close

Вход

Забыли?

вход по аккаунту

?

Славянская культура: истоки, традиции, взаимодействие. Итоговый сборник научных работ: Материалы XIII Кирилло-Мефодиевских чтений 15 мая 2012 года

код для вставки
Государственный институт русского языка им. А.С. Пушкина
Филологический факультет
Научное студенческое общество
Кафедра ЮНЕСКО
––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––
Исследовательский фонд
«Межвузовская ассоциация молодых историков-филологов»
Славянская культура: истоки, традиции, взаимодействие
Итоговый сборник научных работ
Материалы XIII Кирилло-Мефодиевских чтений
15 мая 2012 года
Москва 2013
ББК 81Я431+73Я431
УДК 81(063)+821.0(063)
РЕДАКЦИОННАЯ КОЛЛЕГИЯ:
Ю.Е. Прохоров (председатель),
В.В. Молчановский (заместитель председателя),
Л.В. Фарисенкова (главный редактор),
И.С. Леонов (научный редактор),
С.А. Гревцова (ответственный секретарь);
Л.Ю. Белиогло, Е.С. Замятина, Г.В. Королева, Т.Р. Мустакаева, М.А. Рудаков,
А.В. Рябова, О.А. Савченко, М.А. Спиридонова, П.А. Сусликова
Славянская культура: истоки, традиции, взаимодействие. Итого-
вый сборник научных работ: Материалы XIII Кирилло-Мефодиевских чтений 15 мая 2012 года. – М.-Ярославль: Ремдер, 2013.
– 392 с.
ISBN 978-5-94755-326-0
© Авторы материалов, 2013
© Гос. ИРЯ им. А.С. Пушкина, 2013
© Исследовательский фонд «МАМИФ», 2013
3
СОВРЕМЕННОЕ СОСТОЯНИЕ РУССКОГО ЯЗЫКА
Горностаев Семён Владимирович (Волгоград, Россия)
ЛЕКСИКА ИГРОВОЙ ИНДУСТРИИ
Игровая индустрия является самым молодым аспектом культуры в наше время. Зародилась она в середине XX века и за последние 50 лет обрела большую популярность. В России игровая культура практически отсутствует, индустрия же развивается очень медленно, что не мешает ве-
ликому и могучему русскому языку активно «поглощать» и использовать новую лексику.
Неологизмы проникают в наш язык довольно быстро. Такие слова, как шутер, хардкор, моддер и др., ещё лет 10 назад звучали непривычно (или же имели другое значение), а сейчас осмысленно воспринимаются многи-
ми людьми. Подавляющее большинство слов из сферы игровой индустрии заимствовано из английского языка. Проблемами проникновения иноязыч-
ных слов в русский язык и их освоением занимались многие ученые, среди которых Брейтер М.А., Володарская Э.Ф., Тимофеева Г.Г. и др.
Адаптация заимствований – продолжительный языковой процесс. В настоящее время не все слова из сферы игровой индустрии получили лексикографическое описание в современном русском языке, поэтому для раскрытия значения указанных выше лексем нам приходилось прибегать к помощи словарей английского языка. Все найденные нами слова и сло-
восочетания взяты из журнала «Игромания» за 2011 год и распределены по нескольким лексико-семантическим группам. В данной статье мы пред-
ставим две из них.
1. Практически каждую игру можно отнести к определенному жанру. В ряде случаев она может относиться сразу к нескольким видам, а в са-
мых редких – быть вне жанров или открывать новый. Например, экшен (от англ. Action – действие [4, с. 35]). К этому жанру относятся игры, со-
стоящие в основном из перестрелок, драк или боевых сцен, а от игрока 4
требуется большая скорость реакции и умение быстро принимать решения в критических ситуациях (прим.: аналогичный жанр в киноиндустрии – боевик). Сам экшен подразделяется ещё на несколько жанров: шутер (от англ. Shoot – стрелять, Shoo ter – стрелок [4, с. 1666–1667]) – основой игро-
вого процесса здесь являются перестрелки и уничтожение каких-либо вра-
гов преимущественно огнестрельным оружием; файтинг (от англ. Figh-
ting – борьба [4, с. 695]) – базируется на рукопашных схватках; аркады (от англ. Arcade [4, с. 94]) – игры, в которых игроку приходится полагаться на рефлексы и реакцию, а игровой процесс достаточно прост и не меняется в течение игры. Термин аркада по отношению к компьютерным играм воз-
ник во времена повсеместного существования игровых автоматов, которые устанавливались в торговых галереях (arcades). Игры на них были просты-
ми в освоении для того, чтобы привлечь побольше играющих.
В следующем жанре – адвенчура (от англ. Adventure – приключение [4, с. 42]) – основная ставка делается на сюжет. По сути это игра-повествование, где мы управляем героем, решаем разнообразные головоломки, общаемся с многочисленными персонажами и продвигаемся по сюжету. Отличительной чертой РПГ (от англ. RPG – Role Playing Game – ролевая игра [4, c. 1564]) является «отыгрывание» роли. Вы отожествляете себя со своим персонажем, вживаетесь в его роль. Его решения становятся вашими решениями. Также персонаж имеет определенные навыки и характеристики, которые впоследствии можно улучшать, и даже приобретать новые. Стратегии (от англ. Strategy – стратегия [4, с. 1786]) – жанр ком-
пьютерных игр, в котором основной частью игрового процесса является планирование, стратегическое мышление и управление армией. Он име-
ет множество поджанров. Так, в Экономической стратегии управление войсками отсутствует, и основной упор делается на экономическое раз-
витие и умение грамотно управлять ресурсами. Симулятор (от англ. Simulation – симуляция, имитация [4, с. 1684]) – жанр обширный и охватывает практически все стороны реальной жизни. В его основе лежит задача, как можно более точно, реалистично воспро-
извести какую-либо тематическую область. Так, например, существуют симуляторы различных видов спорта (футбол, теннис, волейбол), техни-
ки (симулятор танка, автомобиля, самолета), профессии (симулятор ме-
неджера, поп-звезды, генсека) и даже жизни. 2. Термины, функционирующие во всех игровых жанрах. Таких лек-
сем много, они разнообразны и могут обозначать игровой процесс, гра-
фическое оформление и другие детали игры.
Тайтл (от англ. Title – заголовок, название [4, с. 1898]) – заголовок, название игры или фильма. Демо, демка (от англ. Demo – демонстрация [4, с. 505]) – запись игро-
вого процесса компьютерной игры средствами самой игры для демон-
страции геймплея, графики и возможностей.
5
Геймплей (от англ. Gameplay) – игровой процесс с точки зрения на-
блюдаемого, игрока. Обозначает область восприятия, ощущения, полу-
ченного в ходе игры от сюжета, звука, графики.
Сеттинг (от англ. Setting – помещение, обстановка [4, с. 1649]) – сре-
да, в которой происходит действие компьютерной игры; то, что в ней окружает игрока.
Хардкор (от англ. Hardcore) – усложненный режим в игре или же очень сложные игры.
Моддер (от англ. Modify – модифицировать, изменять [4, с. 1163]) – чело-
век, вносящий какие-либо изменения в компьютерную игру после её выхода.
Все игры содержат один или несколько режимов прохождения, таких как: сингл или синглплеер (от англ. Single – один [4, с. 1685] и Player – игрок [4,с. 1378]) – вид игры, в которой принимает участие один человек; кооператив (от англ. Cooperative game – совместная игра) – режим ком-
пьютерной игры, в котором участвуют уже два и более человек. Нередко это однопользовательская игра, переделанная для нескольких людей. Не все лексемы и словосочетания освоены пока русским языком гра-
фически. В журнале «Игромания» латиницей написаны следующие ча-
сто употребляемые в сфере игровой индустрии понятия: Survival horror (с англ. Survival – выживание [1, с. 1816], horror – ужас, страх [1, с. 890]) – жанр компьютерных игр, содержащий в себе различные специфи-
ческие составляющие, главной целью которых является создание и на-
гнетание атмосферы страха, тревоги и постоянного напряжения; Beat em up (с англ. – избей их всех [1, с. 170]) – поджанр файтингов, в котором игрок сражается с множеством противников одновременно; Shoot em up (с англ. – перестреляй их всех [1, с. 1666]); Hack and slash (с англ. Hack – резать [1, с. 832], slash – рубить [1, с. 1695]) относится преимущественно к жанрам РПГ и характеризует геймплей, базирующийся на истреблении противников в ближнем бою с использованием разнообразного оружия.
Как показали исследования, ни один из терминов не получил пока лексикографического описания в современном русском языке. Нами была сделана такая попытка. В ходе работы, обратившись к словарям англий-
ского языка, мы обнаружили, что и в них такое описание отсутствует. Поэтому практический материал представлен как результат применения контекстуального анализа лексем с опорой на эмпирический опыт автора.
ЛИТЕРАТУРА:
1. Брейтер А. Англицизмы в русском языке: история и перспективы. – М.: АО «Диалог-МГУ», 1997. – 156 с.
2. Володарская Э.Ф. Заимствование как отражение русско-английских контактов // Вопросы языкознания. – 2002. – № 4. – С. 96–118.
3. Игромания. – №№ 159-169. ─ М.: Издательский дом «ТехноМир», 2010.
4. Мюллер В. Англо-русский словарь. – М.: Русский язык, 1995. – 2106 с.
6
5. Тимофеева Г. Английские заимствования в русском языке (фонети-
ко-орфографический аспект): автореф. дис. … д-ра филол. наук. – СПб., 1992. – 25 с.
Гревцова Светлана Анатольевна (Москва, Россия)
МОРФОЛОГИЧЕСКАЯ ВАРИАНТНОСТЬ В ОСВОЕНИИ ИНОЯЗЫЧНОЙ ЛЕКСИКИ
РУССКИМ ЯЗЫКОМ (на примере категории рода)
Поток иностранных слов, вливающихся в русский язык, становится неотъемлемой частью нашего общения. Подобно тому, как люди осваи-
вают новые технические новинки, так и наш язык «обрабатывает» иноя-
зычные слова, приспосабливает их к своей системе. «Заимствование слов из других языков – это сложный процесс, при котором часто меняется не только звуковой облик слова, но и его грамматические признаки» [4, с. 39–40]. Например, в каждом заимствованном существительном должен присутствовать признак рода, но в распределении заимствований по ро-
дам нередко возникают большие трудности. Однако причины и решения данной проблемы во многом зависят от времени заимствования. Задачей данной статьи является диахроническое рассмотрение родовой вариант-
ности иноязычных слов (XIX–XXI вв.) и выявление современных тенден-
ций в решении этого вопроса.
В первой половине XIX века возникали колебания в существительных с мягкой конечной основой, например: вуаль, госпиталь, дуэль, кадриль, картофель, профиль, рояль и т.п. В подобных случаях, пока правильное употребление не было закреплено традицией, неустойчивость в роде усу-
гублялась неопределённостью формального признака по отношению к русской системе склонения [4, с. 41].
Следующий случай вариантности, широко распространённый в XIX – начале XX вв., выражал колебание родового значения не аналитически, а синтетически: первым вариантом было имя существительное мужского рода на твёрдый согласный, вторым – женского рода на -а: рельс – рельса, манжет – манжета, ботинок – ботинка, жираф – жирафа, браслет – браслета, георгин – георгина и т.п.
