close

Вход

Забыли?

вход по аккаунту

?

Андрей Фурсов - Исторический коммунизм

код для вставкиСкачать
Мы живём в процессе разложения исторического коммунизма, т. е. такого строя, который существовал в реальной истории, а не на страницах работ научных коммунистов в СССР и западных советологов, проедания того, что было создано в рамках этой системы, п
Исторический коммунизм - чем он не был
07/11/2007
Прошло уже больше полутора десятилетий после того, как рухнула система советского коммунизма и распался СССР. Формально советского коммунизма нет, хотя по сути мы до сих пор живём в процессе и социальной зоне его разложения, порой самовоспроизводящегося.Тем не менее, адекватного теоретического осмысления исторического коммунизма (далее - ИК) до сих пор нет (разумеется, если не принимать всерьёз писания основной массы западных советологов, а также доморощенных политологов и представителей "компрадорского обществоведения", "компрадорской науки"). Это осмысление, безусловно, является насущной научной, теоретической задачей. Без её решения нельзя понять историю нашей страны не только в ХХ в., но и раньше. Более того, перефразируя Фуко, можно сказать: без понимания социальной природы ИК, советского общества русская история "не даст себя прочитать". Без ИК не даст себя прочитать не только русская история, но и история ХХ в. и Современности (Modernity) (1789-1991 гг.) в целом. ИК был центральным явлением ХХ в. В нём реализовались почти все мечты, фобии и тайные желания Современности. Другое дело - как реализовались. Но ведь известно, благими намерениями... * [1] Определение "исторический" призвано зафиксировать тот факт, что речь идёт именно о феномене, реально существовавшем в истории, а не на страницах работ основоположников марксизма-ленинизма, учебников научного коммунизма и пропагандистских текстов. Необходимость изучения ИК не ограничивается, однако, научно-теоретической сферой. Это ещё и насущнейшая практическая задача. Каждая социальная система умирает потому, что вырабатывает свой потенциал противоречий и таким образом лишается средств решения своих имманентных проблем. Любая новая система, идущая на смену старой (и в этом смысле являющаяся её наследницей) может состояться только в том случае, если устранит - по-своему, положительно ли, отрицательно ли - эти проблемы и противоречия. Иными словами, старая система задаёт параметры самоотрицания и одновременно очерчивает "коридор возможностей" этого самоотрицания. Логика возникновения новой системы неотделима от логики разложения старой, а на практике это вообще один и тот же исторический процесс, причём новое, будь то принципиально новое или рекомбинация старого, на самом деле возникает довольно нескоро, считая с момента реального разложения старой системы. Мы до сих пор живём главным образом в "тени ИК", в процессе и зоне его разложения; наша жизнь ещё какое-то время будет определяться логикой и законами разложения ИК, его проедания новыми господствующими группами; нам ещё довольно долго жить среди продуктов гниения системы коммунизма - экономического, социального, культурного, человеческого. Чтобы понять посткоммунистическую натуру, реальность, надо понять ИК, чем он был в реальности. Начать, однако, нужно с того, чем точно не был ИК, т.е. с краткого разбора наиболее распространённых теоретических интерпретаций ИК. Речь пойдёт о теориях тоталитаризма; ИК как возрождения докапиталистического (традиционного) строя: в одних случаях это феодализм, в других - "азиатский" способ производства; ИК как господство "нового класса", этакратии, идеократии и т.д. Коммунизм - не "тоталитаризм" Термин "тоталитаризм" появился в Италии в 1920-е годы. В середине 1920-х годов Муссолини уже говорил об Италии как о "тоталитарном государстве" - термин указывал на всесторонний динамизм последнего. Научный статус термину "тоталитаризм" придал американский профессор К.Дж.Х. Хейес: в конце 1939 г. в своей лекции он так охарактеризовал некоторые новые явления и тенденции в развитии западной цивилизации, связанные с Германией и Италией. Хейес ограничивал тоталитаризм как явление рамками западной цивилизации, современного западного общества - буржуазного, "рыночно-экономического". В середине 1950-х годов К. Фридрих и Зб. Бжезинский, реагируя на конъюнктуру Холодной войны, распространили термин "тоталитаризм" на СССР, на советское общество, представив ИК и национал-социализм, сталинизм и гитлеризм в качестве двух форм одного и того же содержания, двух вариантов одного и того же явления. С этого момента началось триумфальное шествие концепции тоталитаризма, и в конце 1980-х годов "советский тоталитаризм" дотопал до Советского Союза, найдя там много адептов - как раз тогда, когда на Западе серьёзные учёные стали всё чаще отказываться от "тоталитарной" объяснительной модели. Отождествление коммунизма с тоталитаризмом, сталинского режима с гитлеровским, национал-социалистическим - традиционный приём антисоветской, а сегодня - русофобской пропаганды. В качестве термина (концепции), отражающего одновременно коммунистический и национал-социалистический исторический опыт, советскую и третьерайховскую системы, тоталитаризм представляется совершенно несостоятельным: одним и тем же термином определяют противоположные, порой - диаметрально, сущности. В одном случае мы имеем дело с антикапиталистическим обществом, идейная система и практика которого отрицают частную собственность, гражданское общество, рынок, классы, разделение публичной (общественной) и частной сфер, в котором старая социальная структура сломана и т.д. В другом случае перед нами - капиталистическое (буржуазное) общество, основанное на частной собственности и разделении публичной и частной сфер. Так, в соответствии с законом от 1 декабря 1933 г. НСДАП охарактеризовалась как "корпорация публичного права", т.е. была публично-правовым институтом, тогда как РКП(б)-ВКП(б)-КПСС таковым никогда не была. Ещё в 1918 г. большевики устами Ленина заявили, что не признают разделение общества на публичную и частную сферы, отрицают право как таковое и признают лишь одно "право" - диктатуру пролетариата, право его борьбы против эксплуататоров. Не будучи, в отличие от НСДАП, правовым институтом, КПСС не могла быть и юридическим лицом, т.е., помимо прочего, выступать в качестве собственника (а не просто распорядителя имущества (подр. см. статью А.И. Фурсова "Русская власть, Евразия, Россия"). В Третьем райхе право сущностно не отрицалось, это просто было бы невозможно. Право, правовой (или неправовой) характер власти - это не пустяк, не эпифеномен и не форма. Это содержание, суть. Право с современном (modern) западном обществе есть один из ликов частной собственности, её и гражданского общества гарантов (и - наоборот). НЕ могут относиться к одному - тоталитарному - типу режимы со столь разным, диаметрально противоположным отношением к праву, "правовым бытованием". Если нацистский режим - тоталитарный, то советский - явно что-то другое, где власть имеет прежде всего внеэкономическую основу. (Сомневающихся в экономических основах власти нацистского режима можно отослать, например, к мемуарам Шпеера.) До тех пор, пока существует право, частная собственность и гражданское общество, как бы их ни ограничивали или профанировали, незыблемы. Право - это "адианов вал" гражданского общества против мира варваров, против социального варварства. Приведу один пример отношения к праву в Третьем райхе. В 1938 г., когда Австрия уже была "аншлюссирована", Мартин Борман решил сделать приятное фюреру - подарить ему дом, в котором родился Адольф Шикльгрубер. В 1938 г. владельцем дома был партайгеноссе камарад Поммер. Борман хотел выкупить дом. Однако Поммер запросил цену, намного превышающую реальную. Что сделал Борман? Стёр Поммера в лагерную пыль? Отправил на цугундер? Приказал "случайно" переехать автомобилем? Нет. Борман отправил к Поммеру партайгеноссе доктора Вееземайера. Последний предложил более высокую цену, чем в первый раз, однако Поммер стоял на своём. "На такие ухищрения способны только восточные евреи", - пытался устыдить товарища по партии Вееземайер. Но на Поммера это не подействовало. Понадобились вызовы Поммера в местную парторганизацию, где нацистский парторг и нацистские товарищи по партии увещевали владельца дома, объясняя ему: дом фюрера принадлежит народу. И только после этого партайгеноссе Поммер уступил. Разумеется, в цене, а не вообще. Приведённый пример (а число таких примеров можно множить - это следствие и суд по делу участников заговора и покушения на Гитлера 20 августа 1944 г., это и отношения фюрера с налоговой инспекцией, и история с материальным обеспечением "второй семьи" Гиммлера, и многое другое) со всей очевидностью показывает: перед нами два качественно различных социальных мира, социальных режима, имеющих лишь поверхностное сходство. Гитлеровский режим не разрушил ни старую социальную структуру, ни, повторю, гражданское общество и правовую систему. Разумеется, и гражданское общество, и право в нацистской Германии были существенно ограничены; контроль существовал как в идеологической, так и в политической сферах, но сами эти сферы сохранились, как и возможность манёвра в них, в том числе и в смысле неприятия режима - примеров тому достаточно в различных следованиях. Итак, если сохранить термин "тоталитаризм" для объяснения ИК, то что такое нацистский режим? Авторитаризм? Но авторитаризм не предполагает идеологического контроля, он ограничивает волю гражданского общества только в сфере политики. Если сохранить термин "тоталитаризм" за нацистским режимом и таким образом признать, что он явление сугубо европейское и капиталистическое, то ИК - это нечто качественно иное. Найти научно обоснованный и не нарушающий правило "бритвы Оккама" общий объединяющий критерий, общий содержательный знаменатель для ИК и нацистского режимов, на мой взгляд, невозможно. Иногда такой знаменатель видят в "тотальном социальном контроле". Но что это такое? Это настолько размытый и абстрактный критерий, что если быть логически последовательным и интеллектуально честным, то список тоталитарных режимов следует пополнить Египтом фараонов и державой инков, китайской империей от Цинь до Цинн и Ираком Саддам Хусейна, державой Чингисхана и даже Римской империей! Тоталитаризм везде и всегда! При такой широте само понятие "тоталитаризм" оказывается бессодержательным и неработающим. Термин "тоталитаризм" плох и с содержательной точки зрения, он не указывает на качественную системно-историческую специфику власти и собственности, т.е. не фиксирует то, что качественно отличает одну социальную систему от другой. Эта нефиксированность, кстати, и позволяет нестрого, произвольно использовать термин "тоталитаризм" и его модификации (например, "тоталитарная бюрократия") как краплёную карту. Коммунизм - не "азиатский способ производства" Следующая модель-концепция ИК - это коммунизм как возрождение одного из докапиталистических способов производства, чаще всего "азиатского" способа производства (далее - АСП); коммунизм как возрождение "восточного деспотизма". Об этом писали К. Витфогель, Р. Гароди и многие другие на Западе. На это осторожно намекали некоторые советские учёные в первой половине 1960-х и во второй половине 1980-х годов. Об этом открыто заговорили у нас и на рубеже 1980-1990-х годов. Сторонники "докапиталистической" интерпретации коммунистического строя подчёркивают значение внеэкономических факторов в советском обществе, всеохватывающую роль государства, нерасчленённость "государственных" (властных) и "классовых" (собственнических) функций господствующей социальной общности, квазитрадиционный характер социальных структур, значение "национальных" (читай: докапиталистических) традиций: русских, китайских, вьетнамских и т.п. в возникновении "реального социализма". Это в марксистской традиции. В либеральной традиции речь идёт примерно о том же, но в других терминах: трудности перехода от традиционного общества к современному, деформированный take-off (У. Ростоу), проблемы "частичной модернизации" и догоняющего развития, возрождение (нео)традиционного общества, "неопатримониального режима" и т.д. и т.п. Действительно, внешне ИК может напоминать докапиталистические социальные системы. Более того, внешне он даже как бы воспроизводит черты некоторых из этих систем: неорабство (ГУЛАГ); неокрепостничество (колхозы); неополис (КПСС/КГБ), противостоящий как коллектив атомизированному населению, "одинокой толпе" полусвободных и неполноправных коммунистических "метеков" и "периеков" - причём противостоящий так, что, как сказал бы В.В. Крылов, индивидуальная воля членов этой господствующей группы ограничена (от поведения до объёма и качества потребления) их совокупным бытием в качестве коллектива. Именно это противоречие, помимо прочих, было одним из главных в историческом развёртывании номенклатуры, именно оно, разрешившись, привело к перестройке, гласности и крушению ИК. Однако на самом деле во всех этих формах - "неорабство", "неокрепостничество", "неополис", - как и в коммунизме в целом, заключено ещё меньше докапиталистического, чем в докапиталистических функциональных органах капиталистической системы - плантационном рабстве североамериканского Юга, латиноамериканской латифундии и т.п., созданных капитализмом там, где до него их не было. Аналогии между ИК и докапиталистическими обществами представляются поверхностными и не выдерживают критики по ряду причин. Во-первых, ИК, как уже отмечалось, - это антикапитализм. Иными словами, капитализм со знаком "минус", отрицание капитализма, негативный функциональный антикапитализм. В истории есть один парадокс, на который до сих пор почти не обращают внимание. "Идеальный коммунизм", т.е. коммунистические идеи, существовали в течение более чем двадцати веков (грубо говоря, с киников), а коммунизм как социально-экономическая система, как "реальный коммунизм" возник только в ХХ в., в капиталистическую эпоху - как антикапитализм. В реальность коммунистические идеи воплотились только как антикапиталистическая система. Реальный, ИК нигде не существовал как отрицание рабовладения или феодализма - как антирабовладение и антифеодализм. Только как антикапитализм. Это, помимо прочего, означает, что в самом капитализме, его социальной природе, в логике развёртывания капитала есть нечто, что позволяет ему, по крайней мере, на определённой стадии его развития, существовать одновременно со знаком "плюс" и со знаком "минус". Более того, не просто позволяет, а в какой-то степени требует этого, в результате чего возникает некий вакуум, зона для антимира, антисистемы. Россия - в форме СССР - заняла эту зону и реализовала себя в ХХ в. в качестве антикапитализма. Местные традиции, национальные особенности, докапиталистическое прошлое - всё это, конечно же, налагает отпечаток на ИК, равно как и на другие явления капиталистической эпохи. Однако ошибочно выводить ИК, его суть из этих традиций и особенностей. У России (СССР) и Кубы, ГДР и Кампучии разные исторические судьбы и несходное историческое прошлое. Однако суть ИК, организация "властесобственности" как социально однородного присвоения типологически была принципиально одинаковой во всех указанных случаях. Именно функциональный антикапитализм, функциональное отрицание капитализма и придаёт единообразие, изоморфность комстрою везде, где бы он ни существовал, - от ГДР и Кампучии, - независимо от содержания, от уровня развития материального производства, предметно-вещественных производительных сил данной страны. Исходно, генетически ИК невозможен вне государственной системы, без определённого уровня развития "вещественной субстанции" (хотя и слишком высокий уровень не нужен, мешает коммунистической революции - в этом смысле Ленин был прав, говоря о "слабом звене"), возникает он как альтернативная капитализму форма организации индустриальных производительных сил, как принципиально иная форма организации социальных производительных сил индустриального общества. Однако дальнейшее развитие и функционирование антикапиталистической системы как мировой уже не требуют повсеместного наличия индустриальной формы вещественной субстанции промышленности, пролетариата и т.п. Достаточно функционального отрицания форм и типов буржуазной общественно-политической практики, её институтов, норм и ценностей самих по себе, в результате которого докапиталистические уклады становятся антикапиталистическими, т.е. капиталистическими в своей негативной функции. И это нем более что в качестве средства отрицания капитализма используются идейные и организационные формы, выработанные самим капиталистическим обществом и против него же обращённые (партии, марксизм и т.п.). Повторю: именно этот функциональный антикапитализм, автономный от содержания, является системообразующим фактором ИК. Во-вторых, ИК типологически - это промышленное, индустриальное, в лучшем случае - индустриально-аграрное общество. Тот факт, что в некоторых странах Азии, Африки и Латинской Америки ИК исторически возник и развивался на аграрной, доиндустриальной основе, не меняет типо-логическую "модельную" суть дела. Без советского ИК, без СССР как военно-промышленного тыла (и центра мирового коммунистического движения и мировой коммунистической системы) аграрные, "доиндустриальные" ИК не смогли бы существовать. Мировой коммунизм мог возникнуть, развиваться и противостоять капитализму ("империализму") только на индустриальной основе, только находясь с ним в одной "военно-промышленной лиге". Быть аграрной, доиндустриальной могла позволить себе лишь коммунистическая периферия - "конфуцианский", "сахарно-банановый", "пальмово-веточный" и прочие ИК. Центр, ядро должны были иметь крепкую броню, быстрые танки, а на запасном пути - бронепоезда. Именно этим обеспечивалось ("дышало") спокойствие наших, и не только наших, границ. Разумеется, индустриализация при ИК носит формированный и в известном смысле ограниченный, "вэпэкашный" характер, не ориентированный на массовое потребление. Но ведь это естественно. Главная задача и принцип существования ИК - отрицание капитализма, противостояние ему, борьба с ним. Каковы цели и задачи - такова и индустриализация, её направленность. Для темы данной работы важно, что ИК - индустриальное общество, точнее, его вариант. В-третьих, ИК - современное (в смысле - modern) общество. По принципам и типу социальной организации, семьи, образования и т.д. это, бесспорно, современное, а не традиционное общество. Или - точнее: одна из разновидностей современного общества, отличающаяся как целостность от любой разновидности общества традиционного. Наконец, в-четвёртых, ИК - не просто современное, но массовое общество, что, конечно же, не является докапиталистической характеристикой. Другое дело, будучи массовым обществом, ИК (в том же СССР) так и не стал обществом массового потребления, и в этом заключается одно из серьёзных его противоречий. Сходство ИК с докапиталистическими обществами есть сходство некапиталистических форм, т.е. негативное, сходство (родство) в рамках не-капитализма, сходство двух явлений относительно третьего, заключающееся в том, что они не являются этим третьим и этим похожи друг на друга. Однако такая, т.е. отрицательная, похожесть не ставит их положительно в ряд однокачественных явлений. Так, птицы и рептилии - не млекопитающие, но это не значит, что птицы и рептилии относятся к одному классу. Кроме того, как уже говорилось, если в основе ИК лежат индустриальные производительные силы, то в основе "докапитализмов" - натуральные производительные силы, т.е. такие, в которых природные факторы производства доминируют над искусственными (исторически созданными), а живой труд - над овеществлённым. В докапиталистических обществах типа АСП недифференцированность ("сращенность") или слабая дифференцированность власти и собственности ("единство государственности и классовости"), которые противостояли труду не порознь, а как единое однородно-целостное присвоение, есть исходный пункт ("ещё-невычленённость"), положительное качество, положительная предпосылка развития, положительный процесс. "Властесобственность", т.е. однородно-целостное присвоение в ИК есть исторический результат и исторический процесс отрицания капитализма. ИК есть осуществление "властесобственности" антикапиталистическим путём, путём отрицания, а не положительного осуществления. С этой точки зрения, "докапитализмы" первичны и субстанциальны, а ИК - вторичен и функционален. "Докапитализмы" были самостоятельными социальными системами, способами производства, если пользоваться марксистским термином. ИК таким - с этой точки зрения - никогда не был. Как модель общественного развития он всегда был негативной функцией капиталистической системы, капиталистического способа производства на определённой стадии его развития. Выход капитализма за рамки этой стадии, помимо прочего, ставит исторический предел и ИК, который умирает. Таким образом, подход к ИК как одной из разновидностей "докапитализма" не выдерживает критики как в плане методологическом и понятийном, так и в плане соответствия реальности, т.е. и "номиналистически", и "реалистически". Итак, ИК есть явление капиталистической системы и капиталистической эпохи; и если стадиально он, возможно, располагается не дальше от мира "докапиталистических" социумов, чем сам капитализм, т.