурашова Н.А. А.С. Суханов и развитие библиотечного дела в Тобольской губернии в конце XIX – начале ХХ века // Седьмые Макушинские чтения: Материалы научной конференции. Новосибирск, 2006.
20. Библиотечное дело в Сибири // Восточное обозрение. 1885.
21. Бердников Л.П. Книготорговля в Сибири во второй половине XIX в. // 200 лет книгопечатания в Сибири. Очерки истории книжного дела.
Новосибирск, 1988.
22. Лукьянова Л.С. Из истории книжной торговли в Тюмени (XIX – начало ХХ века) // Пятые Макушинские чтения: Тез., докл. науч. конф.
Новосибирск, 2000.
23. Бочанова Г.А. Внешкольное образование рабочих Сибири в конце XIX – начале ХХ в. // Революционное и общественное движение в Сибири в конце XIX – начале ХХ в. Новосибирск, 1986.
24. Волкова В.Н. Сибирское книгоиздание второй половины XIX века. Новосибирск, 1995.
25. ГАТО. Ф. 3. Оп. 12. Д. 3994.
26. Алисов Д.А. Культура городов Среднего Прииртышья в XIX – начале ХХ вв. Омск, 2001.
27. ГАОО. Ф. 86. Оп. 1. Д. 6.
28. Алисов Д.А. Социально-культурный облик столичных центров Западной Сибири (конец XIX – начало ХХ в.) // Городская культура Сибири:
история и современность. Омск, 1997.
29. Сибирские письма. Тобольск (сонное царство) // Сибирские вопросы. 1908. № 7.
30. Debreczeny P. Social functions of literature. Alexander Pushkin and Russian culture. Standford (Calif.): Standford univ. Press, 1997.
31. ГАОО. Ф. 172. Оп. 1. Д. 181.
32. Чудновский С. Из дальних лет // Вестник Европы. 1912. № 3.
33. Сибирские вопросы. 1908. № 31–32.
34. Хроника художественной жизни Томска 1909–1919 гг.: К 90-летию Томского общества любителей художеств: (По материалам газеты «Сибирская жизнь»). Томск, 2000.
35. ЦХАФАК. Ф. 170. Оп. 1. Д. 539.
36. ГАОО. Ф. 172. Оп. 1. Д. 174.
37. ГАОО. Ф. 172. Оп. 1. Д. 306.
Статья представлена научной редакцией «История» 23 января 2010 г.
79
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
УДК 327. 54
С.Н. Мирошников
ВОССТАНИЕ 16–17 ИЮНЯ 1953 г. В ВОСТОЧНОЙ ГЕРМАНИИ И ЕГО ВЛИЯНИЕ
НА ПРОЦЕСС ФОРМИРОВАНИЯ АДМИНИСТРАЦИЕЙ Д. ЭЙЗЕНХАУЭРА ПОЛИТИКИ
В ОТНОШЕНИИ СТРАН СОВЕТСКОГО БЛОКА (ЯНВАРЬ 1953 г. – ФЕВРАЛЬ 1954 г.)
Рассматривается влияние германской проблемы на процесс выработки политики администрации Д. Эйзенхауэра в отношении
стран восточного блока. Также анализируются последствия для американской политики восстания рабочих в Берлине в июне
1953 г. и взаимоотношения с западно-европейскими союзниками.
Ключевые слова: администрация президента США; Восточная Германия; политика.
Администрация Д. Эйзенхауэра получила в наследство от предыдущей администрации германский вопрос
фактически с уже заданным вектором развития. Поэтому, когда сообщение о начавшихся волнениях в Берлине
пришло в Вашингтон 16 июня утром, новая администрация не предприняла каких-либо чрезвычайных мер. Почему? Ведь в свете жесткой предвыборной риторики
республиканцев о необходимости «освобождения Восточной Европы» события в Восточном Берлине давали
новой администрации прекрасный шанс воплотить в
конкретные дела свои предвыборные заявления.
Во-первых, события в Берлине застали американскую администрацию врасплох [1. С. 12]. Еще весной
1953 г. Верховный комиссар в оккупированной Германии докладывал о том, что позиции коммунистов в
восточной Германии прочны и ничто не предвещает
мощного восстания против власти Социалистической
единой партии Германии (СЕПГ). Даже резко возросший поток беженцев из Восточной Германии весной
1953 г. ведомство Верховного комиссара рассматривало как тактический ход советских властей для создания
трудностей администрации К. Аденауэра в преддверии
ратификации договора о создании Европейского оборонительного сообщества [2. С. 9]. К тому же, администрация, находясь в процессе разработке основополагающих принципов своих взаимоотношений со странами восточного блока, просто не могла иметь конкретных планов действий в подобных ситуациях. Вовторых, все внимание администрации в это время было
обращено на другую часть планеты – Корею, где резко
обострилась ситуация в связи с решением южнокорейского президента Ли Сын Мана отпустить 18 июня всех
северокорейских и китайских пленных, поставив тем
самым под угрозу срыв мирного урегулирования в Корее. Единственной реакцией Вашингтона на события в
Германии явилось решение Совета национальной безопасности (далее СНБ) об отправке дополнительного
вооружения полицейским силам ФРГ [3. С. 1586–1590].
Специальный помощник президента по политике в
условиях холодной воны Ч. Джексон, выполняя поручение СНБ, 22 июня 1953 г. предлагает план Д-45 «Промежуточная стратегия по эксплуатации уязвимости
СССР и его сателлитов». Этот план состоял как бы из
двух частей. Первая часть предлагала двухступенчатый
план активизации психологической и подрывной работы
против СССР и стран Восточной Европы, вторая – конкретные действия по реализации плана использования
событий 16–17 июня в Германии для уменьшения влияния «советского мирного наступления» и позиций Советского Союза в Восточной Германии. В частности,
предлагалось с помощью ЦРУ организовать в Западной
80
Германии движение, которое должно затем распространиться по миру, в поддержку жертв борьбы за свободу и
ежегодно проводить «неделю порабощенных народов»,
значительное внимание уделив жертвам событий июньских событий. Как часть такого движения предлагалось
создать в Берлине памятник жертвам событий 16–
17 июня и проводить ежегодную церемонию в память ее
жертв. Мэр Западного Берлина Эрнст Рейтер сразу же
поддержал эту идею и создал западно-германский комитет для ее реализации [4. С. 389]. Значительное место в
оказании психологического давления на население Восточной части Германии отводилось радиовещанию, в
частности «Радио Свобода» и «Радио в американском
секторе» (далее РИАС). Однако важнейшим элементом
антикоммунистической политики должна стать программа продовольственной помощи жителям ГДР.
План Д-45 был встречен очень холодно, особенно
госдепартаментом. Представители внешнеполитического ведомства США считали, что он провоцирует
агрессивные действия как СССР, так и восточных немцев против Западного Берлина и порождает безосновательные надежды в странах Восточной Европы на американскую интервенцию после начала волнений против существующих режимов [5. С. 133]. Кроме того,
президент на заседании СНБ 18 июня дал четко понять,
что подобные волнения не могут нести серьезной угрозы советскому влиянию непосредственно в этих странах, Советский Союз имеет достаточно сил и ресурсов,
для того чтобы быстро подавить подобные выступления. Любая военная помощь восставшим только увеличит количество жертв и будет бессмысленной. Если
волнения распространятся на СССР или Китай, только
в этом случае следует рассматривать возможность вооруженного вмешательства [1. С. 16].
Ч. Джексон быстро перерабатывает Д-45 с учетом
замечаний на СНБ и добивается его рассмотрения и
принятия 29 июня 1953 г. как СНБ 158 «Цели и действия США по использованию в своих интересах волнений в зависимых странах» [5. С. 133]. Данный документ, который президент подписал 30 июня, был направлен как раз на резкую активизацию политики
США в отношении народов стран Восточной Европы и
СССР и подрыва власти коммунистических партий в
этих странах [6]. Родившись в результате реакции администрации Д. Эйзенхауэра на события 16–17 июня в
Германии, план оказал значительное влияние на последующую линию поведения американской администрации в отношении Восточной Европы и СССР, т.к. попытка имплементации этого плана в реальные поступки показала как его сильные, так и слабые стороны, и
привела администрацию к пониманию невозможности
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
политики «освобождения» в тех рамках и параметрах,
как его понимали в период предвыборной кампании в
рядах будущих представителей республиканской администрации и в близким к ним экспертных кругах.
Реализация данного плана, которая была поручена ведомству Ч. Джексона, фактически представляла собой первую попытку реализации принципов политики «освобождения» на практике (для выполнения этой задачи
Ч.Д. Джексон создает специальную группу «Д 40-45». В ее
функции входило обеспечение планирования операций по
реализации СНБ 158 и создание условий для консолидации
всей политики США в отношении СССР) [5. С. 134]. Волею судеб и обстоятельств именно в отношении Германии
этот план стал наполняться реальным содержанием уже в
период его разработки; именно здесь через небольшой отрезок времени стали понятны пределы в его реализации.
Важнейшим элементом стратегии США по использованию восстания в Берлине явилась программа продовольственной помощи жителям восточного Берлина и
ГДР. Из Нью-Йорка в Гамбург 17, 20 и 21 июля вышли
суда с продовольственной помощью жителям Восточной
Германии. В это время на территории Западного Берлина стали развертываться пункты выдачи данной помощи
[3. С. 1623]. С этого момента (в основном через РИАС)
началось распространение информации среди жителей
Восточной Германии о способе и порядке выдачи продовольственной помощи. Так как пункты раздачи находились на территории Западного Берлина, а советское
правительство отказалось от сотрудничества в ее распространении, то жители Восточной Германии должны
были сами приходить на пункты раздачи. После предъявления документов, подтверждающих их статус, они
могли получить продовольственный паек и самостоятельно возвращаться обратно [3. С. 1622]. Первое судно
прибыло в порт Гамбург 27 июля, а груз продовольственной помощи был передан западно-германским властям для раздачи жителям Восточной Германии. В этот
же день были открыты первые пункты раздачи помощи
на территории Западного Берлина. Официально они были организованы западно-германской стороной [3.
С. 1623]. В первые два дня реализации помощи были
наиболее успешны. На пункты раздачи помощи обратились около 200 тыс. жителей Восточной Германии [3.
С. 1624]. Именно этот успех позволил Ч. Джексону закрепить более агрессивный подход в восточноевропейской политике администрации Д. Эйзенхауэра.
Однако сразу же выявились и определенные проблемы, которые вскоре переросли в принципиальные
вопросы американской политики.
Тревожным звонком для администрации был тот факт,
что с момента подготовки и до конца реализации программы продовольственной помощи реакция на нее со стороны
Великобритании и Франции была отрицательной.
Официальная британская позиция в отношении советского блока была выражена в речи ее премьерминистра в парламенте 11 мая 1953 г. В ней У. Черчилль призвал к переговорам с послесталинским руководством и заключению нового «Локарнского пакта».
Встреча «большой тройки», по его мнению, в современных обстоятельствах позволит решить многие международные проблемы, в первую очередь «германский
вопрос» [7. С. 896–898]. С этого момента британская ди-
пломатия взяла курс на реализацию данной идеи [8.
С. 146]. События 16–17 июня в Берлине создавали угрозу
роста напряженности между США и СССР и, соответственно, создавали реальную преграду встрече в верхах.
Поэтому британский премьер оправдал применение Советским Союзом силы против демонстрантов [2. С. 21].
Позиция Франции также была отрицательна. Главной причиной такой позиции французского правительства были серьезнейшие трудности, с которыми ему
пришлось столкнуться при ратификации договора ЕОС
в Национальной Ассамблее и необходимости урегулирования «саарского вопроса» [9. С. 177–183].
Таким образом, процесс осуществления продовольственной помощи жителям Восточной Германии натолкнулся на довольно жесткое противодействие ключевых союзников Вашингтона в Европе. Эти разногласия при определенных раскладах могли привести к
серьезным проблемам для американской администрации при взаимоотношениях с восточным блоком. Поэтому совершенно не случайно те подразделения администрации Д. Эйзенхауэра, которые находились в Европе и остро чувствовали настроения европейцев, –
дипломатические представительства и ведомство Верховного комиссара в Германии, выступили резко против как продления сроков проведения операции, так и
расширения ее на другие сферы (одежда, медикаменты)
и в один голос высказались против такой тактики проведения подобных операций в будущем, которая бы не
учитывала мнения ключевых западно-европейских союзников [10. С. 82–86]. Поэтому фактически программа продовольственной помощи стала неким «рубиконом» для администрации Д. Эйзенхауэра. С одной стороны, администрация старалась интенсифицировать
политику, направленную на оказание давления на
страны восточного блока, и расширить инструментарий
такого давления. С другой стороны, без поддержки
ключевых союзников в Европе такое давление будет
малоэффективным и даст возможность советскому руководству использовать противоречия между союзниками в своих интересах. Поэтому администрация была
поставлена перед необходимостью либо снять возражения европейских союзников в отношении продовольственной помощи и других операций подобного
рода, либо отказаться от их проведения.
Программа продовольственной помощи также поставила вопрос о допустимых пределах проведения подобных операций. Уже 1 августа 1953 г. этот вопрос стал перед американской администрацией в полный рост, когда
советское и восточно-германское руководство ввело серьезные ограничения на железнодорожное сообщение между Западным Берлином и Восточной Германией [11.
С. 17]. В ответ Чарльз Джексон предложил резко усилить
нажим на восточно-германское правительство и через
РАС призвать самих восточных немцев к активным действиям, чтобы воспротивиться таким мерам. Фактически
это означало прямой призыв к восстанию и начало эскалации нового витка напряженности, чреватого новой мировой войной [3. С. 1637].
Однако на неформальном заседании Совета по
стратегическому планированию психологических операций отдела политического планирования госдепартамента 5 августа хотя и было принято решение о том,
81
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
что продовольственная помощь будет продолжаться и
информационное освещение этого события должно
быть интенсифицировано, чтобы показывать те препятствия, которые чинят распространению продовольствия власти Восточной Германии, вопрос о призывах к
восстанию даже не поднимался. Фактически была принята точка зрения Верховного комиссара США в Германии Джеймса Коната о том, что сама продовольственная помощь и способ ее распространения, который
позволил миллионам восточных немцев увидеть реальную жизнь Запада, являются лучшим агитатором «против» коммунистического правления и «за» объединение Германии на основе западных либеральнодемократических ценностей [3. С. 1633–1636].
Именно в это время администрация Д. Эйзенхауэра
подошла к рубежу, когда необходимо было окончательно определять параметры и границы допустимых и необходимых внешнеполитических действий в рамках
проекта «Солярий». Вопрос как раз состоял в том, насколько действия американской стороны должны быть
агрессивны. Во всех предложенных на обсуждения вариантах и предлагаемых способах поведения США важнейшее место уделялось проблеме объединения немецкого государства. Процесс объединения Германии, ради
которого авторы аналитических документов предлагали
идти на переговоры с Советским Союзом, мыслился как
начало процесса освобождения стран восточной Европы
от советского влияния [12. С. 123–138]. Ситуация с продовольственной помощью позволила во многом склонить чашу весов на сторону сторонников менее агрессивного подхода. Так как эффективность программы,
которая не провоцировала военное столкновение, была
на лицо и плюсы, которые получило американское правительство во взаимоотношениях с коммунистическим
миром, не нуждались в каких-либо дополнениях. Один
из крупнейших американских специалистов по вопросам
взаимоотношения США и Германии в период холодной
войны К. Остерман, проанализировав ситуацию в Восточной Германии в летние месяцы 1953 г., пришел к
выводу, что сторонники более миролюбивой позиции
были близки к истине, т.к. программа продовольственной помощи серьезно затормозила процесс восстановления власти СЕПГ в ГДР [2. С. 42–43]. Процесс восстановления власти и роли партии в обществе проходил
постепенно и позволил значительному количеству восточных немцев пересечь границу Западного Берлина,
получить продовольственную помощь и воочию увидеть, какова жизнь «на Западе», что, по мнению Джеймса Коната, само по себе имело колоссальное значение
для подрыва влияния коммунистической идеологии и
усиления влияния либерально-демократических идей в
Германии [3. С. 1629]. Партия не смогла быстро и эффективно перекрыть каналы получения продовольственной помощи, в первую очередь из-за того, что понимала
свою слабость и боялась вызвать очередной виток напряженности и недовольства широких масс населения.
Поэтому руководство СЕПГ, постепенно консолидируя
власть, постепенно вводило ограничения на возможность своих граждан получать продовольственную помощь из Западного Берлина. Такое положение, по мнению К. Остермана, привело к тому, что Москва, испугавшись последствий реформ, пошла на восстановление
82
у власти и сохранения доверия к наиболее ортодоксальным представителям правящей элиты во главе с
В. Ульбрихтом и исправление наиболее тяжелых последствий сталинского наследия проводились по консервативному пути [2. С. 42–43].
Кроме того, постепенная консолидация власти правящим в ГДР режимом все больше затрудняла для США
продолжение предоставления помощи, т.к., во-первых,
ставило под угрозу благополучие самих получателей
помощи – восточных немцев и создавало условия для
возможности перерастание кризиса в новое восстание,
на которое необходимо будет реагировать. Во-вторых,
способствовала росту недовольства в ФРГ, т.к. программа помощи не охватывала безработных и беженцев в
самой Западной Германии, что приводило к серьезной
критике, в первую очередь из лагеря социалистов, и в
обвинении в пропагандистском характере данной программы. Такая ситуация в канун выборов могла серьезно
навредить позициям К. Аденауэра. В-третьих, увеличилась возможность возникновения массовых беспорядков
на границе восточного и западного секторов в Берлине.