Подробнейший список подобных пар приводится в нормативном сло-
варе «Грамматическая правильность русской речи. Стилистический сло-
варь вариантов» под ред. Граудиной Л.К. [1, с. 86–92]. В статье, описы-
вающей колебания в роде, указывается на малое количество таких коле-
7
блющихся пар (не более 100 пар из общего числа приблизительно в 34000 слов – существительных). «Родовое варьирование в целом представляет собой непродуктивное явление, и по сравнению с XIX веком к нашему времени число варьирующихся пар заметно сократилось. Выпадение одного из родовых вариантов шло, как правило, в пользу слов муж. рода, хотя и не всегда»[1, с. 86]. В одних случаях слово женского рода пере-
ходило в группу устаревших и сейчас не употребляется: антик – антика, антимоний – антимония, арьергард – арьергарда, артишок – артишока, баклажан – баклажана, канистра – канистр, санаторий – санатория и т.д. В других – ограничено сферой употребления: автокар – автокара (тех.), банкнот – банкнота (фин.) и т.п. Однако нельзя считать универ-
сальным утверждение, что изживание вариантности родовых форм идёт в направлении замены форм женского рода формами мужского рода, из-
вестны и обратные переходы (вуаль, мигрень, туфля, бацилла).
Е.В. Маринова, основываясь на предыдущих исследованиях в данной области, выделила факторы, повлиявшие на родовую принадлежность новых иноязычий (в области неодушевлённых существительных) в XIX–
XX вв.: 1. Род прототипа в языке-источнике. Так, например, появилось слово варианта < variante (фр., ж.р.). 2. Финаль слова (в таком случае существительные, оканчивающиеся на согласный, относились к мужско-
му роду; на гласный – к женскому; несклоняемые – к среднему). 3. Род соотносительного по значению слова (синонима или родового понятия) [5, с. 158–159].
Однако к концу XX века первый фактор (генетический) переста-
ёт действовать в системе языка, остаются структурный, или фонолого-
морфологический, фактор (важна роль финали), который жёстко дей-
ствует среди склоняемых неодушевлённых существительных, и пара-
дигматический (соотнесение с аналогом в русском языке), значимый для несклоняемых неодушевлённых существительных [1, с. 159]. Именно на последней категории слов хотелось бы заострить особое внимание, по-
тому что отступления от общих правил и колебания в роде таких заим-
ствований обусловлены противодействием формального признака слова и ассоциативной мотивированности рода. Об этом пишет В.М. Никитевич: «Чисто формальным явлением в категории рода в заимствованных словах может оказать упорное со-
противление уже сам звуковой облик слова. Ведь многие заимствован-
ные слова не имеют формальных родовых признаков, свойственных русским словам (пари, гну, боа). Отсюда новые, несвойственные ис-
конно русским словам принципы отнесения к роду. «Многие суще-
ствительные, обозначающие неодушевлённые предметы, закрепляют за собой род более отвлечённого, родового, русского слова. Поэтому, например, Баку, Токио, Сочи по аналогии со словом город мужского рода, Колорадо, Шпрее по аналогии со словом река женского рода и 8
т.п.» [4, с. 41–42]. Этот принцип и сейчас действует среди имён соб-
ственных, а вот остальные несклоняемые существительные, обозна-
чающие неодушевлённые предметы в середине XX века обычно от-
носились к среднему роду: рагу, жюри, боа, амплуа. Стоит заметить, что с наступлением XXI века эта тенденция ослабева-
ет. Напротив, ассоциативная мотивированность рода слова возрастает, и вместе с этим наблюдается большее количество вариантов употребления заимствования, что, конечно, обнаруживается аналитически. Таким об-
разом, категория рода в русском языке «взрывается» изнутри: иностран-
ная лексика, уже освоенная носителями языка, привычная им, не под-
чиняется морфологической категории рода, которая в идеале закрепляет за существительным лишь одно родовое значение (исключение – слова общего рода). Очень подробно проиллюстрировала это явление Е.В. Маринова [5, с. 140–141]. Англицизм хендс-фри (устройство, предназначенное для «громкой связи» по мобильному телефону) в живой речи используется и как существительное мужского рода (Подскажите плиз, работает ли ка-
кой хендс-фри с панасоником? – из речи посетителя форума), и как суще-
ствительное женского рода (Есть штатная хендс-фри. – из объявления), и как существительное среднего рода (Хендс-фри новое. – объявление о продаже).
Подобным образом ведёт себя и американизм фрисби (фризби) – пластмассовый «летающий» диск, используемый для игры. В значении «летающая тарелка» оно употребляется в речи либо как существительное мужского рода – Диск фрисби был ярко-красный (С.Кинг); либо (чаще) как существительное женского рода (аналогия с выражением «летающая тарелка») – Сам я долго играл одной только фрисби; Чем фрисби с синей буквой отличается от простой фрисби? (Из речи посетителей форума). Если же речь идёт о самой игре, о виде спорта, варьируются и мужской, и женский, и средний род: Пляжный фрисби (объявление о развлечениях на пляже); Расскажите кто-нибудь про эту фрисби (из речи посетителей форума); Зажигательное фрисби (www.eglador.info). Вариативность наблюдается не только в разговорной речи, это явле-
ние зафиксировано во многих нормативных словарях, причём зачастую показания различных изданий не совпадают. Например, в «Русском ор-
фографическом словаре РАН» слово бьеннале (чаще – биеннале) имеет пометы женского рода (по аналогии с существительным «выставка») и мужского рода (по аналогии со словом «фестиваль») [3, с. 45], а в «Грам-
матическом словаре русского языка» А.А. Зализняка оно отнесено к сред-
нему роду [2, с. 42].
Можно привести целый ряд таких случаев: евро – м.р. и ср.р. (разг.); джа-
кузи – ж.р. и ср.р.; пати – ж.р. и ср.р.; сити – м.р. и ср.р.; гран-при – м.р. и ср.р.; вольво – м.р. и ср.р. [2, 3].
9
Таким образом, можно сделать следующие выводы:
1. Морфологическая вариантность по родовому признаку у склоняе-
мых заимствованных существительных, бывшая распространённой в XIX-XX вв., к настоящему времени в литературном языке встречается очень редко (однако достаточно продуктивна в лексике, ограниченной сферой употребления: файл – файла, лейбл – лейба).
2. Родовая вариантность несклоняемых существительных вследствие формальной неопределённости становится для русского языка нормой (скорее всего, временной), причём в употреблении того или иного рода растёт роль парадигматического фактора.
3. Подтверждается общая тенденция русского языка к аналитизму, что выражается в преобладании синтаксического варьирования над морфо-
логическим.
Исследования в данной области должны быть продолжены, ведь, как справедливо заметил В.М. Никитевич, «установление закономерностей в закреплении категории рода в заимствованных словах проливает свет на внутреннее содержание этой категории в русском языке и помогает осмыслить живые тенденции, которые действуют в ней в настоящее вре-
мя» [4, с. 40].
ЛИТЕРАТУРА:
1. Граудина Л.К. Грамматическая правильность русской речи. Сти-
листический словарь вариантов / Ин-т рус. яз. им. В.В. Виноградова РАН; Л.К. Граудина, В.А. Ицкович, Л.П. Катлинская. – М.: Издательство Астрель: Издательство АСТ, 2004. – 555 с.
2. Зализняк А.А. Грамматический словарь русского языка. – М.: АСТ-
Пресс Книга, 2008. – С. 42.
3. Иванова О.Е., Лопатин В.В., Нечаева И.В., Чельцова Л.К. Рус-
ский орфографический словарь: около 180 000 слов / Отв. ред. В. В. Ло-
патин. — М.: Институт русского языка имени В. В. Виноградова РАН, 2004. – С. 45.
4. Никитевич В.М. Грамматические категории имени и глагола в русском языке (Спецкурсы по грамматическим категориям) // Учебно-
методическое пособие для студентов-заочников / Под ред. Х.Х. Махмудо-
ва. – Алма-Ата, 1962. – 310 с.
5. Маринова Е.В. Иноязычные слова в русской речи конца XX – нача-
ла XXI в.: проблемы освоения и функционирования. – М.: Издательство ЭЛПИС, 2008. – 495 с.
10
Дудова Екатерина Владимировна (Волгоград, Россия)
РЕЧЕВОЙ КОД В СОВРЕМЕННОЙ ЭСТРАДНОЙ ЛЕКСИКЕ
Современная эстрадная песня призвана развивать культурные тра-
диции народа. Однако тексты популярных песен не только упрощаются, но и содержат различного рода нарушения норм современного русского литературного языка. Анализу таких нарушений и посвящена данная ра-
бота. Популярная эстрадная песня носит массовый характер и имеет много-
численную аудиторию, состоящую из людей разного возраста, уровня об-
разования и культуры, в том числе и языковой. Для многих слушателей слово, звучащее по радио или с экрана телевизора, является своеобраз-
ным «языковым эталоном». Поэтому нарушение норм современного рус-
ского литературного языка в текстах эстрадных песен представляет собой проблему такого направления лингвистики, как культура речи.
Материалом данного исследования стали тексты песен популярных эстрадных исполнителей: певицы МакSим, Кати Лель, Димы Билана, групп «Фабрика», «Корни», «Блестящие» и других. Всего было проана-
лизировано около 300 песен.
Популярная эстрадная песня – очень важный фактор, влияющий на речевое поведение: слова, даже всецело подчиненные музыке, проникая в подсознание, удерживаются там в функции своего рода категориче-
ских императивов, формирующих непосредственно в подсознании ор-
фографические формулы и модели. Ошибка в тексте песни опасна не только потому, что тиражирована во многих тысячах экземпляров, но и потому, что вторгается в языковую картину мира человека, искажая эту картину, внося в нее деформации, которые зачастую управляют речевым поведением человека. Текст популярной эстрадной песни сразу откла-
дывается в подсознании и закрепляется в качестве норматива речевого поведения. И потому любые нарушения норм современного русского литературного языка становятся в сознании слушателя речевым кодом. Этой проблемой занимались Л.Н. Бутырина, Т.Г. Винокур, В.Г. Косто-
маров, А.А. Мурашов и др. Рассмотрим, как формируется речевой код в современной эстрадной песне.
Фонетические ошибки в текстах песен чаще всего представляют со-
бой неправильную постановку ударений в тех словах, которые являют-
ся «проблемными» для многих носителей языка. Иногда это связано с тем, что нужное по смыслу слово с нормативным ударением явно «не укладывается» в стихотворный размер (парнЯми [6, с. 366]): Девушки фа-
бричные / С пАрнями встречаются, / Иногда из этих встреч / Что-то получается… (Группа “Фабрика”, “Девушки фабричные”).
11
В текстах популярных эстрадных песен встречаются различные на-
рушения грамматических норм.
● Нарушение морфологического согласования: Милый мой малыш-
ка, / Читай почаще книжки… (Катя Лель, “Стоять, бояться”). Существи-
тельное малышка не согласуется по роду с прилагательным милый и ме-
стоимением мой.
● Пропуск необходимого предлога: Я – небо на двоих, / И больших таких / Я летаю облаках… (Катя Лель, “Небо на двоих”). Пропуск пред-
лога на перед предложно-падежной формой существительным облака ли-
шает смысла всю фразу.
● Ошибки в управлении: Тонкой-тонкой иглой / Вышью наши серд-
ца, / В одеяле из слов / Кутаюсь лишь едва… (Группа “Фабрика”, “За-
болела тобой”). Глагол кутаться (‘чем, во что Тщательно завёртывать-
ся во что-либо, хорошо укрываться чем-либо’ [7, с. 309]) предполагает использование существительного в винительном падеже (например, ку-
таться в одеяло). Также в приведенном примере наблюдается плеоназм: сочетание слов лишь (‘присоединяет придаточные времени, обозначая, что действие, о котором говорится в главном предложении, наступает сразу после действия, о котором говорится в придаточном предложении’ [7, с. 322]) и едва (‘употребляется в придаточном предложении времени: как только, чуть только, лишь только’ [7, с. 182]), как видим из значений, недопустимо в русском языке.
