close

Вход

Забыли?

вход по аккаунту

?

ТТЖТ - филиал РГУПС Юрченко Вероника

код для вставкиСкачать
РОСЖЕЛДОР
Федеральное государственное бюджетное образовательное учреждение высшего профессионального образования "Ростовский государственный университет путей сообщения" (ТТЖТ - филиал РГУПС)
Направление работыЛитературно - художественные произведения, посвященные Сталинградской битвеНазвание работы"Память о Сталинграде в наших сердцах"Ф.И.О. конкурсантаЮрченко Вероника АлександровнаГруппаСД-1-1Ф.И.О. руководителя работыАленченко Людмила КорнеевнаДолжность руководителяПреподаватель
Содержание
1. Нравственный и исторический опыт прошедшей войны.
2. Умение показать человека в подробностях и сложностях его связей с историческим моментом.
3. Талант Ю. Бондарева - добиться эпического звучания, концентрации событий, человеческих мыслей и чувств в малую единицу времени.
4. Историческое время, к которому относится действие романа "Горячий снег".
5. Время коренного перелома войны, Сталинградской битвы.
6. Повесть В.П.Некрасова "В окопах Сталинграда" - уникальное произведение для всей литературы 40-х годов.
7. Особенности обращения К.Симонова со временем, отношение к войне.
8. Правда того времени, множество разнообразных свидетельств, наше восприятие.
"Память о Сталинграде в наших сердцах"
За красоту людей живущих,
За красоту времен грядущих
Мы заплатили красотой.
Василий Федоров
Обращаясь к этой теме, я с большим волнением перечитала отдельные страницы замечательных произведений великих писателей о Сталинградской битве. И хочу сказать, что усилия писателей, обращающихся сегодня к военной тематике, мы видим, направлены на утверждение современности нравственного и исторического опыта прошедшей войны. Отсюда их внимание к приемам изображения времени, его течения, способам воплощения необычной емкости, насыщенности четырех военных лет, вместивших в себя столько народной славы, "боли, мужества и чести".
Умение показать человека в подробностях и сложностях его связей с тем историческим моментом, в котором ему выпало жить, с прошлым народа и будущим, зависимость человека от времени, но и его власть над ним - свойственно литературе о войне, может быть более чем какой-нибудь другой сегодня. Это во многом стало причиной актуальности прозы о войне. О моменте наибольшего напряжения воли народа, заставившего историю двигаться в направлении, им избранном.
Тяготение к эпичности и настойчивости использование документов, углубление в подробности психологии человека 40-х годов - это, по существу, есть стремление к наиболее точному изображению человека во времени, соотношений человека и истории. "Я лишь поэт, который славит время, живое, уплотненное до взрыва, великое для жизни всей земли"...
В романе Юрия Бондарева "Горячий снег" действие длится сутки. Кроме нескольких эпизодов из жизни командующего армией Бессонова, беглых упоминаний о довоенной жизни, экскурсов в прошлое своих героев автор почти не делает. В центре - одной событие, бои дивизии на подступах к Сталинграду против танков Манштейна, пытающихся прорваться на помощь войскам Паулюса. Крупно выделены действия одной батареи.
Локализовав время и пространство, писатель углубляется в подробности времени, отведенного его героям.
"Выбивать танки и о смерти забыть!" - говорит батарейцам Дроздовского Бессонов, определяя задачу. Этот момент забвения смерти и стоит в центре "Горячего снега". Он изучается писателем, воссоздается им во всех подробностях движения мыслей, чувств, поступков героев.
Юрий Бондарев говорил, что "главная и решающая цель", которую он "перед собой ставил в романе, - создать ощущение описываемого времени, его атмосферу".
Нигде раньше писатель не достигал такой концентрации, такого объема изображения "момента боя" во всем нравственном, психологическом, философском его содержании, во всей глубине - при высочайшей логике повествования, - как в "Горячем снеге".
Историческое время, к которому относится действия романа "Горячий снег", - это время коренного перелома войны, Сталинградской битвы.
Здесь читательское знание истории войны, кульминации её - Сталинградской битвы совпадает с чувствованиями, мыслями изображенных героев исторической битвы.