В такой ситуации представители верховного комиссара
США в Германии выступили не за расширение программы помощи и расширения ее ассортимента, за что
ратовало ведомство Ч. Джексона [3. С. 1643], а за сворачивание этой помощи, как и было намечено, к октябрю
1953 г. [3. С. 1647].
Эти обстоятельства, применимые к конкретной повседневной внешнеполитической деятельности, объективно должны были задать определенный вектор развития событий. Для Д. Эйзенхауэра и его администрации
развитие событий в Германии совершенно очевидно
произошли «не в то время». То, что для Вашингтона
события в Берлине 16–17 июня были полной неожиданностью и застали администрацию врасплох, было уже
сказано. Но необходимо напомнить, что администрация
не была готова к резкой эскалации напряженности во
взаимоотношениях с Советским Союзом в этот период,
несмотря на жесткую риторику по отношению к ней в
период ведения предвыборной кампании. Так как, вопервых, в этот период шли тяжелые переговоры по заключению перемирия в Корее, и американский народ
все настойчивее требовал мира. Во-вторых, война в Корее совершенно определенно дала понять Д. Эйзенхауэру, что в данный момент ни США, ни его союзники
не готовы к началу новой (теперь уже полномасштабной) войны с коммунистическим блоком из-за вопросов,
непосредственно не затрагивающих территорию США.
В-третьих, важным обстоятельством, налагавшим серьезные ограничения на возможные действия американской администрации в период берлинских событий, являлось совершенно четко зафиксированное в СНБ 149/2
стремление администрации к бездефицитному бюджету
и приравнивание такого положения бюджета к опасности, равной опасности, исходящей от СССР. Именно в
данный период разрабатывались основные положения
новой концепции строительства и применения вооруженных сил США, которая стала известна под названием «Новый взгляд» [13. С. 19–41]. Именно эта концепция должна была снизить расходы американского правительства на оборону, но в то же время резко приблизить порог использования ядерного оружия, с одной сто-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
роны, и угрозу его применения – с другой. И, наконец,
испытание термоядерного оружия Советским Союзом
заставило многих деятелей администрации Д. Эйзенхауэра начать мучительный пересмотр своих взглядов на
дальнейший характер взаимоотношений с СССР. В условиях интенсификации пропагандистских операций в отношении Восточной Германии ситуация уже в августе –
сентябре 1953 г. могла бы привести к необходимости задействовать концепцию «Нового взгляда» на практике,
что объективно вело к возможности возникновения полномасштабной войны с СССР. К этому ни военное, ни
гражданское руководство США не были готовы.
Все эти нюансы американского подхода отразились
в документе СНБ 160/1 «Политика США в отношении
Германии», который был принят 17 августа 1953 г. [14.
С. 510–520]. Это был первый документ администрации
Д. Эйзенхауэра, посвященный конкретной стране, что
говорит о той значимости и тому влиянию на всю американскую политику, которую оказывал германский
вопрос. Уже в нем прослеживаются контуры будущего
образа действия американской внешнеполитической
машины и основные противоречия, которые потом
проявятся в СНБ 162/2.
СНБ 160/2 считал критически важным для Соединенных Штатов необходимость решения в положительном
ключе германской проблемы. Такая позиция определялась тем, что без Германии задача Соединенных Штатов
по обороне Западной Европы будет существенно осложнена. Отсюда стремление американского руководства
создать условия для существования дружественной Германии. Такая Германия, по мнению американского руководства, должна быть демократическим государством,
интегрированным в западные структуры (ЕОУС, ЕОС,
Совет Европы), что даст гарантию от возрождения германского милитаризма и принятию ею демократических
ценностей. Важнейшим шагом в этом направлении СНБ
признавало необходимость урегулировать отношения
Германии с Францией [14. С. 511].
Главным препятствием на пути решения поставленной задачи документ определял стремление Советского
руководства создать единую нейтральную либо дружественную себе, а значит коммунистическую, Германию. Такая Германия будет означать серьезную проблему для США, т.к. потребует концентрации вооруженных сил во Франции и будет способствовать возможному возрождению германского реваншизма, будучи исключенной из западных структур [3. С. 1647].
Для реализации заявленных задач документ предлагал американской администрации сосредоточиться на
реализации двух задач: а) всемерное содействие созданию и построению объединенной Европы, включая
Германию; б) создание объединенной, демократической и суверенной Германии, самостоятельно выбравшей союз с Западом [14. С. 514].
Эти задачи должны решаться за счет всемерной
поддержки уже существующего интеграционного объединения – Европейского объединения угля и стали
(ЕОУС). По мысли авторов документа, ЕОУС должен
послужить неким локомотивом, который позволит европейским нациям, в первую очередь Франции и Германии, совместно решая возникающие проблемы в наиболее важных и чувствительных для этих стран отраслях,
усиливаться не в противовес друг другу, а во благо, тем
самым избежать втягивания в конфликты и войны между
собой. Поэтому задача администрации виделась, прежде
всего, в том, чтобы развивать ЕОУС и поддерживать
стремление стран Западной Европы к расширению сотрудничества между ними в других сферах и, соответственно, поддерживать идею создания Европейского экономического сообщества. Причем авторы документа,
фактически предвидя будущее, делали упор на том, что
объединенная Европа не должна быть противовесом и
угрозой СССР и странам «восточного блока», а должна
своим примером показывать преимущества свободного
демократического образа жизни и, тем самым, способствовать ослаблению влияния коммунистических идей и,
соответственно, СССР в этом регионе [14. С. 514]. Появление данного пассажа тем более интересно, что уже в
августе 1953 г. фактически признается, правда пока косвенно, тот факт, что идея «отбрасывания коммунизма»
должна воплощаться в жизнь только путем заочного соперничества по улучшению уровня и качества жизни по
разные стороны «железного занавеса».
Таким образом, уже в СНБ 160/2 администрация
Д. Эйзенхауэра наметила основные вехи, которые способствовали определению ее внешнеполитического
курса. Во-первых, администрация встала на позицию
сохранения западного единства, даже в ущерб более
агрессивной политике в отношении Советского Союза.
Не случайно в СНБ 160/2 только в самом последнем
пункте упоминается необходимость бороться с коммунизмом и поддерживать сопротивление в Восточной
Германии, проводя психологические операции. Вовторых, уже в самом документе прослеживается линия
на строительство западного сообщества, с включенной
в него Западной Германией как экономически сильной
и независимой стороны, которая бы сняла нагрузку на
американскую экономику в организации противодействия распространению коммунизма. Такая позиция
однозначно вела к необходимости проведения более
миролюбивой политики решения спорных вопросов с
СССР путем переговоров. В-третьих, хотя в документе
довольно много места уделяется вопросам, связанным
с объединением Германии, однако не отпускает мысль,
что этот вопрос и есть то, что называется психологическим оружием. Объединение мыслиться только на условиях выгодных США и не дается никакого пространства для маневра на переговорах с СССР по объединению Германии. Это наталкивает на мысль, что авторы
вовсе и не стремятся к объединению, понимая бесперспективность данной затеи в современных условиях, но
в то же время стараются использовать стремление немецкого народа к единству в своих целях. Это позволяет сделать вывод, что администрация Д. Эйзенхауэра
фактически реально не рассматривала вопросы, связанные с объединением Германией, признав факт существования двух различных государств «де факто» и,
соответственно, выстраивая свою политику в отношению двух Германий. В «Руководстве для проведения
военной деятельности в мирное время по обеспечению
достижения национальных стратегических интересов
США в отношении Германии», подготовленном Объединенным комитетом начальников штабов практически
вслед за СНБ 160/2 в двадцатых числах августа 1953 г.
83
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
(документ не датирован), совершенно однозначно заявляется, что в обозримом будущем совершенно невозможно достичь приемлемого соглашения с СССР по
вопросам мирного договора с объединенной Германией
[14. С. 522].
Влияние СНБ 160/2 совершенно четко прослеживается и основополагающих документах американской администрации, появившихся в октябре – декабре 1953 г. СНБ
162/2 «Основы политики национальной безопасности» и
СНБ 174/1 «Политика США в отношении советских сателлитов в Восточной Европе» [15]. Учитывая все обстоятельства и, в первую очередь, позицию Франции, которая
напрямую связывала встречу представителей западных
стран с СССР с возможностью ратификации договора о
Европейском оборонительном сообществе, администрация Д. Эйзенхауэра дала согласие на последнюю попытку
достигнуть объединения Германии, выдвинув 15 июля в
коммюнике по итогам встречи министров иностранных
дел США Великобритании и Франции года идею о созыве
конференции министров иностранных дел США, Великобритании, Франции и СССР для решения этого вопроса
[16. С. 1703].
Переговоры министров иностранных дел СССР, Великобритании Франции и Соединенных Штатов, состоявшиеся в Берлине с 25 января по 18 февраля 1954 г.,
окончательно подвели итог под решением германского
вопроса на ближайшие десятилетия. Невозможность
пойти навстречу друг другу привела к тому, что конференция фактически зафиксировала то, что сложилось
«де-факто» [17. С. 101–102]. С этого момента раскол
Германии можно считать свершившимся фактом. Кроме этого, Берлинскую конференцию именно в силу своей неудачи можно назвать успехом, т.к. она окончательно сняла неопределенность относительно судьбы
Германии. И Запад, и Восток окончательно пришли к
пониманию невозможности объединения, устраивающего обе стороны, и начали, не оглядываясь на проти-
воположную сторону, строить свои отношения с Германией на основе собственных интересов и понимания
способов решения германской проблемы. Оставался
нерешенным только вопрос о Берлине. Может быть,
относительный успех саммита в Женеве на высшем
уровне в 1955 г. и появление так называемого духа Женевы во многом обязаны не только достижениям на
«вьетнамском направлении», но и тем, что перестал
существовать важнейший раздражитель в Европе в результате провала берлинского саммита в январе 1954 г.
Германский вопрос оказывал в силу своей значимости колоссальное воздействие на все аспекты американской политики в отношении СССР и Восточной
Европы. Испытав в Германии на практике элементы
политики «освобождения», администрация Д. Эйзенхауэра очень быстро пришла к выводу о том, что такая
политика имеет пределы и вызывает серьезные разногласия со своими ключевыми союзниками в Европе.
Поэтому уже в 1953 г. во всех ключевых документах
администрации был зафиксирован тезис о невозможности таких действий, которые бы провоцировали всеобщую войну с СССР. Соответственно, упор был сделан
на информационных операциях, рассматривались варианты развития торговых отношений для постепенного
смягчения коммунистических режимов, т.е то, что сейчас называется элементами мягкой силы.
Именно в Германии и на германском опыте американской администрации пришлось реально, несмотря на
внутреннее давление, отходить от заявленных в период
предвыборной кампании лозунгов и начинать работу по
перестройке своего государственного аппарата и направлении его на работу по «смягчению» коммунистического
влияния и завоевания симпатий восточно-германского
населения на свою сторону. Не случайно, после 1953 г.
Западный Берлин превратился в «витрину западного мира» и настоящий «хаб информационно-разведывательной
работы» США против стран Восточной Европы.
ЛИТЕРАТУРА
1. Coleman David G. Eisenhower and Berlin Problem, 1953–1954 // Journal of Cold War Studies. Winter 2000. Vol. 2, № 1. P. 3–34.
2. Ostermann Christian F. The United States, the East German Uprising of 1953, and the Limits of Rollback. Washington D.C.: Woodrow Wilson International Center for Scholars, Cold War International History Project, Working Paper. № 11. 1994. 46 p.
3. Foreign Relations of the United States, 1952–1954. Vol. VII: Germany and Austria. Pt. 2. Wash.: Gov. Print. Off., 1986. 1234–1997 p.
4. Ingimundarson Valur. The Eisenhower Administration, the Adenauer Government, and the Political Uses of the East German Uprising in 1953 // Diplomatic History. Summer 1996. Vol. 20, № 3. Р. 381–409.
5. Mitrovich G. Undermining the Kremlin. America’s Strategy to Subvert the Soviet Block, 1947–1956. Ithaca and London: Cornell University Press.
2000. 246 p.
6. Document № 74 NSC 158 «United States Objectives and Actions to Exploit the Unrest in Satellite States», 29 June 1953. URL:
http://www.wilsoncenter.org/coldwarfiles/files/Documents/19530629_NSC158.pdf
7. Foreign Affairs. House of Commons. Deb. 11 May 1953, vol. 515. Р. 883–1004.
8. Lambakis Steven James. Winston Churchill, Architect of Peace: A Study of Statesmanship and the Cold War. Westport, CT: Greenwood Press, 1993.
187 p.
9. Hitchcock William I. France Restored: Cold War Diplomacy and the Quest for Leadership in Europe, 1944–1954. Chapel Hill, N.C.: University of
North Carolina Press, 1998. 294 p.
10. Foreign Relations of the United States, 1952–1954. Vol. VII: Eastern Europe. Pt. 1. Wash.: Gov. Print. Off., 1988. 754 p.
11. Department of State Bulletin, Aug 17, 1953. Wash.: Gov. Print. Off., 1953.
12. Bowie Robert R., Immerman Richard H. Waging Peace: How Eisenhower Shaped an Enduring Cold War Strategy. N.Y.: Oxford University Press,
1998. 326 p.
13. Bose Meena. Shaping and Signaling Presidential Policy. The National Security Decision Making of Eisenhower and Kennedy. Texas A&M University Press: College Station, TX. 1998. 200 p.
14. Foreign Relations of the United States, 1952–1954. Vol. VII: Germany and Austria. Pt. 1. Wash.: Gov. Print. Off., 1983. 1233 p.
15. Мирошников С.Н. Германский вопрос и выработка администрацией Д. Эйзенхауэра политики в отношении стран «восточного блока».
16. Foreign Relations of the United States, 1952–1954. Vol. V: Western Security. Pt. 2. Wash.: Gov. Print. Off., 1983. Р. 1543–1849.
17. Powaski E. Robert. The Cold War. The United States and the Soviet Union, 1917–1991. New York; Oxford: Oxford University Press, 1998. 356 p.
Статья представлена научной редакцией «История» 22 января 2010 г.
84
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
УДК 902
М.Г. Тарасов
АНТИСОВЕТСКИЕ ВОИНСКИЕ ФОРМИРОВАНИЯ ЕНИСЕЙСКИХ КАЗАКОВ
Рассматривается участие енисейских казаков в вооруженных силах правительств Белой Сибири и Дальнего Востока в 1918–
1922 гг. Дается список частей, сформированных с участием енисейских казаков в годы Гражданской войны.
Ключевые слова: Гражданская война; казачество; Сибирь.
В годы Гражданской войны в Сибири енисейское
казачество в силу ряда причин выступило на стороне
противников советской власти. В настоящей работе
делается попытка собрать и обобщить информацию о
воинских частях, сформированных в годы Гражданской
войны из енисейских казаков в армиях антисоветских
правительств Сибири и Дальнего Востока.
Первым воинским подразделением енисейских казаков, вступившим в вооруженную борьбу против Советской власти, стала сотня енисейских казаков под
командованием есаула Коршунова. Сотня была сформирована из казаков-добровольцев после Февральской
революции и являлась конвоем командира 3-го конного
корпуса генерала П.Н. Краснова. В конце октября
1917 г. во время «мятежа» Керенского–Краснова сотня
приняла активное участие в наступлении на Петроград
[1. С. 154]. В самой Енисейской губернии после Октябрьского переворота атаман енисейцев хорунжий
А.А. Сотников решил включить Красноярский казачий
дивизион, размещенный в Красноярске и насчитывавший около 350 сабель, в состав антибольшевистской
эсеровской Сибирской армии. Активное противодействие местных большевиков привело к тому, что дивизион был вынужден оставить в середине января 1918 г.
Красноярск и уйти в Минусинский уезд [2. Л. 4]. Сотникова, однако, поддержала только треть дивизиона –
около 100 молодых казаков и 25 офицеров при 2 пулеметах. Нежелание большинства казаков воевать привело к тому, что отряд полностью распался в конце марта
1918 г. [3. С. 135, 138].
В конце весны – начале лета 1918 г. с началом массовых антибольшевистских восстаний в Сибири енисейские казаки приняли самое активное участие в
свержении советской власти в Енисейской губернии.
После свержения 18 июня 1918 г. советской власти в
Красноярске, 28–29 июня 1918 г. была объявлена мобилизация енисейских казаков. Из мобилизованных
казаков был создан 1-й Енисейский казачий полк под
командованием хорунжего Розанова. Полк, насчитывавший 514–519 сабель, вошел в состав 1-го СреднеСибирского корпуса (1-й Армии Восточного фронта)
под командованием А.Н. Пепеляева [4. С. 74]. Действуя
в Забайкалье, 1-й Енисейский казачий полк участвовал
в занятии Иркутска и совместно с чехословацкими
войсками в разгроме красных в районе Байкала и в Забайкалье [5. С. 400; 6. С. 87]. 12 декабря 1918 г.
2-й Енисейский казачий полк под командованием хорунжего Г.К. Бологова, формирование которого, очевидно, началось позднее 1-го полка, был переведен из
1-го Средне-Сибирского корпуса в состав 4-й Иркутской конной бригады, командующим которой был генерал-майор И.Ф. Шильников. После того как в состав
бригады был включен 2-й Забайкальский казачий полк,
она получила название Сводно-казачьей [7. С. 266].