● Тавтология – необоснованное повторение однокоренных слов: Я хочу подойти, / Но боюсь, что в ответ / Как и всем ты ответишь / Холодное “нет”… (Группа “Руки вверх”, “Серёжа”).
Тексты популярных эстрадных песен характеризуются частым нару-
шением лексико-фразеологических и логических норм литературного языка. Самые распространенные из них следующие: ● Нарушение правил построения предложения и отсутствие логиче-
ской связи между частями предложения: На краю не помнишь / Никого, ни о чем знала, / То, что не угонишь, / Ни любовь, никого мало... (Катя Лель, “Я не верю тебе”). Сочетание в границах сложной синтаксической конструкции одновременно неполных и односоставных элементов пре-
вращает всю фразу в набор случайных слов, не связанных по смыслу. ● Несоответствие лексического значения контексту: А где-то лон-
донский дождь / До боли, до крика… (Группа «Корни», «Вика»). Относи-
тельное прилагательное лондонский имеет конкретное значение, то есть лондонский дождь – «дождь, идущий в Лондоне», чему противоречит неопределенное наречие где-то (‘в каком-то месте, точно неизвестно где’ [7, с. 122]).
● Ошибки в использовании средств художественной изобразительно-
сти, в частности метафор и сравнений: Ветром тающие снега / Скро-
ет порой… (Группа “Корни”, “Плакала береза”). Вне музыкального кон-
12
текста данная фраза выглядит совершенно бессмысленно: невозможно представить, каким образом ветер скрывает таяние снега.
И еще: Я, как нежный нектар, / Таю на руках твоих… (Катя Лель, «Небо на двоих»). Нектар (‘сахаристый сок, выделяемый некоторыми рас-
тениями’ [7, с. 403]) ни в каком случае не может таять (‘превращаться в жидкость под действием тепла, влаги’ [7, с. 822]).
Проведенное исследование позволяет сделать следующие выводы. Популярность эстрадных песен приводит к тому, что все нарушения в текстах (орфоэпические, грамматические и лексико-фразеологические ошибки различного характера) искажают представления слушателей о нормах современного русского литературного языка и, к сожалению, за-
крепляются в сознании.
ЛИТЕРАТУРА:
1. Белокурова С.П. Словарь литературоведческих терминов. – СПб.: Паритет, 2007. – 320 с.
2. Бутырина Л.Н. Обращение как культурный языковой код (к во-
просу о социопрагматической обусловленности личных номинаций в спонтанной речи) // Проблемы лингвистики текста в культурологическом освещении: Межвуз. сб. науч. тр. / Отв. ред. Л.В. Лисоченко. – Таганрог: ТГПИ, 2001. – С. 35–44.
3. Винокур Т.Г. Говорящий и слушающий: Варианты речевого поведе-
ния. – М., 1993. – 185 с.
4. Костомаров В.Г. Языковой вкус эпохи. Из наблюдений над речевой практикой масс-медиа. – СПб.: Златоуст, 1999. – 320 с.
5. Мурашов А.А. “Муси-пуси” как речевой код современной эстрады. Русский язык в школе. – №3 – 2005.
6. Орфоэпический словарь русского языка: Произношение, ударение, грамматические нормы / Борунова С.Н., Воронцова В.Л., Еськова Н.А.; под ред. Аванесова Р.И. – 2-е изд., стереотип. – М.: Рус.яз., 1985. – 704 с.
7. Современный толковый словарь русского языка / Гл. ред. доктор фил. наук С.А. Куз нецов – СПб.: «Норинт», 2007. – 960 с.
9. Фразеологический словарь русского языка / Сост. А.Н. Тихонов (рук. авт. кол.), А.Г. Ло мов, Л.А. Ломова. – М.: Высшая школа, 2003. – 336 с.
13
Заескова Ксения Петровна (Новосибирск, Россия)
О ВЫЯВЛЕНИИ ПРИЗНАКОВ КРЫЛАТЫХ СЛОВ В ЯЗЫКОВОМ СОЗНАНИИ НОСИТЕЛЕЙ ЯЗЫКА
Несмотря на то, что учение о крылатых единицах имеет более чем ве-
ковую историю, в литературе, посвященной этим единицам, отмечается, что практически все их определения отличаются друг от друга, посколь-
ку объединяют достаточно широкий круг явлений. Термином крылатые слова (КС) обозначают вошедшие в нашу речь краткие цитаты, образные выражения, изречения исторических лиц, имена литературных и мифо-
логических персонажей, ставшие нарицательными [1, с. 4]. Рассматривая «крылатые слова» в более широком смысле, к ним относят поговорки, присловья, возникшие из народных обычаев и верований [2, с. 7]. Таким образом, несмотря на большое количество исследований, посвященных КС, можно отметить разнородный характер единиц, объединяемых в нау-
ке понятием «крылатые слова», и отсутствие точного определения объе-
ма этого понятия, что позволяет считать эту проблему весьма актуальной.
Среди исследователей-лингвистов, занимавшихся вопросами разгра-
ничения КС от таких смежных понятий как цитата, афоризм и пословично-
поговорочное единство, следует назвать В.П. Беркова, С.Г. Шулежкову, В. Хлебду, Ю.Е. Прохорова, В.Г. Костомарова, Е.М. Верещагина, Н.Т. Фе-
доренко и Л.И. Сокольскую. Обобщив различные точки зрения на крыла-
тые единицы, можно выделить ряд основных дифференциальных при-
знаков, которыми обладает объект нашего исследования: 1) доказуемость источника [3, с. 102], 2) принадлежность к литературно-образованному кругу [3, с. 11], 3) наличие узуально закрепленных пределов, 4) отнесен-
ность к «общественной собственнос ти» [3, c. 26], 5) привязанность к первоначальной ситуации, 6) отсутствие завершенного умозаключения, 7) неспособность вызывать размышления [3, c. 24], 8) непринадлежность к литературно-философским жанрам, 9) многозначность, а также факуль-
тативные признаки КС: 10) стилистическая гибкость и 11) наличие пере-
носного смысла [3, c. 25].
Для того, чтобы получить представление о том, что такое крылатые еди-
ницы в понимании носителей русского языка, был проведен эксперимент и получены данные, результаты обработки которых, как представляется, мо-
гут помочь в установлении критериев, использующихся носителями языка для выделения крылатой единицы. Данный эксперимент поможет выявить не только то, как анкетируемые объясняют и оценивают крылатые едини-
цы, но и каким набором критериев они пользуются для выделения КС в тексте.
14
Опрос проводился среди студентов разных факультетов НГТУ. Для чи-
стоты эксперимента участие в нем принимало равное число филологов и нефилологов (студенты технических и экономических специальностей), мужчин и женщин. В анкетировании участвовали студенты III–IV курсов 19–21 года. Всего было опрошено 40 человек. В анкете были использова-
ны фрагменты литературных произведений и фрагменты текстов СМИ.
Анкета включала в себя следующие задания: 1. Обнаружить крылатые единицы в приведенных контекстах и определить источник их происхо-
ждения (задание позволяло определить, насколько носителями русского языка осознаются такие признаки КС, как наличие узуально закреплен-
ных пределов и связь с источником). 2. Найти в предложенных высказы-
ваниях крылатые единицы и определить цель их употребления. 3. Вос-
становить пропущенную крылатую единицу на основании контекста.
Полученные данные позволили прийти к следующим выводам:
– Большая часть информантов осознает связь той или иной крылатой единицы с ее источником, но способность к его определению напрямую связана с распространенностью данной единицы. Так, например, источ-
ником крылатых слов «Ох, рано встает охрана!» является популярный мультфильм, поэтому они были идентифицированы 87% процентами ан-
кетируемых. В свою очередь, такая крылатая единица как «Народ безмолв-
ствует», не имеющая широкого распространения и обладающая меньшей частотностью употребления, вызвала затруднения у анкетируемых при определении ее источника.
– При определении целей употребления той или иной единицы в пред-
лагаемых контекстах информантами было отмечено, что употребление одних единиц в прямом значении и наличие у других переносного смыс-
ла создает комический эффект либо придает иронический оттенок выска-
зыванию. Следовательно, такие признаки КС как наличие переносного смысла и многозначность осознаются носителями языка.
– Респондентами также отмечалось, что некоторые из предложенных в заданиях КС у них «на слуху», но, имея широкое распространение, они «не всегда используются по назначению и к месту». Кроме этого, по мнению информантов, одной из целей употребления КС, взятых из ли-
тературных источников, является демонстрация говорящим или автором текста собственной эрудированности, желание блеснуть знаниями. Та-
ким образом, отнесенность к «общественной собственности» и принад-
лежность к литературно-образованному кругу являются, с точки зрения опрошенных, критериями выделения КС.
– При определении границ переводных КС респонденты допускали неточности и расходились во мнениях. Например, в предложении «Так ведь это же элементарно, Ватсон!» 68% анкетируемых не включили «так ведь это же» в состав крылатой единицы, а остальные 32% вы-
делили все предложение как КС. Поскольку формальный состав перево-
15
дной единицы зависит в основном от перевода, было решено, что подоб-
ные КС могут иметь несколько вариантов, что опровергает обязательное наличие у крылатых единиц четких узуально закрепленных пределов.
– Среди ответов анкетируемых отмечается, что КС могут использо-
ваться для придания глубины смыслу высказывания, а единица «быть или не быть – вот в чем вопрос» расценивается некоторыми анкетируе-
мыми как философский вопрос, что ставит под сомнение такие критерии как отсутствие завершенного умозаключения и неспособность вызывать размышления.
– Кроме того, информантами была отмечена способность крылатых единиц вписываться в различные контексты и «подстраиваться» под них, что подтверждает наличие критерия «стилистическая гибкость» при вос-
приятии КС носителями языка.
Таким образом, среди отличительных признаков КС, с точки зрения ин-
формантов, можно с уверенностью назвать 1) доказуемость источника и тесную связь с ним; 2) принадлежность к литературно-образованному кру-
гу; 3) отнесенность к «общественной собственности»; 4) многозначность; 5) стилистическую гибкость; 6) наличие переносного смысла. Что касается остальных критериев, предлагаемых исследователями, то с позиции анке-
тируемых они не являются дифференциальными признаками КС.
Как мы видим, список критериев исследователей, опиравшихся на теоретические представления о КС, существенно отличается от набора признаков, названных непосредственно носителями языка. Поскольку крылатая единица в устной или письменной речи используется говоря-
щим для более яркого выражения его эмоционально-оценочных пережи-
ваний, а также характеризует его индивидуальную картину мира, можно сделать вывод о необходимости изучения КС с позиции носителей языка. ЛИТЕРАТУРА:
1. Ашукин Н.С. , Ашукина М.Г. Крылатые слова. Литературные цита-
ты. Образные выражения. – М.: Правда, 1986. – 768 с.
2. Беркова О.В. К определению понятия «крылатое слово» // Вестник ЛГУ. Сер: история, язык, литература. – 1991. – 111 с.
3. Шулежкова С.Г. Крылатые выражения русского языка, их источни-
ки и развитие – М.: Азбуковник, 2002. – 288 с.