е. является не столько "посткапитализмом", сколько "паракапитализмом", функционально, по "принципу конструкции", типу и хронозоне возникновения он - по другую сторону от капитализма, чем предшествующие последнему докапиталистические общества. Любая попытка трактовать ИК как "докапиталистический способ производства", как "традиционное общество" методологически несостоятельны и противоречат историческим фактам. Неверной представляется не только "этатизация" ИК, но и его "политизация", т.е. акцентирование примата политической сферы по отношению к другим на том основании, что для этого строя власть - центральный элемент. Конечно, главное в политике - борьба за власть. Но значит ли это, что всякая власть является властью политической? Всякая ли борьба за власть относится к сфере политики? Разумеется, нет. Политика, как и частная собственность, есть не предпосылка человеческого развития, а один из его результатов, который возникает на определённой стадии и которому, естественно, в какой-то момент предстоит исчезнуть, отмереть; и то, что наблюдается сейчас в партийно-политической жизни Запада, свидетельствует: этот момент не так уж далёк. Политическая власть, так же как и государственная, есть власть частичная (а не всеохватывающая) и специализированная; это не власть вообще, а власть, охватывающая часть общества и делающая это посредством специализированных социальных (властных) технологий. ИК, будучи властью всеобхватывающей, т.е. распространяющейся в равной степени на социальную сферу, "идеологию" и т.д., - на общество в целом, и в то же время не специализированной, а социально-гомогенной, не только качественно отличается от политической власти в содержательном отношении как некая альтернатива. Так дело обстоит с "докапиталистическими" обществами. Отличие власти в ИК носит генетический и функциональный характер: она возникает как отрицание политики, политической власти и функционирует как самовоспроизводящийся процесс такого отрицания. ИК есть строй внеполитический и одновременно вдвойне антиполитический. Несоответствие терминов "государство" и "политика реальности ИК автоматически ставит под сомнение применение к этой реальности термина "бюрократия". Что такое "бюрократия"? Здесь, как и по вопросу о государстве, возможны два ответа. Если бюрократ - это вообще любой чиновник, любой администратор и управленец, то бюрократия возникла как минимум со времён Шумера. Ясно, что такой подход нарушает сразу два фундаментальных принципа - историзма и системности. Бюрократ есть социальный агент, персонификатор только административной (будь то государство, политическая партия или ТНК) власти, которая содержательно отделена от собственности, носит "частичный" и высокоспециализированный ("рациональный") характер. Социальный агент, в руках которого, как при ИК, находится не просто административная, а одновременно экономическая и идеологическая власть, причём не суммарно, не как сумма "частных специализаций", а как целостная неоднородность (или однородная целостность), как социальная власть вообще, - кто угодно, но не бюрократ. Многие проблемы ИК связаны не с засилием бюрократии, а с её отсутствием, с тем что вместо "рациональных администраторов" функционировали принципиально иные социальные агенты. Запутывает ситуацию и термин "административно-командная система" (АКС), которым с лёгкой руки Г.Попова в перестроечное время стали характеризовать ИК. По сути почти все исторические системы власти (не говоря о "докапитализмах") в той или иной степени являются административно-командными. Империи инков и китайские империи, Римская империя и Пруссия XVIII в., Вторая империя во Франции и Османская империя, Российская империя и СССР. А разве Ост-Индские компании, транснациональные компании или государственные компании США - это не АКС? Ещё как, особенно если речь идёт о Франции или Германии, да и США с Великобританией не отстают. Ну а в Японии и Южной Корее и частные компании - это без вопрос АКС. Для схему АКС ИК - ускользающая натура. Как, впрочем, и другие типы обществ, поскольку схема эта скользит по поверхности. Коммунизм - не "партократия" Но может, термин "партократия" лучше передаёт суть дела? Или формулировки типа "партия подчинила государство","партия растворила в себе государство, присвоила себе его функции". О негосударственном характере власти в системе ИК уже сказано выше. Непартийный характер этой власти ещё более очевиден. Термин "партия" происходит от слова "pars","part" - часть (чего-либо). Партия - это, во-первых, частичное, а не тотальное явление; во-вторых, явление политическое; в-третьих, - явление правовое. Если перед нами всепроникающее, всеохватывающее и всерегулирующее явление, то оно никак не может быть партией по определению. Дело не меняется от того, что в это всеохватывающее явление, в некое целое, превратилось то, что раньше было частью. Значит, в процессе превращения эта часть, партия ("партия нового типа") отмерла и была уничтожена. Например, в СССР, придя к власти и тем самым реализовав все свои цели, а следовательно, и самоё себя, "КПСС" (РКП(б)-ВКП(б)-КПСС) перестала и должна была перестать быть "партией", даже "нового типа", так как уже ни в каком смысле она не была частью чего-то внеположенного себе, большего, чем она сама. Напротив, завоевав власть, КПСС - в тенденции - стала целым, системообразующим началом. Разумеется, это произошло не сразу, а в ходе и по мере заполнения большевиками всех секторов, всех организационных форм российского социума. Растворяясь в них, а точнее - растворяя их в своей организации, перерабатывая их, создавая одни, убивая другие и самоуничтожаясь как "партия", "КПСС" в то же время уничтожала эти секторы и формы как качественно особые. Результатом такой социальной аннигиляции и самоаннигиляции и стал ИК как система клеток и органов социально однородной власти, в котором ячейки власти и ячейки производства совпадали. Главным же органом этого строя была КПСС, но не как партия, а некое явление "КПСС". С понятийно-теоретической точки зрения "государство-партия" или "партия-государство" - такой же беспомощный термин, как "государство-класс". ИК, будь то СССР или другая страна, демонстрировал не просто единство "партии" и "государства" - для этого они должны существовать как таковые, без кавычек, обособленно друг от друга, я - я наличие некой целостности, гомогенизировавшей, переварившей в себе "партийность" и "государственность" и превратившей "партию" и "государство" в однородные и однокачественные функциональные органы этой однородной целостности. Во многом прав был Л.И. Брежнев, уподобивший партию сердцу в организме. В рамках "организмической" диктатуры разница между "государством" и "партией" исчезла. Поэтому неудивительно, например, что до 1991 г. валютные средства для КПСС, как сообщил бывший главный, но, кажется, слишком разговорчивый "казначей партии" Н.Е. Кручина, ежегодно предусматривались централизованно Госпланом и Минфином - единая казна, в которой нет разницы между "партийными" и "государственными" карманами: "Я сдал все гонорары государству (выд. мной. - А.Ф.). Все деньги до копейки, до цента", - говорил М.С. Горбачёв в 1992 г., поясняя, что деньги сдавал в кассу Управления делами ЦК КПСС Н.Е. Кручине! Ясно, что в такой ситуации крах КПСС должен был повлечь за собой и распад "государства" СССР; хотя, возможно, и не в такой форме, в какой это произошло. Об этом говорят и коммунисты, например Г.А. Зюганов: "Сломав партийный стержень, державу превратили в разбегающиеся галактики". Поэтому, на мой взгляд, дата 23 августа 1991 г, 17 ч. 09 мин. по московскому времени (фактический запрет компартии) важнее даты 25 декабря 1991 г., 10 ч. 45 мин. (прекращение существования СССР), первая определяет вторую, а не наоборот: "сердце" перестало биться и через какое-то время "тело" остыло. Термин "идеократия", "логократия" и т.п., конечно, красивы, но совершенно бесполезны для исследования ИК. Причина проста: то, что именуют "марксистко-ленинской идеологией" или "коммунистической идеологией", при внешнем, поверхностном сходстве с идейными системами оказывается по своей сути чем-то не просто намного большим и важным, но и качественно иным. Начать с того, что когда (и если) идеология охватывает общество в целом, она перестаёт быть идеологией и превращается в некое иное явление, выполняющее главным образом иную функцию, чем чисто идеологическая. Всякая идеология есть совокупность идей, но далеко не всякая совокупность идей есть идеология. Когда власть оказывается единственной целью, средством и ценностью и когда единственной "идеологией" становится идеология власти, "властеидеология", охватывающая всё общество в целом, - это уже не идеология. Идеология, как и государство, и политика, и партия, - явление "частичное", а не тотальное. Чтобы функционировать нормально, идеология должна занимать определённую нишу, быть частью, а не целым. Становясь всеохватывающей, идеология отмирает, превращаясь в набор повседневных правил властно-идейной корректности, в комплекс поведенческих навыков, которые, с одной стороны, выступают как внешний регулятор социального поведения, с другой - как внутреннее средство самоконтроля, самосохранения - социального и даже физического. Есть ещё одно качественное отличие у того, что называют "идеологией" в коммунистических режимах, у "марксистско-ленинской идеологии" от идеологии. Идеология в строгом смысле этого слова, будь то консерватизм, либерализм или социализм, никогда не претендовала на монополию, на всю истину. И уж тем более она не претендовала на монопольное знание того, что есть справедливость. "Марксистско-ленинская идеология" претендовала на монопольное знание Истины и Справедливости в их нерасчленённости, хорошо передаваемой русским словом "правда". Монопольное обладание Абсолютной Истиной на основе того, что была осознана и понята Историческая Необходимость и оседланы Законы Истории, соответствовало монопольному обладанию властью, не какой-то там частной политической или экономической властью, а властью вообще, вобравшей, втянувшей в себя, подобно "чёрной дыре", прорве, истину, справедливость, идеи (власть-знание, властезнание) и многое другое. Это уже не идеология и не религия, а отрицание и той и другой в рамках такой целостности, где устраняется, исчезает различие между властью и идеями, знанием; между, выражаясь марксистско-энгельсовским языком, базисом и надстройкой, которые словно сливаются в экстазе. Да, страшно далека идеология от такого феномена. И страшно слаба по сравнению и в конфликте с ним, потому что - "далека от народа", не овладела его массами, а потому не превратилась в "материальную силу". Тот факт, что сам ИК идентифицировал и понимал себя в терминах "государство", "идеология", "партия", "право" и т.д., а также то, что западные учёные изучали его с помощью и сквозь призму этих терминов, ничего не значит, тем более что результат налицо: для советского обществоведения, обслуживавшего "власть-знание", реальное теоретическое знание о собственном социуме осталось табу; западные советологи с их схемами и прогнозами, как это со всей очевидностью выяснилось во время перестройки, попали пальцем в небо. Помимо прочего ещё и потому, что использовали неадекватный понятийный аппарат, не слушали Картезиуса, не определяли значения слов. И странно, что им не пришла в голову простая и ясная мысль: коммунистическая форма русской власти возникла на основе и посредством отрицания капитала, капитализма, с помощью его же функциональных форм и развивалась как процесс этого отрицания, как антикапитализм. А следовательно: антикласс, антигосударство, антиполитика, антиправо и антиидеология. Анализ ИК требует особого понятийного аппарата, особого объяснительного и даже описательного инструментария. Использование по отношению к ИК терминов "государство", "класс", "бюрократия" и т.п. может быть только метафорическим. За пределами метафорического звучания применение указанных понятий по отношению к явлениям и капиталистического и коммунистического социумов одновременно ломает понятия и искажает реальность. Трудно ожидать других результатов от использования одних и тех же терминов для концептуализации систем, одна из которых является полным отрицанием другой: надо решить, какие термины мы оставляем за какой реальностью, а для другой начать конструировать новый комплекс понятий. Если признать термины "государство", "класс", "политика", "идеология" адекватными для исследования ИК, то необходимо разработать иные "нишевые" понятия для анализа буржуазного общества. И наоборот. Я думаю - именно наоборот. Если мы хотим быть радикальными в Марксовом смысле, т.е. идти до сути вещей и не обманывать себя, как сказал бы Ю.В. Андропов, не морочить себе голову в понимании собственного общества, в знании о нём, мы должны найти меру ИК, определить имманентную ему субстанцию, базовую единицу и на такой основе разрабатывать методологию изучения ИК и адекватный ему понятийный аппарат. Эта задача не является изолированной. Она представляет собой необъемлемый элемент всего комплекса изучения, с одной стороны, некапиталистических и неевропейских обществ, с другой - капиталистической системы как целостности, а не как суммы рынка, гражданского общества и государства, изучаемых сепаратно экономической теорией, социологией и политической наукой. В обоих случаях речь идёт о восстановлении принципов историзма и системности и метода восхождения от абстрактного к конкретному как основополагающих в социально-историческом исследовании и определении на их основе меры и субстанции конкретного изучаемого общества, не помещающегося в объектив тримодальной социальной науки XIX в. Сделать это значительно труднее, чем провозгласить. Действительно, где искать эту меру и субстанцию, секреты той или иной социальной системы? Впрочем, один из русских мудрецов ХХ в. уже дал ответ на этот вопрос: "Самые глубокие тайны общественной жизни лежат на поверхности" (А.А. Зиновьев). Нужно лишь научиться видеть их, сколь бы непривычным и некомфортным ни показался мир, который явится без зелёных, как у мудреца страны Оз, очков - в нашем случае капиталоцентричных и европоцентричных очков. Конечно, употребление таких понятий, как "государство", "политика", "партия", "бюрократия" и т.д. делает изучаемую реальность узнаваемой, комфортно знакомой и привычной. В этом, помимо прочего, заключается одна из причин того, что их до сих пор инерционно применяют в анализе субстанциально некапиталистических обществ, включая ИК, - так сказать, по внешнему подобию, по аналогии, пусть поверхностной. Понятия и термины, о которых идёт речь, настолько срослись с реальностью, что воспринимаются как реальность многими, особенно в России, которая в своей интеллектуальной истории не знала спора номиналистов и реалистов и многие интеллектуалы которой западные универсалии восприняли как реалии, как то, что можно пощупать, ощутить физически. Отсюда - частый аргумент: надо изучать реальность, а не играть в термины. Может, стоит последовать этому призыву? Кому-то, возможно, и стоит. Однако в таком случае едва ли мы будем лучше и умнее испанцев и португальцев XVI в., называвших вождей племён Африки и Южной Америки "герцогами", "графами" и "баронами". Правда, конкистадорам, жившим в донаучную эпоху, это было простительно. Нам - нет. Поэтому лучше последуем совету Декарта. Ведь наука - это прежде всего игра в понятия. Строгая и с большой буквы игра в строгие понятия. И только потом - сквозь призму этих понятий - изучение реальности. А главный вопрос по поводу реальности любой социальной системы прост: кто присваивает решающие для функционирования этой системы факторы производства и какова природа этих факторов, поскольку именно эта природа в свою очередь обусловливает природу присваивающего субъекта, который является системообразующим элементом данной системы. Противоречия исторического коммунизма
16/12/2007
Социальная природа и противоречия любого общества, включая исторический коммунизм (далее ИК) определяются спецификой присваиваемых в данном обществе факторов производства. Последняя определяет, конституирует специфику присваивающего субъекта, т.е. господствующих групп. Земля в качестве объекта присвоения даёт нам феодала, капитал - капиталиста и т.д. Что присваивала номенклатура, т.е. по поводу чего она выступала собственником? Землю, фабрики и заводы? Нет. Она вообще не присваивала вещественные факторы производства и в этом плане не была собственником, а точнее, была несобственником, как и все остальное население. Тем более, что исходно большевики пришли к власти на основе (и под лозунгами) отрицания частной собственности помещиков (т.е. на землю) и капиталистов (т.е. на капитал как овеществленный труд). А что ещё можно присваивать, если не землю и капитал? Этот вопрос ставил в тупик практически всех исследователей ИК. Коммунистическая кратократия Кто-то из советских китаистов в 1970-е годы попытался выйти из трудного положения (естественно, на примере китайской формы ИК), констатировав: ганьбу (китайская комноменклатура) не является собственником средств производства, как не является им и народ; ганьбу стоят между народом и средствами производства. Это, что называется, "теплее", однако годится как описание, но не как объяснение. Что значит "стоять между народом и средствами производства"? Для этого тоже нужно присвоить какие-то факторы производства. Какие? С вульгарно-материалистических позиций, реифицирующих любую реальность, ответить на этот вопрос невозможно. Однако помимо вещества ("материи") есть энергия и информация, то бишь не только "вещественные" ("материальные"), но также социальные и духовные факторы производства, которые вполне можно присваивать, хотя и не так как вещественные. Но что значит социальные и духовные факторы производства? Социальные факторы производства суть такие, которые наполняют и определяют содержание социальных действий человека в процессе производства и вне его (труд и досуг) и проявляются прежде всего в возможности и способности людей создавать и развивать различные формы социальной организации. Отношения по поводу социальных факторов производства - это отношения по поводу социальных же процессов, опосредующих отношение человека к веществу и информации. Если именно социальные факторы отчуждаются в качестве главных, то это означает, что именно они суть системообразующий объект отчуждения, а следовательно, системы производства в целом. Присвоить социальные факторы производства значит лишить группы индивидов возможности по своей воле и в своих непосредственных интересах создавать коллективные формы (организации), устанавливать социальные отношения и т.п., короче, распоряжаться своей способностью ("социальной силой") выступать в качестве субъекта. Речь, таким образом, идет о контроле над сферой "субъект-субъект", о ее отчуждении. Специфика социальных факторов, однако, такова, что они неразрывно связаны с духовными, на тесную связь, по сути на единство социального и духовного указывал ещё Кант. Контроль над социальными факторами производства (марксист сказал бы: "социальными производительными силами"), предполагает контроль над духовными факторами - и наоборот. Контроль над одним есть conditio sine que non контроля над другим - и наоборот. Духовные факторы производства суть идеи (представления, верования), образы, символы, ценности, посредством которых человек соотносит себя с материальным и социальным миром (т.е. с веществом и энергией). Духовные факторы производства - это то, во что верят люди, ценности, которыми они руководствуются в социальном поведении и материальном производстве и, самое главное, цели и смыслы, определяющие их поведение. Т.е. мы имеем здесь сферу целе- и смыслополагания. Контроль над этой сферой, ее отчуждение означает лишение групп и индивидов самостоятельно определять ценности и цели своего существования. Отчуждение в некоем социуме двуединой сферы "субъект-субъект" - "субъект-дух" в качестве главной (а следовательно - системообразующей производственной) означает, что антагонистические отношения производства (распределение факторов производства) складываются в данном социуме по поводу человеческой способности (силы) формировать коллективы, цели и ценности, а не по поводу вещественных факторов производства (отношения "субъект-предмет"). Материализм, а точнее вульгарный материализм, отождествляющий производство вообще с материально-предметным, вещественным производством, редуцирующий совокупный общественный процесс к процессу вещественного производства не позволяет не только понять это, но и поставить вопрос о социальных и духовных процессах как факторах производства, а об отношениях по их поводу - как о производственных отношениях. Поэтому и получается, что историческую специфику социальной системы, возникшей и построенной на отрицании (частной) собственности на вещественные факторы производства, часто ищут в таких сферах как государство, политика, культура, идеология и т.п., в контроле над этими последними (т.е. выражаясь марксистским языком - над надстройкой). Эти поиски, ведущие к заключениям о господстве политики, идеологии и т.