Позднее две сотни 1-го полка (3-я и 4-я) отправились в
составе Средне-Сибирского корпуса А.Н. Пепеляева на
Урал и приняли участие в боях с Красной армией и
взятии Перми 25 декабря 1918 г. Остальные десять
строевых сотен 1-го и 2-го Енисейских казачьих полков
и запасная сотня остались в Енисейской губернии, где
охраняли порядок и участвовали в борьбе с партизанским движением. Кроме того, была сформирована запасная сотня. Два енисейских конных казачьих полка
составили (Отдельную) Енисейскую казачью бригаду.
Командиром бригады был назначен генерал А.И. Феофилов, начальником штаба – есаул Ковригин [8.
С. 663]. Позднее, 1-го декабря 1919 г., была сформирована отдельная конная трехорудийная артиллерийская
батарея Енисейского казачьего войска [9. С. 116].
Летом 1919 г. постановлением 5-го Съезда Енисейского казачьего войска была объявлена фактически
тотальная мобилизация: на службу были призваны казаки 16 нарядов [8. С. 354]. Согласно «Положению о
самоохране», принятому правительством А.В. Колчака
и 29 июля 1919 г. распространенному на все казачьи
войска Азиатской России, включая Енисейское казачье
войско, их территории делились на «районы взаимопомощи», в каждом из которых дежурила команда из состава самоохранных отрядов, под командованием отставных офицеров. Зачислялись в сотни, полусотни и
взводы самоохраны казаки 18–45 лет. Казаки жили по
своим домам и на службу привлекались периодически
и поочередно [8. С. 347].
Военное министерство правительства Колчака в
1919 г. разработало план призыва на военную службу
молодых хакасов. Их них планировалось сформировать
две сотни, которые должны были подчиняться командиру Енисейского казачьего полка. Офицерский и унтер-офицерский состав сотен должен был состоять из
енисейских казаков. Обмундирование и все виды довольствия также были должны соответствовать енисейским казачьим. В результате проведенной в мае 1919 г.
мобилизации удалось призвать 165 человек. Новобранцы, сведенные в дивизион, сразу были отправлены на
восточный фронт [10. С. 94–95].
Всего с учетом штатной численности всех регулярных казачьих частей, казаков из подразделений самоохраны, а также общей численности казачьего населения губернии (около 10–14 тыс. человек), количество
енисейских казаков, находившихся на службе в армии
Колчака в конце 1919 г., очевидно, достигало 2000–
2500 тыс. человек. В дальнейшем численность енисейских казаков в армии А.В. Колчака упала в связи с
большими потерями, понесенными в конце 1919 г. и
отступлением в Забайкалье.
Во время краха сибирского режима Колчака оба
Енисейских казачьих полка и Енисейская казачья конная батарея смогли уйти на восток, в Забайкалье вместе
85
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
с другими подразделениями Русской армии А.В. Колчака. Отступившие на восток енисейские казаки были
организованы, так же как и в частях адмирала Колчака,
в Енисейскую казачью бригаду, состоявшую из двух
полков (1-го и 2-го), правда, уже только четырехсотенного состава. Всего бригада насчитывала около
700 человек [8. С. 664]. Енисейская казачья бригада,
как и другие казачьи подразделения бывшей Русской
Армии А.В. Колчака, вошли в состав 1-го Забайкальского стрелкового корпуса сформированной в апреле
1920 г. Дальневосточной (Белой) армии Г.М. Семенова
[11. С. 164].
После того как в конце 1920 г. под давлением красных партизан и частей Народно-революционной армии
Дальневосточной республики части Дальневосточной
армии атамана Семенова оставили Забайкалье, енисейские казаки перебрались через КВЖД в Приморье. Здесь
на станции Манчжурия Енисейскую казачью бригаду
свернули в Енисейский казачий полк, состоявший из
конного и пешего дивизионов общим числом около
450 человек. Командиром полка был назначен войсковой старшина Г.К. Бологов [12. Л. 1об.]. Полк вошел в
состав 3-го корпуса Дальневосточной (Белой) армии [13.
С. 669]. Командирами Енисейской казачьей бригады и
затем Енисейского казачьего полка были последовательно: в 1920 г. генерал-майор А.И. Феофилов, полковник Розанов, в 1921 г. и в августе–ноябре 1922 г. войсковой старшина Г.К. Бологов и с марта 1921 по август
1922 г. генерал-майор И.Н. Потанин [13. С. 688].
При расколе Дальневосточной армии в 1921 г. на
«семеновцев» и «каппелевцев» конный дивизион Енисейского казачьего полка, состоявший из двух конных
и насчитывавший до 180 человек, во главе с войсковым
старшиной Г.К. Бологовым оказался в Гродековской
группе войск, поддерживавших Семенова. Здесь он получил название «Отдельный Енисейский казачий дивизион». В то же время подчинявшийся «каппелевскому»
командованию Енисейский казачий полк под командованием генерала И.Н. Потанина, а точнее, то, что от него
осталось – фактически только пеший дивизион сотника
Вербицкого в составе 180 человек, – стоял в окрестностях Владивостока. Только после Хабаровского похода,
в начале 1922 г., енисейцы вошли в Сводную казачью
бригаду 1-го (Сводно-казачьего) корпуса Белоповстанческой армии [13. С. 688]. Командиром бригады был
генерал-майор Г.Е. Мациевский, командиром корпуса –
генерал В.А. Бородин [11. С. 158].
Летом 1922 г. власть в Белом Приморье перешла к
генералу М.К. Дитерихсу, ставшему одновременно
главнокомандующим Приморским народным ополчением – «Земской ратью». Существовавшие ранее 1-й
Казачий, 2-й Сибирский стрелковый и 3-Стрелковые
корпуса были переименованы в «Рати» или «Группы»
[15. С. 546]. К этому времени от Енисейского казачьего
полка осталось только 70 штыков и 40 сабель. Енисейские казаки под командованием Г.К. Бологова были
сведены в Енисейскую казачью дружину, переименованную из полка в августе 1922 г. [8. С. 664]. Енисейская казачья дружина вошла в Сибирскую казачью рать
под командованием генерал-майора В.А. Бородина, а
именно в состав Сводного отряда генерал-майора
П.И. Блохина [11. С. 273].
86
После окончательного поражения белых армий в
Приморье в конце 1922 г., готовясь к интернированию,
генерал Дитерихс свел всю артиллерию Земской Рати в
один Артиллерийский полк под командованием полковника Л.Х. Бек-Мамедова. Сибирско-Енисейская
казачья дружина стала 6-й батареей Артиллерийского
полка [14. С. 544–545]. С уходом последних частей
Земской Рати в конце 1922 г. в Китай в Приморье еще
некоторое время оставался партизанский отряд, сформированный из енисейских казаков войсковым старшиной Г.К. Бологовым. В отряде было 6 офицеров и
36 рядовых казаков. В октябре–ноябре 1922 г. отряд
действовал на территории Южного Приморья. Однако
отсутствие снаряжения, боеприпасов и, главное, поддержки местного населения заставило отряд в конце
ноября 1922 г. прекратить борьбу и уйти в Китай [14.
С. 548]. Ушедшие в 1922 г. из Приморья в Китай после
разгрома Земской рати белые войска продолжали какое-то время сохранять за границей свою организационную структуру. Так, Сводно-казачий отряд (полк)
генерала П.И. Блохина с присоединившимися к нему
членами семей военнослужащих был переименован в
Сибирско-Енисейскую беженскую группу. Группа состояла из 459 военнослужащих, 18 женщин и 14 детей
[14. С. 550].
После разгрома Русской армии А.В. Колчака в конце 1919 – начале 1920 г. не успевшие уйти в Забайкалье
с основными белыми силами енисейские казаки – сотня
хорунжего Занина, насчитывавшая вместе с присоединившимися к ней членами семей казаков до 350 человек, – отступила на юг, через Урянхайский край в Монголию. Здесь у города Улясутай, пополнившись беженцами из Сибири, сотня стала основой нового антибольшевистского отряда, который возглавил енисейский казак, бывший председатель войскового правительства есаул И.Г. Казанцев. В Монголии отряд
И.Г. Казанцева вошел в состав Азиатской конной дивизии барона Р.Ф. Унгерн-Штернберга, но продолжал
действовать самостоятельно [4. C. 244]. Летом 1921 г.
отряд Казанцева, насчитывавший около 450 человек,
согласно приказу Унгерна попытался проникнуть на
территорию РСФСР через Урянхайский край, однако
потерпел поражение от краснопартизанского отряда
С.К. Кочетова и тувинцев [4. С. 253]. Спасаясь от преследования красных, в районе монастыря Саруль-Гун
Казанцев со своими людьми присоединился к войскам
генерала А.С. Бакича и есаула А.П. Кайгородова. После
неудачной осады монастыря отряд Казанцева распался, а
он вместе с оставшимися енисейцами окончательно вошел в состав отряда Бакича. 21 декабря 1921 г.
И.Г. Казанцев погиб при очередной попытке отряда прорваться в Россию. Полностью отряд Бакича с входившими в него енисейскими казаками был уничтожен в
начале 1922 г. [15. С. 203–205]. Имеющиеся архивные
данные позволяют, однако, считать отряд Бакича скорее
группой беженцев, в составе которой вооруженные казаки составляли не более одной трети [16. Л. 121].
После окончательного установления в начале
1920 г. советской власти в Енисейской губернии здесь
возникают казачьи повстанческие отряды. Так, в 1920–
1924 гг. на юге Ачинского уезда Енисейской губернии
действовал многочисленный, организованный как
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
строевая казачья часть, отряд под командованием енисейского казака И.Н. Соловьева, насчитывавший до
нескольких сот человек. Отряд распался и был ликвидирован ЧОНом только после гибели Соловьева в мае
1924 г. [17. С. 141–147].
Подводя итоги, следует отметить, что в годы Гражданской войны относительно немногочисленное Енисейское казачество, однозначно встав на сторону противников Советской власти, приняло активное участие
в боевых действиях в составе различных военных фор-
мирований – от небольших партизанских отрядов до
крупных частей Белой Армии, целиком сформированных их енисейских казаков. Части, в которых служили
енисейские казаки, противостояли красным с октября
1917 г. до ноября 1922 г. на территории от Петрограда
до Приморья и Монголии и оказали значительное
влияние на ход Гражданской войны в России. С завершением Гражданской войны енисейские казаки, развернули активное антисоветское партизанское движение, существовавшее до середины 1920-х гг.
ЛИТЕРАТУРА
1. Романов Г.И. Казачье население Восточной Сибири (конец XIX – начало XX в.). Иркутск, 1996.
2. Архивное агентство администрации Красноярского края. Ф. Р.-1977, Архив Сафронова В.П. доктора исторических наук. Оп. 1. Д. 36.
3. Шекшеев А.П. Енисейское казачество: антисоветская борьба и трагический исход // Ежегодник Института саяно-алтайской тюркологии.
Абакан, 2001. Вып. I. С. 129–153.
4. Новиков П.А. Гражданская война в Восточной Сибири. М., 2005.
5. Киборт И. Один из малоизвестных эпизодов Великого Сибирского Ледяного похода // Великий Сибирский Ледяной поход. М., 2004. С. 399–404.
6. Шекшеев А.П. Власть и крестьянство: начало Гражданской войны на Енисее (октябрь 1917 – конец 1918 г.). Абакан, 2007.
7. Новиков П.А. Антибольшевистское движение в Иркутском казачьем войске // Белая Гвардия: Альманах. М., 2005. № 8. С. 265–267.
8. Шулдяков В.А. Гибель Сибирского казачьего войска. 1917–1920. М., 2004. Кн. I.
9. Приказ по войскам Иркутского военного округа от 1-го декабря 1919 г. № 127 // Енисейские казаки. Харбин, 1940. С. 116.
10. Богуцкий А.Е. Енисейское и иркутское казачество в 1917–1925 гг. Абакан, 2007.
11. Клавинг В.В. Белые армии. М., 2003.
12. Российский государственный военный архив (РГВА). Ф. 39876. 2-й Енисейский казачий полк. Оп. 1. Д. 4.
13. Великий Сибирский Ледяной поход. М., 2004.
14. Шулдяков В. А. Гибель Сибирского казачьего войска. 1920–1922. М., 2004. Кн. II.
15. Дацышен В.Г., Ондар Г.А. Саянский узел. Кызыл, 2003.
16. Архивное агентство администрации Красноярского края. Фонд 1. Енисейский губернский комитет РКП (б). Оп. 1. Д. 133.
17. Шекшеев А.П. Ноябрьский 1923 г. судебный процесс над «бандой» Соловьева // Россия и Хакасия: 290 лет совместного развития. Абакан,
1998. С. 141–147.
Статья представлена научной редакцией «История» 23 декабря 2009 г.
87
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
УДК 94(470«19/20»
В.Н. Шайдуров
ПОВСЕДНЕВНАЯ ЖИЗНЬ ЕВРОПЕЙСКИХ ОБЩИН В ЗАПАДНОЙ СИБИРИ
ВТОРОЙ ПОЛОВИНЫ XIX – НАЧАЛА XX в.
(ПО МАТЕРИАЛАМ ПЕРИОДИЧЕСКОЙ ПЕЧАТИ)
Определяются источниковедческие особенности периодической печати Западной Сибири второй половины XIX – начала
ХХ в. как источника по истории немецкой, польской, еврейской общин. Анализ государственных и частных периодических
изданий показал высокую информативную ценность газет, которые часто содержат информацию, которая отсутствует в других письменных источников данного времени. Это касается вопросов географического размещения, численности общин, особенностей их экономического развития.
Ключевые слова: периодическая печать; европейцы; Сибирь.
В последнее время исследователи все чаще обращаются к периодической печати как источнику по истории национальных общин в досоветский период. Однако следует признать, что этот источник до сих пор
используется чрезвычайно слабо. Как правило, в качестве рабочего материала из него заимствуются авторские статьи, в которых представлено то или иное событие. В полной мере это относится к исследованиям по
истории сибирских национальных общин (немецкой,
польской, еврейской). При этом из поля зрения историков выпадает тот массив информации, которая содержится в различного рода объявлениях, рекламе и т.п.
Во второй половине XIX в. в Сибири шел активный
процесс формирования целого ряда национальных общин: украинской, белорусской, польской, немецкой,
еврейской и т.д., который нашел свое отражение и на
страницах ряда сибирских периодических изданий.
При этом необходимо отметить особенность ряда общин (польской, немецкой). Они фактически состояли
из двух частей. Первая была представлена местной
элитой из числа военных и гражданских чиновников,
которые жили своей, обособленной жизнью; вторая –
прочими представителями этнической группы (ссыльные или представители податных сословий). Эти различия не преминули отразиться и на страницах газет.
В течение длительного времени единственным печатным органом являлись «Губернские ведомости»,
издаваемые в Тобольске, Томске. С 1880-х гг. число
газет возрастает. Это уже не только официальные издания, но и газеты, издававшиеся частными лицами,
например «Сибирский вестник политики, литературы и
общественной жизни» (Томск), «Сибирская газета»
(Томск), «Сибирский листок» (Тобольск), «Сибирская
торговая газета» (Тюмень). Издателями-редакторами
газет являлись представители либеральных кругов сибирского общества (П. Макушин, В. Картамышев и
др.), которые тем самым стремились преодолеть культурную отсталость региона.
Уже в 1860-е гг. на страницах «Томских губернских
ведомостей» появляется большое количество объявлений, фигурантами которых выступают евреи, немцы,
поляки. Преимущественно они касались продвижения
по службе, хозяйственных вопросов, имущественных
отношений между отдельными лицами и пр.
Краткие газетные сообщения дают информацию о
географии расселения и численности общин в Западной
Сибири. В 1860-е гг. под руководством Н.А. Кострова в
Томской губернии проводились частые городские переписи. Их результаты с комментариями также публи88
ковались на страницах «Томских губернских ведомостей». Они позволяют определить долю нерусского
населения в среде горожан [1. № 6].
Источниками статистических данных, публикуемых
в газетах становились полиция и духовные правления.
Последние представляли сведения о количестве родившихся, умерших, вступивших в брак и разведенных
за истекший год [1. № 16]. В последующее время «Губернские ведомости» регулярно представляли сведения
о текущей статистике народонаселения губерний, которые заимствовались из ежегодных губернаторских
отчетов. В начале 1880-х гг. в наиболее крупных городах была проведена однодневная перепись населения,
промежуточные результаты которой также были представлены в местных газетах.
Некоторые газетные публикации, в первую очередь
объявления, позволяют значительно расширить географию расселения представителей некоторых общин. Так,
например, на протяжении XIX в. на Алтае евреям было
запрещено проживать. Однако, судя по материалам периодики, они там не только проживали, но и занимались
хозяйственной деятельностью. Так, например, встречаются упоминания о барнаульском мещанине Марке Левшице [3. № 24], проживавшем в Бийске отставном унтер-офицере Мовше Фельдмане [3. № 17] и др.
В мае 1884 г. мещанское общество г. Колывань возбудило перед Главным Управлением Алтайского горного
округа вопрос о причислении новых членов из числа евреев, однако получило отрицательный ответ [4.
Л. 130об. – 132]. В то же время на страницах «Томских
губернских ведомостей» встречаются неоднократные
упоминания о колыванских купцах и мещанах из числа
евреев. Например, в начале 1883 г. в Томским городовым
полицейским управлением разыскивался колыванский
купец Монтий Лейбович «по делу о потраве скотом, принадлежащим Лейбовичу, сена в стогах бухарца Набыша
Апмена» [3. № 4]. В одном из номеров газеты в рубрике
«О наложении запрета на имение» было помещено объявление об аресте недвижимого имущества томского мещанина Хаима Рубанова и его брата колыванского мещанина Абрама Рубанова за неуплату по векселям виленскому купцу 2-й гильдии Исаю Вульфину [3. № 8]. Таким
образом, закон на местах далеко не всегда соблюдался в
соответствии с «духом и буквой». Подобного рода ситуации могли возникать вследствие попустительства властей,
а также на основе действовавшего тогда в отношении
евреев достаточно противоречивого законодательства.