16
Курдюкова Нина Дмитриевна,
Курдюкова Антонина Дмитриевна
(Москва, Россия)
МНОГОЛИКОЕ УДАРЕНИЕ
Голос – первое, что доносится до слушателя после зрительного вос-
приятия собеседника, поэтому от того, насколько успешно мы владеем речью, порой зависит, как сложится наша дальнейшая жизнь. Так, на-
пример, на собеседовании при приёме на работу очень часто к сотрудни-
ку предъявляют такие требования, как общительность, умение строить понятные и правильные высказывания, чётко и логично выражать свои мысли.
Одним из важнейших элементов устной речи является словесное уда-
рение. Мы заметили, что иногда в телевизионной рекламе знакомые с детства слова произносятся как-то непривычно. Решив узнать, почему же так происходит, мы обратились за помощью к учительнице русского язы-
ка и литературы. Учительница помогла нам разобраться, а сама тема по-
казалась нам настолько интересной, что мы решили узнать мнение наших одноклассников о грамотной речи и правильной постановке ударения.
Почему же так важно делать правильные ударения в словах? Казалось бы, что случится страшного, если человек в разговоре сделает ошибку в ударении? Мы его всё равно понимаем. Но если он делает их не оттого, что с этими словами незнаком (это может быть простительно), а просто ему лень узнать, как же оно всё-таки произносится? Или он делает несколько десятков ошибок, причём иногда за не слишком продолжительное время?
Мы считаем, что правильное произношение служит лакмусовой бу-
мажкой уровня нашей грамотности и владения русским языком. Лишь привычное ударение в слове облегчит слушателям понимание его смыс-
ла. А стоит изменить место ударения, как понимание будет затруднено. Более того, неправильная постановка ударения подрывает доверие к го-
ворящему, заставляет сомневаться в его компетентности, ведь человек, неуважительно относящийся к родному языку, является таким же невни-
мательным специалистом и в своей профессиональной области. Но самое страшное, что в конечном итоге дело не ограничивается только языком. Деградация языка не первична. Она лишь симптом. А деградирует вся человеческая культура целиком, причём русская культура, в частности, деградирует очень быстро.
Многие из нас находятся в неведении, считая, что в русском языке есть правила ударения, но сами они просто их подзабыли. На самом деле никаких правил нет; есть только нормы [2, с. 60].
Общепризнанный образец произношения и употребления слов уста-
новлен орфоэпией. Орфоэпия определяет правила произношения отдель-
17
ных звуковых сочетаний, постановку ударения и произношение звуков в тех или иных словах и группах слов. Нормы носят различный характер и имеют различное происхождение. С одной стороны, литературная нор-
ма диктуется традицией произношения, с другой стороны, норма может устанавливаться и в языковой практике. Нормы литературного произно-
шения – и устойчивое, и развивающееся явление. Норма не подразделяет средства языка на хорошие или плохие. Она указывает на целесообраз-
ность употребления их в общении. Источниками языковых норм служат произведения классической литературы, общепринятое современное употребление языка, научные исследования.
Нормы помогают сохранить целостность и общепонятность литера-
турного языка и защищают его от просторечия, диалектов, арго.
Среди всех норм орфоэпии норма постановки ударения является самой противоречивой, сложной для усвоения и наиболее часто нарушаемой.
Русское ударение, в отличие от многих других языков, не только раз-
номестное, но и подвижное. Понятие разноместное говорит о том, что ударение может стоять на любом слоге и на любой части слова и никакая гласная от него не может быть «застрахована», например, вéдомость – корень, ведомостéй – окончание. Подвижность ударения также порож-
дает огромное количество акцентологических вариантов. Подвижность означает перемещение ударения с одного слога на другой при образова-
нии разных грамматических форм слова: вéсел – веселá – вéсело – вéселы. При этом однородные слова не имеют общих законов движения ударения, например: укрáл – укрáла – укрáли.
Гибкость ударения делает русский язык более выразительным и бо-
гатым, но в тоже время создаёт и большие трудности в выборе варианта, отвечающего норме. Нам было особенно интересно разобраться в том, что само устрой-
ство языка во многих случаях служит причиной возникновения ошибок. Обычно мы даже не догадываемся, что наше ударение является продук-
том ряда эпох [4, с. 87]. Язык – это живой организм, в котором непре-
рывно отмирает одно и нарождается другое. Под влиянием развития язы-
ка многие слова меняли и меняют ударения. При этом старые формы не сразу вытесняются из речи, а новые не сразу закрепляются, в результате в разное время существуют свои варианты ударения. Такие изменения про-
исходят незаметно, непрерывно и довольно агрессивно. Ещё А.С. Пуш-
кин писал: «Печной горшок тебе дороже, ты пищу в нём себе вари́шь». Сейчас мы говорим только вáришь [5].
Для того, чтобы узнать, как развивались произносительные нормы современного русского языка, мы побывали в Историческом музее. Там мы узнали, что произносительные нормы складывались веками. Судить о том, какое ударение было в речи русских людей, можно начиная с се-
редины XIV века. Особенно широко практиковалась постановка знаков 18
ударения на письме в XVI–XVII веках. Эта традиция была связана с определенным типом почерка – полууставом, при котором каждая буква писалась с отрывом пера [4, с. 87–88].
С победой в русском письме нового типа почерка – скорописи в нача-
ле XVIII в. знаки ударения были устранены из активного употребления. В скорописи преобладали связные написания соседних букв, тогда как постановка надстрочных знаков требовала отрыва руки и замедляла темп письма. После замены в 1708–1710 гг. кирилловского печатного полуустава на гражданский шрифт знаки ударения исчезают и из печатных изданий. С 70-х гг. XVIII в. по настоящее время знаки ударения употребляются в словарях и в некоторых специальных учебных пособиях [4, с. 87–88].
В своей школе мы решили провести исследование, чтобы узнать, уде-
ляют ли одноклассники внимание грамотной речи, правилам постановки ударения, важно ли им знать нормы разговорного языка.
Мы провели анкетирование уровня орфоэпической грамотности сре-
ди наших одноклассников, в котором предложили ответить им на некото-
рые вопросы:
– Что значит правильно произнести слово?
– Всегда ли произношение слова совпадает с его написанием?
– Можно ли произнести букву? А записать звук?
– Задумываетесь ли вы о том, как произнести то или иное слово?
– Замечаете ли вы ошибки в произношении звуков и в выборе места словесного ударения в словах?
– Где можно узнать (проверить) правильность произношения слова в случае затруднений?
Исследование показало очень интересные результаты. Оказалось, что около 95% наших одноклассников не склонны задумываться, где в слове надо ставить ударение. Характерно это отношение и к тому, как ставится ударение в незнакомых им словах или случаях, вызывающих затрудне-
ние. Увидев в тексте какое-то новое для себя слово, 50% опрошенных ставят ударение так, как им больше нравится, или обращаются к роди-
телям, ни разу не попытавшись заглянуть в словарь. Ещё 20% ребят из всех опрошенных орфоэпические ошибки считают весьма безобидными и их не замечают. Примерно 80% одноклассников признались, что «не слышат» свои ошибки в произношении, но замечают их у других и даже стараются поправлять тех, кто их допускает. Результаты исследования на-
вели нас на мысль, что для большинства ребят нашего класса было бы полезно чаще обращаться к орфоэпическому словарю. Чтобы помочь им в этом, мы решили придумать свой небольшой орфоэпический словарик. Для лучшего запоминания слова в сборнике собраны в сюжеты, где к про-
веряемому слову подбирается вспомогательное созвучное слово, которое должно рифмоваться с запоминаемым, причем так, чтобы рифма попада-
ла на ударный слог. Теперь, когда мы снова столкнёмся с этим словом и 19
засомневаемся, где же поставить ударение, нам достаточно будет вспом-
нить свой сюжет или рифму, и все сомнения благополучно разрешатся [3; 7, с. 26].
Следуя китайской пословице «Скажи мне – и я забуду,/ Покажи мне – и я запомню,/ Вовлеки меня – и я научусь», мы, выписав из орфоэпиче-
ского словаря [1, 6] слова и словосочетания на каждую букву алфавита с правильно поставленным ударением, раздали листы ребятам домой, предложив им подумать и предложить свою рифму, которая поможет им запомнить, как ставится ударение в запоминаемом слове.
Предложенные ребятами варианты мы включили в свой сборник «До-
гадайся по рифме». Для примера приведём несколько из них:
Отдыхают санки, клюшки – Мальчик болен, он с коклюшем.
К бою полностью готовы –
Танк наш мощно бронирόван.
Задача сборника – дать возможность ребятам за нескольку минут еже-
дневных речевых упражнений закрепить навыки правильной постановки словесного ударения.
1. Описан подход, определяющий, что значит правильно поставить словесное ударение, то есть в соответствии с зафиксированными языко-
выми нормами и русской литературной традицией.
2. В ходе работы, через анкетирование одноклассников, было обнару-
жено их невнимание к словесному ударению. Для устранения этой про-
блемы им в помощь был подготовлен небольшой орфоэпический слова-
рик в стихах, где ударение выглядит намного ярче, чем в прозе.
3. При составлении сборника участвовали наши одноклассники, при-
думывая рифмы для запоминания ударения в некоторых «коварных» сло-
вах. Такая модель запоминания позволит им впредь не следовать ошибоч-
ным схемам постановки ударения в них.
4. Ознакомившись с предложенным сборником, ребята на личном при-
мере смогут убедиться, что если ошибку не замечать, то она прочно вхо-
дит в подсознание, вытесняя правильный вариант. В итоге, если кто-то из них не будет лениться, чаще обращаться к словарям, исправляя недочёты своей устной речи, то такое стремление поможет им стать грамотными людьми, способными уверенно выступить перед публикой, произнести речь или зачитать доклад.
ЛИТЕРАТУРА:
1. Зарва М.В. Русское словесное ударение: Словарь. – около 50000 слов. – М.: Изд-во НЦ ЭНАС, 2001. – 600 с.
2. Исаева А. Кто придумал языковую норму. – Журнал “Наука и жизнь”. – №1. – 1997. – С. 60–61.
3. Как запомнить, где в слове делать ударение. / “Самоучитель по развитию памяти”. – URL: http://upgradememory.ru/pg/gde_v_slove_de-
lat%27_udarenie.htm.
΄
20
4. Корнилаева И. Ударение в словах и словарях. – Журнал “Наука и жизнь”. – №12. – 1984. – С. 87–90.
5. Милославский И. Г. Великий, могучий русский язык. – Журнал “На-
ука и жизнь”. – №6 – 2009. – URL: http://www.nkj.ru/archive/articles/15881.
6. Электронный словарь ABBY Lingvo 12.
7. Яковлева В.И., Яковлева З.И. Поговорим грамотно. – Оренбург: Из-
дательство “Оренбургская губерния”, 2005. – 64 с.