Историчность момента ожидания решающей во всей войне схватке передается в романе через ожидание конкретного боя. Кузнецов "увидел облепивший станину расчет, казенник орудий, крепко притиснутые к коленям снаряды, согнутые под щитом спины и паром дыхания, согреваемые на механизмах пальцы пожилого наводчика Евстигнеева. Во всем это была и жалкая незащищенность до первого выстрела, и вместе сжатая до предела готовность к первой команде, как к судьбе, которая одинаково и ровно надвигалась на них вместе с катящимся по степи танковым гулом".
"Иступленный азарт восторга и ненависти" владеет лейтенантом Кузнецовым во время атаки, когда он со своими батарейцами стреляет по танкам. Эти часы тяжкого, на пределе физических и нравственных сил, боя для героев романа становятся моментами наивысшего нравственного озарения, моментами "азартного и неистового единства" с товарищами. Мысли о "технической" стороне боя, проносящиеся в сознании Кузнецова, командующего людьми, перемежаются с мыслями и чувствами, выражающими человеческое единение, сплоченность воюющих. Когда Кузнецов ползает по брустверу, засекая трассы, корректируя огонь, он как бы стороной сознания ждет удара соседней батареи, орудия Уханова. И когда, наконец, последовал этот удар, "Кузнецов с какой-то пронзительной верой в свое легкое счастье, в свое везение и узнанное в то мгновение братство вдруг, как слезы, почувствовал горячую и сладкую сдавленность в горле. Он увидел и понял: это слева орудие Уханова добивало прорвавшийся танк после двух точных снарядов, в упор выпущенных Евстигнеевым". Кажется, каждую секунду боя учитывает, увековечивает писатель. Вот состояние Кузнецова, когда он, сливаясь с орудием, стреляет, опять заряжает и стреляет, оставшись с санинструктором Зоей на разбитой батареи Давлатяна. "Я с ума схожу", - подумал Кузнецов, ощутив эту свою ненависть к своей возможной смерти, эту слитость с орудием, эту лихорадку бешенства, похожую на вызов, и только краем сознания понимая, что он делает. "Сволочи! Сволочи! Ненавижу! - кричал он сквозь грохот орудия". И в этом остервенении боя, когда швыряет Кузнецова наземь - " в голове мелькнула злорадно-счастливая мысль, что его сейчас не убило. И другая мысль - как вспышка в мозгу: "Зоя! В ровик! В ровик!".
Эти мысли о близком человеке, о том, кто рядом с ним. Чувство страха, чувство ответственности за другого человека, ощущение братства, единства с другими, ненависть к врагу, обостренное ощущение своего долга, столкновение различных представлений о долге, о человечности на войне - все соединено в эти минуты в романе. Густота, насыщенность многообразными оттенками чувств, множество мыслей. Человек в моменты наибольшей опасности для его жизни, как он проявляет все свои качества - и лучшие, и худшие, - вот что такое время на войне у Бондарева. Каждый момент - значителен, обостряет до предела все свойства человека. Мы понимаем, какой человек Кузнецов, каков - Дроздовский иногда по нескольким минутам, в которые они как бы освещены до предельной яркости. Не разрывами снарядов, не отблесками ракет - самим моментом, ситуацией, в которую поставила их жизнь.
Так эпизод с Сергуненковым, бессмысленно посланным Дроздовским к самоходке, очень важен в романе, ибо чрезвычайно укрупняет, высвечивает фигуры героев.
Четко предстают в этом эпизоде время и пространство, на котором действуют герои, в их единении. "Только бы войти ему поскорее в полосу дыма", - думает Кузнецов, наблюдая, как ползет Сергуненков к самоходке, "лежа стучащим сердцем на бруствере, отсчитывая метры пространства до невидимой за танками самоходки, - лишь бы войти в дым!.."
..."Самоходка перестала стрелять. Потом из-за дымивших танков прояснилось прямоугольное и широкое, выдвигаясь, тяжело повернулось в жирном чаду. И сейчас же серый червячок прополз несколько метров вперед меж чернеющих впадин воронок, тотчас сжался на снегу в пружинку, весь подобрался - и в следующий миг ничтожно маленькая серая фигурка вскочила с земли и, взмахнув рукой, бросился, не пригибаясь к неуклюжему и громоздкому шевелению в дыму, возникшему за танками.