Разночтения в действующем законодательстве нередко приводили к печальным последствиям для не-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
русского населения. Наибольшее притеснение со стороны властей испытывали евреи, и периодика не оставалась в стороне от освещения подобных ситуаций.
Так, окружные полицейские управления проводили
переписи и устраивали проверку разрешительных документов. В 1895–1897 гг. частыми стали случаи незаконных высылок евреев из городов Томской губернии.
В Томске наибольшую активность проявлял полицмейстер А.А. Зеленский. В одной из газетных заметок современник указывал, что в результате решения общего
присутствия Томского губернского правления и придирок полиции под угрозой выселения из Томска оказывалось около 800 семей [5. № 120].
Официальные сообщения «Губернских ведомостей»
позволяют сделать вывод о том, что достаточно часто на
протяжении второй половины XIX в. посты губернатора
и вице-губернатора в сибирских губерниях занимали
лица немецкого или польского происхождения (например, В.А. Бекман, Г.Х. Гасфорд, А.И. Лакс, А.А. Ломачевский, М.А. Таубе, Г.А. Тобизер и др.). То же можно
сказать о чиновниках губернских правлений, судебной
палаты, финансовых органов, полиции и прочих органов
управления. Представленная в них информация позволяет отследить прохождение по служебной лестнице,
получение наград и высочайших благодарностей.
Достаточно большое внимание местная пресса уделяла хозяйственным вопросам, поэтому основная часть
хроникальных материалов, заметок, корреспонденций,
объявлений, фельетонов была посвящена именно им.
Упоминание в них польских, немецких, еврейских фамилий позволяет восстановить сферы экономики, в
которых они играли заметную роль. Среди таковых, в
первую очередь, необходимо назвать промышленное и
торговое предпринимательство.
Объявления позволяют определить сферу занятия
еврейских купцов и мещан. Так, например, братья Рубановы вели торговлю мануфактурными товарами, которые они получали из Вильно. Томская купчиха Зиновия Флеер содержала в Томске четыре питейных заведения [1. № 4]. Томский купец 2-й гильдии Кальман
Розенбаум в начале 1860-х гг. занимался продажей кож
на Ирбитской ярмарке, которые ему поставляли из
Бийского округа местные крестьяне [6. № 11]. Томская
купчиха 1-й гильдии Марина Хотимская занималась не
только торговлей и строительными подрядами, в ее
руках находились золотые прииски [3. № 13].
Периодическая печать позволяет выявить целый ряд
особенностей развития отечественного предпринимательства второй половины XIX в. Одна из них, как это
неоднократно отмечали исследователи, заключалась в
том, что семейное предприятие в редких случаях переживало своего основателя. Как правило, наследники
либо пускали капитал «на ветер», либо разорялись
вследствие неумелого ведения дел. Наиболее показательным
примером
может
служить
торговопромышленное предприятие томского купца первой
гильдии Б.Л. Хотимского, который оставил своим наследникам значительный капитал. Основная часть
предприятия оказалась в руках вдовы – Марины Хотимской. В 1881 г. она в судебном порядке взыскивала
с должников задолженности по векселям с процентами
[7. № 5]. Однако уже в 1883 г. на все имущество той же
Хотимской был наложен арест, как было сказано, «в
обеспечение могущего пасть на Хотимскую взыскания
по делу о неправильности постройки БольшеКосульского моста, находящегося в Мариинской округе, и по другим делам…» [3. № 13]. А уже через месяц
(13 апреля 1883 г.) «по определению Томского Окружного Суда Томская 1-й гильдии купчиха Марина Григорьева Хотимская объявлена несостоятельной должницею…» [3. № 17]. И таких примеров было немало.
Особое внимание на себя обращают две отрасли
пищевой промышленности, в которых немцы и евреи
играли ведущую роль, – винокурение и пивоварение.
Одним из «водочных королей» Урала и Сибири был
А.Ф. Поклевский-Козелл, который начал свою деятельность на этой почве после отмены откупной системы в 1863 г. К 1890 г. вследствие бурного развития
отрасли он был уже «первым среди равных». Но интерес к этой персоне не угасал и после смерти, о чем свидетельствует ряд публикаций, появившихся в тобольских газетах в 1890–1891 гг. [8. № 19].
В 1888 г. томские обыватели с огромным интересом
следили за развитием так называемой стачки виноторговцев, возникшей осенью 1887 г., в которой приняли
активное участие еврейские «тузы винного дела»
(Фуксман, Файнберг, Юдалевич, Буткевич, Кайманович). Этой теме была посвящена обширная редакторская статья «Стачка томских виноторговцев», помещенная в одном из первых номеров за 1888 г. В ней, в
частности, отмечалось, что «почти во всех столичных и
некоторых провинциальных газетах уже давно появилось подробное описание стачки», и только местная
пресса замалчивает этот факт [9. № 2]. Поместив подобное «заявление» редакция взяла на себя обязанность
извещать томичей о развитии ситуации. И действительно, на страницах газеты появляется целый ряд публикаций на эту тему. Причем журналисты сообщали не только о деятельности участников стачки, но и реакции центральных и местных властей. В июне 1888 г. дело было
рассмотрено в публичном заседании Томского окружного суда, по итогам которого зачинщики были приговорены к шестимесячному тюремному заключению. Редакция откликнулась на это событие подробным репортажем из зала суда и фельетоном [9. № 44, 45], общий
тон которого отразил положительные эмоции, которые
возникли в обществе по этому поводу.
В 1879 г. начал свою деятельность первый паровой
пивоваренный завод М.И. Рейхзелигмана. Владелец
был настолько уверен в качестве производимой продукции, что в нескольких объявлениях в 1897 г. заявил,
что «дальнейшая реклама для …завода не нужна» [5.
№ 188]. В конце XIX в. томское пивоварение развивалось достаточно динамично, о чем свидетельствуют
результаты исследования 13 сортов пива, сваренного
на томских заводах Крюгера, Рейхзелигмана и Зеленевского [5. № 112].
Гораздо меньше внимания газеты уделяли различным ремеслам и промыслам, которыми занимались
поляки, евреи или немцы. «Сибирский листок» на своих страницах опубликовал статью «Кое-что о ремеслах
в г. Тобольске», в которой основное внимание уделено
оценке культурного влияния поляков на развитие местных ремесел. Так, например, автор отдает дань уваже89
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ния мастерству Игнация Пляпаса, резные изделия из
кости которого, отличавшиеся изяществом и оригинальностью, «иностранцы скупали …на крупные суммы», и
даже «шли заказы из Москвы и Петербурга». Из других
мастеров упоминается в статье ссыльный Флеоровский,
который делал шкатулки, табакерки. За образ распятия
из бересты им была получена золотая медаль из Лондона. После его смерти «берестяное дело двинулось назад;
хотя в 70-х гг. были попытки делать шкатулки из бересты… но это …было только ремесло» [8. № 3].
В 1870-е гг. начинается некоторое оживление общественно-политической жизни в регионах. В частности,
это было связано с реализацией буржуазно-демократических реформ. Определенные изменения в положении отдельных категорий населения нашли свое отражение в содержании официальной части губернской
прессы. Так, например, с введением в 1870 г. нового
«Городового положения» в «Губернских ведомостях»
начинают печатать списки выборщиков гласных в городские думы по всем городам губерний региона. Списки составлялись на местах на последующее четырехлетие. Подобные списки были опубликованы в «Томских губернских ведомостях» за 1883 г. [3].
С 1874 г. новый военный устав изменяет принцип
комплектования русской армии: новобранцами становились лица, подлежащие по возрасту призыву. Как
правило, список призывников формировался путем
жеребьевки. В дальнейшем он подлежал публикации в
местных газетах. Так, например, в 1883 г. подобного
рода жеребьевка была проведена в Томской городовой
управе среди дворян, купеческих детей, мещан и иногородних [3. № 39]. Анализ опубликованных списков
позволяет не только восстановить алфавитные списки
призывников по сословиям, но и определить долю евреев, призванных на военную службу. Так, например, в
1883 г. евреи-призывники г. Томска составили среди
купеческих детей 43%, иногородних – 22%, а среди
мещан лишь 4% [3. № 39].
В конце XIX в. на Сибирь была распространена судебная реформа. С этого времени на страницах «Томских губернских ведомостей» и других аналогичных
изданий публиковались списки очередных и запасных
присяжных заседателей, принимавших участие в сессионных заседаниях окружных судов [10. № 1, 3, 4]. В
данных списках представлены порядковый номер,
именные данные заседателей, сословная принадлежность и адрес. Например, по г. Томску: «42. Фонштейн
Вениамин Яковлев, купец, Никитинская, 56»; «43. Фельштейн Нахим Киселев, купец, Спасская, 5» [10. № 4].
Анализ списков выборщиков и присяжных заседателей
позволяет выявить круг лиц еврейской национальности,
которые по различным цензам подходили под ту или
иную избирательную категорию. Таким образом, публикуемые списки позволяют сделать некоторые выводы о
вовлеченности нерусского некоренного населения региона в процесс реализации реформ. Кроме того, эти
материалы дают дополнительную информацию об особенностях этнической антропонимики региона.
Одним из механизмов общественной самореализации становятся в конце XIX в. различные общества.
Первые благотворительные общества были созданы
евреями. Так, в Томске оно возникло в июне 1885 г. и
90
должно было оказывать помощь неимущим [11. № 23].
В 1890-е гг. в Томске начинают свою деятельность католическое и лютеранское благотворительные общества. Их деятельность привлекала внимание местных сообществ, что не замедлило отразиться на количестве
публикаций на тему этноконфессиональной благотворительности.
Еврейская благотворительность, по материалам местных газет, была ориентирована преимущественно на
систему образования. Это прослеживается на протяжении 1870–1890-х гг. Первоначально она носила индивидуальный характер. Так, в одном из июньских номеров «Сибирской газеты» за 1882 г. была помещена заметка о бедственном положении еврейской школы:
«нет ни книг, ни школьных принадлежностей, ни других учебных пособий» [12. № 43]. Уже выпуск спустя в
этом же издании сообщалось, что «на нужды еврейской
школы… с полным сочувствием отозвались И.Л. Фуксман и Г.Я. Цам», которые прислали деньги для приобретения необходимых учебных пособий [12. № 45].
Оказание финансовой помощи Томскому еврейскому
училищу в дальнейшем станет одним из приоритетов в
общественной деятельности семьи Фуксманов. В одном из номеров «Сибирской жизни» за 1912 г. была
размещена информация о детской еврейской колонии,
которая помещалась в Степановке в домах, предоставленных Г.И. Фуксманом. Колония была создана для
оздоровления детей в летний период. Здесь же приводятся сведения о числе мальчиков, прошедших лечение
в течение 1909–1912 гг. [13. 28 сентября].
Большую активность проявляло на рубеже XIX–
ХХ вв. католическое общество, представлявшее в Сибири преимущественно поляков. Организуемые и проводимые им мероприятия ни единожды оказывались в
центре внимания журналистов. С одной стороны, этому
способствовала направленность концертов, вечеров, а с
другой – активное участие в них видных томичей и
гостей города. Так, например, один из танцевальных
вечеров, устроенных римско-католическим обществом
в пользу детского приюта, посетил томский губернатор
генерал-майор А.А. Ломачевский [5. № 86]. В марте
1897 г. в Томском католическом костеле с благотворительным концертом выступила оперная певица
Н.В. Сикорская [5. № 66]. Сбор от выступления ею был
передан в пользу того же приюта.
Сообщений о мероприятиях, устраиваемых лютеранским благотворительным обществом, крайне мало.
В значительной степени это объясняется их немногочисленностью из-за малочисленности общины, которая
была представлена преимущественно немцами. Тем не
менее оно в целом действовало в общепринятом направлении, организуя семейные вечера в пользу детского приюта при лютеранской церкви.
Не оставалась вне внимания религиозная жизнь общин. Разбросанность католической и лютеранской общин заставляла их настоятелей совершать постоянные
разъезды по церковным округам. Насколько велики были эти округа свидетельствует, например, тот факт, что
для совершения поминальной мессы по А.Ф. Поклевскому-Козелл в его пермском имении был приглашен
капеллан омского костела Чудовский [8. № 19]. В постоянных разъездах традиционно находились и лютеран-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ские пасторы. Так, в конце 1880-х гг. по Томской губернии постоянные пастырские поездки совершал Бонвеч,
наиболее часто посещая Алтайский горный округ, в котором была значительная лютеранская община.
Однако основное внимание было обращено на иудейскую общину. Большая часть материалов носит
хроникальный характер. Содержательных работ немного. Их авторами были как сами евреи, так и представители иных конфессий. Характер публикаций был различным: от исторических экскурсов до критики современной иудейской религиозной жизни. Одна из первых
статей принадлежала рабби Дижь-ракелю и была помещена в «Тобольских губернских ведомостях» в
1895 г. [14. № 5, 8, 10, 12, 14, 16]. В ней автор представлял свой взгляд на историю евреев с древности и
до конца XIX в. Обращает на себя внимание тот факт,
что именно со стороны первых достаточно часто звучали критические замечания в адрес духовного собрания. Так, в одном из номеров «Сибирской жизни» за
1882 г. была помещена пространная заметка, автором
которой, несомненно, был еврей. На это указывает, в
частности, то, что текст написан от имени членов общины: «…Все ничего, если бы обираемые с нас (выделено нами. – В.Ш.) суммы достигали бы своей цели»
[12. № 40].
Еще во второй половине XVIII в. Россия сталкивается с «еврейским вопросом», который достался ей в наследство от Речи Посполитой вместе с присоединенными землями. Он заключался в конфронтации еврейства и
населения украинских и белорусско-литовских губерний. По мере увеличения удельного веса евреев в западных и южных губерниях начинает усиливаться их противостояние с русским и малороссийским населением. В
1880-е гг. «еврейский вопрос» выплескивается на страницы газет и журналов. Причиной тому стали частые
еврейские погромы на Юге России. К освещению «еврейского вопроса» оказываются причастными и сибирские издания. Так, например, в одном из номеров «Сибирской газеты» достаточно подробно описывается еврейский погром в Елизаветграде. При этом в редакторской статье указываются не только движущие силы погромов (мещане, мастеровые, крестьяне), но и предпринимается попытка объяснить размах еврейских погромов. Во главу угла ставится экономический фактор:
«Один ли раз в печати указывалось на влияние кабатчика, ростовщика и земельного арендатора? Следовательно, можем ли мы удивляться, что при сохранении благоприятных всем этим операциям экономических условий
и при бессилии борьбы против них, старое раздражение
продолжало расти?» [15. № 13].
В начале ХХ в. численность еврейской общины в
Сибири была значительной. Постоянное увеличение
концентрации евреев в крупнейших городах и заметное
усиление их позиций в промышленной, торговой и
транспортной сферах привели к переносу на сибирские
просторы и «еврейского вопроса». С одной стороны, он
оказывается в поле зрения официальной прессы, которая носила преимущественно консервативно-охранительный характер. С другой стороны, к его обсуждению присоединяются либеральные издания, например
«Сибирские вопросы», на страницах которого публиковались материалы областников.
Одним из первых к еврейской теме на страницах «Сибирских вопросов» обращается Т.И. Тихонов, издательредактор газеты «Земский голос», в статье «Сибирские
евреи, их права и нужды» [16], в которой поднимаются
наиболее острые проблемы, связанные с положением сибирских евреев. Автор уже на первых страницах отмечает
факт несхожести евреев Европейской России и Сибири,
объясняя это немногочисленностью последних и их неспособностью к корпоративности.
«Еврейский вопрос» в Томской губернии выплеснулся в погромы октября 1905 г. На страницах «Сибирской жизни» и «Сибирского вестника» публиковались
связанные с этим сообщения. В них указывалось, что
жертвами погрома стали многие евреи Томска и других
населенных пунктов губернии. Так, например, сообщалось, что в губернском центре были разбиты и разграблены магазины еврейских купцов Гольдберга, Пермана,
Фуксмана, Пейсахова, Цукермана и многих других [17.
26, 28 февраля]. Судебные процессы по этому поводу
растянулись на несколько лет. В «Голосе Томска» сообщалось о суде над 23 крестьянами, участвовавшими
в погроме в с. Наумовском, в результате которого пострадала лавка Бейлина [18. 14 ноября]. В газете «Утро
Сибири» несколько позже была помещена заметка о
начавшемся в Барнауле судебном слушании дела о погроме в Барнауле в 1905 г. [19. 14 октября].
«Еврейский вопрос» получает свое развитие после
погрома в Томске в 1905 г. на страницах различных
изданий. Авторы указывают на то, что он искусственно
культивируется в Сибири. С ним, по их мнению, повторилось то же, что и с другим, на первый взгляд, не
менее абсурдным сибирским вопросом – аграрным:
казалось бы, в Сибири при ее многоземелье и редком
населении, при отсутствии в ней частной земельной
собственности и почти исключительно трудовом землепользовании, нет и не может быть места аграрному
вопросу, а между тем он в ней существует. То же наблюдается и по отношению к вопросу еврейскому. В
самом деле, по последней переписи, евреи составили
всего лишь 46,2 тыс., т.е. ок. 0,6% населения. При таких условиях, о каком же «еврейском вопросе» может
быть сколько-нибудь серьезная речь? Евреи в Сибири
как бы растворяются в остальной массе сибирского
населения и мало чем выделяются из нее [20. С. 9–10].