п. в советском (коммунистическом) обществе над экономикой, основанные на вульгарно-материалистической, вещественно-редукционистской трактовке производства, объявляются преодолением материализма и марксизма! На самом деле, ни о политике, ни о государстве, ни об идеологии здесь речи быть не может, поскольку все это непроизводственные процессы и структуры. Мы же говорим именно о производстве, только нематериальном. Но это - теория, а как на практике происходит отчуждение социальных и духовных факторов? Для ответа на этот вопрос надо обратиться к Уставу КПСС и Конституции СССР - прав А.А. Зиновьев, "самые глубокие тайны общественной жизни лежат на поверхности". В соответствии с Уставом КПСС (в различных его редакциях), партия выступает как ядро (т.е. организующий и направляющий центр) всех без исключения общественных (будь то "государственные" или "хозяйственные") организаций. Все общественные организации (за исключением РКП(б) - ВКП(б) - КПСС) существуют в разрешительном порядке (т.е. их разрешило "государство") - за исключением КПСС. А поскольку она - ядро "государственной" организации, то именно она разрешает все остальное, при условии признания ее этими организациями "высшей формой общественно-политической организации... советского общества", т.е. сверхорганизацией, единственной организацией высшего уровня, которой подконтрольно все, прежде всего - процесс создания и функционирования других коллективных форм. Это и есть отчуждение социальных факторов производства. Но это, естественно, не все. Поскольку официальной социальной целью построения развития объявлялось построение коммунизма под руководством КПСС и на основе марксизма-ленинизма, то обязательное принятие (официальное, т.е. социально-демонстрируемое, фиксированное и санкционируемое) населением последнего в качестве комплекса идей и ценностей, необходимого, обязательного для функционирования в качестве элементов данной системы означает не что иное как отчуждение духовных факторов производства. Само наличие суперорганизации, сверхколлектива становится процессом, целью и средством (гарантией) отчуждения духовного комплекса, т.е. общества в целом. Поскольку в основе отчуждения социальных и духовных факторов исходно лежит власть как насилие (прямое или опосредованное в виде угрозы репрессий, страха и т.п.) или, как писал Ленин, "ничем не ограниченная, никакими законами, никакими абсолютно правилами не стесненная, непосредственно на насилие опирающаяся власть", то можно говорить об абсолютной (в смысле: "чистой") власти, на власть же опирающейся. Власть власти, или кратократия[1] как высшая форма русской власти и крайняя форма негативного взаимодействия капитала-функции и капитала-субстанции[2]. Поскольку организации этой власти составляют ядро всех общественных организаций, а сама она - ядро общества, то ясно, что воспроизводство и расширение этой власти как особый вид производства есть raison d'être, цель и принцип существования данной системы. И это естественно - системообразующие факторы производства определяют субъекта присвоения, а цель любой социальной системы - воспроизводство и/или экспансия в интересах системообразующего присваивающего субъекта. Процесс этого воспроизводства порождает противоречия, которые суть двигатель, мотор данной системы, история последней есть развёртывание этих противоречий; исчерпание, затухание этого процесса или (что бывает намного реже) их обострение сверх меры ведёт к гибели системы. В чём заключаются главные противоречия системы, основанной на отчуждении социальных и духовных факторов производства, системы ИК - мы, естественно, будем говорить о главных, базовых противоречиях. [1]Термин введён мной в конце 1980-х годов. Сам феномен кратократии, его подъём и упадок исследованы в: Фурсов А.И. Кратократия: социальная природа обществ советского типа // Социум. - М., 1991. - №№ 8-12; 1992, №№ 1-8; его жеВзлёт и падение перестройки // Социум. - М., 1992, №№ 9-12; 1993, №№ 25 (13); 1994, №№ 32-33. [2] Подр. см.: Фурсов А.И. Колокола Истории. - М., 1996. - С. 21-67. Первое противоречие ИК: потребление не по чину Первое базовое противоречие ИК заключается в следующем. Присвоение социальных и духовных факторов производства может носить только коллективный характер - лишение населения права создавать первичные коллективные формы автоматически предполагает наличие первичной ("первосортной", "высшего типа") коллективной формы, признание которой в качестве таковой обусловливает возможность создания любых других (вторичных) форм. Ясно, что воспроизводство (усиление, расширение коллективной формы "высшего типа", матрицы) есть необходимое условие функционирования системы, основанной на отчуждении невещественных факторов производства. Ясно также, что организации отчуждения социальных и духовных факторов производства - главные в обществе ИК, они воплощают коллективное бытие, целостные аспекты и сферу целеполагания господствующих групп - и общества в целом. В то время как присвоение этих последних в ИК носит коллективный характер, присвоение вещественных факторов, экономического продукта носит индивидуальный характер. Объём этого присвоения-потребления зависит от ранга, занимаемого во властной (кратократической) иерархии. Иерархически-ранжированное потребление есть практическая форма снятия противоречия между коллективным характером присвоения социальных и духовных факторов производства и индивидуальным - вещественных. Подчеркну, что единственный способ присвоения господствующими группами вещественных факторов производства, экономического продукта в обществах ИК есть потребление. Поэтому здесь "материализация" ("экономизация", "либерализация") господствующих групп может развиваться исключительно по потребленческой линии (а, например, не по линии производства). Организации, регулирующие распределение экономического продукта в соответствии с рангом воплощают частичные аспекты бытия господствующих групп и объективно занимают подчинённое и второстепенное положение в системе (хотя в реальности значение этих организаций по мере развития ИК постоянно росло). В обществе, построенном не просто без частной собственности на вещественные факторы производства, но на отрицании такой собственности, иерархически ранжированное потребление, его объём и качество выступает в качестве единственно значимого "материального" показателя социального положения. А поскольку увеличение индивидуально-семейного благосостояния номенклатурщика-кратократа было возможно только по линии и в сфере потребления, то добиться его легальным образом можно было только в рамках иерархического коллектива присваивателей общественной воли. Отсюда - стремление к усилению и расширению этого коллектива. В то же время, каждый человек есть человек, и каждый отдельный кратократ с чадами и домочадцами хотел потреблять больше, чем положено по рангу. Рано или поздно это приводило к противоречию между этим стремлением и наличным рангом. Поскольку количество и качество индивидуального потребления были показателем места в иерархии, а следовательно её внешним проявлением, любые потребленческие, "экономические" нарушения рассматривались как бóльшая или меньшая угроза "внеэкономической" иерархии в целом, пресекались и наказывались. Чем сильнее был центроверх ("государство"), воплощавший коллективное целостное внеэкономическое бытие кратократии, тем меньше возможностей было у отдельного кратократа безнаказанно нарушать правила иерархически-ранжированного потребления и таким образом подрывать систему (во-первых, избыточное потребление нарушало внутреннюю иерархию; во-вторых, "нескромная власть" - объект для компрометации в глазах населения, а следовательно источник социальной угрозы). После смерти Сталина, когда в 1953-1956 гг. номенклатура добилась гарантий своего физического существования, а общий контроль стал слабее, номенклатура стала выходить за рамки иерархически приписанного потребления, обменивая "кусочки" власти (связи, протекция и т.п.) на дополнительный и неположенный по рангу объём материального потребления (иногда это ошибочно называют коррупцией). Постепенно это нарушение стало превращаться в норму, чему в немалой степени способствовало развитие теневой экономики (тут же возникла обратная связь). Зафиксировав в ИК системное, базовое противоречие между внеэкономическим коллективным характером присвоения невещественных факторов производства, с одной стороны, и индивидуальным присвоением вещественных факторов, экономического продукта, мы с необходимостью должны сделать вывод о противоречии между слоями-персонификаторами этого противоречия. Соответственно элементам, "краям" противоречия в номенклатуре сформировались тенденции (и воплощающие их группы): к развитию преимущественно коллективистско-внеэкономических и централизованных форм и аспектов (часто это ошибочно именуют "неосталинизмом", идеологизацией и т.п.), с одной стороны, и к развитию преимущественно индивидуально-потребленческих "консумптизаторских" (consumption - потребление), норм и аспектов, связанных с ослаблением внутрииерархического централизованного контроля, - с другой (персонификаторов этой тенденции именовали "партийными либералами", "сторонниками экономических методов" и т.п.). Ясно, что эта вторая тенденция, как правило, предполагала более тесные контакты с Западом, большую открытость Западу (преимущественно потоку импортных вещей плюс загранкомандировки и т.п.), менее антизападный курс в "идеологии" (риторике) и внешней политике со всеми вытекающими последствиями. "Экономизм", "либерализм", "консумпитизация" в советской верхушке ни в коем случае нельзя отождествлять с обуржуазиванием, как это нередко делается, поскольку в советском обществе отсутствовала частная собственность на овеществленный труд (капитал), а рабочие не были собственниками своей рабочей силы. Более того, "экономизация" господствующих групп ИК в виде усиления их потребленческо-паразитических функций была возможна при отсутствии частной собственности и капитализм. Речь должна идти не об обуржуазивании, а о нарастании паразитизма и загнивании кратократии. Вся история господствующих групп ИК есть история усиления потребленческо-экономического аспекта ее бытия, связанных с ним групп, внутренней и внешней политики. Если учесть, что, во-первых, население имело гарантированный системой минимум, на который в рамках данной системы верхи не могли покушаться как по соображениям "идеологии" и легитимности, так и из-за отсутствия адекватных легальных механизмов увеличения изъятия создаваемого населением продукта, во-вторых, в провозглашенной XXI съездом КПСС (1959 г.) программе КПСС в качестве главной задачи партии ставилось удовлетворение растущих материальных потребностей советского народа, то становится ясно: логика развертывания первого базового противоречия ИК рано или поздно должна была свести номенклатуру и население, по крайней мере, его средние слои в схватке за ресурсы. Результатом схватки за ресурсы должно было бы стать либо возникновение принципиально новой системы или возникновение более демократической, эгалитарной ("спартанской") версии (структуры) ИК за счет перераспределения общественного продукта в ущерб номенклатуре и ее слоям-прилипалам, либо перераспределение в ущерб населению на основе (и только на такой основе) слома ИК с превращением пусть ублюдочного, но "демократического богатства" в ублюдочное "олигархическое" (в виду имеется богатство материально-предметное). Именно второй вариант решения первого базового противоречия реализовался благодаря перестройке, и в немалой степени этому прямо и косвенно способствовало второе базовое противоречие ИК и необходимость его решения. Второе противоречие ИК: "одноклеточная" власть Второе базовое противоречие ИК обусловлено спецификой коммунистической власти. Последняя не является ни политической, ни экономической, ни идеологической, ни суммой подобного рода властей. Она - социально недифференцированная, однородная (гомогенная) социальная власть. Развиваться путём дифференциации она не может. Её тип развития - сегментация, как у одноклеточных. При подобного рода сегментации-дроблении каждая "молекула" власти обладает полным набором её качеств, только в миниатюре. При прочих равных условиях в ситуации однокачественности различных ячеек в силу вступает логика количества, средних чисел, и в результате реальная власть имеет тенденцию к перемещению на средние уровни системы (ведомства, обкомы). Единственное средство сохранения социально гомогенной и подверженной сегментации власти наверху и в центре - сила центроверха, наличие репрессивного аппарата, который, однако, эффективен только в условиях относительно простой социальной организации. Достижение последней определённого уровня сложности, во-первых, делает такой репрессивный аппарат менее эффективным; во-вторых, объективно начинает смещать власть в сторону среднего (обкомовско-ведомственного) уровня. Этому способствует и превращение номенклатуры в слой для себя, первый шаг на этом пути - фиксация гарантий физической безопасности для себя как представителей определённой группы, противостоящей остальному населению. Таким образом, в ИК встроено ещё одно противоречие - между центроверхом как представителем коллективного, общего, совокупно-долгосрочного внеэкономического интереса номенклатуры внутри и вне страны, с одной стороны, и обкомами и ведомствами как конкретной формой реализации конкретных экономических кратко- и среднесрочных интересов различных отдельных (отраслевых и региональных) групп номенклатуры. Следует напомнить, что хотя и сведённый к своей логико-теоретической модели ИК есть отрицание не только частной собственности и классовости, но и государственности, исторически он возникает как процесс и результат захвата государственной власти, и это по инерции сохраняет некоторые формальные аспекты государственности властных структур ИК, содержание которых, однако, меняется. Этим содержанием становится властный социально-однородный центроверх как средство-гарант, во-первых, отчуждения господствующими группами социальных и духовных факторов производства и распределения вещественных факторов внутри страны; во-вторых, защиты и продвижения интересов господствующих групп ИК на международной арене (как "государства СССР"). Центроверх, таким обрахом, воплощал целостно-внеэкономические, силовые, функции ИК ("лицо" - ЦК КПСС, армия, безопасность, ВПК в целом и т.п.) внутри и вне ИК, объективно ограничивая власть и функции "частично-экономических" структур и слоёв. Повторю: это ограничение могло быть эффективным при сильном цертроверхе и в условиях жёсткого противостояния с Западом; ослабление этого противостояния при прочих равных объективно, хотя и косвенно, ослабляло контроль и хватку центроверха. Соответственно второму базовому противоречию формируются две тенденции и, соответственно, персонифицирующие их группы: центр и "центростремительные" силовые ведомства плюс ВПК, с одной стороны, и совокупность регионально-ведомственных групп, с другой. До тех пор, пока центроверх силён внутри и, что очень важно, вне страны, это противоречие не имеет реального решения, поскольку последнее, доведённое до логического конца, может означать только одно: "демонтаж" СССР как великой державы, разрушение армии, КГБ и военно-промышленного комплекса. Ослабление центроверха автоматически означало усиление однородных ему во властном плане сегментов среднего уровня. Несколько упрощая реальность, можно сказать, что регионально-ведомственная сторона второго базового противоречия логически коррелирует с экономпотребительской стороной из первого противоречия, и точкой их соединения пересечения стал сырьевой (нефтегазовый) сектор советской экономики. Не демонизируя роль этого сегмента, рост значения которого не причина, а следствие, отмечу: с узкоэкономической точки зрения последние 30-40 лет - это неуклонный марш сырьевиков и их модели интеграции в капсистему и ослабление ВПК. И хотя реальность намного сложнее - личные и клановые связи, интенциональный характер индивидуального поведения, борьба за власть и карьеру вносят свои существенные поправки, в целом логика развития системы, ее образующего элемента и массовых процессов берут свое и указанная корреляция имеет место быть и усиливает потенциал обеих тенденции развития номенклатуры - сегментарной и потребленческой. Третье противоречие ИК: неэффективность Третье базовое противоречие ИК - таковое между общефункциональным и конкретно-содержательным аспектами жизнедеятельности системы. В ИК ячейки (клетки, базовые единицы организации и т.д.) производства и власти совпадали. Уже в Уставе ВКП(б), принятом на XVIII съезде (1939 г.) этот принцип был зафиксирован чётко: "Партия является руководящим ядром всех организаций трудящихся, как общественных, так и государственных". По Уставу парторганизации осуществляли полный контроль над функционированием всех организаций страны, включая производственные. Не случайно принципом организации КПСС был производственно-территориальный, а не просто территориальный. Именно по этому принципу бил указ Ельцина № 14 (о департизации производственных коллективов - июль 1990 г.), согласно которому партийные организации должны были быть выведены за рамки производственных организаций и функционировать по территориальному принципу. А ещё раньше, в 1962 г., по этому принципу ударил Хрущёв своей реформой парторганов - разделением их на промышленные ("городские") и сельскохозяйственные ("деревенские"), не случайно эту реформу отменили в ноябре 1964 г. - сразу же после снятия Хрущёва, а вот до совнархозов, как менее важного, руки дошли только через год, в ноябре 1965 г. Поскольку главная задача функционирования любой властно-производственной ячейки ИК, будь то завод или НИИ, колхоз или поликлиника - это прежде всего сохранение, воспроизводство и укрепление позиций господствующих групп ("руководящей и направляющей роли КПСС"), т.е. данного типа властесоциальности, её общефункциональных характеристик, то её специализированное содержание, её конкретный содержательный, т.е. производственно-профессиональный аспект - при всей его материальной важности - отходит на второй план. С точки зрения системы, целей её развития первичны общефункциональные, содержательно неспециализированные аспекты её функционирования (социально однородная власть); конкретные (специализированно-содержательные) производственные аспекты вторичны. Их развитие определялось тем, в какой степени они не противоречат главной цели функционирования властно-производственной ячейки, т.е. интересам господствующих групп, которые (интересы) были завязаны на внеэкономические факторы производства и на общефункциональные аспекты функционирования всей социальной системы. Противоречие между конкретными содержательными и общефункциональными аспектами деятельности системы в системе ИК разрешается в пользу последних. По достижении обществом определенного уровня (индустриально-аграрного) сложности это господство функционально-властных сторон системы над производственно-содержательными ведет к постепенному снижению качества содержательных аспектов деятельности системы. Это проявляется самым различным образом - в постепенном снижении темпов роста и качества продукции, уменьшении изобретений и - в ещё большей степени - нововведений, снижению профессионального уровня. По сути речь идёт о постепенной системной деградации, обусловленной третьим базовым противоречием ИК. Особенно необходимо отметить и подчеркнуть кадровый, управленческий аспект системной деградации. В ходе эволюции системы ИК общефункциональный и конкретно-содержательный аспекты её жизнедеятельности не просто обособлялись друг от друга, но взаимоотчуждались. Как уже говорилось, содержательный, профессиональный аспект вытеснялся на второй план и нередко превращался в имитацию - наглядное свидетельство встроенной в систему тенденции к деградации профессионально-содержательной деятельности. Опять же сдерживающим эту тенденцию фактором была мощь центроверха, его ослабление способствовало ускорению системной деградации. Наиболее ярко тенденция, о которой идёт речь, проявлялась в отборе, подборе и расстановке кадров, где системная деградация приобретает субъектное измерение. Поскольку за исключением нескольких производственных секторов (да и то не полностью) карьера в обществе ИК строилась не по содержательно-деловой, а по функционально-властной линии, каждое новое поколение господствующих групп ИК при бóльших внешнем лоске и приемлемости физико-антропологического экстерьера было менее профессиональным и компетентным, чем предыдущее, более безликим, серым, безответственным и карьеристским - "они приходят как тысяча масок без лиц" (К. Чапек). В этом плане горбачёвское руководство - фантастический и в то же время закономерный апофеоз некомпетентности, бездарности (вопрос постсоветской верхушки, её исторического "качества" мы здесь не обсуждаем - это за пределами нашей нынешней темы). Ну а теперь посмотрим, как разворачивались три базовых противоречия ИК в конкретной истории (а разворачивались они синхронно, усиливая друг друга непосредственно и по принципу волнового резонанса), подводя систему ИК к крушению, а СССР - к распаду. Кризис исторического коммунизма