В ту же секунду короткие волны молнии вылетели навстречу, стремительно и косо сверкнули, остановив эту фигурку, на бегу вытянутую вперед, с поднятой рукой, и фигурка споткнулась, круто запрокинув голову, будто уперлась грудью в раскаленные копья молний, и исчезла, соединилась с землёй...". В этом эпизоде выкристаллизовались отношения героев - Кузнецова и Дроздовского, наиболее выпукло предстала нравственная формула романа. В эти минуты, даже "в те секунды, глядя в глаза Дроздовского, растерянные, ошеломленные, он словно оглох и не слышал ни выстрелов батареи, ни низкого гудения атакующих слева танков, ни разрывов на берегу, лишь не выходили из памяти задымившаяся шинель на Сергуненков, его тело, мешком переворачиваемое на снегу пулеметными очередями...
- Видеть тебя не могу, Дроздовский! Не могу!"
Именно с этого момента Кузнецов потерял чувство "обостренной опасности и инстинктивного страха перед танками, перед смертью или ранением, перед всем этим стреляющим и убивающим миром, как будто судьбой была дана ему вечная жизнь, как будто все на земле зависело от его действий... (И. Б.)". К Кузнецову приходит обостренное чувство ответственности за людей, понимание, как много зависит от самого человека: "зависело от его действий".
Этот момент формирования мысли о бессмертии, пойманный, уловленный художником, связан здесь с мыслью об ответственности людей перед другими, о братстве и верности человечности - всюду, в каких бы обстоятельствах человек не оказался. В каждую минуту жизни. С этого момента еще больше теплеет Кузнецов к трусоватому, но в сущности, как понимает Кузнецов, "не хуже и не лучше других" Чибисову.
"Все, что теперь думал, чувствовал и делал Кузнецов, как будто думал и делал не он, а некто другой, потерявший прежние ощущения, - все изменилось, перевернулось за день, все измерялось уже иными категориями, чем сутки назад. Было ощущение какой-то пронзительной обнаженности во всем", - пишет автор о состоянии своего героя после первого боя в его жизни. Так много вместилось мыслей, чувств в это время, которое перетряхнуло его, заставило видеть по новому (" как будто думал и делал не он, а некто другой") все окружающее. В состоянии как бы утраченности чувства реальности пребывают герои "Горячего снега" многие минуты боя. Но это кажущееся состояние. В романе постоянно прослеживается бьющаяся в самом немыслимом ожесточении и безумии схватки мысль. Это мгновения озарения, мыслей самых важных, познаний самых решающих, определивших будущую жизнь, будущую нравственность, осветивших весь дальнейший путь тех, кто остался жив. Можно сказать, что Бондарев задался целью схватить, припомнить самый момент, определивший будущее целого поколения.
"Неудачником" считает себя Давлатян, рано вышедший из боя. В нем, в юном комсорге, который был тяжело ранен сразу же, в самом начале боя, есть это понимание, что не выпало ему познание и утверждение себя в бою. Он остается для тех, кто прошел этот бой, "там, в прежнем, прошлом, в том наивном, детском - в училище, на марше, в ночи перед боем, - он остался там" - так чувствует Кузнецов разницу между собой и Давлатяном, это же понимает сам Давлатян. "Одни сутки, - думает Кузнецов, - как бы бесконечные двадцать лет, разделяли их..." "Они были объединены и вместе с тем разделены бесконечностью лет..."
Говорится - "старше на целую войну". На сутки боя старше Давлатяна Кузнецов. Мы видели, как это много - сутки боя, порой несколько минут. Панорамирования, изображения жизни в широком ее движении, захватывающем многие годы жизни героев, Бондарев избегает. Повесть Виктора Платоновича Некрасова "В окопах Сталинграда" (1946) - это уникальное для всей литературы 40-х гг. явление. Впервые, вероятно, в истории батальной прозы явилось произведение, написанное в спокойной, "чеховской" манере, без подчеркивания исключительности ситуаций, концентрации страстей, патетики. Писатель попросту не дал ограбить, обесцветить свою биографию, свой опыт фронтовика, не пожалел внести в облик своих героев поправок на величавость, грандиозность. В повести В.Некрасов заговорил о своих героях как бы "вполголоса", не пытаясь перекричать войну, с позиций "окопной правды". Неожиданностей в этой повести было много. Например, главный герой повести молодой интеллигент Керженцев, предшественник будущих лейтенантов из повестей Ю.Бондарева, Г.Бакланова, К.