Лебедева Мария Романовна (Самара, Россия)
СОСТАВ И ФУНКЦИОНИРОВАНИЕ СРЕДСТВ ВЫРАЗИТЕЛЬНОСТИ В СОВРЕМЕННОМ ПОЛИТИЧЕСКОМ ДИСКУРСЕ
Политический дискурс как сложное многомерное образование реализу-
ется в особых речевых формах, организованных в соответствии с жанрами речи и воплощающих коммуникативные установки. Цель данного иссле-
дования – выявить особенности функционирования средств выразитель-
ности в речи современных российских политиков. Для достижения по-
ставленной цели необходимо исследовать языковое воплощение базовых политических интенций: «убеждение», «планирование», «призыв». Интенция «убеждение» становится ведущей в жанровом простран-
стве политического дискурса. Борьба за власть предопределяет выбор участниками коммуникации стратегии речевого поведения. «Предвы-
борная речь» и «программное заявление» как жанры письменной поли-
тической речи, заранее обдуманные и исправленные, предполагают пре-
обладание средств книжных стилей языка. На уровне синтаксиса особую значимость приобретает актуальное членение предложения. В качестве ремы сообщения выступают ударные слова или сочетания слов, демон-
стрирующие достижения и успехи политической деятельности говоря-
щего: Мы концентрируем ресурсы для планомерного обновления всей дорожной сети России; Об эффективности деятельности приемной свидетельствует динамика положительных решений (В.В. Путин). Значительную роль в оформлении убедительной мысли приобретают модальные слова и вставные конструкции со значением уверенности го-
ворящего: Мы действительно нация, которая привыкла действовать масштабно; Средний размер трудовой пенсии возрос более чем в полто-
ра раза (причем это, естественно, в реальном выражении) (Д.А. Мед-
ведев). Лексика, оформляющая жанры письменной политической речи, 21
содержит в своем составе языковые единицы, служащие базой для по-
строения метафорических конструкций – вверг в войну, обрек на жертвы (Д.А. Медведева), жизнь преподала нам жестокий урок, крутой исто-
рический вираж, сплав русской и социалистической идеи (Г.Ю. Зюганов); образных определений – фундаментальная ответственность, востре-
бованный, эффективный инструмент (В.В. Путин), драматическая раз-
вязка (В.В. Жириновский). Спонтанность речи (жанры «дебаты», «митинг») обусловливает спец-
ифику выражения интенции «убеждение». На уровне синтаксиса рас-
пространение получает бессоюзная связь, добавляющая словам автора динамичность, остроту и решительность: Сегодня назрело время лево-
центристским силам сформировать мощное правительство, у вас есть достойные кадры, я их назвал в своем правительстве (Г.Ю. Зюганов). Такие конструкции создают образ действенной, откликающейся на нуж-
ды народа власти. Для жанров устной политической речи характерна тен-
денция к расчленению синтаксического целого. Это демонстрируют кон-
струкции с парцелляцией и нарушением логической связи: Сейчас вы все едете с работы домой. Вот такая демократия. Вы видите наши деба-
ты. Вы ничего не увидите. Вот пока такая будет демократия (В.В. Жи-
риновский). В рамках создания образа «своего парня» интенция «убеж-
дение» реализуется посредством активного использования просторечной фразеологии и сленга: опять одни и те же, куда ни ткнешь (Г.Ю. Зю-
ганов); проблема черкизона (А.А. Куваев). Продуктивную оппозицию «свой – чужой» иллюстрируют личные и соответствующие им притяжа-
тельные местоимения (мы-наш, вы-ваш и т.п.): мы хоть так даем, вы не даете ничего (А.В. Островский); Вы с кем? С теми, кто уничтожает Ближний Восток? Или вы против них? (В.В. Жириновский); слова с се-
мантикой ‘соперничества’ и ‘предательства’: стая хищников налетела на братскую Югославию. Хищники – в лице НАТО (Г.Ю. Зюганов); мы уже 22 года находимся на этом поле битвы (В.В. Жириновский); не став нигде своими, перебежчики чужими будут везде (С.М. Миронов). Противопоставляя свою точку зрения позиции оппонента, политик дис-
кредитирует соперника, что является составляющим элементом комму-
никативной самопрезентации.
Коммуникативная установка «планирование» значима для жан-
ров, оформляющих рабочее, институциональное общение между поли-
тиками. Планирование действий государственного аппарата строится по-
средством двусоставных предложений, с грамматической основой «мы обещаем/ мы сделаем/ я гарантирую»: Я гарантирую вам создание от-
крытой и честной избирательной системы. Я твёрдо обещаю вам само-
стоятельную и миролюбивую внешнюю политику (Г.Ю. Зюганов). Мо-
дальность обещания может заменяться другими видами модальной оцен-
ки ситуации, такими как возможность, намерение, долженствование, уве-
22
ренность: Это нужно сделать по вполне понятным морально-этическим соображениям; нужно досконально разобраться в том, почему это произошло; возглавить эту комиссию должен Министр транспорта (Д.А. Медведев). Оригинально используются эпитеты: посредством об-
разных определений говорящий дает оценку самым разным социально-
политическим реалиям: эффективность/ неэффективность проводимых реформ (эффективная уголовная политика); приоритетность решения того или иного вопроса (одна из важнейших задач); масштабы явления и его характер (с тяжелейшим глобальным финансовым кризисом, мас-
штабные национальные задачи); сферу проявления реалии (система нравственных ориентиров) и др. Концептуальную базу интенции «пла-
нирование» в устных жанрах политической речи составляют слова, отно-
сящиеся к производственной и модернизационной сфере деятельности. Так, большой популярностью пользуются лексемы тематической группы «решение проблемы»: год, сроки, период, темп, результат, уровень, реа-
лизация и т.д.
Интенция «призыв» реализует волевой аспект убеждения и, как пра-
вило, обслуживает коммуникативную ситуацию «обращение политика к народу». Структурно компоненты, содержащие в себе установку «призыв», располагаются в конце выступления и служат для него эхо-фразой (кодой). Продуктивными оказываются односоставные предложения лозунгового типа: За Россию, за русский народ, за то, чтобы все гордились – мы русские, это наша земля... За Россию, за мою победу! Все на выборы! Русский марш – марш победы! (В.В. Жириновский). Отметим, что для лозунговых кон-
струкций характерно использование ритма, рифмы и аллитерации, которые сообщают лозунгу дополнительную эмоциональность. Для реализации ин-
тенции «призыв» используются слова высокого стилистического регистра, обозначающие общечеловеческие ценности, морально-нравственные кате-
гории: Голосуйте по совести, от вашего голоса зависит будущее России; Мне нужны ваши голоса, мне нужна ваша уверенность в том, что можно в нашей стране все изменить и все изменить по справедливости, по сове-
сти (этические нормы, патриотические чувства). Я говорю, молись России, работай на страну, не жульничай и не воруй, организуй честные выборы, складывать усилия всех, кто честно настроен на честные выборы и го-
товы защищать свои голоса (патриотические чувства, этические нормы). Усиление семантики таких слов происходит за счет включения их в состав метафорических и сравнительных оборотов: на нашу великую историю, ко-
торая написана потом и кровью наших предков (В.В. Путин). Таким образом, основная функция политического дискурса – борь-
ба за власть – реализуется посредством трех стратегий: эмоциональной (убеждение), рациональной (планирование) и волевой (призыв). В лю-
бом политическом тексте неизменно присутствуют все три имманентные стороны. Выразительные средства речи, реализующие данные интен-
23
ции, представляют собой яркое явление, функционально- и ситуативно-
обусловленное.
ЛИТЕРАТУРА:
1. Карпенко Л.Б. Ценностный подход к русскому языку: вектор язы-
ковой политики // XXX-е Кирилло-Мефодиевские чтения «Славянский мир: вера и культура». Материалы Международной научно-практической конференции преподавателей истории, языков и культуры славянских на-
родов. – Самара: Изд-во СНЦ РАН, 2008. – С. 16–27.
2. Чудинов А.П. Российская политическая лингвистика: этапы станов-
ления и ведущие направления // Вестник Воронежского гос. ун-та. Серия: Лингвистика и межкультурная коммуникация. – Воронеж, 2003. – №1. – С. 17–29. Ливинская Ирина Владимировна (Новосибирск, Россия)
РЕГИОЛЕКТ КАК ПРОМЕЖУТОЧНОЕ ОБРАЗОВАНИЕ ЯЗЫКОВОЙ СИСТЕМЫ
Как известно, все подсистемы языка являются составляющими одной большой системы – русского языкового пространства. Наряду с традици-
онно выделяемыми подсистемами русского языка, сравнительно недавно была предложена еще одна – региолект. Чтобы понять, что такое регио-
лект, обратимся к истории вопроса.
В 60-е годы XX века исследовали стали активно писать об изменени-
ях, которые происходят в системе диалекта. По мнению В.В. Виноградо-
ва, диалекты «приспосабливаются к национальному языку, постепенно оттесняемые или вытесняемые и преобразуемые им» [1, с. 76]. Советские исследователи отмечают стремление носителей диалекта к литературно-
му языку, делая вывод о том, что диалекты умирают, на смену им грядет всеобщий литературный язык. Это ошибочное суждение выводилось ими на основе стремления государства «ввести» повсеместно литературный язык без учета реальной языковой практики. Но диалект в действитель-
ности не умирал, а перерождался. Так, Т.С. Коготкова в 1979 г. новую структуру диалекта определяла как полудиалект: «Имея в основе своей организации какой-либо конкретный территориальный диалект, полудиа-
лект оформляется в качественно иную языковую структуру под воздей-
ствием языка» [5, с. 5]. В лингвистическом мире установилась традиция: все, что не попадало под «диалект», определялось как «полудиалект». И только спустя двад-
цать лет прозвучало понятие «региолект». По мнению В.И. Трубинского, термин появляется в связи с тем, что «в наши дни все труднее становится 24
говорить о живых народных говорах как о лингвистической реальности. На настоящем этапе развития они представляют в русской разговорной стихии уже не собственно диалектные, а переходные от диалектов к лите-
ратурному языку полудиалектные-просторечные языковые сферы, <…> достаточно крупные территориально-системные образования, «новые диалекты», «региолекты», которые далеко не во всем повторяют диалект-
ное членение русского языка» [7, с. 157]. Получить достаточно четкое определение и фиксацию в научном обороте термин «региолект» смог благодаря А.С. Герду, который обосновал отличие региолекта от других, смежных с ним, образований. По его мнению, «эта форма, с одной сто-
роны, не достигшая еще статуса литературного языка, а с другой, в силу наличия многих ареально варьирующихся черт, не совпадающая полно-
стью и с городским просторечием. Региолекты охватывают ареал ряда смежных диалектов, включая сюда города и поселки городского типа и тем самым весьма значительные группы того или иного этноса» [3, с. 12]. Итак, можно сказать, что явление, называемое региолектом, по мне-
нию Е. В. Ерофеевой занимает промежуточную позицию между диалек-
том и литературным языком: «они перекрещиваются друг с другом, на-
кладываются друг на друга» [3, с. 100]. Как мы уже говорили, помимо традиционных образований в языко-
вой системе появляются и другие подсистемы, которые рождаются при взаимодействии литературного языка, диалекта и просторечии. К ним от-
носится выделяемый и изучаемый нами региолект. Приведем примеры других образований.
В.И. Беликовым вводится термин «региональное просторечие»: «Сель-
ский житель, переехав в город, остается носителем диалекта. Но практи-
чески всегда он усваивает городскую речь, в той или иной степени при-
ближающуюся к норме. Прототипический городской житель диалектом не владеет, хотя часто (особенно в небольших городах) знает определенное (иногда достаточно большое) число слов, оцениваемых им самим как диа-
лектные. Часть такого рода лексических единиц может быть известна всем или почти всем жителям определенного региона, включая тех, кто никаким сельским диалектом ни в малейшей степени не владеет» [6, с. 9–10].
В работе Т.И. Ерофеевой и Л.А. Грузберг мы находим термин «интер-
диалекты» – «образования на стыке диалектов, просторечия и некоторых форм литературной речи» [4, с. 88].
В работе Е.В. Ерофеевой мы видим еще один термин «региональный вариант литературного языка», который по своему статусу является «точ-
кой (или, скорее, областью) на оси перехода литературного языка в регио-
лект<…>, по своим характеристикам близкий и литературному языку, и региолекту» [3, с. 100].