17/07/2008 Перед нами широкая панорама постепенного усыхания иерархически-контрольных внеэкономических функций центроверха, когда партийные органы сращиваются с хозяйственными, а эти последние - с теневой экономикой, т.е. с полукриминальным и криминальным миром и возникают партхозкриминальные кланы. Удивительным образом ИК в конце своего развития воспроизвёл, пусть с некоторыми модификациями, генетическую, нэповскую фазу своего развития. *** Базовые системные противоречия любого общества наиболее отчётливо выступают как противоречия его господствующих групп - их социальной природы, их внутренних отношений, их отношений с остальными слоями. История советского общества и советской номенклатуры и есть процесс развёртывания основных противоречий ИК - и наоборот. С системной точки зрения в истории господствующих групп советского общества можно выделить четыре периода. 1917-1929 гг. - генезис системы, её возникновение; самой системы в этот момент ещё нет ("Когда вещь начинается, её ещё нет", любил говорить Гегель). 1929-1945 гг. - первая, ранняя стадия. Целостно-внеэкономические аспекты бытия номенклатуры господствуют безраздельно. Центроверх полностью господствует как над номенклатурой в целом, так и над её региональными (области, края, республики) и ведомственными "отрядами". Репрессии снимают слой за слоем, создавая наверху турбулентный социальный поток, что не позволяет господствующим группам откристаллизоваться и ещё более усиливает власть и хватку центроверха. Номенклатура в этот период существует прежде всего как слой в себе, при этом она не имеет не только стопроцентных социальных и экономических гарантий своего существования, но и физических - 1930-е годы продемонстрировали это со "стеклянной ясностью". В самой номенклатуре и вокруг неё идёт процесс социогенеза (в виде репрессий - вертикальная мобильность молодого, агрессивного, находящегося в состоянии холодной гражданской войны общества), борьбы за место под солнцем, что ещё более ослабляет её позиции по отношению к центроверху. Мощь последнего и относительно несложный (аграрно-индустриальный) характер социума вкупе с такими факторами как молодость общества, социальный энтузиазм и задачи мобилизации не позволяют сколько-нибудь проявиться последствиям третьего базового противоречия - системной деградации. Напротив, на данной стадии совпадение ячеек производства и ячеек власти становится мощнейшим фактором экономического и научно-технического прогресса. В 1939-1945 гг. номенклатура получает передышку в репрессиях. К тому же после XVIII съезда ВКП(б) повышаются зарплаты номенклатурным работникам, пунктиром фиксируется определённый уровень социального неравенства, прежде всего, естественно, в потреблении (см. изданную в 1939 г. "Книгу о здоровой и вкусной пище", адресатом которой были верхи; гайдаровскую книгу "Тимур и его команда", 1940 г.). За два предвоенных и четыре военных года (во время войны массовых репрессий в среде номенклатуры не было) номенклатура оформилась в монолитный (несмотря на явное противоречие и противостояние партаппарата и аппарата исполнительной власти, разрешившееся в пользу первого к середине 1950-х годов) партийно-хозяйственный блок. После войны центроверх, Сталин столкнулись с повзрослевшей номенклатурой, первоочередной задачей которой стала борьба за обеспечение физических, социальных и экономических гарантий существования. Эта борьба стала средством развёртывания основных противоречий ИК. В то же время, чем больших гарантий добивалась номенклатура для себя (а кое-что перепадало и народу), чем больших успехов она добивалась в отношениях с центроверхом, приглушая его внеэкономический (а следовательно и целостный) потенциал, чем сложнее становилась система ИК, тем очевиднее становилась системная деградация, тем сильнее начинало работать третье базовое противоречие ИК не на систему, а против неё. 1945-1965 гг. - вторая стадия; время обретения номенклатурой в борьбе с центроверхом властной и социальной зрелости в качестве господствующей группы. В истории господствующих групп советского общества этот период наиболее противоречивый, наиболее нетождественный самому себе, крайне сложный по композиции (он состоит из совершенно разных по социальному содержанию и типов конфликтов периодов: 1945-1953, 1953-1958 и 1958-1965 гг.), самый динамичный и богатый событиями и неожиданными поворотами, а также надеждами и иллюзиями период истории советского ИК. В этот период базовые противоречия ИК проявились со всей очевидностью, их хорошо изучать на материале именно этого периода (как раз поэтому впоследствии номенклатура и "шестидесятники" как "подручные партии" сделали всё, чтобы скрыть суть происходившего с помощью таких мифов как "борьба с культом личности", "оттепель", "волюнтаризм"). Во-первых, поскольку период 1945-1965 гг. был переходным от ранней к зрелой модели ИК, многое обнажилось уже в силу самой переходности, в силу стремления номенклатуры публично отказаться от части советского прошлого, заклеймив его - при этом невозможно было не задать, хотя бы косвенно, систему в целом, её секреты. Во-вторых, если на ранней, сталинской, стадии развития ИК полностью доминировал целостно-внеэкономический элемент первого базового противоречия, а на зрелой, брежневской, на первый план нередко выходил эконом-потребленческий (номенклатура превращалась в особую часть общества со своими интересами, несовпадающими с интересами основной массы населения), то в промежутке между двумя моделями на виду объективно оказываются оба элемента оппозиции. И хотя центроверх как воплощение целостно-внеэокномических аспектов бытия кратократии был, конечно же, сильнее, противоположные аспекты и тенденции набирали силу, становились очевидны, а вместе с ними - и сами базовые противоречия и связанные с ними процессы. Впрочем, работала и противоположная тенденция, затемнявшая суть дела. Процессы 1945-1965 гг. протекали в форме разоблачения антипартийных групп, клановых схваток, кадровых перемещений, "поножовщины под одеялом", столкновения личных амбиций; тот факт, что стороны в борьбе должны были апеллировать к прошлому (Ленин, Сталин) и внешне определяться в текущей борьбе в соответствии с этим прошлым в терминах, не имеющих непосредственного отношения к текущей реальности ("культ личности", "восстановление ленинских норм" и т.д.), - всё это создавало внешне сложную и запутанную картину меняющихся социальных комбинаций, за которыми, однако, просматривается жесткая логика социальных законов ИК, в основе которых лежат ее основные противоречия. Это одна сторона дела. Другая заключается в том, что оказавшееся на какой-то момент в состоянии эйфории внешнего освобождения общество, особенно молодая его часть, не обращала внимания на то, что делается наверху; к тому же, с середины 1950-х годов советская жизнь даже официально перестаёт сводиться к официальной властной сфере. В-третьих, как и все промежуточно-переходные эпохи "двадцатилетка" (1945-1965) была периодом острейшей борьбы на всех уровнях властной пирамиды - решался вопрос о новой модели и о месте в этой модели групп, кланов и лиц. Занятая разноуровневой борьбой за власть и объемы потребления, номенклатура далеко не всегда могла или успевала обеспечить "прикрытие" (этим она займется позже), упускала из виду побочные эффекты, и все это максимально вскрывало реальность. Импульсивный Хрущев как нельзя лучше отражал это время, его суть, его конфликты, остропротиворечивый характер. Эпоха нашла героя. Выразила себя через него. Но не наградила его. Напротив. А ведь он решил для партноменклатуры (или партноменклатура в его лице и посредством его импульсивно-авантюрной личности решила) две важнейшие задачи. Прежде всего, это гарантии физической безопасности верхушки. Борьба за эти гарантии составляла суть первой фазы (1945-1953) периода 1945-1965 гг. Своё конкретное выражение эти гарантии нашли в роспуске "троек" в 1953 г. (народу об этом сообщили в 1956 г. - чтобы не расслаблялся раньше времени); в решении о том, что члена ЦК можно арестовать только по решению ЦК, в ликвидации Особого совещания при МВД в сентябре 1953 г., в понижении властного статуса органов безопасности и т.п. Однако чтобы обеспечить необратимость физических гарантий, надо было: а) обнародовать сам факт "незаконных репрессий" (сведя их главным образом к 1937 г., т.е. к репрессиям против верхушки), сделать его фактом общественной жизни; б) официально осудить репрессии; в) свалить всю вину на конкретного человека - Сталина, выведя из под удара возможных обвинений номенлатуру, правящий слой - "партия не ошибается" (отсюда - "культ личности"). Всё это и было зафиксировано в 1956 г. на ХХ съезде КПСС, ставшем своеобразными "сатурналиями номенклатуры". К этому времени, однако, главной задачей, стоявшей на номенклатурной повестке дня, была уже другая, и Хрущёв её тоже решил. Речь идёт об окончательной победе партаппарата, партноменклатуры над другими структурами и отрядами номенклатуры - потенциальными конкурентами партаппарата. Переход к новой модели ИК не мог ограничиться обретением номенклатурой физических гарантий существования или изменения масштаба деятельности репрессивных органов - то были лишь элементы более широких и глубоких сдвигов. Должна была произойти иерархизация всех основных оргсегментов номенклатуры. Трансформация номенклатуры из слоя в себе в слой для себя требовала не просто решения структурных противоречий этого слоя, но решения в чью-то пользу и за чей-то счёт. Во властной войне за "сталинское наследие", как и во всякой войне, должны были быть победители и побеждённые. Сталинская конфигурация власти была "параллелограммом сил": партаппарат, госбезопасность, исполнительная власть и армия. Над всем этим возвышался Сталин, игравший на противоречиях различных "углов" и стремившийся уравновесить их. Естественным кажется предположить, что главным углом был партаппарат, и во многом это действительно было так, особенно по мере срастания его с хозяйственными органами. Однако партаппарат "чистили" так же, как любую другую структуру, тем более что в 1940-е годы Сталин стал переносить центр тяжести власти в наркоматы (министерства), т.е. в зону исполнительной власти, лично заняв должность "предсовмина". Не случайно именно эту должность выбрал в 1953 г. и Маленков, полагая её более важной - и ошибся. Парт(хоз)аппарат набрал силу и нуждался в лидере. Таким лидером и стал Хрущёв, который в 1954 г. на жесточайшую критику Маленковым партаппарата, в повисшей тишине произнёс: "Всё это, конечно, верно, Георгий Максимилианович. Но аппарат - это наша опора". И бурные аплодисменты аппаратчиков. Разумеется, борьба за власть - это всегда схватка личностей; но это - на поверхности. Как правило, за личностями стоят группы, слои, структуры, ведомства и т.д. Убирая своих личных конкурентов-противников, Хрущёв в то же время в их лице устранял социальных, системных конкурентов-противников партаппарата - "остальные" элементы сталинского параллелограмма властных сил. Так, убрав Берия (1953 г.) и Маленкова (1955 г.), Хрущёв вывел из властной игры такие ранее автономные оргсегменты номенклатуры как службу безопасности ("властная полиция") и исполнительную власть, которая при позднем Сталине набирала силу и которую он, по-видимому, действительно хотел вывести на первый план, оставив партаппарату пропагандистско-идеологические функции, так сказать "оральную власть". Таким образом, уже накануне ХХ съезда Хрущёв обеспечил партаппарату верхний этаж в иерархической пирамиде, сломав "подсталинский параллелограмм" и устранив двух из трёх конкурентов. Третий, самый слабый, конкурент - армия - был устранён в 1957 г. со смещением Жукова. Так в течение четырёх лет после смерти Сталина партноменклатура во главе с Хрущёвым не только гарантировала себе физическую безопасность, но и устранила основных конкурентов, зафиксировав их вторичное, подчинённое положение в системе власти. Теперь на повестке дня были обеспечение и фиксация экономических и социальных гарантий, дальнейшее ослабление хватки центроверха на горле номенклатуры - превращение его из диктатора в координатора-модератора интересов различных групп номенклатуры, ну и, конечно же, дальнейшее усиление партаппарата как коллективного органа, т.е. олигархизации власти. Во всём этом интересы партноменклатуры и Хрущёва разошлись; уже в 1957-1958 гг. стало ясно, что именно Хрущёв стоит на пути превращения номенклатуры в слой для себя, на пути развёртывания её основных противоречий. Последняя фаза (1958-1965) периода 1945-1965 гг. - это борьба номенклатуры, хрущёвцев против последнего сталинца (и, скорее всего, последнего троцкиста) Хрущёва. *** Хрущёв действительно был последним сталинцем в своём собственном (1957/58-1964 гг.) режиме, возникшем на руинах режима "коллективного руководства" (1953-1957/58 гг.). От Сталина, помимо личных и умственных качеств, Хрущёва отличался ещё и тем, что считал: нельзя расстреливать людей, под которыми он понимал не людей вообще, не народ (последний он называл "винтиками", которые надо "закручивать"), а номенклатурных работников, старых большевиков, "своих". В остальном - роль центроверка во властном ("политическом") и идейном плане, его (и лично Хрущёва) активное вмешательство в деятельность партаппарата (потом победившие антихрущёвцы назовут это "волюнтаризмом" - очень точно, поскольку именно волюнтаризм противостоит "структурализму", в нашем случае - "олигархическому структурализму" Брежнева) коллективизм, "идеологические чистки", ранжирование потребления верхушки (и населения в целом), жёсткий курс "противостояния империализму" - от Суэцкого до Карибского кризиса (но не по отношению к поддержке национально-освободительного движения). Хрущёв в целом оставался сталинцем, что не могло не напрягать партхозноменклатуру. В неменьшей степени её напрягали искренние и принципиально-системные антипотребленческие установки Хрущёва, его выступления против строительства индивидуальных дач, против широкой продажи частным лицам автомобилей, дорогой мебели, ковров, драгоценностей и т.п., за установление и фиксацию в Программе КПСС жесткого - внимание! - партмаксимума и госмаксимума (т.е. максимума зарплаты чиновникам), за рабочий контроль на предприятиях, за "орабочивание" школы и т.п. Я уже не говорю о любви Хрущёва к народному контролю, постоянным реорганизациям, перетряскам с переброской кадров с насиженных мест (часто - из столицы или крупных городов в глухую провинцию) с разрывом налаженных социальных связей, отношений "патрон - клиент" и т.д. Всё это явно противоречило набирающим силу тенденциям, связанным с ослаблением центроверха и усилением среднего уровня господствующих групп ИК, с одной стороны, и с усилением экономпотребленческого аспекта жизнедеятельности номенклатуры, с другой. Тенденции эти проявились сразу же после войны и с ними пытался - безуспешно - бороться Сталин. Начать с того, что за время войны партноменклатура настолько переплелась в своей деятельности с хозяйственными органами, настолько "реифицировалась", что после войны было принято специальное постановление ЦК ВКП(б) о недопустимости подмены партийными организациями хозяйственных органов. В стремлении Сталина после войны полностью ранжировать управленческую верхушку и даже внешне зафиксировать это, одев максимальное число представителей номенклатуры в мундир, с одной стороны, и в постоянной критике слишком тесных связей между партийными и хозяйственными органами, с другой, четко просматривается понимание им источника угрозы его режиму в усложнении социально-экономической структуры и "избыточном" (сверх ранга) потреблении. Мундир, помимо прочего, выступал одним из средств внешней регламентации жизни (и потребления), как одно из средств решения более общей задачи: ограничить, сузить фактическое и формально-социальное пространство различных общественных групп; заблокировать, насколько это возможно, социальное деление общества профессиональным, выстроить социальную иерархию как иерархию социально значимых профессий, "заморозить" (или хотя бы "подморозить") развитие ИК его ранней, архаической стадией. Ясно, однако, что такой охранительно-реакционный курс противоречил логике развертывания основных противоречий кратократии, логике развития господствующих групп советского общества и этого общества в целом. "Профессионализация" социальной организации прежде всего била по такому сегменту кратократии как партаппарат, с которым и столкнулся Сталин после войны. Многого мы, наверное, так никогда не узнаем. Скорее всего правы те, кто считает, что Сталин (а после его смерти - Берия и Маленков) действительно хотел перенести центр тяжести реальной власти в сферу исполнительной власти, в Совет Министров, а партии оставить функции "идеологии" и пропаганды, что в тенденции по сути означало превращение партаппарата ЦК в одно из министерств и существенно меняло облик кратократии. С точки зрения борьбы Сталина - Sein Kampf - против аппарата, это имело смысл: после "ленинградского дела" и разгрома "ждановцев" не было такой "фракции" в партаппарате, на которую можно было бы опереться в игре на противоречиях, чтобы встать над схваткой, как это делал Сталин с 1922 г. Без такой игры, помимо прочего, утрачивалась власть над партаппаратом, а аппаратных средств для такой игры у Сталина уже не было. И он предпринял более радикальные шаги, чем заточенный соратниками в 1922-23 гг. в Горках Ленин - начал искать внепартаппаратную, контрпартаппаратную опору. Действительно, в такой ситуации единственным и в то же время радикальным ходом был перенос "центра гравитации" реальной власти с партаппарата на аппарат Совмина. Помимо прочего, по крайней мере, в краткосрочной перспективе, это, во-первых, упростило бы систему управления и сделало бы её несколько более эффективной; во-вторых, уменьшило бы число потребителей экономического продукта, а следовательно, бремя потребления верхов, ложившееся на систему в целом. Речь, таким образом, по крайней мере, косвенно, идёт о шагах объективно в сторону более справедливого распределения общественного продукта, тогда как триумф партаппарат объективно означал движение в сторону меньшей социальной справедливости и большего неравенства. В 1950-е годы проблемы, с которыми столкнулся во второй половине 1940-х Сталин, стали ещё более острыми; вопреки попытками решить или приглушить их, они окончательно сформировались и приобрели системный характер. Центроверх постепенно становился слабее, однако ослабление это сначало было не общим и не абсолютным, а носило структурный характер и выражалось в том, что в ЦК КПСС неуклонно росло число руководителей среднего уровня - обкомов, крайкомов, союзных и автономных республик. Если в 1939 г. их было 20%, но в 1952 г. - уже 50%. К середине 1960-х годов их стало ещё больше - тенденция, однако. Брежневизм станет триумфом обкомовско-ведомственного уровня. Ещё более показательная ситуация с развёртыванием второго базового противоречия, выражавшаяся опять-таки в неуклонном росте внерангового потребления номенклатурой экономпродукта. Она нашла чёткое отражение в борьбе с экономическими преступлениями и истории такой организации как ОБХСС (УБХСС, БХСС). БХСС была создана в 1937 г. и одновременно экономические преступления были переведены в разряд идеологических, что автоматически означало: политических, антисистемных. В 1947 г. действия против тех, кто экономически мешают восстановлению страны, ужесточают. До 1955 г., пишет А. Нилов в работе "Цеховики" (СПб., 2006), "динамика развития и совершенствования сего ведомства (БХСС. - А.Ф.) поражает воображение оперативностью и своевременностью. Но после 1955 года следует симптоматичное затишье - ни много, ни мало на двадцать восемь лет! Именно за эти годы произошло становление подпольного производства товаров неродного потребления и достигли своего пика хищения государственной собственности и коррумпированности государственных чиновников". Из этого А. Нилов делает два вывода. Вывод первый: если до середины 1950-х годов проблемами защиты социалистической собственности в течение десятилетий занимались профессионалы - "экономисты и законники высочайшего класса, работавшие в тесной связи с верховным руководством (центроверхом, чью волю они проводили и чьи интересы, совпадавшие в этом плане с интересами основной массы населения, они защищали. - А.Ф.), то после 1955 года специалисты, судя по всему, в стране перевелись. Вывод второй: после "водораздела" пятидесятых именно в интересах руководства страны (подч. мной, т.е. речь идёт об интересах господствующих групп, превращающихся в слой для себя и стремящихся ко всё большему внеранговому потреблению. - А.Ф.) развитие системы (борьбы с хищениями социалистической собственности. - А.Ф.) притормозилось. Страшный вывод, но вполне в духе общей истории СССР". Пышным цветом всё это расцветёт на рубеже 1960-1970-х и в 1970-е годы (и в конечном счёте станет одним из источников, одной из составных частей перестройки, а в конечном счёте нынешнего либерпанковского социума, так сказать от проекта реформ Либермана - к обществу либерпанка), однако водораздел прошёл по 1950-м годам, по их середине, совпав - по иронии и правде Истории - с ХХ съездом КПСС. В "водораздельной" (между двумя моделями) эпохе 1945-1965 гг. 1956-1957 гг. - это водораздел внутри водораздела. С этого момента пути партноменклатуры и Хрущёва, выполнившего (с точки зрения этого слоя) свою историческую роль, начинают расходиться. Противостояние Хрущёва тенденциям ослабления власти центроверха и нарастания экономпотребленческой тенденции номенклатуры приняло форму противостояния с партаппаратом - как за десяток лет до этого у Сталина. В этом противостоянии, устранив всех потенциальных конкурентов партаппарата, Хрущёв загнал себя в ловушку: он стал заложником этого монстра, и у него не было ни фигур, ни пространства для игры на противоречиях. Цугцванг. А не играть (т.