Воробьева, говорит: "Хуже нет лежать в обороне". Естественно, что читатель предполагает: страшные налеты, обстрелы, а ты неподвижен, как мишень, "удобен" для истребления, да еще в степи. Нет, оборона, оказывается, плоха другим: "Каждую ночь - проверяющий. И у каждого свой вкус!" Но и отступление, отходы - звучит приказ отходить по запруженной дороге, по бездорожью, и снова рытье земли... Ординарец Керженцева хозяйственный солдат Валега, еще обыкновеннее, проще, прозаичнее, начиная с одежды: "Ботинки ему непомерно велики - носки загнулись кверху, а пилотка мала, торчит на самой макушке. Я знаю, что в ней воткнуты три иголки - с белой, черной и защитного цвета ниткой" Эта пара, Керженцев - заботливый Валега, отчасти напоминающая Гринева и Савельича ("Капитанская дочка"), вовсе не иллюстрирует единство народа и интеллигенции. Их нравственные взаимосвязи в чем-то проще, душевнее, их глубина обозначается в бытовых деталях: Керженцев знает даже об иголках, о "тайных" запасах своего солдата, но и тот вовремя поправляет командирские планы. Их патриотизм тоже по-чеховски стыдлив, скрыт иронией. Попали Керженцев и его друг Игорь в один семейный, тихий дом, где царила тишина, где красивая девушка играла на пианино. Но, увы, и эта уютная среда, и музыка почему-то стали неприятны герою: "Почему? Не знаю. Знаю только, что с того момента, как мы ушли с Оскола, нет - позже, после сараев, у меня все время в душе какой-то противный осадок. "Ведь я не дезертир не трус, не ханжа, а вот ощущение такое, будто я и то, и другое, и третье." Отходы, торжество врага - это и мучающие сознание взгляды мирных жителей, оставляемых на произвол фашистов...
Керженцев первым - задолго до "оттепели", до Е.Носова с его ездовым Копешкиным ("Красное вино победы") и др., - угадал истинный патриотизм рядовых людей, похожих на его Валегу: "Валега вот читает по складам, в делении путается, не знает, сколько семью восемь, и спроси его, что такое социализм или родина, он, ей-богу, толком не объяснит: слишком для него трудны определяемые словом понятия. Но за родину - за меня, Игоря, за товарищей своих по полку, за свою покосившуюся хибарку где-то на Урале, за Сталина, которого он никогда не видел... - он будет драться до последнего патрона. А кончатся патроны - кулаками, зубами... вот это и есть русский человек. Сидя в окопе, он будет больше старшину ругать, чем немцев, а дойдет до дела - покажет себя".
Виктор Некрасов создал традицию камерно-лирического, сдержанного повествования о человеке на войне: через 15 лет ее продолжат многие создатели "лейтенантской прозы" - в особенности В. Богомолов, В. Быков, В. Кондратьев, Б. Васильев... На окопном пяточке войны, в пространстве действия роты, маленькой разведгруппы, "батальонов, которые просят огня", возникали достаточно драматичные испытания душ, человечности. Виктор Некрасов, прошедший всю Сталинградскую эпопею на передовой, командуя передовыми саперами, вспоминал, что в Сталинграде не часто, но все же появлялись журналисты, правда, обычно "люди пера" появлялись ненадолго и не всегда спускались ниже штаба армии. Было, однако, и исключение: "Василий Семенович Гроссман бывал не только в дивизиях, но и в полках, на передовой. Был он и в нашем полку". И самое важное свидетельство: "...газеты с его, как и Эренбурга, корреспонденциями зачитывалось у нас до дыр". Сталинградские очерки были высшим художественным достижением писателя в ту пору. В галерее образов, созданных Гроссманом в очерках, два воина, с которыми писатель встретился во время Сталинградской битвы, были живым воплощением самых существенных, самых дорогих ему черт народного характера. Это 20-летний снайпер Чехов, "юноша, которого все любили за доброту и преданность матери и сестрам, не пулявший в детстве из рогатки", ибо он "жалел бить по живому", "ставший железной, жестокой, и святой логикой Отечественной войны страшным человеком, мстителем" ("Глазами Чехова"). И сапер Власов с "жуткой, как эшафот" (это из записной книжки Гроссмана, такое она произвела на него впечатление), волжской переправы: "Часто бывает, что один человек воплощает в себе все особые черты большого дела, большой работы, что события его жизни, его черты характера выражают собой характер целой эпохи. И конечно, именно сержант Власов, великий труженик мирных времен, шестилетним мальчиком, пошедший за бороной, отец шестерых старательных, небалованных ребят, человек, бывший первым бригадиром в колхозе и хранителем колхозной казны, - и есть выразитель суровой и будничной героичности Сталинградской переправы" ("Власов").