Необходимость исследования региолектов подтверждает создание пер-
вого регионального словаря «Языки городов» под руководством В.И. Бе-
25
ликова. Житель любого региона или края может принять участие в его создании, поделившись словами, которые характерны для места его про-
живания. Слова, которые активно используются в конкретной области (об-
ластях), но не распространены повсеместно, обретают статус регионализ-
мов. В.И. Беликов дает этому термину следующее определение: «Региона-
лизм – слово (фразеологизм), неизвестный за пределами региона, а в своем ареале использующийся регулярно; «на местах» может быть функциональ-
но немаркированным, а также оцениваться как сниженный, просторечный, жаргонный. Носители языка часто не отдают себе отчета, что территория распространения таких единиц ограничена» [6, с. 16].
Помимо термина «регионализм» современные лингвисты употребля-
ют также понятия «локализм» и «провинциализм», которые, по своей сути, являются синонимами. В рамках нашего исследования мы рассмо-
трели 5 слов, которые в электронном словаре «Языки городов» были от-
мечены, как распространенные в Сибири. Это слова свечка, мультифора, вехотка, виктория, перебуробить. Процент употребления у этих слов в Новосибирске разный, но мы можем доказать, что они действительно мо-
гут являться новосибирскими регионализмами. Изучение региональных слов разных областей и краев нашей стра-
ны – важный процесс в современной отечественной лингвистике. Знания такого рода не только помогут разобраться во взаимосвязи языковых под-
систем в едином языковом пространстве, но и позволят избежать разного рода коммуникативных разногласий в общении представителей разных регионов нашей страны.
ЛИТЕРАТУРА:
1. Виноградов В.В. Проблемы литературных языков и закономерности их образования и развития. – М.: Наука, 1967. – 134 с.
2. Герд А.С. Введение в этнолингвистику. – СПб.: СПб. ун-т, 1995. – 91 с.
3. Ерофеева Е.В. Вероятностная структура идиомов: социолингвисти-
ческий аспект. – Пермь.: Изд-во Перм. ун-та, 2005. – 320 с.
4. Ерофеева Т.И., Грузберг Л.А. Еще раз о просторечии // Живое слово в русской речи Прикамья. – Пермь, 1989. – С. 88.
5. Коготкова Т.С. Русская диалектная лексикология. – М.: Наука, 1979. – 335 с.
6. Матвеев А.И. Регионализмы в городской речи сибиряков. – Ново-
сибирск.: НГПУ, 2008. – 82 с.
7. Трубинский В.И. Современные русские региолекты: приметы станов-
ления // Псковс кие говоры и их окружение. – Псков.: Псковск. гос. пед. ин-т, 1991. – 162 с. 26
Образцова Надежда Владимировна (Саранск, Россия)
К ВОПРОСУ О СПЕЦИФИКЕ ПОБУДИТЕЛЬНОЙ ИНТЕНЦИИ В РЕКЛАМНОМ ДИСКУРСЕ Сегодня лингвистика все чаще обращается к постижению новых форм функционирования языка. Важное место среди них занимает реклама. По-
груженный в ситуацию рекламного общения текст является основой для выделения самого общего значения термина «реклама» – рекламный дис-
курс. Для изучения рекламного дискурса актуален вопрос, являющийся предметом изучения прагматики, – эффективность воздействия высказыва-
ния на адресата, поскольку каждый рекламный текст рассчитан на опреде-
ленный перлокутивный эффект. Воздействие рекламного текста на адреса-
та производится в результате сложного взаимодействия нескольких типов речевых актов, однако главенствующими в рекламе являются директивы, отражающие стремление говорящего побудить слушающего к совершению чего-либо. Это значение соотносится с целью любой коммерческой рекла-
мы – привлечь внимание к объекту и побудить к выполнению определен-
ного действия. Доминирование побудительной интенции в текстах данного типа диктует отбор способов ее подачи и организации. В связи с этим представляет интерес их подробное изучение. Иссле-
дование проводится на материале так называемых женских журналов, в которых подача материала тематически не ограничена, но находится в определенной зависимости от фактора адресата – массового, но конкре-
тизированного. Поэтому выбор того или иного оттенка побудительной семантики обусловлен заданной рекламодателем коммуникативной стра-
тегией, рассчитанной на женскую аудиторию.
Анализ исследуемого материала показал, что реклама чаще всего по-
буждает адресата в форме призыва, а также дает ему разного рода советы, создавая тем самым отношения доверительности между коммуниканта-
ми. Отметим также, что побуждение реализуется в рекламе как прямо, так и косвенно, что также зависит от выбираемых адресантом воздей-
ствующих стратегий.
В рекламе призыв занимает промежуточное положение между прось-
бой и требованием. От первой его отличает отсутствие в высказывании видимой выгоды адресанта в выполнении действия и подача побуждения с ориентацией на желания адресата. Настойчивость призыва близка тре-
бованию, однако он не воспринимается категорично.
Одни призывы содержат яркие, положительные по настрою имидже-
вые характеристики рекламируемого объекта, притягивающие внима-
ние и вызывающие желание приобрести продукцию фирмы. Например, 27
Управляй мечтой Toyota или Улыбнись новому дню Avon. Такие призывы эмоциональны и поэтому эффективны: Почувствуй силу в своих руках… Дай волю своим желаниям…(реклама автомобиля).
Другие призывы побуждают к выполнению вполне конкретного дей-
ствия: Увеличьте объем своих губ! или Спрашивайте в аптеках «Валери-
ану Форте» («Релаксозан») именно от компании «Эвалар»! В приведен-
ных выше примерах призыв представлен как прямой речевой акт, однако он может выражаться косвенно в форме констатации факта: Стоит лишь приобрести новинки косметики «BELL», и сияние звезд отразится на твоем лице (= приобрети).
«Дружескую» тональность текст рекламы приобретает, если побуж-
дение к действию подается как совет. Собственно совет и разновидно-
сти данного побудительного речевого акта (с дополнительным значением предложение или предостережение) менее категоричны, чем призыв, хотя имплицитно передают основной посыл коммерческой рекламы – «купи!». Посредством совета, основной прагматический признак кото-
рого – «в пользу адресата», внимание последнего концентрируется на объекте рекламы с целью устранения той или иной проблемы, гипоте-
тично существующей у этого адресата. Выбранные языковые средства нейтрализуют статусные различия коммуникантов, у адресата всегда остается право выбора: Обратите внимание на гель-крем для душа Pal-
molive «Чистый Кашемир Интенсивное Увлажнение». Близкой к совету по передаче прагматического признака является рекомендация. Как пра-
вило, она выражена эксплицитно посредством перформативного глагола: Я рекомендую всегда иметь под рукой крем «Зовиракс»… Имеет место и неперформативное использование данного глагола: Стилисты Wella ре-
комендуют использовать упругую фиксацию Wellalex. В подобном слу-
чае адресант ссылается на третье лицо, с одной стороны, апеллируя к его авторитету, с другой – тем самым отчасти снимая с себя ответственность за качество рекламируемого товара. В рекламном тексте реализуется и речевой акт предложение. Оно мо-
жет быть выражено прямо, например, при помощи перформативного гла-
гола: Мы предлагаем вам то, что вы сможете скорее ощутить, чем уви-
деть (о телевизоре) или косвенно: Может, пора подумать о красивой и удобной одежде? (= подумай), где значение предложения передается за счет вводного компонента может и безличной конструкции, в состав которой входит инфинитив. Она подчеркивает, что адресант предлагает лишь возможную линию поведения.
В рекламе также встречаются побудительные высказывания с до-
минирующим значением просьбы как «обращения к кому-либо, призы-
вающего удовлетворить какие-нибудь желания просящего» [1, с. 1495]. Собственно просьба побуждает адресата либо представить ту или иную ситуацию, либо согласиться с высказыванием автора текста, либо само-
28
му разумно проанализировать, выгодно ли покупать предлагаемый товар: Представьте: Вы просто пьете в течение дня приятный, ароматный напиток и стремительно худеете! или Согласитесь, в весеннее-летний период ваши ножки должны быть особенно привлекательны? или Суди-
те сами: система Smart Key, запуск двигателя кнопкой, коробка передач MultiMode, 7 подушек безопасности, система сидений Toyota Easy Flat и многое другое…
Интересно отметить, что категорические разновидности директивов, такие, как требование, запрет, «смягченные» формы приказа также име-
ют место. Например, Oral-B. Чисти как стоматолог (значение требова-
ния). В исследуемом материале они используются с одной целью: заста-
вить адресата, в частности женщину, уделять себе больше внимания. Для этого рекламодатель осознанно ставит себя выше адресата и играет роль специалиста, просвещенного в той области, которую представляет рекла-
ма (в примере это медицина). Тогда его внушительное требование или запрет, предписание и т. д. вызовут доверие и убедят адресата. Категорич-
ность же, как правило, воспринимается как особое проявление заботы о клиенте: Скажите стрессу «нет»! или Не сдавайся в плен годам! При такой подаче, несомненно, реализация названных речевых актов – это стратегически воздействующий прием.
В рекламе требование, предписание, запрет могут проявляться и экс-
плицитно, и имплицитно: Не дай гриппу шанс! (прямой запрет), Зачем терпеть боль? (= не терпите боль!) (косвенный запрет), И воздейство-
вать надо прямо на механизм развития тревожного расстройства (кос-
венное предписание).
Таким образом, фрагмент настоящего исследования уже на примере небольшого количества рекламных текстов позволяет представить, на-
сколько разнообразен спектр возможностей оформления побудительной интенции рекламного текста в целях ее успешной реализации.
ЛИТЕРАТУРА:
1. Словарь современного русского литературного языка. В 17 т. Т. 11 / Под ред. Е.Э. Биржаковой и Р.П. Рогожниковой. – М.-Л.: Изд-во Акад. наук СССР, [Ленингр. отд-ние], 1961. – 1842 с. 29
Останина Анна Викторовна (Бухарест, Румыния)
ИСПОЛЬЗОВАНИЕ ОБРАЗОВ ПИСАТЕЛЕЙ, ИХ ПРОИЗВЕДЕНИЙ И ЛИТЕРАТУРНЫХ ГЕРОЕВ В РЕКЛАМНЫХ ЦЕЛЯХ
Последние годы принадлежат рекламе. Едем ли мы в метро, гуляем ли по городу, ищем ли информацию в Интернете или просто идём за по-
купками в магазин – всюду господство промоушн-акций, скидок и пред-
ложений попробовать шоколадное масло или йогурт от девушек, одетых в короткие платья... Мир давно перестал быть миром людей, у которых есть свободный выбор, он стал миром марок, миром брендов, пропа-
гандирующим свой образ жизни, свои взгляды, свою одежду... И пускай кто-то продолжает утверждать, что он выключает телевизор, когда начи-
нается блок рекламы, – стоит только спросить, знает ли он таких корпо-
ративных гигантов, как Nike, Marks&Spencer, LG, McDonalds… Если ему ничего о них не известно, если такой человек действительно существует, то утверждаю: он глухослепонемой, безо всяких обид, просто все мы – люди, порабощенные рекламой, – против или по своей воле – оказались в одинаковом положении. Мы ищем места, не зарезервированные реклам-
ными постерами с их кричащими цветами и прочно застрявшими в мозгу слоганами, мы ищем и... не находим. Получается, если не хочешь по-
купать, – не обязательно новые кроссовки или плазменный телевизор, а просто – образы, стиль мира брендов, нужно немедленно бежать из об-
щества и посвятить себя поиску добычи на одном из нецивилизованных островов, вообразив себя новым Робинзоном Крузо. Выходит так, что сегодняшняя образованность, принадлежность к высокой цивилизации уже включает в себя постоянное присутствие и неплохую осведомлен-
ность в брендах-призраках, навязывающих нам фальшивую популяри-
зованную культуру.