Но «еврейский вопрос» в Сибири имеет те же черты,
что и в Европейской России: от «выдворения в 24 часа»
«не имеющих права жительства» евреев и до трехдневного погрома с убийствами и открытыми грабежами
имущества [20. С. 9]. В статьях журнала неоднократно
публиковались свидетельства о мытарствах евреев,
которые возникали в результате действий властей.
«Все проявления зверства по отношению к евреям…
проходят не только безнаказанно, но часто и незаметно, не достигая гласности, в застенке, куда “чужой”
глаз не может проникать» [20. С. 65].
Национальные общины Сибири не могли остаться в
стороне от начала военных действий в августе 1914 г.
На страницах газет различных регионов появляются
сообщения о молебствиях в синагогах о здравии Николая II и ниспослании победы русскому оружию [21.
25 июля]. Томские евреи не остались в стороне от призывов оказывать всяческую помощь беженцам и нуж91
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
дающимся. Об этом свидетельствуют заметки о проведении благотворительных вечеров, сборы от которых
направлялись в пользу беженцев-евреев из прифронтовых губерний и на подарки воинам-евреям на передовой [21, 12 февраля]. Сибирские евреи в этом отношении ничем не отличались от своих однообщинников из
других регионов России. Так, например, в южнорусских губерниях также проводились религиозные службы, образовывались благотворительные комитеты для
оказания помощи семьям призванных в армию, беженцам, открывались столовые для нуждающихся и т.д.
Трудно согласиться с некоторыми исследователями,
которые отказываются от использования периодики или
обращают на нее незначительное внимание лишь вследствие «ее особенной политизации, а также пристрастностью в отношении еврейского вопроса» [22. С. 21–22]. В
газетных и журнальных публикациях достаточно часто
можно обнаружить информацию, которая в иных нарра-
тивных источниках не отложилась. Материалы носят
преимущественно информативный характер. Количество публикаций аналитического характера крайне невелико, они касаются преимущественно внутриполитической ситуации («еврейские погромы» и т.д.).
Таким образом, на страницах периодических изданий во второй половине XIX – начале ХХ в. находили
отражение различные аспекты экономической, социальной, культурной жизни еврейской общины региона.
Опубликованные материалы, несмотря на свой тенденциозный характер, позволяют в совокупности с прочими историческими источниками более полно реконструировать картину жизни социума в целом и его составных частей в частности в конкретный исторический период. Однако в силу объективных и субъективных причин этот материал остается разрозненным, неструктурированным и слабовостребованным исследователями.
ЛИТЕРАТУРА
1. Томские губернские ведомости. 1867.
2. Сибирская жизнь. 1901.
3. Томские губернские ведомости. 1883.
4. Центр хранения архивного фонда Алтайского края. Ф. 3. Оп. 1. Д. 575.
5. Томский листок. Томск, 1897.
6. Томские губернские ведомости. 1861.
7. Томские губернские ведомости. 1881.
8. Сибирский листок. Тобольск, 1891.
9. Сибирская газета. 1888.
10. Томские губернские ведомости. 1912.
11. Сибирская газета. 1885.
12. Сибирская газета. 1882.
13. Сибирская жизнь. 1912.
14. Тобольские губернские ведомости. 1895.
15. Сибирская газета. 1881.
16. Тихонов Т.И. Сибирские евреи, их права и нужды // Сибирские вопросы. 1905. № 1. С. 278–309.
17. Голос Томска. 1908.
18. Утро Сибири. 1912.
19. Сибирские вопросы. 1908. № 19–20.
20. Сибирские вопросы. 1911. № 22–23.
21. Сибирская жизнь. 1915.
22. Савиных М.Н. Законодательная политика российского самодержавия в отношении евреев во второй половине XIX – начале XX в. Омск,
2004. С. 21–22.
Статья представлена научной редакцией «История» 22 января 2010 г.
92
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
№ 335
ВЕСТНИК ТОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА
Июнь
2010
ПРАВО
УДК 343.98
Х.А. Асатрян
ВНУТРИГОСУДАРСТВЕННОЕ И МЕЖДУНАРОДНОЕ ВЗАИМОДЕЙСТВИЕ
ПРАВООХРАНИТЕЛЬНЫХ ОРГАНОВ В БОРЬБЕ С ФАЛЬШИВОМОНЕТНИЧЕСТВОМ,
СОВЕРШЕННЫМ ОРГАНИЗОВАННЫМИ ПРЕСТУПНЫМИ ГРУППАМИ
Отмечается, что фальшивомонетничество наносит ущерб экономическим связям как внутри государства, так и во внешнеэкономической деятельности, представляя тем самым серьезную угрозу. В этой связи автор предпринял попытку рассмотреть
способы взаимодействия между сотрудниками правоохранительных органов, осуществляющих расследования фальшивомонетничества, совершенных организованными преступными группами, а также поднять проблемы, существующие в международном и внутригосударственном сотрудничестве.
Ключевые слова: фальшивомонетничество; организованные преступные группы; взаимодействие.
В органах внутренних дел раскрытие преступления
зависит в первую очередь от совместных усилий подразделений трех служб: следствия, оперативнорозыскной и криминалистической. Особенно важно
обеспечение надлежащего, основанного на строгом
соблюдении закона взаимодействия по делам о преступлениях в сфере экономики [1. С. 19].
Проблема взаимодействия органов дознания и предварительного следствия активно разрабатывалась видными
учёными-процессуалистами и криминалистами: А.Н. Балашовым, Р.С. Белкиным, А.Н. Васильевым, Н.Н. Гапановичем, И.Ф. Герасимовым, И.М. Гуткиным, Н.В. Жогиным, Л.М. Карнеевой, В.П. Лавровым, A.M. Лариным,
В.Ф. Статкусом, А.Р. Ратиновым, Н.П. Яблоковым,
Н.А. Якубович и др. Они рассматривали различные аспекты взаимодействия органов предварительного следствия и дознания преимущественно в рамках методик расследования конкретных видов преступлений или при исследовании проблем раскрытия преступлений и розыска
скрывшихся преступников, а также создания и функционирования следственно-оперативных групп. Их научные
работы создали теоретический и методологический фундамент для дальнейших исследований в этой области.
С учетом особого значения проблемы взаимодействия
как важного фактора повышения эффективности борьбы с
преступностью МВД РФ была утверждена Инструкция по
организации взаимодействия подразделений и служб органов внутренних дел в расследовании и раскрытии преступлений, сформулировавшая задачи, нормативно-правовую
основу и принципы взаимодействия.
Необходимо отметить, что суть взаимодействия заключается в организации налаженной системы сбора и
обмена необходимой информацией на всех этапах раскрытия и расследования преступления, т.к. успешность
борьбы с фальшивомонетничеством, совершаемым
организованными преступными структурами, включая
сообщества, предполагает комплексное участие органов внутренних дел, федеральной службы безопасности (ФСБ) и таможенных органов (ФТС). Одновременно возникает необходимость в том, чтобы эта деятельность не оказалась обезличенной и чтобы соответствующие службы каждого правоохранительного органа
решали конкретные задачи и несли за них ответственность. Необходимо нормативное закрепление сфер их
деятельности по борьбе с организованными группами,
занимающимися изготовлением и сбытом поддельных
денежных знаков и ценных бумаг, и координация этой
деятельности. Сегодня основной груз ответственности
за состояние борьбы с фальшивомонетничеством несут
органы внутренних дел, а ФСБ и ФТС, наделенные
правом ведения оперативно-розыскной деятельности,
обеспечивают лишь отдельные направления этой борьбы. В то время как немалый вклад в раскрытие и пресечение фальшивомонетничества может внести взаимодействие с таможней, т.к. наиболее качественные
подделки валют (долларов США и евро) ввозятся из
других государств через границу России. На таможенных пропускных пунктах происходит выявление и задержание фальшивомонетчиков. Что касается деятельности органов ФСБ, то они должны, используя свои
специальные силы и средства и взаимодействуя с другими правоохранительными органами, заниматься расследованием самых опасных преступлений этого вида,
т.к. фальшивомонетничество используется террористическими организациями в целях подрыва экономической безопасности государства, а также в целях приобретения оружия и оплаты наемных террористов.
Надо сказать, что общая тенденция к обособлению,
автономизации, в частности регионов, отражается и на
стремлении каждого государственного федерального
органа изолироваться от соседа в рамках своей компетенции, закрепленной в отдельных нормативных актах.
Автор поддерживает точку зрения В.А. Образцова, который считает, что «разовые, кратковременные, как и
тесные, многоплановые, длящиеся контакты могут осуществляться по вертикали (с представителями вышестоящей организации) и по горизонтали (например, с коллегами из смежных территориальных органов того же
уровня). Субъекты следоведения взаимодействуют с официальными и частными лицами, с работниками правоохранительных и иных органов (например, контролирующих органов), с членами своего коллектива и других трудовых коллективов. Взаимодействие осуществляется на
внутриведомственном и межведомственном, внутригосударственном и межгосударственном уровнях. Все зависит
от того, какие задачи должны быть решены на базе объединения различных сил, средств, возможностей, каковы
масштабы и локализация планируемой деятельности, ка93
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
кое время отведено на решение поставленных задач, и
ряды других обстоятельств» [2. C. 47].
Наиболее эффективной формой процессуального
взаимодействия следователя с иными участниками служит следственно-оперативная группа. Эту форму характеризуют следующие черты:
– проводимые членами следственно-оперативной
группы следственные действия и оперативнорозыскные мероприятия подчинены единым целям;
– все действия членов следственно-оперативной
группы обязательно согласуются между собой, в частности путем разработки единого плана;
– каждый из участников следственно-оперативной
группы, действуя в пределах своей компетенции, сохраняет функциональную самостоятельность;
– работа в составе следственно-оперативной группы
дает следователю возможность незамедлительно использовать данные, полученные оперативным путем, а оперативными сотрудниками – информацию, полученную в
ходе проведения следственных действий [3. C. 496].
Понятие, задачи, цели и общая характеристика деятельности следственно-оперативных групп получили
определенное освещение в работах Р.С. Белкина,
Л.Я. Драпкина, А.И. Михайлова, В.А Образцова,
Н.А. Селиванова и ряда других ученых-криминалистов.
По времени функционирования следственно-оперативные группы подразделяются на постоянно действующие и временно функционирующие. Более эффективные результаты на практике показывают постоянно
действующие следственно-оперативные группы. Изученные уголовные дела свидетельствуют, что результативность производства следственных действий и расследования фальшивомонетничества в целом напрямую зависит от состава следственно-оперативной
группы. В состав следственно-оперативной группы по
расследованию преступлений в сфере изготовления и
сбыта поддельных денежных знаков и ценных бумаг,
совершенных организованными группами, входят: следователи различных ведомств, сотрудники оперативных подразделений органа дознания (один из оперативных работников назначается старшим), специалисты-криминалисты, в случае необходимости и иные
специалисты. Следует отметить, что изменения в составе группы могут быть произведены лишь начальником, издавшим приказ о ее создании, по согласованию
с руководителем следственно-оперативной группы,
что, на наш взгляд, является целесообразным, позволяющим начальнику контролировать те или иные изменения, которые происходят в группе.
Положительный результат в борьбе с изготовлением и сбытом поддельных денежных знаков и ценных
бумаг можно получить только при взаимодействии органов предварительного следствия со специалистамикриминалистами. Как показывает практика, данное
взаимодействие осуществляется формально. Следователи в большинстве случаев привлекают специалистов
в целях грамотного заполнения протоколов осмотра
компьютера, другой техники и поддельных денежных
знаков или ценных бумаг. Таким образом, следователи
не используют знания специалистов, которые могут
позволить повысить эффективность расследования
преступлений, предусмотренных ст. 186 УК РФ.
94
Проанализировав качественные и количественные
характеристики организованной преступности, занимающейся изготовлением и сбытом поддельных денежных знаков и ценных бумаг, ее развитие, можно
сделать вывод, что эффективное противодействие данному негативному явлению возможно при усилии всех
государств. Так как организованные преступные группы, занимающиеся фальшивомонетничеством, изготавливая и сбывая свободноконвертируемую валюту (доллары США и евро), и не только, тесно взаимодействуют и расширяют свою преступную деятельность за
пределы региона, государства.
Изготовление и сбыт фальшивых денег приобрели в
настоящее время характер транснационального бизнеса. Объективными причинами активизации данного
вида преступной деятельности являются:
– экономическое сотрудничество государств и взаимные платежи, осуществляемые между ними;
– интенсивное развитие международного туризма;
– развитие специализации международных преступных организаций разных стран на отдельных стадиях этого преступного бизнеса – изготовлении, накоплении, реализации.
В этой связи требуется организация оптимального
взаимодействия правоохранительных органов разных
стран на основе и в соответствии с Женевской конвенцией 1929 г. по борьбе с подделкой денежных знаков, к
которой СССР присоединился в 1931 г. В послевоенный период еще около 50 стран присоединились к Женевской конвенции, что показывает тенденцию роста
фальшивомонетничества по всему миру, его международный характер и желание государств путем взаимного информирования бороться с данным преступлением.
С.Ю. Петряев справедливо отмечает: «Фальшивомонетничество является преступлением, которое носит
не региональный, а государственный и международный
характер, борьба с этим явлением должна носить централизованный характер: необходима централизация
для обеспечения координации на государственном и
международном уровнях» [4. C. 70].
Международная Женевская конвенция по борьбе с
подделкой денежных знаков состоит из 28 статей. В
них говорится об основных началах международноправового сотрудничества в борьбе с фальшивомонетничеством, закреплены виды преступлений, относящихся к категории фальшивомонетничества (ст. 3),
определено положение, закрепляющее принцип международного рецидива фальшивомонетничества (ст. 6).
В соответствии с Женевской конвенцией проводятся международные конференции по координации деятельности государств, крупнейших банков и эмиссионных учреждений в борьбе с подделкой денежных знаков и разрабатываются новые направления противодействия данному явлению.
Особую роль при взаимодействии и расследовании
фальшивомонетничества выполняет Международная
организация уголовной полиции (Интерпол). Непосредственно реализацией задач в сфере борьбы с подделкой денежных знаков занимается одно из самых
главных подразделений Интерпола – Международный
центр по борьбе с фальшивомонетчиками и подделывателями ценных бумаг.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Функции Интерпола заключаются в организации
взаимодействия полиций государств-членов для борьбы с преступлениями, носящими международный характер. Данный орган обладает огромными информационными ресурсами, доступными правоохранительным органам различных стран. Российская Федерация
в силу своей территориальной особенности нуждается
в сотрудничестве такого типа. Общеизвестно, что в
Россию ввозятся поддельные денежные знаки как из
стран Европейского союза, так и из стран СНГ. Поэтому правоохранительные органы РФ должны расследовать и пресекать данный вид преступления путем тесного и взаимного сотрудничества с правоохранительными органами соседних государств.
Интерпол ведет комплексную статистику случаев
фальшивомонетничества для распознания новых подделок и оповещения о них стран-членов. Такая обширная
информационная база формируется на основе сообщений,
исходящих со стороны различных Национальных бюро о
фактах совершения фальшивомонетничества.
Согласно приказу МВД РФ, Минюста РФ, ГТК РФ,
ФСБ РФ, ФСНП РФ и ФПС РФ от 26 июня 2000 г. «Об
утверждении Инструкции об организации информационного обеспечения сотрудничества правоохранительных и иных государственных органов РФ по линии
Интерпола», штаб-квартира Интерпола должна быть
информирована о каждом факте обнаружения фальшивой валюты со стороны правоохранительных органов,
их обнаруживших, по следующим учетным формам,
принятым в международном сообществе.
1. Учетно-регистрационная форма 88-1/F «О факте
изъятия фальшивых денежных знаков» – оформляется
при обнаружении поддельных денежных знаков иностранных государств. В течение 3 суток правоохранительные органы направляют данную форму в НЦБ Интерпола на каждый обнаруженный фальшивый денежный знак.
На основании полученных учетно-регистрационных
форм НЦБ Интерпола готовит и направляет соответствующее сообщение в Генеральный секретариат, где
каждой подделке присваивается индекс (индикатив),
состоящий из трех частей, например 12.А.2436. Каждая
часть этого индекса расшифровывается следующим
образом: 12 – валюта (доллар США); буквой «А» в
банке данных Генерального секретариата помечаются
подделки всех государств Американского континента;
последнее число – порядковый номер, под которым
зарегистрирована в картотеке конкретная подделка
валюты одного и того же государства (в данном случае
США).
2. Учетно-регистрационная форма 88-2/F «О факте
обнаружения нелегальной типографии, печатных и литейных форм». Данная форма также должна быть направлена правоохранительными органами в НЦБ Интерпола в течение 3 суток.
На основе анализа международного опыта борьбы с
фальшивомонетничеством Интерпол вырабатывает
рекомендации по совершенствованию средств защиты
национальных денежных знаков, обобщает опыт работы полиции разных стран по раскрытию фактов подделки денежных знаков и других платежных средств,
выявлению типографий и мастерских, где они произво-
дятся, установлению и изобличению изготовителей и
сбытчиков, закреплению вещественных доказательств.
Международная организация уголовной полиции
издает специальный бюллетень «Подделки и подлоги»,
а также другие справочные издания, которые способствуют правоохранительным органам и банкам выявлять
фальшивые денежные знаки и ценные бумаги.
Особого внимания заслуживает опыт европейского
сотрудничества по борьбе с фальшивомонетничеством.