е. не дестабилизировать ситуацию) - с учётом его психофизиологии и в ещё большей степени властно-идейной ориентации - Хрущёв не мог. И он нашёл нестандартный, в духе "lateral thinking" де Боно ход. Хрущёв действительно уже не мог опереться ни на что вне партаппарата, играя на противоречиях, как это делал Сталин - именно эта ситуация была ликвидирована самим Хрущёвым. И тогда, в 1962 г., он решил разделить партаппарат на два - промышленный (городской) и сельскохозяйственный (деревенский), на противоречиях между которыми можно было играть. Этот "ход конём по голове" стал последней каплей, переполнившей чашу терпения номенклатуры в её стремлении к олигархизации и внеранговому потреблению ("экономлиберализация" по-советски) и стоившей Хрущёву всех его постов. Помимо прочего, проводя реформу партаппарат, Хрущёв, во-первых, частично подменял производственный принцип территориальным (город - село), как это внешне ни противоречит только что сказанному и отчасти внедрял профессионально-отраслевой ("содержательный") принцип во властно-производственную ("функциональную") структуру. В результате заговора и октябрьского (дворцового) переворота 1964 г. Хрущёв был снят, а осенью 1965 г. были выкорчеваны последние результаты его реформ - ликвидированы совнархозы. Переходная эпоха закончилась. Двадцатилетняя социальная война региональной и ведомственно-потребленческой, ориентированной на интеграцию в мировую капсистему номенклатуры против центроверха, против двух противников - Сталина и его могильщика - клеветника-"наследника" - окончилась её победой. В известном смысле в 1964-1965 гг. номенклатура не столько взяла верх над Хрущёвым, сколько одержала окончательную победу над Сталиным и его моделью ИК; поэтому-то Сталин перестал быть опасен и вновь появился на экранах, в прессе и т.д.. Сталин и Хрущёв воплощали рудиментарную "государственность" центра, осуществлявшего жестокий внеэкономический контроль над номенклатурой и подчинявшего её индивидуальное и узкогрупповое бытие - коллективному в широком смысле этого слова (объективно совпадавшему с интересами страны в целом); экономическое - внеэкономическому, кратко- и среднесрочное - долгосрочному. Этот центр(оверх) был адекватен, во-первых, аграрному и аграрно-индустриальному состоянию общества; во-вторых, доквазиклассовому, турбулентному состоянию номенклатуры; в-третьих, курсу на жёсткое системное противостояние капитализму ("империализму"). Показательно и символично, что поворот номенклатуры в экономпотребленческую и регионально-ведомственную сторону (ослабление центроверха) совпал с курсом на "мирное сосуществование государств с различным социально-экономическим строем", провозглашённым ХХ съездом КПСС, т.е. курсом на интеграцию СССР, и прежде всего его правящего слоя в мировую капсистему. Старт этого курса - какая ирония судьбы - совпал с началом бурного развития деятельности цеховиков и расхищения социалистической собственности - вот они, истоки горбачёвщины и ельцинщины, от 1956 г. прямая линия прочерчивается к 1986 и 1996 г., продолжаясь и дальше. Однако прямой связи между хрущевизмом и горбачёвщиной нет, между ними - брежневская эпоха, занимающая бóльшую часть последней фазы развития номенклатуры и ИК - 1965-1989/91 гг. (косая черта обусловлена тем, что юридически номенклатура была упразднена в 1989 г.). Что касается тенденции к системной деградации - результату совпадения социально-властных и производственных ячеек (организаций), то она развивалась крайне противоречиво, отражая крайне противоречивый характер эпохи. С одной стороны, фантастические достижения, столь напугавшие многих на Западе и заставивших поверить в скорые похороны капитализма. Речь идёт о первой в мире атомной электростанции в Обнинске (1954 г.), за которой последовали ещё более крупные; первый искусственный спутник Земли (1957 г.) - побочный продукт создания оружия массированного возмездия - межконтинентальных баллистических ракет; атомный ледоход "Ленин" (1959 г.); первый пилотируемый полёт человека в космос (1961 г.). К этому надо добавить широкомасштабное жилищное строительство (с 1956 по 1960 г. 54 млн. чел., т.е. 25% населения страны получили отдельные квартиры). Однако, с другой стороны, при всех успехах противоположная, в сторону системной деградации, производственно-экономической энтропии тенденция набирала силу. В 1951-1955 гг. промышленное производство увеличилось на 85%, производство сельского хозяйства - на 20,5%, в 1956-1960 гг. - соответственно на 64,3% и 30%, а в следующей, седьмой пятилетке ещё меньше - на 51% и 11%. Именно при Хрущёве были окончательно угроблены советское сельское хозяйство, деревня, что в конечном счёте привело к повышению цен на сельхозпродукты (1962 г.: на 30% на мясо и на 25% на молоко), вызвав волнения и началу закупок зерна за рубежом. Наметилось отставание в научно-техническом соревновании в Западе, внешне прикрываемое успехами на "прорывных" направлениях; 50% рабочей силы было занято ручным трудом; экстенсивные аспекты экономического развития доминировали над интенсивными. Всё это скажется в 1970-1980-е годы. *** Третья и последняя стадия в истории советской номенклатуры - 1965-1989/1991 гг., первая фаза которого, 1965-1981 гг. - может быть вполне резонно названа брежневской. Брежневизм стал формой полного сущностного раскрытия базовых противоречий ИК. Причём если на ранней, сталинской стадии реально доминировал одни элементы противоречия, то на зрелой, брежневской, либо противоположные (обкомовско-ведомственный уровень по отношению к центроверху, эконом-потребленческая тенденция по отношению к внеэкономической), либо между элементами устанавливалось некое равновесие. Иными словами, в брежневизме и вообще на третьей стадии развития ИК акцентировались те элементы (оппозиции) первого и второго базового противоречий, которые на первой стадии по сути были безударными. Номенклатура наконец решила проблему экономических и социальных гарантий своего квазиклассового, в качестве слоя для себя, существования. Средством решения стал застой. Когда в 1985 г. Горбачёв охарактеризовал этим термином брежневское время, многие решили, что речь идёт об экономике. Горбачёв же имел в виду совсем другое - отсутствие или почти отсутствие ротации кадров; в номенклатурной среде при Брежневе горизонтальная мобильность стала доминировать над вертикальной. "Ответработники", разумеется, если они не совершали чего-то уж совсем из ряда вон выходящего, старились на своих должностях или на эквивалентно-горизонтальных им. 20-30 лет на одной должности - это было нормально. Неудивительно, что в 1981 г. средний возраст членов Политбюро ЦК КПСС составил 76 лет. Всё это было социальной гарантией им и их семьям. Ясно, что примат горизонтальной мобильности над вертикальной на всех (особенно от середины вверх) уровнях номенклатуры превращал её почти в закрытую группу - ещё одна характеристика квазикласса. Поскольку реальная власть постепенно смещалась на средний уровень, ведомственные и региональные (республиканские и областные) интересы начинали господствовать над общегосударственными (в широком смысле слова), кланово-групповые - над областными и ведомственными (при этом нередко внелегальные - над легальными). К концу 1970-х годов страна де факто начала распадаться на ведомственные зоны. Во властной паре "обком - ведомство" последнее и его подразделения в ряде регионов становились наиболее сильными элементами. В частности, это так для структур топливно-энергетического комплекса (ТЭК). Именно в 1970-е годы начали набирать силу сырьевые ведомственные монополии, сыгравшие зловещую роль в распаде СССР. Если учесть, что даже в решениях ХXIII съезда КПСС (1966 г.) подчёркивается необходимость превращения СССР в действительно единый народно-хозяйственный комплекс (т.е. он не был таковым к началу третьей фазы развития ИК) и что в 1970-е годы заработала - по логике позднего ИК - противоположная формированию такого комплекса тенденция ориентирующихся на свои интересы ведомственных монополий и местных властных структур, то становится ясно: утрата целостности и общности интересов на различных уровнях властесоциума - вот что было главной характеристикой рассматриваемого периода. Этому соответствовало нарастающее господство среднесрочных интересов над долгосрочными, краткосрочных - над среднесрочными; единственной стратегией стала тактика; отсюда - прогрессирующее нарастание проблем и ошибок не только во внутренней, но и во внешней политике (Афганистан). Избавившись в огромной степени от контроля центроверха, от его внеэкономической хватки номенклатура и её слои-прилипалы, слои-тени начали стремительно разбазаривать, проедать страну, её будущее. В огромной степени этому способствовало бесконтрольно нарастающее внеранговое ("антииерархическое") потребление номенклатуры. Последнее превращалось в норму. Этому способствовали сразу три взаимосвязанных фактора. Во-первых, ослабление центроверха, который, всё больше превращался в координатора-модератора отношений между различными уровневыми, региональными и отраслевыми фракциями (отрядами номенклатуры) - по крайней мере, с точки зрения внутреннего употребления центроверха. Именно во внешнем функционировании "государства СССР" в наибольшей степени сохранялись значение и роль всего того, что было связано с целостно-внеэкономическим "краем" первого базового противоречия и что поддерживалось главным образом великодержавным статусом и военной мощью СССР, которую необходимо было крепить в условиях Холодной войны. Во-вторых, приток в 1970-е годы нефтедолларов, который позволил номенклатуре резко увеличить потребление западных товаров (последние, в свою очередь, стало дополнительным стимулом для развития сырьевой сферы, топливно-энергетического комплекса - ТЭК, с самого начала, обратим на это внимание, связанного с экономпотребленческим "сектором" жизнебытия номенклатуры). В-третьих, развитие теневой экономики - 1970-е годы стали её подлинным триумфом, по разным оценкам до 40 млн. человек (т.е. 15% населения страны) были вовлечены в деятельность теневой экономики. Как отмечает уже цитировавшийся А. Нилов, "к началу семидесятых... сложились все предпосылки" для расцвета не только деятельности цеховиков, но и для появления в невероятных количествах "расхитителей социалистической собственности". Одна из причин - резкое ослабление активности контролирующих и проверяющих организаций. То есть фактически они продолжали своё существование, но скорее их существование было "фактическим" (там же). В это же время, в начале 1970-х годов, пишет А. Нилов, деньги в СССР стали менять свою функцию - они начали играть безналичную роль, на них мало что можно было реально купить, по крайней мере, по госцене. Значительно бóльшую роль стали играть полезные услуги, т.е. возможность не "купить", а "достать" - дефицитные вещи, медицинскую помощь, квалифицированного репетитора для поступления в ВУЗ и т.п. И дело здесь было не только в дефиците, хотя во многом и в нём тоже. Общая система и атмосфера внерангового потребления людей, занимающих определённый ранг меняла и так иную чем при капитализме природу денег в ИК. Рубеж здесь - конец 1960-х начало 1970-х годов. Итак, перед нами широкая панорама постепенного усыхания иерархически-контрольных внеэкономических функций центроверха, когда партийные органы сращиваются с хозяйственными, а эти последние - с теневой экономикой, т.е. с полукриминальным и криминальным миром и возникают партхозкриминальные кланы. Удивительным образом ИК в конце своего развития воспроизвёл, пусть с некоторыми модификациями, генетическую, нэповскую фазу своего развития: олигархизация власти, с одной стороны, триумвират "комначальник - трестовик - нэпман (в роли барыги)", т.е. партхозкриминал, с другой. Сказано же: "Как пёс возвращается на блевотину свою" (Пр. 26:11), выход зеркален входу. В конце 1920-х - начале 1930-х годов формирующихся вместе с ИК его потенциальных могильщиков удалось нейтрализовать - скажем так. Новый слой потенциальных могильщиков, точнее, его второе издание, сформировался в брежневский период в виде партхозкриминальных кланов и своевольных ведомственных монополий; во время горбачёвского эпизода этот слой получил возможность выйти из тени, укрепиться и начать прибирать к рукам власть и имущество, ну а в ельцинский период - приватизировать ИК и вместе с ельциноидами отсечь от "общественного пирога" 90% населения, которое этот пирог пекло. Слой отсекателей выпестовала брежневская эпоха. Но мы забежали вперёд. Если ещё раз вспомнить, что реальная власть уже в 1960-е годы начала перемещаться на регионально-ведомственный уровень, то можно говорить о том, что реальным содержанием многих единиц власти, будь то обкомы или ведомства, а также их составные части - более мелкие подразделения, стала партхозкриминальная клановость. Особенно ярко это проявилось в республиках Закавказья (грузинские цеховики были лидерами цехового производства) и Средней Азии ("хлопковое дело" в Узбекистане); впрочем и в других республиках шли - менее ярко и массово - те же процессы (Украина, особенно Одесса; Краснодарский край - клан Медунова; Прибалтика; несколько московских кланов). Всё это ещё более ослабляло не только власть (центроверх), но и - объективно - целостность страны (так развёртывания двух противоречий ИК переплетались, наслаивались друг на друга), её мощь - а это уже вступало в силу третье противоречие, скрытым шифром которого была системная деградация. 1970-1980-е годы продемонстрировали это со всей очевидностью. Разумеется, было бы неверно все проблемы, трудности и кризисные явления этого периода связывать исключительно с развёртыванием третьего противоречия ИК. 1970-1980-е годы в большей или меньшей степени были периодом экономических трудностей для всего мира: на рубеже 1960-1970-х годов "повышательная волна" Кондратьевского цикла (А-Кондратьев), т.е. фаза подъёма мировой экономики сменилась "понижательной волной" (Б-Кондратьев), т.е. фаза (в целом) спада мировой экономики, и если в 1970-е годы СССР удалось избежать кризиса за счёт высоких цен на нефть, в 1980-е годы настал час расплаты. И всё же главные экономические проблемы ИК были связаны с накопившимся кумулятивным эффектом от развёртывания его базовых противоречий, в том числе третьего, ведущего к системной деградации. С 1966 по 1985 гг. рост объёма производства в промышленности (по пятилеткам) снизился с 50% до 20%; объём производства в сельском хозяйстве - с 21% до 6%; рост производительности труда уменьшился с 39% до 16% - и это официальные цифры! На рубеже 1970-1980-х годов темпы вытеснения физического труда машинным составили 0,7% в год. В то время как прорыв к интенсивному макроэкономическому развитию на основе передовых наукоёмких секторов становился более призрачным, ИК, во-первых, стремительно шёл к исчерпанию экстенсивных факторов развития (так, на рубеже 1970-1980-х прирост трудоспособного населения снизился до 0,25% в год); во-вторых, экономически СССР всё ближе подходил к опасной черте превращения в сырьевой придаток Запада (подр. см. ниже). Очень важный аспект системной деградации тесно связан с экономпотребленческой тенденцией-составляющей развития господствующих групп советского общества; именно она задала культурно-концептуально-концептуальный и культурно-психологический фон так называемых "косыгинских реформ". Стандартная интерпретация этих реформ такова: здравая идея экономизировать (хозрасчёт, материальная заинтересованность и т.п.) разбиралась о косную советскую номенклатуру. Я согласен с С.В. Поповым, который считает данную интерпретацию ошибочной и полагает, что, во-первых, реформы исходно были обречены на провал, поскольку не учитывали ни природу системы, ни её социальный материал; во-вторых, они сыграли значительную роль в ускорении и усилении системной деградации ИК. С.В. Попов считает саму попытку экономизировать советское общество катастрофической, в основе которой лежит понятийная катастрофа - замещение реалий чужими понятиями. Действительно, само проведение экономической реформы таким образом, как это было сделано, свидетельствует: во-первых, номенклатура не понимала общества, в котором живёт; во-вторых, психологически и концептуально она по сути приняла западный, капсистемный подход к социальной реальности, согласно которому экономика, рынок, сами по себе решают социальные, общесистемные задачи. Это было проявлением в концептуально-психологической сфере нарастания экономпотребленческой тенденции в развитии господствующих групп. Один из конкретных результатов, к которым привели реформы, прост. В сталинской экономике, в отличие от капиталистической, пишет опытный управленец С.В. Коробенков, главным было не увеличение прибыли, а снижение себестоимости (отсюда снижение цен). Так называемая косыгинская реформа внедряла принцип капиталистической, рыночной экономики в советскую систему. Поскольку советская система - не капиталистическая, в ней нет характерных для последней рычагов и механизмов, систем показателей и т.п. В результате прибыль предприятий стали оценивать по величине зарплаты. В результате "в "передовиках"по росту заработной платы оказались руководители промышленных предприятий, раздувая её за счёт всевозможных премий, в том числе и не связанных с выполнением плановых показателей производства. ... В 1978 г. по обследованным (выборочно) 860 промышленным предприятиям премии их руководителей к должностному окладу составили в среднем свыше 40%, а в текстильной промышленности 62 процента. Не отставали от них и директора совхозов. По 49 выборочно проверенным совхозам доля премий к должностным окладам директоров составляла в среднем 43 процента". В результате социальная система получила такую нагрузку, которую выдержать не могла, и реформа сошла на нет. Однако не прошла бесследно: она, во-первых, развратила значительную часть работавших, будь то рабочие или инженеры; во-вторых, материально укрепила, а во многом и сформировала тот слой управленцев, прежде всего директоров, которые воспользуются перестроечными новшествами для личного (группового) обогащения, окончательно развалят советскую экономику, а вместе с ней - страну и ИК. Разумеется, далеко не все сектора материального хозяйства были затронуты системной деградацией; более того, далеко не все сектора были затронуты ею в сколько-нибудь значительной степени. Речь идёт о тех подсистемах, которые были жизненно важны для обеспечения её общесистемного, целостно-внеэкономического развития - оборонная промышленность, космос, атомная энергетика и некоторые другие. Здесь система была вынуждена приглушать, а то и нарушать третье базовое противоречие в пользу содержательного (специализированно-производственного, профессионального) элемента. Как заметил А.А. Зиновьев, на плохом космолёте до Венеры не долетишь. И неисправной ракетой по Америке не шарахнешь, добавлю я. Поэтому в ряде важнейших подсистем, обеспечивающих прогресс в сфере безопасности ИК системная деградация блокировалась. Впрочем, системная деградация постепенно проникала и сюда, прежде всего это сказывалось в качестве управленческих кадров. Системная деградация в ряде секторов экономики сопровождалась целым рядом неблагоприятных социальных факторов. Параллельно нарастающей олигархизации власти и очевидными многим нарастающими социально-экономической поляризации и новому неравенству господствующие группы утрачивали легитимность в глазах значительной части населения, ширились "трофейные настроения" и апатия внизу как отражение цинизма и "коррупции" наверху и т.д. Все эти процессы протекали в стране, которая именно в брежневский период, в 1970-е годы стала урбанистической с формально-статистической точки зрения. Именно в брежневский период окончательно сформировалось то, что можно назвать советским средним классом. В отличие от номенклатуры он не успел стать слоем для себя, однако само его оформление внесло новые черты в систему ИК: в латентном виде возникло противоречие между номенклатурой (или её наиболее экономизированной частью) и средним классом (по крайней мере, его наиболее активной, чаще всего связанной с передовыми научно-техническими секторами частью). С момента своего возникновения это противоречие сразу же было приглушено, поскольку развивалось в "годы жирных коров" - высоких нефтяных цен. Однако оно развивалось и, более того, создавались предпосылки, закладывался фундамент для его разрешения в пользу номенклатуры, если и когда оно из тайного станет явным; предпосылки эти складывались на уровнях, недоступных советскому среднему классу - полукриминальном и криминальном внутри страны и на мировом вне её. ТЕОРЕТИКО-МЕТОДОЛОГИЧЕСКИЕ ПРОБЛЕМЫ РАЗВИТИЯ
СИСТЕМЫ ИСТОРИЧЕСКОГО КОММУНИЗМА
Андрей Ильич Фурсов директор Центра русских исследований Института фундаментальных и прикладных исследований МосГУ.