Самое страшное, что искусство вдруг оказалось нашим главным пре-
дателем. Любой концерт на большой сцене будет иметь маститых спон-
соров, лепящих свои логотипы разве что не на лбы танцорам и певцам; в любом фильме найдется пара проскользнувших лейблов – на багаж-
нике машины или сотовом телефоне; актеры, певцы – все они за честь почтут прильнуть к какому-нибудь щедрому производителю косметики или драгоценностей, одежды или бытовой техники. Давно ли вы видели на экранах знаменитых персон, советующих читать книги, слушать клас-
сическую музыку, а не душиться «своим» парфюмом или покупать доро-
гие брендовые кроссовки, пусть даже пошиты они были в том же самом Китае, откуда произошли их менее дорогие (но и лишенные «звездного имени») братья?
30
Мы все одеваемся в одних и тех же магазинах, едим одну и ту же еду в одних и тех же местах быстрого питания, хвалимся одними и теми же лей-
блами, и все-таки подолжаем считать себя неповторимыми и индивидуаль-
ными... но это уже о масштабах глобализации, привнесшей в наши дома и так называемую «американизацию», знавшую, что надо делать и как, что-
бы быть «крутым» и уверенным в себе. Быть «крутым» ведь сейчас модно.
Пожалуй, единственной областью искусства, продолжающей питаться изнутри, осталась литература. Пока, к счастью, копоративные гиганты не дошли до того, чтобы оплачивать свою марку, упомянутую в книге какого-
то знаменитого писателя на страницах 18,229 и 311... Наверное, слишком малым был бы эффект, тем более что визуальный ряд, поддерживающий и зрительное, и слуховое восприятие публики, особенно на каком-нибудь 3D экране, имеет куда больший эффект и оправдывает вложенные средст-
ва. И все же нельзя сказать, что литература осталась островком, которого не коснулся масштаб всеобщего поклонения маркам, потому что рынок продолжает торговать – теперь именами и героями, завоевавшими в веках свою славу, а значит, способными выгодно продавать.
Производители все время ищут «лица», в частности, лица знаменитые, харизма которых (или стиль, или поведение, или гениальность) способна продвинуть продукт, некоторым образом с ним «слившись». Вот так и объясняются Дон-Кихоты, Байроны и Онегины наших дней. Взять, к при-
меру, мужской образ, способный воплотить в себе идеального кандидата для раскрутки сигарет: будь это Штирлиц у нас на родине, или Шерлок Холмс, произносящий свое «Элементарно» с плакатов «Честерфильда», – все это игра на чувствах покупателя, способного выстроить в уме нена-
вязчивую логическую цепочку и связать литературного героя и продукт. Предлагаю обратиться к примерам. Повсеместно сейчас открываются новые кафе, магазины, спортивные комплексы. То ли людей становится так много, то ли старые места при этом исчезают. В том, что в Екатерин-
бурге открылась новая ресторация, в общем-то, не было ничего нового. Мало ли каждый день открывается и исчезает таких вот небольших за-
ведений ресторанного типа на карте нашего города? Но было кое-что, что не могло не привлечь внимание любого мало-мальского любителя лите-
ратуры. Называлась ресторация... «Эрнест Хемингуэй».
Какое же отношение знаменитый американский прозаик имел к ека-
теринбургскому ресторанному дворику? Прочитав портфолио реклам-
ного агентства, делавшего промо-раскрутку кафе-ресторану «Ernest Hemingway» (именно так, латинскими буквами, в оригинальной графике), очень легко убедиться, что... никакую. Разве что знаменитый профиль на фоне открытой двери (двери в кафе-ресторан?). Тут же был прописан и рекламный слоган: «Дринк, друзья и рокабилли!» Для того чтобы узнать загадочное «рокабилли», мне лично пришлось воспользоваться новым общедоступным средством поиска – Интернетом; оказалось – разновид-
31
ность рок-н-ролла. Играет ли действительно в этом заведении «рока-
билли», узнать не довелось. Интересным показалось другое: ресторация состоит из двух частей (как прописано в промо-акции): бар «Эрнест» и кафе «Хемингуэй». Подобное растаскивание знаменитого имени на части звучит еще более нелепо, если на фоне иностранного имени вообразить русское. Только представьте: бистро «Николай» – пиццерия «Гоголь» или магазин «Иван» – столовая «Тургенев». Но это лишь замечание. По делу же возникает вопрос: был ли любителем кафе и ресторанов сам Хемингуэй, так что его имя стало теперь таким привлекательным для производителя? Бывал и оставил после себя памятные места в Америке, Испании, на Кубе... Ресторации смогли прославиться, прикрываясь все-
мирно признанным автором и его произведениями, ставшими классикой. Понятно, почему заведение получило такое название: все же там подается не русская кухня, а играют не симфонии. Образ автора, модного, читаемо-
го, прообраза «американской жизни», и в то же время не лишенного глу-
бинного смысла, привлек к себе внимание рестораторов. Подобный факт продвижения бренда и создание давно сформированного образа для «поку-
пателей», будь то покупатели еды, одежды или зрелищ, за счет перенесения личности писателя на сам бренд не редкость в бизнесе. К счастью, ни Пуш-
кин, ни Достоевский никогда не узнают, сколько пивных забегаловок или чайных было открыто под их именами. Но то, что тенденция имеет место быть, доказывает, разумеется, не единственный случай.
Levis’ – огромная транснациональная компания, продающая по всему миру джинсы. В Японии, в Австралии, в России вы, возможно, встре-
тите людей, объединяющей чертой которых будут эти абсолютно иден-
тичные джинсы (брюки) – наиболее популярная одежда двадцатого (да и двадцать первого) века. Не так важно, что на внутренней этикетке у них будет красоваться: “Made in China”. Страна-гигант работает на мно-
гие корпорации-гиганты, у нее на всех хватает рук. Рекламные компании этой фирмы бывали разные: успешные и не очень, но успешных, види-
мо, было все-таки больше, не зря же теперь Levis’ –признак американ-
ского качества, атрибут молодежного независимого и свободного образа. В числе прочих принадлежит этой фирме и рекламный ролик, в котором за две минуты рассказывается история любви в одном из неблагополуч-
ных латиноамериканских районов. Красивая музыка... и несколько фраз из пьесы Шекспира «Ромео и Джульетта». Само имя английского драма-
турга не проскальзывает вовсе, но пара крылатых фраз – и вот он, образ жертвенной любви, величайшей истории-трагедии, перенесенный на за-
дворки, скрывающие кучку хулиганов.
Шекспир вообще пользуется популярностью у транснациональных гигантов: так, например, концерн Fiat в начале 2008 года объявил о за-
пуске нового хэтчбэка, лицами которого должны были стать актриса Ума Турман и... Шекспир. Именно фраза из пьесы «Буря» «Мы созданы из 32
вещества того же, что наши сны» (акт IV, сцена 1) олицетворила собой «утонченность, красоту и сильный характер», как утверждается в пресс-
релизе. «Концерн Fiat выбирает для своих рекламных кампаний людей утонченных и с харизмой, не то, что компания Audi, заключившая кон-
тракт на раскрутку хэтчбека A1 со «”слащавым мальчиком” Джастином Тимберлейком» – огласил свое мнение один из информационных сайтов.
Новое амплуа писателя – обладателя компактного ноутбука вместо пера и бумаги – вовремя подали в очередном споте рекламной компании Hewlett Packard. «Лицом» новой компании стал сейчас повсеместно по-
пулярный среди любителей «магического реализма» в литературе бра-
зильский писатель Пауло Коэльо. Именно его руки в рекламе превраща-
ют обычный лэптоп в мир, «где книги растут, как деревья, а слова текут, как воды реки». Результаты, по признанию арт-директоров и креативной группы, были потрясающие, а слоган «The Alchemist of words» (Алхимик слов) ненавязчиво напомнил про распроданный по всему миру бестсел-
лер Коэльо «Алхимик», который и подарил писателю славу.
В мире, который перегружен информацией, повсюду: на заборах, зда-
ниях, по телевизору, на обложках тетрадей, в информационных новостях, не говоря уже об Интернете, кишащем рекламными объявлениями, – вы-
бор образа-символа может сыграть на руку хитрым рекламщикам. Но бы-
вает и так, что подобное навязывание настолько претит «поглотителю» этой информации, простому человеку, что вызывает отторжение. Так, на-
пример, были раскритикованы появившиеся на празднованиях Петербур-
га агитационные плакаты «Единой России», на которых Пушкин, Ахма-
това, Бродский, Товстоногов, Лихачев, Цой поздравляли от лица партии северную столицу. На празднично-партийных плакатах изображен герб города, поздравления и слоганы: «Мой город, моя судьба», «Спасибо за Вашу радость», «Спасибо за Ваши улыбки, смех», «За Вашу работу». Венчает все логотип «ЕР».
Заместитель руководителя исполкома петербургского отделения «Еди-
ной России» Андрей Таннер в одном из интервью заявил: «...мы уверены, что ничуть не оскорбляем присутствием бренда рядом с портретами этих замечательных людей. Это ничуть их не оскорбляет, потому что речь идёт о городе больше, нежели о партии»[1].
Таким образом, партии даже не пришлось платить денег за подобную «бесплатную раскрутку» своего бренда, в отличие от транснациональ-
ных корпораций. «При создании этой кампании мы ориентировались на петербуржцев, которых знают и которые стали по-хорошему брендом и эталоном гражданской позиции. Они являются символом культурного на-
следия нашего города и России» [2], – привел «Интерфакс» слова пред-
ставителя пресс-службы городского отделения партии. Сергей Есенин стал героем другой компании: он появился вместе со сво-
ей женой Айседорой Дункан в рекламе шоколадных конфет «Вдохновение». 33
Упор на идущую издавна традицию высокого качества, харизматичные об-
разы, поэтичность (вот вам и само вдохновение), нежность к возлюбленной – на этом сыграл российский бренд. К слову, знающих всю историю отно-
шений поэта и танцовщицы подобная параллель заставляет задуматься. Есе-
нин, символ «деревенскости», близости к родному, натуральному, стал геро-
ем ролика масла «Деревенское». Сам автор, правда, в клипе не появляется, зато звучат его стихи под пастельную пастушескую картинку: косари в поле, полном пшеницы, одеты в белые народные рубахи.
Реклама, выводящая на первый план писателей и их творения, может быть удачной (как в ролике МТС, где слова стихотворения Блока льются прямо в тетрадь незадачливого студента через потайной наушник (побе-
дитель профессиональной премии в области рекламы PROFI, 2005)) и не слишком обнадеживающей (звучащие в рекламе пива «Балтика» строки из стихотворения Михаила Лермонтова, а также группы «Кино»). Ино-
гда и вовсе заставляет покачать головой: конфеты «Гоголь» – «поэма в сливочном вкусе» (хорошо хоть не «Мертвые души» обозвали). Но какая бы она ни была, реклама – это только реклама, и выводимые под образа-
ми любимых писателей и книг бренды имеют к ним малое отношение. Предполагать, согласился бы сейчас Николай Васильевич рекламировать конфеты, а Федор Михайлович – по-граждански честно ходить на выбо-
ры и голосовать, не имеет смысла. Выбор у нас есть всегда. Смотреть, но не покупаться, слышать, но не отождествлять, знать, но разбираться. Вот они, главные заповеди человека, который решил выжить в мире рекламы, брендов, пестрящих афиш, флаеров, логотипов и навязываемых ими сти-
лей жизни и образов поведения.