Ключевое у Гроссмана слово, ключевое понятие, объясняющее силу народного сопротивления, - свобода. "Нельзя сломить воли народа к свободе", - пишет он в очерке "Волга - Сталинград", называя Волгу "рекой русской свободы". На меня большое впечатление произвел роман Константина Симонова "Живые и мертвые". Особенности "обращения" Симонова со временем, способы подачи, характеристики его явственно предстают перед нами в сделанном при участии самого писателя фильме "Живые и мертвые". Там мы часто слышим голос "от автора". Авторский комментарий передает и подчеркивает дистанцию времени: "Они не знали и не могли знать...", "Ни Серпилин, ни шедшие с ним люди его дивизии не знали еще полной цены уже совершенного ими..." Этот используемый Симоновым в романе толстовский прием открыто комментировать события действуют очень сильно, читатель вместе с автором видит происходящее из другого - сегодняшнего времени.
В первом романе трилогии К. Симонова "Живые и мертвые" таким "центром" является фронтовая судьба Синцова, начавшего войну корреспондентом армейской газеты, с боями вышедшего из окружения, а затем - участника великой битвы под Москвой. Эта подвижность героя позволяет писателю осветить самые разные стороны войны, переносить действия в пространстве, наблюдать жизнь и поведение разных людей. Вместе с героем его глазами мы видим начало войны, первые бои с самолетами и танками противника, фронтовые дороги, пробивающиеся из окружения части, напряженно - тревожную жизнь в окопах, штабах, газетных редакциях, госпиталях. К. Симонов не минует трудностей первых месяцев войны, знакомит нас с людьми, по - разному воспринимающими происходящее и по - разному ведущими себя. Рядом с замечательным человеком и суровым воинам - из тех, которые "ломаются, но не гнутся", - командиром дивизии Серпилиным мы видим труса и подлеца полковника Баранова, рядом с отчаянно смелым танкистом капитаном Ивановым - равнодушного перестраховщика военного журналиста Люсина. Писателю удалось правдиво воспроизвести суровые будни войны, лишение, тяжелые испытания 1941 года, показать мужество и стойкость наших воинов, преломивших ход войны, их непоколебимую веру в победу.
Во втором романе трилогии К. Симонов воссоздал картину гигантской битвы, которая развернулась на берегу Волги и закончилась разгромом 6-й немецкой армии. В центре повествования в этом романе судьба второго главного героя трилогии, крупного военачальника Серпилина. Расширяются и сюжетные рамки произведения: наряду с картинами боев в Сталинграде в нем показана жизнь тыла - прифронтовой Москвы и далекого Ташкента, много внимания уделено рассказу о личной жизни героев. Все это позволяет масштабнее воссоздать события переломного этапа Великой Отечественной войны, полнее выявить их исторический смысл.
Завершает трилогию повествование о том, как советские воины, освобождая нашу страну от фашистских захватчиков, оказываются после трех лет войны вместе, где им впервые пришлось вступить в бой с вторгшимся агрессором. Теперь они пришли сюда освободителями.
Когда вышла книга "Разные дни войны", мы лучше понимаем своеобразие "документальности" романов Симонова - писатель все годы войны вел дневник, конечно же, помогший ему сохранить драгоценные приметы времени и общей его атмосферы, стилистики, что необычно важно для воссоздания особого, неповторимого облика тех лет.
От имени молодого поколения мне хочется сказать, чтобы в полной мере передать правду, чтобы мы сегодняшние читатели исторически так далеко ушедшие от времени войны, имеющие в своем распоряжение множество разнообразных свидетельств того времени, могли верить повествованию, писателям необходимо сохранять, передавать, доносить атмосферу именно того времени через все наслоения последующей жизни.
Литература
1. И.А.Богатко. Мужество века (актуальность современной советской прозы о войне). Москва. "Просвещение" 1979
2. Ю. Бондарев "Горячий снег"
3. В. Некрасов "В окопах Сталинграда"
4. К. Симонов "Живые и мертвые"
5. В.А. Ковалев Русская советская литература. Москва "Просвещение" 1987
6.www.vikipedia.ru
Автор
profobrazovanie
Документ
Категория
Без категории
Просмотров
68
Размер файла
144 Кб
Теги
филиал, вероника, ттжт, ргупс, юрченко
1/--страниц
Пожаловаться на содержимое документа