Статья написана при поддержке гранта РГНФ № 09-03-00826а/P.
Мы живём в процессе разложения исторического коммунизма (далее ИК), т. е. такого строя, который существовал в реальной истории, а не на страницах работ научных коммунистов в СССР и западных советологов, проедания того, что было создано в рамках этой системы, полного развёртывания её противоречий. Понять нынешнюю ситуацию - следствие разложения некой структуры в результате выработанности, полного развёртывания её основных противоречий - без хотя бы краткого теоретического анализа этих противоречий невозможно.
Вопрос о социальной природе ИК основательно запутан. Отчасти это происходит стихийно - из-за низкой теоретической культуры исследователей, отчасти есть результат сознательных действий, направленных на сокрытие источников власти и богатства постсоветских групп. По сути ни одна из наиболее распространённых теорий ИК - тоталитаризм, возрождение докапиталистического способа производства, "новый класс", этакратия, партократия, идеократия и т. д. - не только не объясняет советский коммунизм как систему, но даже неспособна адекватно описать её (в изображении статики советского коммунизма важные результаты получил А.А. Зиновьев, но это исключение). Такое "отсутствие результата" неудивительно. Ни в одной из концептуальных схем ИК не поставлен главный вопрос: какие факторы производства присваиваются в ИК господствующими группами, что и определяет, во-первых, эти группы как системообразующий элемент; во-вторых, саму систему. Ведь именно природа присваиваемого объекта определяет природу присваивающего субъекта (капитал - капиталиста, земля - феодала, тело раба - рабовладельца) и творимую им систему (соответственно капиталистическую, феодальную и рабовладельческую).
Итак, что присваивала номенклатура, т. е. собственником каких факторов производства выступала? Вещественные факторы производства (землю, фабрики, заводы) она вообще не присваивала и в этом плане не была собственником, а точнее, была несобственником, как и все остальное население. Тем более, что исходно большевики пришли к власти на основе (и под лозунгами) отрицания частной собственности помещиков (т. е. на землю) и капиталистов (т. е. на капитал как овеществленный труд). Что ещё можно присваивать, если не землю и капитал? Этот вопрос ставил в тупик практически всех исследователей ИК.
Кто-то из советских китаистов в 1970-е годы попытался выйти из трудного положения (естественно, на примере китайской формы ИК), констатировав: ганьбу (китайская комноменклатура) не является собственником средств производства, как не является им и народ; ганьбу стоят между народом и средствами производства. Что значит "стоять между народом и средствами производства"? Для этого тоже нужно присвоить какие-то факторы производства. Какие? С вульгарно-материалистических позиций, реифицирующих любую реальность, ответить на этот вопрос невозможно. Однако помимо вещества ("материи") есть энергия и информация, то бишь не только "вещественные" ("материальные"), но также социальные и духовные факторы производства, которые вполне можно присваивать, хотя и не так как вещественные.
Но что значит социальные и духовные факторы производства? Социальные факторы производства суть такие, которые наполняют и определяют содержание социальных действий человека в процессе производства и вне его (труд и досуг) и проявляются прежде всего в возможности и способности людей создавать и развивать различные формы социальной организации. Отношения по поводу социальных факторов производства - это отношения по поводу социальных же процессов, опосредующих отношение человека к веществу и информации.
Если именно социальные факторы отчуждаются в качестве главных, то это означает, что именно они суть системообразующий объект отчуждения, а следовательно, системы производства в целом. Присвоить социальные факторы производства значит лишить группы индивидов возможности по своей воле и в своих непосредственных интересах создавать коллективные формы (организации), устанавливать социальные отношения и т. п., короче, распоряжаться своей способностью ("социальной силой") выступать в качестве субъекта. Речь, таким образом, идет о контроле над сферой "субъект-субъект", о ее отчуждении.
Духовные факторы производства суть идеи (представления, верования), образы, символы, ценности, посредством которых человек соотносит себя с материальным и социальным миром (т. е. с веществом и энергией). Духовные факторы производства - это то, во что верят люди, ценности, которыми они руководствуются в социальном поведении и материальном производстве и, самое главное, цели и смыслы, определяющие их поведение. Т. е. мы имеем здесь сферу целе- и смыслополагания. Контроль над этой сферой, ее отчуждение означает лишение групп и индивидов возможности самостоятельно определять ценности и цели своего существования. Отчуждение в некоем социуме двуединой сферы "субъект - субъект" - "субъект - дух" в качестве главной (а следовательно - системообразующей производственной) означает, что антагонистические отношения производства (распределение факторов производства) складываются в данном социуме по поводу человеческой способности (силы) формировать коллективы, цели и ценности, а не по поводу вещественных факторов производства (отношения "субъект - предмет").
Материализм, а точнее вульгарный материализм, отождествляющий производство вообще с материально-предметным, вещественным производством, редуцирующий совокупный общественный процесс к процессу вещественного производства не позволяет не только понять это, но и поставить вопрос о социальных и духовных процессах как факторах производства, а об отношениях по их поводу - как о производственных отношениях. Поэтому и получается, что историческую специфику социальной системы, возникшей и построенной на отрицании (частной) собственности на вещественные факторы производства, часто ищут в таких сферах как государство, политика, культура, идеология и т. п., в контроле над этими последними (т. е. выражаясь марксистским языком - над надстройкой). Эти поиски, ведущие к заключениям о господстве политики, идеологии и т. п. в советском (коммунистическом) обществе над экономикой, основанные на вульгарно-материалистической, вещественно-редукционистской трактовке производства, объявляются преодолением материализма и марксизма! На самом деле, ни о политике, ни о государстве, ни об идеологии здесь речи быть не может, поскольку все это непроизводственные процессы и структуры. Мы же говорим именно о производстве, только нематериальном. Но это - теория, а как на практике происходит отчуждение социальных и духовных факторов? Для ответа на этот вопрос надо обратиться к Уставу КПСС и Конституции СССР - прав А.А. Зиновьев, "самые глубокие тайны общественной жизни лежат на поверхности".
В соответствии с Уставом КПСС (в различных его редакциях), партия выступает как ядро (т. е. организующий и направляющий центр) всех без исключения общественных (будь то "государственные" или "хозяйственные") организаций. Все общественные организации (за исключением РКП(б) - ВКП(б) - КПСС) существуют в разрешительном порядке (т. е. их разрешило "государство") - за исключением КПСС. А поскольку она - ядро "государственной" организации, то именно она разрешает все остальное, при условии признания ее этими организациями "высшей формой общественно-политической организации... советского общества", т. е. сверхорганизацией, единственной организацией высшего уровня, которой подконтрольно все, прежде всего - процесс создания и функционирования других коллективных форм.
Это и есть отчуждение социальных факторов производства.
Но это, естественно, не все. Поскольку официальной социальной целью построения развития объявлялось построение коммунизма под руководством КПСС и на основе марксизма-ленинизма, то обязательное принятие (официальное, т. е. социально-демонстрируемое, фиксированное и санкционируемое) населением последнего в качестве комплекса идей и ценностей, необходимого, обязательного для функционирования в качестве элементов данной системы означает не что иное как отчуждение духовных факторов производства. Само наличие суперорганизации, сверхколлектива становится процессом, целью и средством (гарантией) отчуждения духовного комплекса, т. е. общества в целом.
Поскольку организации этой власти составляют ядро всех общественных организаций, а сама она - ядро общества, то ясно, что воспроизводство и расширение этой власти как особый вид производства есть raison d'être, цель и принцип существования данной системы. И это естественно - системообразующие факторы производства определяют субъекта присвоения, а цель любой социальной системы - воспроизводство и/или экспансия в интересах системообразующего присваивающего субъекта. Процесс этого воспроизводства порождает противоречия, которые суть двигатель, мотор данной системы, история последней есть развёртывание этих противоречий; исчерпание, затухание этого процесса или (что бывает намного реже) их обострение сверх меры ведёт к гибели системы. В чём заключаются главные противоречия системы, основанной на отчуждении социальных и духовных факторов производства, системы ИК - мы, естественно, будем говорить о главных, базовых противоречиях.
Секреты новых хозяев РФ коренятся в позднекоммунистическом прошлом; не случайно тематика комстроя, особенно его последней стадии стала в 1990-е годы не то чтобы табу, но крайне непопулярной темой исследования. Коммунизм заярлычили как тоталитаризм (это брежневско-горбачёвский коммунизм - тоталитаризм?!), а борьбу против него провозгласили "борьбой за демократию" - и следствие окончено, забудьте. Мы - не забудем. Наше следствие - научное расследование внутренних и внешних факторов развития русского мира в постсоветскую эпоху не может обойтись без хотя бы краткого анализа ИК.
Первое базовое противоречие ИК заключается в следующем. Присвоение социальных и духовных факторов производства может носить только коллективный характер - лишение населения права создавать первичные коллективные формы автоматически предполагает наличие первичной ("первосортной", "высшего типа") коллективной формы, признание которой в качестве таковой обусловливает возможность создания любых других (вторичных) форм. Ясно, что воспроизводство (усиление, расширение коллективной формы "высшего типа", матрицы) есть необходимое условие функционирования системы, основанной на отчуждении невещественных факторов производства. Ясно также, что организации отчуждения социальных и духовных факторов производства - главные в обществе ИК, они воплощают коллективное бытие, целостные аспекты и сферу целеполагания господствующих групп - и общества в целом.
В то время как присвоение этих последних в ИК носит коллективный характер, присвоение вещественных факторов, экономического продукта носит индивидуальный характер. Объём этого присвоения-потребления зависит от ранга, занимаемого во властной (кратократической) иерархии. Иерархически-ранжированное потребление есть практическая форма снятия противоречия между коллективным характером присвоения социальных и духовных факторов производства и индивидуальным - вещественных. Подчеркну, что единственный способ присвоения господствующими группами вещественных факторов производства, экономического продукта в обществах ИК есть потребление. Поэтому здесь "материализация" ("экономизация", "либерализация") господствующих групп может развиваться исключительно по потребленческой линии (а, например, не по линии производства). Организации, регулирующие распределение экономического продукта в соответствии с рангом воплощают частичные аспекты бытия господствующих групп и объективно занимают подчинённое и второстепенное положение в системе (хотя в реальности значение этих организаций по мере развития ИК постоянно росло).
В обществе, построенном не просто без частной собственности на вещественные факторы производства, но на отрицании такой собственности, иерархически ранжированное потребление, его объём и качество выступает в качестве единственно значимого "материального" показателя социального положения. А поскольку увеличение индивидуально-семейного благосостояния номенклатурщика-кратократа было возможно только по линии и в сфере потребления, то добиться его легальным образом можно было только в рамках иерархического коллектива присваивателей общественной воли. Отсюда - стремление к усилению и расширению этого коллектива.
В то же время, каждый человек есть человек, и каждый отдельный кратократ с чадами и домочадцами хотел потреблять больше, чем положено по рангу. Рано или поздно это приводило к противоречию между этим стремлением и наличным рангом. Поскольку количество и качество индивидуального потребления были показателем места в иерархии, а следовательно её внешним проявлением, любые потребленческие, "экономические" нарушения рассматривались как бóльшая или меньшая угроза "внеэкономической" иерархии в целом, пресекались и наказывались.
Чем сильнее был центроверх ("государство"), воплощавший коллективное целостное внеэкономическое бытие кратократии, тем меньше возможностей было у отдельного кратократа безнаказанно нарушать правила иерархически-ранжированного потребления и таким образом подрывать систему (во-первых, избыточное потребление нарушало внутреннюю иерархию; во-вторых, "нескромная власть" - объект для компрометации в глазах населения, а следовательно источник социальной угрозы). После смерти Сталина, когда в 1953-1956 гг. номенклатура добилась гарантий своего физического существования, а общий контроль стал слабее, номенклатура стала выходить за рамки иерархически приписанного потребления, обменивая "кусочки" власти (связи, протекция и т. п.) на дополнительный и неположенный по рангу объём материального потребления (иногда это ошибочно называют коррупцией). Постепенно это нарушение стало превращаться в норму, чему в немалой степени способствовало развитие теневой экономики (тут же возникла обратная связь).
Зафиксировав в ИК системное, базовое противоречие между внеэкономическим коллективным характером присвоения невещественных факторов производства, с одной стороны, и индивидуальным присвоением вещественных факторов, экономического продукта, мы с необходимостью должны сделать вывод о противоречии между слоями-персонификаторами этого противоречия. Соответственно элементам, "краям" противоречия в номенклатуре сформировались тенденции (и воплощающие их группы): к развитию преимущественно коллективистско-внеэкономических и централизованных форм и аспектов (часто это ошибочно именуют "неосталинизмом", идеологизацией и т. п.), с одной стороны, и к развитию преимущественно индивидуально-потребленческих "консумптизаторских" (consumption - потребление), норм и аспектов, связанных с ослаблением внутрииерархического централизованного контроля, - с другой (персонификаторов этой тенденции именовали "партийными либералами", "сторонниками экономических методов" и т. п.).
Ясно, что эта вторая тенденция, как правило, предполагала более тесные контакты с Западом, большую открытость Западу (преимущественно потоку импортных вещей плюс загранкомандировки и т. п.), менее антизападный курс в "идеологии" (риторике) и внешней политике со всеми вытекающими последствиями.
Вся история господствующих групп ИК есть история усиления потребленческо-экономического аспекта ее бытия, связанных с ним групп, внутренней и внешней политики.