В 1992 г. на встрече министров внутренних дел и юстиции государств – членов ЕС в Брюсселе была создана
региональная полицейская организация, получившая
название «Европол». С 1994 г. центр Европола находится в Страсбурге (Франция). Задачами Европола являются поддержка и усиление деятельности полицейских органов и иных репрессивных служб государствчленов, а также их взаимное сотрудничество в предотвращении и противодействии тяжкой преступности,
затрагивающей два или более государств-членов, терроризма и тех форм преступности, которые посягают
на общие интересы, выступающие объектом политики
Союза [5. C. 27].
Государства ЕС организовали единую систему учета криминальных сведений. Создан центральный банк
электронной информации, аккумулирующий данные о
лицах, совершивших преступления или представляющих оперативный интерес, в том числе в сфере изготовления и сбыта поддельных денежных знаков и ценных бумаг. Полиция каждого государства – члена ЕС,
имея компьютерную связь с центральным банком криминалистически значимой информации, может постоянно получать необходимые сведения.
Исходя из соглашения «О сотрудничестве между
Российской Федерацией и Европейской полицейской
организацией», сотрудничество осуществляется в следующих формах:
1) обмен представляющей взаимный интерес стратегической и технической информацией;
2) обмен опытом работы в правоохранительной
сфере, в том числе проведение научно-практических
конференций, стажировок, консультаций и семинаров;
3) обмен нормативными правовыми актами, методическими пособиями, научно-технической литературой и другими материалами, касающимися правоохранительной деятельности;
4) подготовка кадров.
Следует отметить, что в ст. 4 данного соглашения
не предусматривается взаимодействие по борьбе с
фальшивомонетничеством, которое представляет опасность международного характера и должно пресекаться
путем взаимодействия правоохранительных органов
РФ и Европола. К тому же данный вид преступления
входит в перечень приоритетных направлений развития
и укрепления отношений партнерства и сотрудничества
в правоохранительной сфере между Россией и Европейским Союзом на десятилетие 2000–2010 гг. [6.
C. 35]. На наш взгляд, во взаимодействии по борьбе с
фальшивомонетничеством нуждаются обе стороны, как
ЕС, так и РФ. В этой связи считаем целесообразным
внести изменения в Соглашение «О сотрудничестве
между Российской Федерацией и Европейской Полицейской Организацией».
95
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
В связи с международным характером фальшивомонетничества борьба с ним может быть успешной только
при условии взаимодействия правоохранительных органов различных стран друг с другом. Противодействие
фальшивомонетничеству осуществляется путем обмена
имеющейся информации, опытом работы и т.д. Все это
помогает в раскрытии преступлений, а также способствует предупреждению совершения новых.
В заключение хотелось бы отметить, что международное сотрудничество в области борьбы с подделкой
денежных знаков и ценных бумаг находится на высоком уровне в связи с эффективным и оперативным
взаимодействием правоохранительных органов. В то
же время ряд положений Женевской конвенцией
1929 г. по борьбе с подделкой денежных знаков устарел, и ее текст требует ревизии. В первую очередь это
относится к расширению понятия «денежные знаки»,
т.к. кроме них подделывается большое количество векселей, чеков, аккредитивов, знаков почтовой оплаты и
других ценных бумаг.
ЛИТЕРАТУРА
1. Кожевников И.Н. Расследование преступлений в сфере экономики: Руководство для следователей. М., 1999. С. 175.
2. Образцов В.А. Выявление и изобличение преступника. М., 1997. С. 347.
3. Белкин Р.С. Учебник криминалистики для вузов. М., 2002. С. 994.
4. Петряев С.Ю. Некоторые возможности борьбы с подделкой и сбытом денежных знаков // Экспертная практика. 1995. № 38. С. 59.
5. Договор, устанавливающий Конституцию для Европы (не вступил в силу). Ст. III–276. C. 343.
6. Дипломатический вестник. 1999. № 11. Стратегия развития отношений Российской Федерации с Европейским Союзом на среднесрочную
перспективу (2000–2010 гг.). Хельсинки, 22 окт. 1999 г. С. 20–28.
Статья представлена научной редакцией «Право» 1 апреля 2010 г.
96
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
УДК 347.921
А.В. Вилисов
ОБЩЕСТВЕННОЕ ПРЕДСТАВИТЕЛЬСТВО В ГРАЖДАНСКОМ ПРОЦЕССЕ
Исследуются недостатки конструкции общественного представительства. Автором сделан вывод об отсутствии реальной необходимости в нем в настоящее время. Анализируется возможность замены общественного представительства другими процессуальными институтами.
Ключевые слова: гражданский процесс; представительство в суде; общественные объединения.
Общественное представительство выделяют в своих
работах такие авторы, как Г.Л. Осокина [1. C. 312],
М.А. Викут [2. C. 109], М.К. Треушников [3. C. 84].
Под общественным представительством обычно понимается ведение дел в судах работниками общественных объединений от имени и в интересах членов общественных объединений, а также иных лиц [1. C. 312].
Е.Г. Тарло понимает общественное представительство
как «представительство общественных объединений в
защиту интересов его членов» [4. C. 170]. При этом от
лица данных коллективных образований выступают
как работники общественных объединений, так и их
члены. Для работников поручение на ведение дела является трудовым, а для членов объединения – общественным [4. C. 172]. Представляется, что и первая и вторая точки зрения не совсем точны. Ряд субъектов выпадают из приведенных определений общественного
представительства. Е.Г. Тарло ограничивает круг представляемых членами общественных объединений. Между тем по прямому указанию закона общественное
объединение может представлять интересы и тех лиц,
которые его членами не являются. При этом к другим
видам представительства (договорному, законному)
Е.Г. Тарло данные отношения не относит.
Ограничение круга общественных представителей
лишь работниками общественных объединений также
излишне сужает понимание общественного представительства. Уставом общественного объединения могут быть предусмотрены различные формы участия
членов в его деятельности. Исключать членов общественного объединения, не состоящих с ним в трудовых отношениях, из числа лиц, уполномоченных выступать в суде, – ограничение свободы определения
формы и способов деятельности самим общественным
объединением.
Однако даже при включении членов общественных
объединений в субъектный состав общественных представителей их круг остается неполным. Ведь общественное объединение может привлечь для представления интересов своих членов и других лиц, никоим образом не ассоциированных с самим общественным
объединением, например адвокатов. Будет ли в данном
случае сохраняться конструкция общественного представительства? Для этого необходимо рассмотреть вопрос о структуре правовых связей между субъектами
общественного представительства.
Нормативно-правовая база отношений по общественному представительству разбросана по различным
отраслям права: гражданскому, трудовому и т.д. Что
касается процессуального закона, то выделение такой
разновидности представительства было, несомненно,
актуальным в период существования процессуальных
кодексов РСФСР, поскольку уполномоченные органи-
заций и профсоюзов упоминались в качестве отдельной
группы лиц, которые могут быть представителями в
суде. При этом если ГПК РСФСР 1964 г. упоминал в
качестве представителей уполномоченных профсоюзов
и организаций, которым законом, уставом или положением предоставлено право защищать права и интересы
членов данных организаций, то ГПК РСФСР 1923 г.
отдельно выделял руководителей и постоянных сотрудников коллектива по делам своего коллектива.
Гражданские процессуальные кодексы ряда стран СНГ
до настоящего времени содержат в себе нормы об общественном представительстве. Так, пп. 3–5 ст. 59 и ч.
2 ст. 62 ГПК Республики Казахстан [5. C. 19] практически идентичны по своему содержанию п. 3–5 ч. 1 ст. 44
и ч. 4 ст. 45 ГПК РСФСР 1964 г. соответственно.
С принятием ГПК РФ, который соответствующих
норм не содержит, возникает противоречие между
нормами кодекса и отдельных федеральных законов.
Суть противоречия состоит в том, что перечень вариантов оформления полномочий представителя четко
определен в ГПК РФ. Ни одна из норм ст. 53 ГПК РФ
не предполагает участия в процессе уполномоченных
лиц общественных организаций. При этом в соответствии с ч. 1 ст. 1 ГПК РФ порядок гражданского судопроизводства определяется Конституцией РФ, ФКЗ «О
судебной системе РФ», ГПК РФ. Остальные нормативные акты должны соответствовать вышеперечисленным. В случае возникновения противоречия между
ГПК РФ и иным федеральным законом применению
подлежит ГПК РФ. Таким образом, невозможна ситуация, когда в деле будет участвовать представитель,
полномочия которого подтверждаются иначе, чем это
предусмотрено ГПК РФ.
Конструкция общественного представительства
включает в себя сложную систему правоотношений (в
первую очередь материальных). Общественное представительство предполагает участие гражданина в определенном общественном объединении или прямое
указание закона на возможность представления его
интересов общественной организацией (например, обществами потребителей). При этом уставом организации предусматривается возможность выступления организации от имени своего члена в суде. Естественно,
что непосредственно организация выступать в процессе от имени своего члена не может. Для представления
его интересов в процессе может привлекаться работник
организации, очевидно, действующий на основании
доверенности, выданной руководителем организации.
Таким образом, вовне правоотношения представительства проявляются часто осложненными договорным
представительством.
Обоснованный вывод о природе такой доверенности делает на страницах своей работы Е.Г. Тарло
97
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
[4. C. 172], считающий, что она имеет много общего с
ордером адвоката. Действительно, уполномоченный
организации получает полномочия не напрямую от
представляемого, а опосредованно через общественную
организацию. Аналогичная ситуация происходит при
выдаче адвокатским образованием ордера на ведение
дела в суде. Суду также предъявляется документ, исходящий не напрямую от доверителя, а от лица, которое
уполномочено на это в силу определенных обстоятельств (наличие соглашения об оказании юридической
помощи, членство в общественной организации).
При сравнении порядка подтверждения полномочий
общественного представителя и адвоката следует учитывать, что отмеченный опосредованный характер передачи полномочий применительно к адвокату прямо
предусмотрен ГПК РФ и принятым в соответствии с
ним законом «Об адвокатской деятельности и адвокатуре в РФ». В отношении общественного представительства – ситуация обратная. Порядок подтверждения
полномочий общественного представительства не
только не прописан в ГПК РФ, но и имеет массу изъянов. В случае с общественным представительством суд
при решении вопроса о допуске представителя к участию в деле располагает: 1) выпиской из реестра членов общественной организации; 2) обращением представляемого в общественную организацию за защитой
своих интересов; 3) уставом общественной организации, в котором указано, что она может представлять
интересы своих членов. Ни один из данных документов, ни их совокупность в соответствии с ГПК РФ не
подтверждают полномочия представителя. Единственный документ, исходящий от самого представляемого, – его обращение в общественную организацию, которое не адресовано суду.
Таким образом, правовая конструкция общественного представительства обладает существенным недостатком. Возможность участия такого рода представителя в процессе ограничена в связи с отсутствием в ГПК
РФ норм о порядке подтверждения полномочий общественного представителя.
В настоящее время наибольшее практическое значение получает общественное представительство в
сфере управления авторскими правами на коллективной основе. Практический интерес к изучению деятельности данных организаций возникает на фоне периодически разворачивающихся кампаний по защите
авторских прав. Правовую основу деятельности названных организаций составляют ст. 1242–1244 Гражданского кодекса РФ. В соответствии с п. 1 ст. 1242 ГК
РФ «авторы, …и иные обладатели авторских и смежных прав в случаях, когда осуществление их прав в
индивидуальном порядке затруднено или когда настоящим Кодексом допускается использование объектов авторских и смежных прав без согласия обладателей соответствующих прав, но с выплатой им вознаграждения, могут создавать основанные на членстве
некоммерческие организации, на которые в соответствии с полномочиями, предоставленными им правообладателями, возлагается управление соответствующими правами на коллективной основе».
Из приведенной нормы п. 1 ст. 1242 ГК РФ применительно к теме настоящей статьи особенно важным
98
является то, что некоммерческие организации по
управлению правами на коллективной основе предполагают обязательное членство в данных организациях
авторов и иных правообладателей. Организации по
управлению правами на коллективной основе могут
осуществлять представительство интересов и иных
авторов, не являющихся членами данных организаций.
В этом случае для того, чтобы организация представляла его интересы, автор должен заключить договор с
организацией. Данная правовая конструкция в целом
соответствует описанной выше схеме общественного
представительства, т.е. договорным отношениям или
отношениям членства между представителем и представляемым.
Законодатель, однако, пошел дальше и разрешил
организациям по управлению авторскими правами на
коллективной основе представлять интересы лиц, не
состоящих с данной организацией ни в каких правовых
отношениях. В соответствии с п. 3 ст. 1244 ГК РФ организация по управлению правами на коллективной
основе, получившая государственную аккредитацию
(аккредитованная организация), вправе наряду с управлением правами тех правообладателей, с которыми она
заключила договоры, осуществлять управление правами и сбор вознаграждения для тех правообладателей, с
которыми у нее договоры не заключены. Очевидно,
предполагается высокий уровень доверия такой организации (поскольку в каждой сфере коллективного
управления правами может быть аккредитована всего
одна организация). В соответствии с п. 5 ст. 1242 ГК РФ
управление правами предполагает возможность предъявления в суд исков от имени правообладателей. Соответственно, исходя из норм ГК РФ, могут возникнуть
процессуальные отношения по представлению интересов автора произведения общественной организацией, о
существовании которой он даже не подозревает.
На примере аккредитованной организации по управлению авторскими правами – Российского авторского
общества (далее – РАО), рассмотрим возможность участия подобной организации в гражданском процессе от
имени лица, не связанного с последней договорными отношениями либо отношениями членства.
РАО учреждено в 1993 г. с целью обеспечения
имущественных интересов российских авторов и их
правопреемников. В соответствии с п. 2.5.10 Устава
РАО предъявляет от своего имени или от имени правообладателей требования в суде, а также совершает
иные юридические действия, необходимые для защиты
прав, управление которыми на коллективной основе
осуществляется Обществом, а в случае получения государственной аккредитации предъявляет в суде требования также от имени неопределенного круга лиц.
Данное положение Устава РАО является квинтэссенцией вышеприведенных положений ст. 1242 и 1244 ГК
РФ. Не затрагивая возможностей по предъявлению исков от имени неопределенного круга правообладателей, остановимся на практической реализации названной функции РАО.
29 ноября 2009 г. Ворошиловским районным судом
города Ростова-на-Дону было вынесено решение «по
исковому заявлению РАО, действующему в интересах
С.В. Михайлова, А.Ю. Ружицкого, И.В. Зубкова,
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
К.А. Кавалерьян, И.В. Долгова, к ООО «Фирма «Сигма» [6. C. 1]. Исходя из приведенной цитаты из вводной части решения суда можно сделать предварительный вывод о том, что РАО в данном деле действовало
от своего имени (но в защиту интересов других лиц), а
значит, являлось процессуальным истцом. Классическое понятие процессуального истца предполагает отсутствие у него материально-правовой заинтересованности в исходе дела. Процессуальный интерес обусловлен особым положением процессуального истца
как лица, защищающего чужие права, свободы, законные интересы в силу специального указания на то в
законе. Однако же в рассматриваемом деле исковые
требования РАО были сформулированы следующим
образом: «взыскать с ООО “Фирма “Сигма” в пользу
РАО в лице Южного филиала РАО для дальнейшей
выплаты правообладателям – истцам компенсацию за
нарушение авторских прав в размере 150 000 рублей…». Соответственно РАО истребует денежные
средства в свою пользу. Причем не имеет значения, что
в предмет иска включено указание на дальнейшую
судьбу денежных средств, их последующее распределение между правообладателями. В случае удовлетворения такого иска сами правообладатели не смогут в
принудительном порядке получить присужденное. Обращает на себя внимание и то обстоятельство, что в
решении не указано на извещение самих правообладателей о времени и месте рассмотрения дела. Суд не
упоминает правообладателей в качестве стороны спора.
Напротив, истцом называется само РАО [6. C. 2]. Таким образом, в рассматриваемом деле суд не сделал
четкого вывода о правовом статусе РАО в споре, учитывая необходимость соотнесения статуса правообладателей и общественной организации в лице РАО.
26 марта 2009 г. Железнодорожным судом города
Новосибирска было вынесено решение «по иску Рыбникова А.Л., Зуева А.В, Писклова А.С., Чекрыжова С.С. к ООО «Победа» [7. C. 1]. Истцы являлись авторами музыки к различным фильмам, публичное воспроизведение которого осуществляло ООО «Победа».
В отличие от вышеприведенного дела суд известил
соистцов о времени и месте судебного разбирательства,
от них поступили заявления о рассмотрении дела в их
отсутствие. Указанные авторы являлись членами РАО.
Тем не менее РАО не выступало представителем истцов. Суд определил статус РАО как лица, обратившегося в защиту прав других лиц (ст. 46 ГПК РФ). Однако
авторское вознаграждение взыскивается в пользу
именно РАО. Суд мотивировал свое решение о взыскании денежных сумм в пользу РАО следующим образом: «…учитывая требования истцов о взыскании авторского вознаграждения в пользу РАО, суд считает
необходимым взыскать с ответчика ООО “Победа” в
пользу РАО авторское вознаграждение…». Если следовать такой логике, то сторона (имеющая материальноправовую заинтересованность) может потребовать взыскания в пользу абсолютно любого лица. При этом
осуществление уступки права требования в материально-правовых отношениях не является обязательным.
В рассматриваемых ситуациях имеют место ошибки
в применении законодательства как со стороны судов,
так и со стороны РАО. Согласно нормам ГК РФ РАО
может участвовать в процессе как от своего имени, так и
от имени правообладателей. Участие от своего имени
возможно как в качестве процессуального истца, так и
истца в материально-правовом смысле (поскольку при
наличии договора с правообладателем именно РАО обладает правом на получение денежных средств, выполняя, таким образом, функцию агента). В указанных примерах из судебной практики не разграничены понятия
процессуальный истец, истец в материально-правовом
смысле, представитель. Однако проанализировав решения судов, можно с уверенностью сказать, что представителем правообладателей РАО не являлось.
Представляется, что конструкция общественного
представительства не используется РАО в первую очередь из-за сложности в доказывании своих полномочий. В п. 10 Постановления Пленума Верховного Суда
РФ от 19.06.2006 № 15 «О вопросах, возникших у судов при рассмотрении гражданских дел, связанных с
применением законодательства об авторском праве и
смежных правах» предпринята попытка определить
перечень документов, которые должна представить
организация по управлению имущественными правами
на коллективной основе для подтверждения своих полномочий как представителя: устав организации, управляющей имущественными правами на коллективной
основе; договор с обладателем авторских и (или)
смежных прав на управление имущественными правами на коллективной основе и (или) договор с иностранной организацией, управляющей аналогичными
правами. Приведенный Пленумом Верховного Суда РФ
перечень документов, подтверждающих полномочия
общественной организации, не охватывает случай
представительства аккредитованной организацией интересов лиц, не имеющих с ней соответствующих договоров. Однако, учитывая, что, по мнению Верховного
суда РФ, «право этой организации на обращение в суд
с заявлением о защите авторских и (или) смежных прав
основано на законе», в такой ситуации не потребуется
никакого подтверждения полномочий за исключением
подтверждения факта аккредитации общественной организации.
Следует иметь в виду, что разъяснение, данное Верховным Судом РФ, опиралось на Закон РФ от 9 июля
1993 г. № 5351-1 «Об авторском праве и смежных правах». Этот нормативный акт не предусматривал аккредитацию организаций по управлению правами, а также
их возможность выступать в суде от имени лиц, с которыми общественная организация не имеет договора. В
свете же ныне действующей четвертой части Гражданского кодекса РФ такое разъяснение приобретает иной
аспект. Действительно, участие общественной организации в деле от имени лица, которое не является ее членом, имеет некоторое сходство с законным представительством. Однако данное сходство является лишь
внешним. Общественная организация при представлении интересов авторов действует в рамках полномочий,
прямо закрепленных в законе. Однако для характеристики представительства как законного требуется не
только специальное указание в законе. При законном
представительстве у представляемого отсутствует возможность выбора для себя представителя, потому что
такой выбор определен самим законом. В представи99
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
тельстве интересов правообладателя аккредитованной
организацией такая предопределенность отсутствует.
Правообладатель в любом случае может выбрать себе другого представителя, например договорного. От
помощи организации по управлению правами он может
отказаться, уведомив последнюю в порядке, определенном в п. 4 ст. 1244 ГК РФ. Причем данную ситуацию суд
не всегда может учесть при определении полномочий
общественной организации. Достоверной и оперативной
информации о взаимоотношениях между автором и такой организацией суд не имеет, реестр тех лиц, которые
исключили свои произведения из сферы управления
РАО, ведется им самим. Таким образом, при решении
вопроса о наличии или отсутствии у организации по
управлению правами полномочий суд может полагаться
исключительно на ее добросовестность.
Аккредитованная организация вправе осуществлять
управление правами и сбор вознаграждения для тех правообладателей, с которыми у нее не заключены договоры. Законный же представитель не вправе решать самостоятельно, т.е. помимо закона, вопрос об участии в деле
в качестве представителя. В отличие от законного представителя аккредитованная организация осуществляет
свои полномочия в отношении правообладателей, не
заключивших с ней договоры, по своему усмотрению,
параллельно с основной деятельностью. В отношении
лиц, с которыми договоры заключены, организация по
управлению правами также не всегда является представителем. Форму осуществления своей деятельности,
способы реализации поставленных задач организация
выбирает самостоятельно. Она сама принимает решение:
участвовать в деле в качестве процессуального истца
или в качестве представителя автора. Таким образом,
нет оснований для вывода о наличии законного представительства в приведенных ситуациях.
Недостатки конструкции общественного представительства позволяют сделать вывод об отсутствии реальной необходимости в нем в настоящее время, потому что его можно заменить другим институтом. Наиболее близким по своим целям к общественному представительству является институт процессуального истца. Не случайно практически всегда, когда идет речь об
общественном представительстве, закон предусматривает и возможность участия общественного объединения в деле в качестве лица, защищающего чужие интересы от своего имени.
Участие в процессе от своего имени помогает общественной организации избежать ряда трудностей в
подтверждении полномочий. В первую очередь, это
проблемы, связанные с оформлением специальных
полномочий представителя, предусмотренных ст. 54
ГПК РФ. Как уже отмечалось, общественное представительство не предусмотрено нормами ГПК РФ. Это
означает, что нет и каких-либо особых правил относительно порядка оформления распорядительных полномочий. Все они должны быть предоставлены представителю лично доверителем. В соответствии с буквальным смыслом ГПК РФ представитель может самостоятельно подать заявление в суд при наличии доверенности, где оговорены соответствующие полномочия. Таким образом, общественный представитель может
вступить в качестве представителя только в уже начатое по инициативе стороны дело. В этой связи неудивительно, что РАО, которое в соответствии с ГК РФ
может участвовать в деле как представитель автора,
конструкцию общественного представительства не использует.
Отношения между представителем и представляемым характеризуются лично-доверительным характером. В случае с общественным представительством
данный характер отношений размывается. Представляемый не знает конкретно, кто его представитель, а в
отдельных (описанных выше) случаях может вообще
не знать о том, что кто-то представляет его интересы.
Такое противоречие частных признаков общественного
представительства общим, свойственным для представительства в целом, позволяет сделать вывод о том, что
общественное представительство не вписывается в
рамки института представительства.
В настоящее время реальных предпосылок для существования общественного представительства не
имеется. Думается, что со временем нормы об общественном представительстве должны быть исключены из
федеральных законов, как это произошло в ГПК РФ.
ЛИТЕРАТУРА
1. Осокина Г.Л. Гражданский процесс: Общая часть. 2-е изд., перераб. М.: Норма, 2008.
2. Викут М.А. Представительство в суде // Гражданский процесс России / Под ред. М.А. Викут. М.: Юрист, 2004.
3. Гражданский процесс / Под ред. М.К. Треушникова. М.: Городец, 2003.
4. Тарло Е.Г. Профессиональное представительство в суде. М.: Известия, 2004.
5. Гражданский процессуальный кодекс Республики Казахстан. Алматы: БИКО, 2007.
6. Из архива Ворошиловского районного суда г. Ростова-на-Дону. Решение по делу № 2-2244/2009.
7. Из архива Железнодорожного районного суда г. Новосибирска. Решение по делу № 2-228/09.
Статья представлена научной редакцией «Право» 5 апреля 2010 г.
100
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
УДК 347.963
О.В. Воронин
ФОРМИРОВАНИЕ ПЕНИТЕНЦИАРНОГО НАДЗОРА ПОСЛЕ ПРИНЯТИЯ
УГОЛОВНО-ИСПОЛНИТЕЛЬНОГО КОДЕКСА РФ
Раскрывается процесс формирования пенитенциарного надзора как отдельного вида публичной контрольной деятельности,
осуществляемого прокуратурой, после принятия Уголовно-исполнительного кодекса РФ.
Ключевые слова: пенитенциарный надзор; прокуратура; исполнение приговора; пенитенциарная юстиция.
Вновь принятое уголовно-исполнительное законодательство закрепило ряд новых правовых приоритетов
в области исполнения наказания и обращения с осужденными. Прежде всего, одним из основных ориентиров в развитии отечественной пенитенциарной системы
стали международные стандарты, регулировавшие отбывание уголовных наказаний. При этом ч. 4 ст. 3 Уголовно-исполнительного кодекса РФ (далее – УИК РФ)
не исключила возможность при наличии соответствующих условий реализации международных правил,
носивших рекомендательный характер. Во-вторых,
гл. 2 УИК РФ закрепила ряд новелл, касавшихся правового статуса осужденных. Наконец, в УИК РФ впервые прямо был предусмотрен судебный контроль в области пенитенциарных отношений.
Согласно международным стандартам, уголовно-исполнительные меры, предполагающие изоляцию от
общества, принято было именовать пенитенциарными
и относить к ним все виды изоляционного воздействия,
назначаемого в целях обеспечения интересов предварительного производства и правосудия по уголовным
делам, а также безопасности при исполнении уголовных наказаний, исполнявшиеся в специальных закрытых учреждениях на основании судебных решений и
неисключавшие реализацию воспитательно-исправительного воздействия при условии обеспечения прав и
свобод лиц, в отношении которых эти меры применялись.
После принятия УИК РФ российское законодательство к числу таких мер относило уголовно-процессуальное задержание, предварительное заключение под
стражу, лишение свободы и арест как меру уголовного
наказания. Несмотря на то что их применение было связано с различными правовыми режимами, наблюдение
за законностью их исполнения и отбывания включалось
в предмет прокурорского надзора за исполнением законов администрациями органов и учреждений, исполняющих наказание и назначаемые судом меры принудительного характера, администрациями мест содержания
задержанных и заключенных под стражу.
Включение в УИК РФ отдельной главы, посвященной правовому положению лиц, отбывавших уголовные наказания, подвело итог нормативной разработке
данной проблемы, проводившейся с середины 50-х гг.
ХХ в. Согласно ч. 2 ст. 10 УИК РФ за основу правового
положения осужденных был взят правовой статус гражданина РФ с учетом ограничений и изъятий, установленных уголовным, уголовно-исполнительным и иным
законодательством. При этом было уточнено правовое
положение осужденных к лишению свободы путем
предоставления им отдельных специфичных прав, касавшихся материально-бытового обеспечения, а также
регламентировавших их личную безопасность и охрану
здоровья. В этом заключалось принципиальное отличие правового регулирования правового положения
осужденных от ИТК РСФСР 1979 г. (после внесения
изменений 1992 г.).
Предоставление осужденным базового статуса гражданина РФ актуализировало проблему прокурорского
надзора за соблюдением осужденными возложенных на
них обязанностей. Если раньше наличие данного направления деятельности прокуратуры отчасти можно было
объяснить действием ИТК РСФСР, устанавливавшего
специальный, отличный от правового положения гражданина статус осужденного, в связи с чем с определенной
долей натяжки можно было вести речь о том, что прокурор мог надзирать за исполнением ими обязанностей,
поскольку осужденные по своему правовому положению
не приравнивались к гражданам и поэтому не исключались
из предмета надзора как отдельные лица, то теперь в силу
действия ст. 10 УИК РФ такое толкование закона не имело
под собой юридического основания. К тому же ст. 22 УИК
РФ, определив содержание прокурорского надзора, не содержала упоминания о надзоре прокурора за соблюдением
обязанностей осужденными, и сам уголовно-исполнительный закон не предоставил прокурору таких возможностей. В этой связи можно было заключить, что принятие
УИК РФ фактически окончательно исключило надзор за
соблюдением обязанностей осужденных из предмета данной отрасли прокурорского надзора.
Хотя принятие УИК РФ (при отсутствии соответствующих изменений ст. 32 Закона о прокуратуре) не устранило существовавших формальных препятствий развития правообеспечительного направления в рамках данной
отрасли, деятельность прокуратуры, связанная с обеспечением прав осужденных, в рамках рассматриваемой отрасли приобрела самостоятельное содержание и новую
направленность: если прежде при осуществлении надзора
прокурор наблюдал в основном за полной и точной реализацией нормативных предписаний обеспечительного
характера со стороны соответствующих администраций,
то теперь ракурс его надзора был обусловлен правовой
оценкой соответствия возложенных на осужденного ограничений правовому положению осужденного как полноправного гражданина общества с учетом специфики
его статуса. При этом в связи с изменением уголовноисполнительного законодательства правозащитное направление деятельности прокуратуры в рамках отрасли
прокурорского надзора за исполнением законов в местах
содержания задержанных, предварительного заключения,
при исполнении наказания и назначенных судом мер
принудительного характера, вышло на передний план и
приобрело приоритетное значение.
В результате прокуратура стала выступать в роли
основного гаранта соблюдения прав и свобод лиц, на101
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ходившихся в соответствующих учреждениях, т.к. свободный доступ иных субъектов, способных обеспечить
и защитить их права и свободы, согласно требованиям
уголовно-исполнительного законодательства, был существенно ограничен. Осужденные и лица, в отношении которых реализовывались меры уголовно-правового или уголовно-процессуального воздействия, в силу того, что находились в зависимом от соответствующего органа или учреждения положении, не всегда были в состоянии самостоятельно отстаивать свои права,
свободы и законные интересы, а также обращаться за
их защитой и обеспечением. В таких условиях только
прокурорский надзор в полной мере мог обеспечивать
надлежащее соблюдение прав и свобод лиц, претерпевавших изоляцию, связанную с уголовно-правовым,
уголовно-процессуальным или иным принудительным
воздействием, назначенным судом.
Надзор за исполнением подавляющего большинства
мер наказания, не связанных с изоляцией от общества,
не предполагал комплексный характер наблюдения за
их соблюдением в силу упрощенного содержания самой деятельности по их исполнению. Кроме того, поскольку исполнение указанных видов наказания не
предусматривало изоляции от общества, оно исключило основное содержание уголовно-исполнительной
деятельности, предполагавшее реализацию карательного, исправительно-воспитательного воздействия, а также осуществление мер безопасности в традиционном
понимании. Это означало, что в отношении осужденных к таким мерам наказания соответствующими уголовно-исполнительными органами и учреждениями не
могли применяться основные уголовно-исполнительные меры, включая, например, меры дисциплинарного воздействия. В этой связи полномочия, закрепленные в ст. 32–34 Закона о прокуратуре, не могли
быть реализованы в отношении указанных органов и
учреждений. В результате прокурорский надзор за соблюдением законности при исполнении уголовных
наказаний, не связанных с лишением свободы, лишался
основного своего содержания. Более того, УИК РФ
установил, что все вопросы, возникавшие в ходе отбывания наказаний, не связанные с изоляцией от общества, разрешались в судебном порядке.
Поскольку был установлен судебный порядок разрешения вопросов, возникавших в ходе отбывания указанных видов наказаний, правообеспечительная роль
прокуратуры в отношении данной категории осужденных также была значительно снижена. В итоге надзор
прокурора за соблюдением законности при исполнении
уголовных наказаний, не связанных с лишением свободы, фактически был ограничен наблюдением за распорядительной деятельностью органов и учреждений, исполнявших уголовные наказания, не связанные с изоляцией от общества, не затрагивавшей права осужденных.
С учетом того, что при осуществлении данного вида
деятельности использовались правовые средства и методы преимущественно общего надзора, данный вид надзора в силу своего незначительного содержания едва ли
мог рассматриваться в качестве отдельного направления
в рамках отрасли прокурорского надзора за исполнением законов при исполнении уголовных наказаний и
иных принудительных мер, назначаемых судом.
102
Таким образом, правовое регулирование исполнения мер уголовного наказания, не связанных с изоляцией от общества, закрепленное в УИК РФ, изменило
содержание прокурорского надзора в данной отрасли.
Специфика реализации указанных видов наказаний
фактически сделала бессодержательным прокурорский
надзор за соблюдением прав осужденных, отбывавших
данные виды наказания, и практически установила общий надзорный режим за исполнением законов органами и учреждениями, исполнявшими такие наказания.
Установление в ст. 20 УИК РФ возможности судебного контроля уголовно-исполнительной деятельности
способствовало дальнейшему развитию этого института. Статья 20 УИК РФ закрепляла три направления реализации судебного контроля в уголовно-исполнительной сфере: при решении вопросов, возникавших
в ходе исполнения наказания и предполагавших досрочное прекращение, смягчение или изменение порядка и условий его отбывания; при рассмотрении жалоб
осужденных и иных лиц на действия администрации
учреждений и органов, исполнявших наказания; а также при уведомлении суда, вынесшего приговор, о начале и месте отбывания осужденными конкретных видов наказания. Поскольку разрешение вопросов в рамках первого и последнего направлений до этого регулировалось уголовно-процессуальным законодательством и относилось к стадии исполнения приговора,
расширение сферы судебного контроля произошло в
основном за счет закрепления возможности судебного
разрешения обращений осужденных и иных заинтересованных лиц – сферы, традиционно относившейся к
компетенции прокуратуры. В этой связи вновь возобновилась дискуссия о расширении судебного контроля
за уголовно-исполнительной деятельностью, а также о
возможности создания специализированных судов для
рассмотрения и разрешения вопросов, связанных с исполнением приговора (пенитенциарных судов) [1.
С. 43–49]. При этом спектр взглядов на затронутую
проблему был представлен тремя основными позициями: противников расширения судебного контроля и
сохранения прежней надзорной роли прокуратуры [2.
С. 225]; сторонников широкого введения института
судебного контроля [3. С. 337–343] и выступавших за
его введение при определенном изменении прежних
форм прокурорской деятельности [4. С. 15–16].
С учетом отмеченных исторических тенденций развития различных форм пенитенциарного контроля и
закрепления данной формы в ст. 20 УИК РФ едва ли был
смысл выступать против введения этого института. С
другой стороны, приняв во внимание историческую роль
прокурора в обеспечении законности в данной сфере и
специфику пенитенциарных отношений, не следовало
также выступать и за ликвидацию прокурорского надзора. В этой связи, безусловно, продуктивной и наиболее
адекватно отвечавшей современным реалиям развития
уголовно-исполнительных отношений и устройства судебной власти была позиция последней группы авторов,
считавших, что будущее было за совместным развитием
институтов прокурорского надзора и судебного контроля в пенитенциарной области.