Если учесть, что, во-первых, население имело гарантированный системой минимум, на который в рамках данной системы верхи не могли покушаться как по соображениям "идеологии" и легитимности, так и из-за отсутствия адекватных легальных механизмов увеличения изъятия создаваемого населением продукта, во-вторых, в провозглашенной XXI съездом КПСС (1959 г.) программе КПСС в качестве главной задачи партии ставилось удовлетворение растущих материальных потребностей советского народа, то становится ясно: логика развертывания первого базового противоречия ИК рано или поздно должна была свести номенклатуру и население, по крайней мере, его средние слои в схватке за ресурсы.
Результатом схватки за ресурсы должно было бы стать либо возникновение принципиально новой системы или возникновение более демократической, эгалитарной ("спартанской") версии (структуры) ИК за счет перераспределения общественного продукта в ущерб номенклатуре и ее слоям-прилипалам, либо перераспределение в ущерб населению на основе (и только на такой основе) слома ИК с превращением пусть ублюдочного, но "демократического богатства" в ублюдочное "олигархическое" (в виду имеется богатство материально-предметное). Именно второй вариант решения первого базового противоречия реализовался благодаря перестройке, и в немалой степени этому прямо и косвенно способствовало второе базовое противоречие ИК и необходимость его решения.
Второе базовое противоречие ИК обусловлено спецификой коммунистической власти. Последняя не является ни политической, ни экономической, ни идеологической, ни суммой подобного рода властей. Она - социально недифференцированная, однородная (гомогенная) социальная власть. Развиваться путём дифференциации она не может. Её тип развития - сегментация, как у одноклеточных. При подобного рода сегментации-дроблении каждая "молекула" власти обладает полным набором её качеств, только в миниатюре.
При прочих равных условиях в ситуации однокачественности различных ячеек в силу вступает логика количества, средних чисел, и в результате реальная власть имеет тенденцию к перемещению на средние уровни системы (ведомства, обкомы). Единственное средство сохранения социально гомогенной и подверженной сегментации власти наверху и в центре - сила центроверха, наличие репрессивного аппарата, который, однако, эффективен только в условиях относительно простой социальной организации. Достижение последней определённого уровня сложности, во-первых, делает такой репрессивный аппарат менее эффективным; во-вторых, объективно начинает смещать власть в сторону среднего (обкомовско-ведомственного) уровня. Этому способствует и превращение номенклатуры в слой для себя, первый шаг на этом пути - фиксация гарантий физической безопасности для себя как представителей определённой группы, противостоящей остальному населению.
Таким образом, в ИК встроено ещё одно противоречие - между центроверхом как представителем коллективного, общего, совокупно-долгосрочного внеэкономического интереса номенклатуры внутри и вне страны, с одной стороны, и обкомами и ведомствами как конкретной формой реализации конкретных экономических кратко- и среднесрочных интересов различных отдельных (отраслевых и региональных) групп номенклатуры.
Следует напомнить, что хотя и сведённый к своей логико-теоретической модели ИК есть отрицание не только частной собственности и классовости, но и государственности, исторически он возникает как процесс и результат захвата государственной власти, и это по инерции сохраняет некоторые формальные аспекты государственности властных структур ИК, содержание которых, однако, меняется. Этим содержанием становится властный социально-однородный центроверх как средство-гарант, во-первых, отчуждения господствующими группами социальных и духовных факторов производства и распределения вещественных факторов внутри страны; во-вторых, защиты и продвижения интересов господствующих групп ИК на международной арене (как "государства СССР"). Центроверх, таким обрахом, воплощал целостно-внеэкономические, силовые, функции ИК ("лицо" - ЦК КПСС, армия, безопасность, ВПК в целом и т. п.) внутри и вне ИК, объективно ограничивая власть и функции "частично-экономических" структур и слоёв. Повторю: это ограничение могло быть эффективным при сильном цертроверхе и в условиях жёсткого противостояния с Западом; ослабление этого противостояния при прочих равных объективно, хотя и косвенно, ослабляло контроль и хватку центроверха.
Соответственно второму базовому противоречию формируются две тенденции и, соответственно, персонифицирующие их группы: центр и "центростремительные" силовые ведомства плюс ВПК, с одной стороны, и совокупность регионально-ведомственных групп, с другой. До тех пор, пока центроверх силён внутри и, что очень важно, вне страны, это противоречие не имеет реального решения, поскольку последнее, доведённое до логического конца, может означать только одно: "демонтаж" СССР как великой державы, разрушение армии, КГБ и военно-промышленного комплекса.
Ослабление центроверха автоматически означало усиление однородных ему во властном плане сегментов среднего уровня. Несколько упрощая реальность, можно сказать, что регионально-ведомственная сторона второго базового противоречия логически коррелирует с экономпотребительской стороной из первого противоречия, и точкой их соединения пересечения стал сырьевой (нефтегазовый) сектор советской экономики. Не демонизируя роль этого сегмента, рост значения которого не причина, а следствие, отмечу: с узкоэкономической точки зрения последние 30-40 лет - это неуклонный марш сырьевиков и их модели интеграции в капсистему и ослабление ВПК. И хотя реальность намного сложнее - личные и клановые связи, интенциональный характер индивидуального поведения, борьба за власть и карьеру вносят свои существенные поправки, в целом логика развития системы, ее образующего элемента и массовых процессов берут свое и указанная корреляция имеет место быть и усиливает потенциал обеих тенденции развития номенклатуры - сегментарной и потребленческой.
Третье базовое противоречие ИК - таковое между общефункциональным и конкретно-содержательным аспектами жизнедеятельности системы. В ИК ячейки (клетки, базовые единицы организации и т. д.) производства и власти совпадали. Уже в Уставе ВКП(б), принятом на XVIII съезде (1939 г.) этот принцип был зафиксирован чётко: "Партия является руководящим ядром всех организаций трудящихся, как общественных, так и государственных". По Уставу парторганизации осуществляли полный контроль над функционированием всех организаций страны, включая производственные. Не случайно принципом организации КПСС был производственно-территориальный, а не просто территориальный. Именно по этому принципу бил указ Ельцина № 14 (о департизации производственных коллективов - июль 1990 г.), согласно которому партийные организации должны были быть выведены за рамки производственных организаций и функционировать по территориальному принципу. А ещё раньше, в 1962 г., по этому принципу ударил Хрущёв своей реформой парторганов - разделением их на промышленные ("городские") и сельскохозяйственные ("деревенские"), не случайно эту реформу отменили в ноябре 1964 г. - сразу же после снятия Хрущёва, а вот до совнархозов, как менее важного, руки дошли только через год, в ноябре 1965 г.
Поскольку главная задача функционирования любой властно-производственной ячейки ИК, будь то завод или НИИ, колхоз или поликлиника - это прежде всего сохранение, воспроизводство и укрепление позиций господствующих групп ("руководящей и направляющей роли КПСС"), т. е. данного типа властесоциальности, её общефункциональных характеристик, то её специализированное содержание, её конкретный содержательный, т. е. производственно-профессиональный аспект - при всей его материальной важности - отходит на второй план. С точки зрения системы, целей её развития первичны общефункциональные, содержательно неспециализированные аспекты её функционирования (социально однородная власть); конкретные (специализированно-содержательные) производственные аспекты вторичны. Их развитие определялось тем, в какой степени они не противоречат главной цели функционирования властно-производственной ячейки, т. е. интересам господствующих групп, которые (интересы) были завязаны на внеэкономические факторы производства и на общефункциональные аспекты функционирования всей социальной системы.
Противоречие между конкретными содержательными и общефункциональными аспектами деятельности системы в системе ИК разрешается в пользу последних. По достижении обществом определенного уровня (индустриально-аграрного) сложности это господство функционально-властных сторон системы над производственно-содержательными ведет к постепенному снижению качества содержательных аспектов деятельности системы. Это проявляется самым различным образом - в постепенном снижении темпов роста и качества продукции, уменьшении изобретений и - в ещё большей степени - нововведений, снижению профессионального уровня. По сути речь идёт о постепенной системной деградации, обусловленной третьим базовым противоречием ИК. Особенно необходимо отметить и подчеркнуть кадровый, управленческий аспект системной деградации.
В ходе эволюции системы ИК общефункциональный и конкретно-содержательный аспекты её жизнедеятельности не просто обособлялись друг от друга, но взаимоотчуждались. Как уже говорилось, содержательный, профессиональный аспект вытеснялся на второй план и нередко превращался в имитацию - наглядное свидетельство встроенной в систему тенденции к деградации профессионально-содержательной деятельности. Опять же сдерживающим эту тенденцию фактором была мощь центроверха, его ослабление способствовало ускорению системной деградации (плюс обратная связь).
Наиболее ярко тенденция, о которой идёт речь, проявлялась в отборе, подборе и расстановке кадров, где системная деградация приобретает субъектное измерение. Поскольку за исключением нескольких производственных секторов (да и то не полностью) карьера в обществе ИК строилась не по содержательно-деловой, а по функционально-властной (часто имитативной основе) линии, каждое новое поколение господствующих групп ИК при бóльших внешнем лоске и приемлемости физико-антропологического экстерьера было (в целом) менее профессиональным и компетентным, чем предыдущее, более безликим, серым, безответственным и карьеристским - "они приходят как тысяча масок без лиц" (К. Чапек).
В этом плане горбачёвское руководство - фантастический и в то же время закономерный апофеоз некомпетентности, бездарности (вопрос постсоветской верхушки, её исторического "качества" мы здесь не обсуждаем - это за пределами нашей нынешней темы). Ну а теперь посмотрим, как разворачивались три базовых противоречия ИК в конкретной истории (а разворачивались они синхронно, усиливая друг друга непосредственно и по принципу волнового резонанса), подводя систему ИК к крушению, СССР - к распаду, а Россию - к её нынешнему состоянию.
Базовые системные противоречия любого общества наиболее отчётливо выступают как противоречия его господствующих групп - их социальной природы, их внутренних отношений, их отношений с остальными слоями. История советского общества и советской номенклатуры и есть процесс развёртывания основных противоречий ИК - и наоборот.
С системной точки зрения в истории господствующих групп советского общества можно выделить четыре периода.
1917-1929 гг. - генезис системы, её возникновение; самой системы в этот момент ещё нет ("Когда вещь начинается, её ещё нет", любил говорить Гегель).
1929-1945 гг. - первая, ранняя стадия. Целостно-внеэкономические аспекты бытия номенклатуры господствуют безраздельно. Центроверх полностью господствует как над номенклатурой в целом, так и над её региональными (области, края, республики) и ведомственными "отрядами". Репрессии снимают слой за слоем, создавая наверху турбулентный социальный поток, что не позволяет господствующим группам откристаллизоваться и ещё более усиливает власть и хватку центроверха.
Номенклатура в этот период существует прежде всего как слой в себе, при этом она не имеет не только стопроцентных социальных и экономических гарантий своего существования, но и физических - 1930-е годы продемонстрировали это со "стеклянной ясностью". В самой номенклатуре и вокруг неё идёт процесс социогенеза (в виде репрессий - вертикальная мобильность молодого, агрессивного, находящегося в состоянии холодной гражданской войны общества), борьбы за место под солнцем, что ещё более ослабляет её позиции по отношению к центроверху.
Мощь последнего и относительно несложный (аграрно-индустриальный) характер социума вкупе с такими факторами как молодость общества, социальный энтузиазм и задачи мобилизации не позволяют сколько-нибудь проявиться последствиям третьего базового противоречия - системной деградации. Напротив, на данной стадии совпадение ячеек производства и ячеек власти становится мощнейшим фактором экономического и научно-технического прогресса.
В 1939-1945 гг. номенклатура получает передышку в репрессиях. К тому же после XVIII съезда ВКП(б) повышаются зарплаты номенклатурным работникам, пунктиром фиксируется определённый уровень социального неравенства, прежде всего, естественно, в потреблении (см. изданную в 1939 г. "Книгу о здоровой и вкусной пище", адресатом которой были верхи; гайдаровскую книгу "Тимур и его команда", 1940 г.). За два предвоенных и четыре военных года (во время войны массовых репрессий в среде номенклатуры не было) номенклатура оформилась в монолитный (несмотря на явное противоречие и противостояние партаппарата и аппарата исполнительной власти, разрешившееся в пользу первого к середине 1950-х годов) партийно-хозяйственный блок.
После войны центроверх, Сталин столкнулись с повзрослевшей номенклатурой, первоочередной задачей которой стала борьба за обеспечение физических, социальных и экономических гарантий существования. Эта борьба стала средством развёртывания основных противоречий ИК. В то же время, чем больших гарантий добивалась номенклатура для себя (а кое-что перепадало и народу), чем больших успехов она добивалась в отношениях с центроверхом, приглушая его внеэкономический (а следовательно и целостный) потенциал, чем сложнее становилась система ИК, тем очевиднее становилась системная деградация, тем сильнее начинало работать третье базовое противоречие ИК не на систему, а против неё.
1945-1965 гг. - вторая стадия; время обретения номенклатурой в борьбе с центроверхом властной и социальной зрелости в качестве господствующей группы. В истории господствующих групп советского общества этот период наиболее противоречивый, наиболее нетождественный самому себе, крайне сложный по композиции. В этот период базовые противоречия ИК проявились со всей очевидностью, их хорошо изучать на материале именно этого периода (как раз поэтому впоследствии номенклатура и "шестидесятники" как "подручные партии" сделали всё, чтобы скрыть суть происходившего с помощью таких мифов как "борьба с культом личности", "оттепель", "волюнтаризм").
В этот период номенклатура решила прежде всего задачу обеспечения своей физической безопасности как слоя. Устранив всех потенциальных конкурентов партаппарата, Хрущёв загнал себя в ловушку: он стал заложником этого монстра, и у него не было ни фигур, ни пространства для игры на противоречиях. Цугцванг. А не играть (т. е. не дестабилизировать ситуацию) - с учётом его психофизиологии и в ещё большей степени властно-идейной ориентации - Хрущёв не мог. И он нашёл нестандартный, в духе "lateralthinking" де Боно ход. Хрущёв действительно уже не мог опереться ни на что вне партаппарата, играя на противоречиях, как это делал Сталин - именно эта ситуация была ликвидирована самим Хрущёвым. И тогда, в 1962 г., он решил разделить партаппарат на два - промышленный (городской) и сельскохозяйственный (деревенский), на противоречиях между которыми можно было играть.
Этот "ход конём по голове" стал последней каплей, переполнившей чашу терпения номенклатуры в её стремлении к олигархизации и внеранговому потреблению ("экономлиберализация" по-советски) и стоившей Хрущёву всех его постов. Помимо прочего, проводя реформу партаппарат, Хрущёв, во-первых, частично подменял производственный принцип территориальным (город - село), как это внешне ни противоречит только что сказанному и отчасти внедрял профессионально-отраслевой ("содержательный") принцип во властно-производственную ("функциональную") структуру. В результате заговора и октябрьского (дворцового) переворота 1964 г. Хрущёв был снят, а осенью 1965 г. были выкорчеваны последние результаты его реформ - ликвидированы совнархозы. Переходная эпоха закончилась.
Двадцатилетняя социальная война региональной и ведомственно-потребленческой, ориентированной на интеграцию в мировую капсистему номенклатуры против центроверха, против двух противников - Сталина и его могильщика - клеветника-"наследника" - окончилась её победой. В известном смысле в 1964-1965 гг. номенклатура не столько взяла верх над Хрущёвым, сколько одержала окончательную победу над Сталиным и его моделью ИК; поэтому-то Сталин перестал быть опасен и вновь появился на экранах, в прессе и т. д.
Сталин и Хрущёв воплощали рудиментарную "государственность" центра, осуществлявшего жестокий внеэкономический контроль над номенклатурой и подчинявшего её индивидуальное и узкогрупповое бытие - коллективному в широком смысле этого слова (объективно совпадавшему с интересами страны в целом); экономическое - внеэкономическому, кратко- и среднесрочное - долгосрочному. Этот центр(оверх) был адекватен, во-первых, аграрному и аграрно-индустриальному состоянию общества; во-вторых, доквазиклассовому, турбулентному состоянию номенклатуры; в-третьих, курсу на жёсткое системное противостояние капитализму ("империализму").
Показательно и символично, что поворот номенклатуры в экономпотребленческую и регионально-ведомственную сторону (ослабление центроверха) совпал с курсом на "мирное сосуществование государств с различным социально-экономическим строем", провозглашённым ХХ съездом КПСС, т. е. курсом на интеграцию СССР, и прежде всего его правящего слоя в мировую капсистему. Старт этого курса - какая ирония судьбы - совпал с началом бурного развития деятельности цеховиков и расхищения социалистической собственности.
1965-1991 гг.Третья и последняя фаза в истории советской номенклатуры, большая часть которой может быть названа брежневской. Брежневизм стал формой полного сущностного раскрытия базовых противоречий ИК. Причём если на ранней, сталинской стадии реально доминировал одни элементы противоречия, то на зрелой, брежневской, либо противоположные (обкомовско-ведомственный уровень по отношению к центроверху, эконом-потребленческая тенденция по отношению к внеэкономической), либо между элементами устанавливалось некое равновесие. Иными словами, в брежневизме и вообще на третьей стадии развития ИК акцентировались те элементы (оппозиции) первого и второго базового противоречий, которые на первой стадии по сути были безударными.
Номенклатура наконец решила проблему экономических и социальных гарантий своего квазиклассового, в качестве слоя для себя, существования. Средством решения стал застой - отсутствие или почти отсутствие ротации кадров; в номенклатурной среде при Брежневе горизонтальная мобильность стала доминировать над вертикальной. "Ответработники", разумеется, если они не совершали чего-то уж совсем из ряда вон выходящего, старились на своих должностях или на эквивалентно-горизонтальных им. 20-30 лет на одной должности - это было нормально. Неудивительно, что в 1981 г. средний возраст членов Политбюро ЦК КПСС составил 76 лет. Всё это было социальной гарантией им и их семьям. Ясно, что примат горизонтальной мобильности над вертикальной на всех (особенно от середины вверх) уровнях номенклатуры превращал её почти в закрытую группу - ещё одна характеристика квазикласса.
Поскольку реальная власть постепенно смещалась на средний уровень, ведомственные и региональные (республиканские и областные) интересы начинали господствовать над общегосударственными (в широком смысле слова), кланово-групповые - над областными и ведомственными (при этом нередко внелегальные - над легальными). К концу 1970-х годов страна де факто начала распадаться на ведомственные зоны. Во властной паре "обком - ведомство" последнее и его подразделения в ряде регионов становились наиболее сильными элементами. В частности, это так для структур топливно-энергетического комплекса (ТЭК). Именно в 1970-е годы начали набирать силу сырьевые ведомственные монополии, сыгравшие зловещую роль в распаде СССР.
Избавившись в огромной степени от контроля центроверха, от его внеэкономической хватки номенклатура и её слои-прилипалы, слои-тени начали стремительно разбазаривать, проедать страну, её будущее. В огромной степени этому способствовало бесконтрольно нарастающее внеранговое ("антииерархическое") потребление номенклатуры.
Последнее превращалось в норму. Этому способствовали сразу три взаимосвязанных фактора. Во-первых, ослабление центроверха, который, всё больше превращался в координатора-модератора отношений между различными уровневыми, региональными и отраслевыми фракциями (отрядами номенклатуры) - по крайней мере, с точки зрения внутреннего употребления центроверха. Именно во внешнем функционировании "государства СССР" в наибольшей степени сохранялись значение и роль всего того, что было связано с целостно-внеэкономическим "краем" первого базового противоречия и что поддерживалось главным образом великодержавным статусом и военной мощью СССР, которую необходимо было крепить в условиях Холодной войны.
Во-вторых, приток в 1970-е годы нефтедолларов, который позволил номенклатуре резко увеличить потребление западных товаров (последние, в свою очередь, стало дополнительным стимулом для развития сырьевой сферы, топливно-энергетического комплекса - ТЭК, с самого начала, обратим на это внимание, связанного с экономпотребленческим "сектором" жизнебытия номенклатуры).
В-третьих, развитие теневой экономики - 1970-е годы стали её подлинным триумфом, по разным оценкам до 40 млн. человек (т. е. 15% населения страны) были вовлечены в деятельность теневой экономики.
В 1970-1980-е годы со всей очевидностью проявилась и системная деградация - результат развёртывания третьего противоречия. Разумеется, было бы неверно все проблемы, трудности и кризисные явления этого периода связывать исключительно с развёртыванием третьего противоречия ИК. 1970-1980-е годы в большей или меньшей степени были периодом экономических трудностей для всего мира: на рубеже 1960-1970-х годов "повышательная волна" Кондратьевского цикла (А-Кондратьев), т. е. фаза подъёма мировой экономики сменилась "понижательной волной" (Б-Кондратьев), т. е. фаза (в целом) спада мировой экономики, и если в 1970-е годы СССР удалось избежать кризиса за счёт высоких цен на нефть, в 1980-е годы настал час расплаты. И всё же главные экономические проблемы ИК были связаны с накопившимся кумулятивным эффектом от развёртывания его базовых противоречий, в том числе третьего, ведущего к системной деградации.
С 1966 по 1985 гг. рост объёма производства в промышленности (по пятилеткам) снизился с 50% до 20%; объём производства в сельском хозяйстве - с 21% до 6%; рост производительности труда уменьшился с 39% до 16% - и это официальные цифры! На рубеже 1970-1980-х годов темпы вытеснения физического труда машинным составили 0,7% в год. В то время как прорыв к интенсивному макроэкономическому развитию на основе передовых наукоёмких секторов становился более призрачным, ИК, во-первых, стремительно шёл к исчерпанию экстенсивных факторов развития (так, на рубеже 1970-1980-х прирост трудоспособного населения снизился до 0,25% в год); во-вторых, экономически СССР всё ближе подходил к опасной черте превращения в сырьевой придаток Запада.
Разумеется, далеко не все сектора материального хозяйства были затронуты системной деградацией; более того, далеко не все сектора были затронуты ею в сколько-нибудь значительной степени. Речь идёт о тех подсистемах, которые были жизненно важны для обеспечения её общесистемного, целостно-внеэкономического развития - оборонная промышленность, космос, атомная энергетика и некоторые другие. Здесь система была вынуждена приглушать, а то и нарушать третье базовое противоречие в пользу содержательного (специализированно-производственного, профессионального) элемента. Как заметил А.А. Зиновьев, на плохом космолёте до Венеры не долетишь. И неисправной ракетой по Америке не шарахнешь, добавлю я. Поэтому в ряде важнейших подсистем, обеспечивающих прогресс в сфере безопасности ИК, системная деградация блокировалась. Впрочем, системная деградация постепенно проникала и сюда, прежде всего это сказывалось в качестве управленческих кадров.
Системная деградация в ряде секторов экономики сопровождалась целым рядом неблагоприятных социальных факторов. Параллельно нарастающей олигархизации власти и очевидными многим нарастающими социально-экономической поляризации и новому неравенству господствующие группы утрачивали легитимность в глазах значительной части населения, ширились "трофейные настроения" и апатия внизу как отражение цинизма и "коррупции" наверху и т. д. Все эти процессы протекали в стране, которая именно в брежневский период, в 1970-е годы стала урбанистической с формально-статистической точки зрения. Именно в брежневский период окончательно сформировалось то, что можно назвать советским средним классом.
В отличие от номенклатуры он не успел стать слоем для себя, однако само его оформление внесло новые черты в систему ИК: в латентном виде возникло противоречие между номенклатурой (или её наиболее экономизированной частью) и средним классом (по крайней мере, его наиболее активной, чаще всего связанной с передовыми научно-техническими секторами частью). С момента своего возникновения это противоречие сразу же было приглушено, поскольку развивалось в "годы жирных коров" - высоких нефтяных цен. Однако оно развивалось и, более того, создавались предпосылки, закладывался фундамент для его разрешения в пользу номенклатуры, если и когда оно из тайного станет явным; предпосылки эти складывались на уровнях, недоступных советскому среднему классу, - полукриминальном и криминальном внутри страны и на мировом вне её.
Любой послебрежневский руководитель оказывался перед серьёзным стратегическим - и весьма противоречивым - выбором. С одной стороны, он должен был постараться хотя бы частично вернуть центру власть, сместившуюся на средний уровень; с другой стороны, в духе дня, т. е. по логике отрицания и критики предшествующего периода, он должен был проводить реформы в "экономизаторском" направлении. Однако объективно такие реформы усиливали тесно связанный с экономпотребленческой тенденцией средний властный уровень, на который в брежневское время ушла власть и с которого её хотя бы частично надлежало вернуть. Первое и второе базовые противоречия ИК тесно связаны, переплетены друг с другом, их трудно разрешать-разрывать в противоположных направлениях.
Возвращение власти центру по логике ИК требовало усиления целостно-внеэкономических сторон системы, однако, во-первых, это автоматически работало против "экономизирующих", "маркетизирующих" систему реформ; во-вторых, именно это пытался неудачно делать Ю.В. Андропов и провалился.
"Демократия и гласность" как средство решения противоречия, возникшего в результате столкновения результатов развертывания базовых противоречий ИК, было, однако, опасной и обоюдоострой технологией власти. Используя ее, верхи ("реформистская" их часть) впервые за всю историю существования своей системы для решения в свою пользу исхода борьбы подключили к властным процессам, привлекли к борьбе население, народ, оперлись на него, бросили его против своих оппонентов как против "консерваторов", "реакционеров", "ретроградов", "противников перестройки, демократии и гласности". Для этого нужно было не просто отвинтить гайки, но сверху поставить под сомнение целый ряд "идеологем" и принципов, обеспечивавших легитимность ИК, что и стало содержанием следующего этапа перестройки и в конечном счёте началом конца ИК и номенклатуры.
В то же время, подключение активной части населения, прежде всего среднего класса к разрешению противоречий ИК, к внутриноменклатурной борьбе, равно как и ряд последовавших в 1987-1988 гг. экономических мер, а затем - возникновение пусть ублюдочной, но всё же политической жизни, контролируемой сначала комноменклатурой, а затем - в нарастающей степени - силами внутри страны, поставившими на уничтожение ИК и присвоение его наиболее лакомых "компонентов", а также Западом - всё это объективно позволило выпустить пар, направить социальную борьбу (прежде всего среднего класса) в наименее опасное для номенклатуры русло, подменить демократическое движение, демократизацию либерализацией в интересах "экономизирующихся" сегментов номенклатуры.
Своими действиями 1987-1988 гг. горбачёвцы предотвратили реальную демократизацию общества и заложили фундамент для последующей победы номенклатуры посредством превращения в класс собственников (постсоветские хозяева должны всегда помнить эту "заслугу" Горбачёва и быть благодарны ему не меньше, чем благодарен Запад за развал СССР), однако именно в этот момент и благодаря этому процесс начал выходить из-под их контроля, поэтому-то А.А. Зиновьев и определил горбачёвцев как бездарных чиновников, пытающихся обмануть историю.
С этим совпало ещё одно событие, которое полностью сломало игру Горбачёва внутри страны и заставило в конечном счёте опираться на Запад, на их агентов влияния и на те группы в СССР, которые были заинтересованы (прежде в экономическом плане), если не в распаде СССР, то в максимальном ослаблении его военно-промышленной мощи.
В 1986 г. под нажимом Рейгана (говорят, посоветовал ему это Аднан Хашоги) саудийцы обрушили цены на нефть - на 69%. Именно высокие цены на нефть обеспечивали после 1973 г., во-первых, высокий уровень потребления номенклатуры как статусной группы, как квазикласса - намного более высокий, чем тот, что могла обеспечить советская экономика, "система работ" (К. Маркс) ИК; во-вторых, в значительной степени средства для участия в навязанной Западом "гонке вооружений"; в-третьих, в значительной степени средства, позволявшие поддерживать определённый уровень жизни населения.
В создавшейся в 1987-1988 гг. результате падения цен на нефть ситуации у советской верхушки было два выхода - как дома, так и на мировой арене. Первый "домашний" выход - затянуть пояса и вернуться на уровень потребления в начало-середину 1960-х и на такой основе начать преодолевать трудности вместе с народом, т. е. выходить из сложного положения со страной в целом в качестве её лидеров, настоящей властной элиты, способной ограничить прежде всего себя. На пути такого выбора стояли цинизм, презрение к народу, к "винтикам", нежелание утрачивать привилегии и сокращать потребление, т. е. эгоизм такой социальной группы, которая только вчера вышла из грязи в князи и не научилась главному аристократическому труду и благу - самоограничению в более широких, чем таковые собственной утробы, интересах.
Второй "домашний" выход - переложить бремя выхода из кризиса на население и за его счёт, "на его костях" не только сохранить, но и улучшить свои позиции. Это предполагало спасение номенклатуры и её групп-прилипал в одиночку, в отрыве от населения, в конфликте с ним, прежде всего с советским средним классом. Сохранение и тем более упрочение и увеличение власти, привилегий и благосостояния в новых условиях (уменьшение притока валюты извне, демократическая волна внутри страны) номенклатурой в качестве квазикласса, статусной группы было невозможно. Для осуществления этих целей она должна была превратиться в класс - на основе собственности.
Но собственность надо было приобрести, т. е. изъять у кого-то; точнее: изъять имущество, средства и превратить их в частную собственность. Источником подобного "первоначального накопления" могло быть только население страны и прежде всего средний класс, который номенклатуре для превращения в класс собственников на выходе из ИК предстояло экспроприировать так же как на входе номенклатура как "властный класс" экспроприировала крестьянство.
На пути такого выбора стояло очень многое. Во-первых, в СССР не было готовых форм экономической эксплуатации, т. е. коллективного присвоения экономического продукта; здесь присваивались внеэкономические факторы производства; экономический продукт присваивался: а) не как фактор, а как продукт производства; б) в виде непосредственного потребления. Во-вторых, в СССР не было легальных механизмов эксплуатации - система была построена как антиэксплуататорская. В-третьих, не было частной собственности - система строилась на основе отрицания частной собственности и связанных с ней классов. Гарантом этого тройного отсутствия, стоявшего на пути превращения номенклатуры в класс была сама система ИК, прежде всего - её несущие, хотя уже и не столь прочные, внеэкономические конструкции, связанные с мировым социалистическим лагерем, державностью и военной мощью СССР: КПСС, коммунистическая идеология, армия и ВПК, КГБ.
Первый, "международный" выход заключался в следующем. Поскольку выход СССР из кризиса предполагал сохранение или даже упрочение его мировых позиций как великой державы - иначе быть не могло, то данный вариант предполагал сохранение той ситуации, которая сложилась в начале 1980-х годов. Речь идёт об обострении, новом витке Холодной войны по инициативе Рейгана, а точнее корпоратократии (молодой и особо агрессивный слой мировой буржуазии, порождённый мировой войной 1939-1945 гг. и тесно связанный с транснациональными корпорациями), посадившей его в Белый Дом как первого своего президента).
У сплоченного, монолитного СССР были хорошие шансы на реализацию курса "холодная война - прохладный мир", особенно с учётом того, в каком тяжёлом экономическом положении оказались США к середине 1980-х годов благодаря рейганомике (напомню лишь крах Уолл-стрит 19 октября 1987 г., когда индекс Доу-Джонса за один день слетел на 508 пунктов, т. е. 23,4 % - абсолютный рекорд).
В 1980-е годы СССР и США в равной степени оказались под прессом возникающей глобализации - этого незаконнорожденного дитя глобальной Холодной войны. Вопрос был - кто дрогнет. Дрогнула советская верхушка.
Второй международный вариант предполагал, напротив, замирение с США путём "нового детанта", установления более тесных связей между определёнными сегментами советской и американской верхушек, серьёзных уступок со стороны СССР. На его пути стояли те же преграды, что и на пути второго "домашнего выбора".
Ясно, что первые и вторые варианты из "домашнего" и "международного" наборов кореллируют друг с другом: первый "домашний" предполагает первый "международный" и наоборот; то же - со вторыми. Значительная ("перестроечная") часть номенклатуры это прекрасно поняла и в конце 1987 - первой половине 1988 г. сделала выбор в пользу собственническо-капитулянтского курса, который в конечном счёте означал отрыв от собственного народа, союз с Западом и уничтожение СССР.
Многие или даже большинство действий Горбачёва являются шараханьем из стороны в сторону, хаотичными, которые в конечном счёте привели к развалу экономики и системы. Однако важнейшие из этих действий, разваливая экономику, страну и создавая хаос (сначала управляемый, а затем не очень - точнее, им начали управлять не из Кремля), объективно решали в пользу номенклатуры как протокласса базовые противоречия ИК и устраняли те препятствия, которые стояли на пути её превращения в него. Речь идёт о законе об индивидуальной трудовой деятельности (принят 19 ноября 1986 г., вступил в силу 1 мая 1987 г.) и закон о государственном предприятии (принят 30 июня 1987 г., вступил в силу для всех предприятий с 1 января 1989 г.). Первый закон по сути легализовал уже существующую теневую экономику, резко расширил внелегально-экономическое пространство для развития новой и обеспечил средство отмывания капиталов. Иными словами, при отсутствии легальных средств и механизмов эксплуатации были обеспечены внелегальные. Второй закон, позволивший некоторым категориям предприятий самостоятельно выходить на рынок, решил другую задачу: в стране нет легальны экономических механизмом эксплуатации, но они есть за её пределами, мировой рынок - вот он. Однако в результате у номенклатуры с необходимостью возникал ещё один конкурент-подельник - иностранный капитал.
Два закона, о которых идёт речь, развалили советскую экономику и, следовательно, внесли огромный вклад в разрушение центроверха и СССР. Однако в то же время они на порядки усилили позиции номенклатуры в борьбе за превращение в класс, в объективном противостоянии с советским средним классом. Мало того, что у номенклатуры благодаря её легальным властным позициям внутри страны и так многие козыри были на руках. Теперь же она получала две социально-экономические площадки, которых не было у её оппонентов, - внелегальное экономическое внутри страны и легальное экономическое на мировом рынке. Мог ли советский средний класс и (или) другие социальные группы что-либо противопоставить этому, опереться на что-либо? Теоретически - да.
Этой единственной опорой мог быть только центроверх, "государство СССР", ЦК КПСС и силовые, как теперь говорят, структуры - армия и КГБ. Однако именно по центроверху и этим структурам, по антикапиталистической (т. е. коммунистической) идеологии были нанесены в 1988-1991 гг. мощнейшие удары. Причём к нанесению этих ударов, к активной борьбе против центроверха, против того, что могло хоть как-то защитить население от "светлого" посткоммунистического будущего 1990-х годов, номенклатура, умело манипулируя массовым сознанием и воздействуя на коллективное бессознательное, смогла привлечь широкие слои населения и прежде всего средний класс. Борьба эта называлась "демонтаж тоталитаризма". На самом деле это было уничтожение всех тех институтов и организаций, которые препятствовали превращению номенклатуры в класс и капитуляции перед Западом, по сути - на уничтожение центроверха, а вместе с ним - СССР.
Иными словами, ИК не рухнул автоматически под бременем своих противоречий. Его крушение было результатом сознательного разрешения этих противоречий в интересах значительной части господствующих групп ИК и выступивших в качестве их союзников местного криминалитета и иностранного капитала. Разрушение системы стало интересом и задачей её господствующих групп в борьбе со средним классом, поскольку только этот - катастрофический - вариант превращал значительный сегмент номенклатуры в класс собственников.
Научно-техническая модификация ИК не только не предоставляла им такого шанса, но ухудшала их положение и лишала многих привилегий, особенно внеранговых и внелегальных, поскольку на новой технической основе ставила их, с одной стороны, под более жёсткий контроль сверху (компьютеризированный центроверх), с одной стороны, и под более жёсткий демократический контроль снизу. В этой ситуации у заинтересованной, т. е. наименее связанного с передовыми технологиями (космос, оборонка и т. д.) и наиболее потребленческой и прогнившей части номенклатуры оставался один выход - демонтаж системы, восстание, а точнее мятеж против центроверха и народа, моментом истины которого стал отрезок между августом 1991 и октябрём 1993 г. Удавшийся мятеж части советских элит против своего же общества (в союзе с криминалитетом и иностранным капиталом), разгром ими советского (а затем и скукожившегося постсоветского) среднего класса и создание в 1990-е годы основ корпорации-государства (подр. см. ниже) удивительным образом совпадает с главными тенденциями развития мира в последние 20-30 лет (ослабление нации-государства, ухудшение положения, а в некоторых случаях упадок среднего класса, деиндустриализация целых зон и т. д.). Совокупность этих тенденций называется глобализацией и поздний СССР в почти чистом виде (хотя и социалистической спецификой) реализовал их.
Документ
Категория
Политология
Просмотров
1 177
Размер файла
362 Кб
Теги
российская империя, ссср, россия, коммунизм, Фурсов, история, социология
1/--страниц
Пожаловаться на содержимое документа