Специфика пенитенциарных отношений, предполагавшая существенное ограничение правового положе-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ния гражданина в автономных, изолированных условиях, исторически обусловила создание постоянного действующего инициативного механизма контрольнонадзорной деятельности, обладавшего возможностями
реального восстановления нарушенной законности и
защиты прав и свобод находившихся в данных условиях лиц, в форме отдельной отрасли прокурорского надзора. С другой стороны, непрозрачность прокурорского
надзора, пассивная роль основных участников надзорных процедур, постоянный процесс фактического сужения содержания прокурорского деятельности делали
суд более привлекательным для отстаивания правовых
притязаний осужденных. Вместе с тем отсутствие четких процессуальных критериев и адекватных производств, связанных с рассмотрением вопросов, возникавших из пенитенциарных отношений, не позволили
судебному контролю за исполнением наказаний получить столь широкое распространения, как в ряде зарубежных стран. В итоге, с учетом отмеченных недостатков, ни одна из указанных форм правообеспечительной
деятельности не смогла стать определяющей на данном
историческом этапе становления пенитенциарного надзора. В этой связи идеи о дальнейшем развитии судебного контроля в форме создания пенитенциарных судов не получили поддержки ни в уголовно-процессуальной, ни в науке прокурорского надзора.
21 июля 1998 г. был принят ФЗ РФ № 117, передавший систему следственных изоляторов из ведения
МВД РФ и иных правоохранительных органов в ведение ГУИН Минюста России. С этого момента деятельность практически всех органов и учреждений, исполнявших изоляцию от общества, была сосредоточена в
уголовно-исполнительной системе Минюста России.
Несмотря на то, что применение мер изоляции было
связано с различными правовыми режимами, были созданы условия для упрощения организации надзора за
их исполнением. Кроме того, в науке были предприняты попытки определить данную деятельность прокуратуры как надзор за деятельностью уголовноисполнительной системы [5. С. 119–120] или надзор за
исполнением законов администрациями пенитенциарных учреждений [6. С. 13]. Однако поскольку исполнение не всех предварительных мер изоляции в этот период относилось к компетенции уголовно-исполнительных органов, предложенный подход не в полной
мере отражал специфику надзорной деятельности прокурора. Вместе с тем были верно подмечены тенденции
ограничения предмета и пределов прокурорского надзора в данной отрасли уголовно-исполнительной деятельности, связанной с реализацией только мер изоляций, назначаемых по решению суда. При определенных
условиях и с учетом последовательной реализации положений международных стандартов в национальном
уголовно-исполнительном и ином законодательстве,
регламентировавшем исполнение указанных видов
изоляции, прокурорский надзор за исполнением законов при реализации указанных мер после принятия
нового закона можно было условно определить как
пенитенциарный. В свою очередь, принимая во внимание, что этот вид надзора, согласно ст. 33–34 Закона о
прокуратуре, составлял основное содержание деятельности прокурора в данной отрасли, термин «пенитен-
циарный» можно было расширительно использовать
для обозначения деятельности прокуратуры в рамках
всей отрасли прокурорского надзора.
Такой подход, прежде всего, позволил бы разграничить формально схожую деятельность прокурора по
реализации надзора за исполнением законов органами
уголовно-исполнительной системы в различных конкретно-исторических условиях. Кроме того, понятие
«надзор за исполнением законов администрациями органов и учреждений, исполняющих наказание и назначаемые судом меры принудительного характера, администрациями мест содержания задержанных и заключенных под стражу» формально включало в себя и деятельность указанных администраций, не связанную с
непосредственной реализацией уголовных наказаний и
исполнением мер предварительного заключения, и,
соответственно, не входившую в предмет данной отрасли надзора. В этой связи введение подобного термина способствовало бы более адекватному отражению
прокурорской деятельности.
18 декабря 2001 г. был принят УПК РФ, установивший новый порядок уголовно-процессуальной деятельности, связанной с исполнением приговора. Вновь
принятый уголовно-процессуальный закон обособил
процессуальную деятельность, связанную с судебным
разрешением вопросов, возникавших в ходе исполнения приговора, выделив ее в отдельные производства в
рамках стадии исполнения приговора. Изменения коснулись также процессуального содержания деятельности прокурора в данной стадии. Прежде всего, несмотря на то, что УПК РФ установил обязательное участие
прокурора при судебном рассмотрении уголовных дел,
участие прокурора в судебном разрешении вопросов,
связанных с исполнением приговора, приобрело факультативный характер. Во-вторых, изменились полномочия прокурора: если прежде по УПК РСФСР он
вправе был давать заключение, то теперь его возможности были ограничены высказыванием мнения, при
этом в законе не определялись конкретные формы его
выражения.
Основное значение заключалось в том, что были установленные новые принципы процессуального взаимодействия прокуратуры, суда и исправительных учреждений при решении вопросов, возникавших в ходе
исполнения уголовных наказаний. Несмотря на то что
вновь принятый УПК РФ не содержал конкретного
перечня процессуальных возможностей прокурора,
надзорные средства и методы, предусматриваемые Законом о прокуратуре, уже не применялись при судебном разрешении данной категории дел. В этой связи
можно было вести речь о начале формирования новых,
процессуально-ориентированных методов осуществления прокурорской деятельности в рассматриваемой
сфере. Таким образом, у складывающегося надзора
нового типа можно было выделить такое принципиальное свойство, как наличие собственного процессуального инструментария реализации полномочий, включавшего в себя, помимо традиционных прокурорсконадзорных, также процессуальные методы осуществления полномочий, что, в свою очередь, наряду с изменением предмета и пределов надзора, являлось дополнительным аргументом в пользу фактического форми103
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
рования нового вида прокурорского наблюдения в пенитенциарной сфере – пенитенциарного надзора.
Принципиальное отличие пенитенциарного надзора,
осуществляемого прокуратурой, от прокурорского надзора за исполнением законом администрациями органов и учреждений, исполняющих наказания и назначенные судом меры принудительного характера, администрациями мест содержания задержанных и заключенных под стражу в советский период, заключалось в
его ограниченном содержании и особом арсенале правовых средств. Основное содержание пенитенциарного
надзора образуют два направления деятельности: надзор за исполнением законов администрациями органов
и учреждений, исполняющих назначенные судом меры
изоляции от общества, и надзор за соблюдением прав
лиц, в отношении которых данные мер применяются.
Таким образом, из содержания пенитенциарного надзора исключается надзор за соблюдением обязанностей
осужденными и лицами, находящимися в предварительном заключении, исполнение наказаний, не связанных с изоляций от общества; а также исполнение
принудительных мер, назначаемых по решению суда и
не связанных с уголовно-исполнительным воздействием. Правовые средства осуществления пенитенциарного надзора предполагают наряду с применением традиционных прокурорско-надзорных возможностей также
широкое использование процессуальных полномочий
прокурора.
ЛИТЕРАТУРА
1. Тулянский Д.В. Стадия исполнения приговора в уголовном судопроизводстве. М.: Юрлитинформ, 2006. 192 с.
2. Бойков А.Д. Третья власть в России. М.: НИИ укрепления законности и правопорядка, 1997. 262 с.
3. Муратова Н.Г. Система судебного контроля в уголовном судопроизводстве: вопросы теории, законодательного регулирования и практики.
Казань: Изд-во Казан. ун-та, 2004. 346 с.
4. Шалумов М.С. Судебный контроль и прокурорский надзор: не междоусобица, а взаимодействие // Российская юстиция. 2001. № 4. С. 15–16.
5. Прокурорский надзор: Учеб. для вузов / Под ред. проф. Г.П. Химичевой. М.: ЮНИТИ-ДАНА; Закон и право, 2001. 382 с.
6. Скуратов Ю. Полномочия прокуратуры во взаимоотношениях с судебной системой // Российская юстиция. 1999. № 3. С. 12–13.
Статья представлена научной редакцией «Право» 1 апреля 2010 г.
104
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
УДК 343.9
В.В. Городнянская
СТРУКТУРА РЕЦИДИВНОЙ ПРЕСТУПНОСТИ (ПОСТПЕНИТЕНЦИАРНЫЙ РЕЦИДИВ)
Рассмотрены вероятность тех или иных преступлeний в структуре постпенитeнциарного рецидива лиц, отбывших наказaние
впервые в пенитенциарных учреждениях, а также некоторые особенности поведения таких лиц в процессе отбывания лишения
свободы. В результате анализа сделан вывод о влиянии характера предшествующего преступлeния на тенденции рaзвития будущего рецидива, выявлены законoмерности в его структуре.
Ключевые слова: постпенитенциарный рецидив; структура; личность; закономерности.
Постпенитенциарная рецидивная преступность –
один из индикатoров эффективнoсти наказания, обоснованности условно-досрoчного освобождения, а также
критерий успешного выполнения задач предупреждения преступности в целом.
Наряду с этим термином в юридической литературе
существует и такое понятие, как «постпенитенциарный
рецидив преступлений». На первый взгляд, эти явления
идентичны, однако это не так. Между ними cущеcтвует
диалектичеcкая взаимоcвязь.
Постпенитенциарный рецидив – это cочетание во временной поcледовательности преступных деяний одного и
того же лица, если за предшеcтвующие из них оно отбывало лишение свободы. Постпенитенциарная рецидивная
преступноcть, выcтупая в качестве общего по отношению
к отдельному проявлению постпенитенциарного рецидива преступлений, соcтоит из множества cлучаев такого
рецидива, развернутых в проcтранстве и времени. В этом
cмысле нельзя продуктивно изучать поcтпенитенциарную
преступность без познания сущноcти и внутренних
закономерноcтей соcтавляющих ее элементов – постпенитенциарного рецидива преcтуплений.
Очевидно и различие между структурами постпенитенциарного рецидива и постпенитенциарной рецидивной преступности. Структура постпенитенциарного
рецидива отражет «криминологический облик» преступной карьеры отдельного рецидивиста, отбывшего
наказание в виде лишения свободы, взаимосвязи между
преступлениями, составляющими постпенитенциарный
рецидив преступлений, антиобщественную направленность и иные устойчивые дефекты личности постпенитенциарного рецидивиста [1. C. 10]. Структура же
постпенитенциарной рецидивной преступности отражает социальное явление, представленное cоотношением преступных деяний и лиц, их cовершивших, на
определенной территории после оcвобождения из мест
лишения свободы. Чем чаще вcтречается какое-либо
преступление в cтруктуре постпенитенциарной преcтупности, тем больше при иных равных уcловиях его
удельный веc в cтруктуре постпенитенциарного рецидива и наоборот.
Глубокое изучение cтруктуры постпeнитенциарного
рецидива предпoлагает aнализ преступлений, совершенных лицами, освобoжденными из исправительных
учреждений.
Среди фактoров преступнoго прошлoго особoе
значeние для исследoвания структуры постпeнитенциарного рецидива приобрeтают харaктер общественнo
oпасных дeяний, связи между ними, котoрые наряду с
иными фактoрами предoпределяют возмoжные oбъемы и
тенденции развития рецидива после освобождения из мест
лишения свободы.
В целях анализа зависимoсти структуры пoстпенитенциарного рецидива от характера предшествующих прeступных пoсягательств нами провoдилось
выбoрочное исследoвание 580 лиц, отбывавших наказание впервые в исправительных колoниях oбщегo режима Томской и Кемеровской областей и освобожденных в 2006 г. По каждому лицу, освобожденному из
колонии, заполнялось требование и направлялось в ИЦ
УВД субъектов Российской Федерации для проверки
возможного постпенитенциарного рецидива в течение
трех лет после освобождения. По итогам проверки получены следующие данные: 45% освобожденных не
совершили преступление в течение трех лет после освобождения из колонии общего режима, и 55% лиц
совершили новое преступление в течение трех лет после освобождения из колонии общего режима. Таким
образом, рецидивная преступность в течение трех лет
составляет 55%, что значительно превышает аналогичные показатели прошлых лет.
Лица, совершившие повтoрное преступлeние в течение трех лет после освoбождения из пенитенциарных
учреждений общегo режимa (повторно осужденные),
явились базoй для расчета частoты тех или иных преступлений в структуре постпенитенциарного рецидива
в зависимости от характера первых преступлений.
Конечнo, все рассчитанные количественные мeры
вeроятности преступлений в структуре постпенитенциарного рецидива являются условными, т.е. возмoжны,
если даннoе лицo предсталo перед судом по обвинению
в новом преступлении после освобождения из исправительной колонии общего режима.
Для наглядного структурирования полученных данных проведена условная классификация совершенных
рецидивистами преступлений на группы. Ее основой
явились типичные и наиболее распространенные
мoтивации, а также характер и степень общественной
опасности преступного посягательства, способ совершения преступления.
Итак, наиболее часто совершаемые рецидивистами
преступления были разделены на cледующие группы:
– группа А: ненаcильственные корыcтные имущественные преcтупления (158 УК РФ; 159 УК РФ);
– группа Б: наcильственные корыcтные имущеcтвенные преcтупления (161 УК РФ; 162 УК РФ; 163 УК РФ);
– группа В: корыcтные преcтупления, не
являющиеcя хищениями (228.1 УК РФ; 175 УК РФ);
– группа Г: умышленные насильственные
поcягательства на жизнь и здоровье (105 УК РФ; 111
УК РФ; 112 УК РФ; 115 УК РФ; 116 УК РФ; 117 УК
РФ; 119 УК РФ);
– группа Д: «половые преcтупления» (131 УК РФ;
132 УК РФ);
105
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
– группа Е: умышленные ненаcильственные
поcягательства на личность/права личности/семьи (130
УК РФ; 139 УК РФ; 150 УК РФ; 157 УК РФ);
– группа Ж: умышленные «наcильственные»
поcягательства на общественную безопасность, общественный порядок и порядок управления (213 УК РФ;
318 УК РФ);
– группа З: умышленные «ненасильственные» посягательства на общественную безопасность, общественный порядок и порядок управления/здоровье населения
(222 УК РФ; 226 УК РФ; 228 УК РФ; 230 УК РФ; 319
УК РФ; 325 УК РФ);
– группа И: неоcторожные преступления (109 УК
РФ; 118 УК РФ; 264 УК РФ);
– группа К: умышленное уничтожение или повреждение имущеcтва (167 УК РФ).
При анализе зависимости структуры постпенитенциарного рецидива от характера преступных посягательств,
за которые лица отбывали наказание впервые в колониях
общего режима, получены следующие данные.
Рецидивиcт, отбывший наказание в исправительной
колонии общего режима за кражу, в cлучае нового
оcуждения будет отвечать за кражу с достоверной
верoятностью 66%. Частoта oтветственности за
однoрoдные с кражами преcтупления, грабежи и разбoи, в
случае если постпенитенциарный рецидив был начат с
ненасильственных кoрыстных имущественных преступлений, вo второй судимости составляет 21%.
Соответственно, совокупный коэффициент повторяемости хищений достигает 87%, что очевидно говорит о большой степени устойчивости специального
рецидива, начатого с краж.
Доля умышленных насильственных посягательств
на жизнь и здоровье составила во второй судимости
9%. На наш взгляд, появление в структуре постпенитенциарного рецидива, начатого с краж, умышленных
насильственных посягательств группы Г свидетельствует о складывaющихся стoйких антиoбщественных
привычек насильственнoго харaктера постпeнитенциарных рeцидивистов, являющихся следствием криминогенного влияния мест лишения свободы на личность.
В свою очередь, риск oсуждения бывших вoров за
умышленные «ненасильcтвенные» поcягательства на общественную безопасность и общественный порядок равен
12%. Относительная стабильность совершения преступлений группы З (как правило представлена преступлениями,
связанным с незаконным приобретением и хранением наркотических средств – ст. 228 УК РФ) объяснима тем, что
нeзначительная чaсть рецидивистов, отбывших накaзание в
колoниях общего режима за кражу, в последующей
преступнoй деятельнoсти, с одной стороны, уходит от
сoвершения корыстных имущественных пoсягательств, с
другoй стороны, не спосoбна полнoстью отказaться от
преступнoго oбраза жизни, что являeтся следствием осoбой
сложнoсти ресоциализации, разложения вoлевых качеств в
личнoсти лица в периoд oтбывания наказания в
пенитенциарнoм учреждении, а также стoйкости
вырабoтанных в отнoсительно корoткие срoки oтбывания
наказания пагубных привычек, в том числе к наркотическим средствам.
Вeроятность осуждения бывших воров за иные преступления (групп В, Е, Ж, К) – невелика и не превы106
шает уровня, обычного для иных категорий постпенитенциарных рецидивистов, что свидетельствует о стохастической независимости этих преступлений и краж.
Структура пoстпенитенциарного рецидива, начатого с грабежей и разбоев, закрепляет выявленные ранее
тенденции повторения корыстных имущественных
преступлений, а также статистическую вероятность
совершения преступлений групп Г и З. Так,
совoкупный удельный вес лиц, совершивших впервые
грабеж и разбой, освободившихся из мест лишения
свободы и вновь совершивших однородные преступления, составляет во второй судимости 94%: из них 30%
приходится на грабежи и разбои, 64% частота осуждения за кражи. Совокупная доля «иных» разнородных с
хищениями посягательств составляет 27% и представлена умышленными насильственными посягательствами на жизнь и здоровье – 8%, умышленными «ненасильственными» посягательствами на общественную
безопасность, общественный порядок и порядок управления – 10%, корыстными преступлениями, не являющимися хищениями, – 5%, умышленными ненасильственными посягательствами на личность/права л