Выводы из всего вышесказанного могут показаться печальными, но они всего лишь реалии того общества, в котором мы однажды просну-
лись, в частности, благодаря быстрому распространению компьютеров и появлению Интернета. Я же могу лишь предложить все указанные при-
меры появления писателей или их литератуных героев на рекламных афишах, плакатах, роликах считать стимулом к прочтению стихов и про-
зы (почему бы и нет?). Скажем, романов того же самого Эрнеста Хэмин-
гуэя, замечательного писателя.
ЛИТЕРАТУРА:
1. http://www.adme.ru/skandalnaya-reklama/pushkin-poyavilsya-v-
reklame-edinoj-rossii-271405/ 2. http://lenta.ru/news/2011/05/24/piar/
34
Пимахова Надежда Васильевна (Москва, Россия)
НЕСКЛОНЯЕМЫЕ ИМЕНА СУЩЕСТВИТЕЛЬНЫЕ И ИХ СЕМАНТИЧЕСКАЯ КЛАССИФИКАЦИЯ
Несклоняемыми называются существительные, не имеющие особых форм падежа и числа и выражающие грамматическое значение падежа и числа синтаксически в самом построении предложения, в состав кото-
рого они входят, например: новое пальто, наш маэстро. Это слова ино-
язычного происхождения вроде боа, бюро, жюри, колибри, кофе, какао, маэстро, пальто, а также сложные слова русского происхождения, напри-
мер, не тронь-меня (травянистое растение из семейства бальзаминовых, недотрога).
В книге Е.В. Мариновой «Иноязычные слова в русской речи конца XX-
начала XXI вв.: проблемы освоения и функционирования» [1] отмечено, что термин иноязычное слово закрепился в отечественной лингвистике относительно недавно. Для обозначения слов неисконного происхождения в научной и учебной литературе использовались (и используются до сих пор) различные терминологические наименования. В словаре-справочнике В.Н. Немченко «Основные понятия лексикологии в терминах», использу-
ются следующие наименования: иностранное заимствование, иноязычное заимствование, лексическое заимствование, словарное заимствование, сло-
во иностранного происхождения, слово иноязычного происхождения, сло-
во иностранного языка. Все приведенные выше терминологические обо-
значения именуют слово, пришедшее в русский язык из другого языка, из другого источника. Необходимо разграничивать некоторые из названных выше терминов.
Термин заимствованное слово соотносится только с теми словами, которые полностью освоены языком и утратили все признаки иноязыч-
ности, например, школа, солдат, парус, кукла.
Термин иноязычное слово представляется более широким по объему по сравнению с термином заимствованное слово: выражаемые ими по-
нятия находятся в родовидовых отношениях. Это означает, что иноязыч-
ными являются и полностью освоенные, обрусевшие заимствования, чужеземное происхождение которых не ощущается говорящими, и неис-
конные единицы с заметными для говорящих признаками иноязычности, например, стул, лампа, диван.
В понятие же иностранное слово входит указание на источник заим-
ствования – западноевропейский или восточный язык. Например, в сло-
варе О.С. Ахмановой отмечается другой оттенок значения этого термина: иностранное слово – слово другого языка, более или менее окказиональ-
35
но употребляемое в данном языке. В этом значении термин иностран-
ное слово оказывается синонимичен термину чужое слово (последний трактуется в словаре как неосвоенное заимствованное слово, т.е. заим-
ствованное слово, отчетливо выделяющееся как иностранное). В таком понимании иностранное слово противопоставляется не только словам исконной, отечественной лексики, но и полностью освоенным, полно-
стью «обрусевшим» неисконным словам, или заимствованиям. Иными словами, важным оказывается не источник заимствования, а «степень» заимствования, степень освоенности слова в заимствующем языке.
К иностранным словам относятся «не полностью освоенные заим-
ствования», т.е. заимствования, не утратившие признаки (или признак) иноязычного слова, или «маркированные заимствования». Это может быть семантический признак, а именно экзотическое значение слова, на-
пример, бунгало, гейша, медресе. В силу семантической специфики экзо-
тизмы находятся на периферии лексической системы языка, и хотя неко-
торые из них, составляющие, правда, весьма немногочисленную группу, могут быть регулярными, частотными, общепонятными (месье, пани, та-
верна, чадра, кимоно), их неисконное происхождение «прозрачно».
Признаки иноязычного происхождения слова, не связанные с лекси-
ческой семантикой, т.е. формальные признаки, также заметно выделяют иноязычное слово. К таким признакам относят фонетические особенно-
сти – наличие отдельных звуков и звукосочетаний, нехарактерных для исконных слов (бюст, ревю, дайджест, бриджи, шезлонг), орфоэпические особенности (к[рэ]д[о], ти[рэ], б[о]а), грамматические особенности, на-
пример, несклоняемость существительных и прилагательных: атташе, бра, беж, пари, хаки.
Таким образом, термин иностранное слово обозначает более узкое по-
нятие, по сравнению с термином иноязычное слово. Последнее характе-
ризует лексическую единицу только с точки зрения ее неисконного про-
исхождения, независимо от наличия\отсутствия «следов» (формальных или семантических) этого происхождения в самом слове.
Что касается несклоняемых существительных, то к ним относятся: 1. Заимствованные слова среднего рода, принадлежащие к категории неодушевленных имен существительных и оканчивающиеся на гласные -о, -е, -и, -у, -а, чаще неударяемые. Таковы, например: какао, кило, кино, метро, пальто, пианино, радио, саго, эхо, ателье, драже, кафе, кашне, ком-
мюнике, кофе, купе, резюме, фойе, шоссе, жюри, пари, такси, интервью, амплуа, боа, но нужно отметить, что существительное «эхо» может скло-
няться в единственном числе: эхо, эху, эхом, об эхе. Существительное кофе может согласовываться и по мужскому роду: крепкий кофе.
2. Заимствованные слова мужского рода, принадлежащие к категории одушевленных имен существительных, оканчивающиеся на гласные, на-
пример: атташе, буржуа, кенгуру, колибри, кули, маэстро, шимпанзе.
36
3. Заимствованные существительные женского рода, обозначающие лиц женского пола, оканчивающиеся преимущественно на твердые со-
гласные, например: Кармен, мадам, леди, мисс, Элен и т.п., а так же фа-
милии иностранного происхождения, оканчивающиеся на согласный, и русские с суффиксами -ич- и -ец-, применяемые к женщинам, например: Гинзбург, Робинсон, Бородич, Хромец.
4. Заимствованные собственные имена мужского и женского рода, оканчивающиеся на гласные (кроме неударяемого -а), например: Баку, Перу, Сухуми, Таити, Тбилиси, Чили, Гарибальди, Кити, Кюри, Руставел-
ли, Гете, Гейне, Кале, Бордо, Гюго, Колорадо, Осло, Токио, Золя, Йошкар-
Ола и другие.
5. Русские по происхождению фамилии мужского и женского рода, представляющие собой застывшие формы родительного падежа един-
ственного и множественного числа, например: Дурново, Живаго, Босых, Чутких и т.п.
6. Украинские по происхождению фамилии мужского и женского рода на -енко и -ко, например: Короленко, Лысенко, Шевченко, Ляшко, Франко и т.п., но фамилии на -енко, применяемые к мужчинам, могут склоняться подобно существительным женского рода с окончанием – а в именитель-
ном падеже единственного числа: Шевченки, Шевченке, Шевченкой, о Шевченке.
7. Сложносокращенные слова, образованные посредством соединения начальных букв или звуков от полного названия, например: СССР, ВЛКСМ, МГУ, МГПИ, РОНО, МТС и т.п.
Рассказав о несклоняемых иноязычных словах, я приведу их класси-
фикацию по семантическим группам.
Классификация несклоняемых имен существительных по семантике:
1. Названия единоборств: суму (японская борьба), ушу (общее назва-
ние всех видов искусств в Китае), каратэ (японское боевое искусство), кэндо (фехтовальное искусство), джиу-джитсу (общее название для всех японских боевых искусств), кунг-фу (китайское боевое искусство), айки-
до (японское боевое искусство).
2. Виды искусства: тату (рисунок и надпись на теле), оригами (ис-
кусство складывания из бумаги), гохуа (китайская живопись), хуа-няо (декоративно-прикладное искусство в Китае), граффити (надписи, напи-
санные краской на стенах), биеннале (художественная выставка, проходя-
щая каждые два года), триеннале (художественная выставка, проходящая каждые три года).
3. Названия ветров: сирокко, цунами, торнадо.
4. Вежливое обращение к женскому полу: мадам, мисс, миссис, фрей-
лин, фрау, фрекен, бьюти (англ. разг. красотка).
5. Название лиц женского пола, указывающее на их род деятельности, семейное или социальное положение: герлфренд (подружка), хостес (до-
37
мохозяйка), гоу-гоу-герл (стриптизерша), плеймейт (молодая привлека-
тельная девушка), вайф (жена), мазер (мать), группи (девушка-фанатка), систер (сестра), грэнни (разг. бабушка), грэндмазер (бабушка), кавегерл (фотомодель, снимающаяся для обложек иллюстрированных журналов), плейгерл (подруга детства).
6. Название лиц мужского пола, указывающее на их род деятельно-
сти, семейное и общественное положение: гуру (духовный учитель), мачо (мужчина с яркой внешностью), мачетеро (исп. прорубатель троп в густых зарослях), дэдди (разг. папочка), фанэнфиюхтигэ (нем. разг. ве-
сельчак).
7. Название групп людей: гёрлс (группа девочек, выступающих на эстраде), коммандос (войска специального назначения), маринз (солдаты морской пехоты), контрас (антиправительственные формирования в Ла-
тинской Америке), группиз (особо преданные поклонницы, сопровожда-
ющие рок-группу на гастролях), гёрлбэнд (группа девочек), геймсосаити (общество виртуальных игроков), крауд (толпа), мачетерос (рубщики са-
харного тростника), генгстез (банда), чиканос (американцы негритянского происхождения).
8. Мода: фейшн (фасон, мода), бюстье, кутюр, дефиле, бюстэ, модэ.
9. Одежда: парэо, прет-а-порте (готовая одежда высокого качества), бикини, мини, сокс (носки), тайтс (колготки), хосэ (брюки), пальто, ти-
шотс (футболка), кимоно (национальный японский костюм).
10. Продукты питания и приготовления: барбекю, ризотто (блюдо из риса в Северной Италии), лечо (блюдо венгерской кухни), суши (блюдо из риса и различных морепродуктов), кофе, фондю (семейство швейцар-
ских блюд, приготовленных на открытом огне в специальной посуде), брокколи (сорт капусты), пайз (пирог), кэнди (конфета), манго, тофу (пи-
щевой продукт из соевых бобов), киви.
11. Музыка: формейшн (детский акробатический рок-н-ролл), фьюжн (музыкальный жанр, содержащий элементы джаза и др. стилей), кантри-
мьюзик (музыкальный жанр Америки, содержащий описания жизненных ситуаций), сейшн (неофициальный концерт рок-группы), джем-сейшн (совместное импровизированное музицирование нескольких джазовых коллективов).
12. Мифологические существа: йети (человекообразное существо, встречающееся в высокогорных и лесных районах), зомби (оживленный фантастически труп).
13. Названия помещений: лобби (вестибюль), ливинг-рум (гостиная), ресепшн (приемная), лэвэтри, бэлкони (балкон), палаццо (дворец).
14. Экономические и рыночные понятия: лимитед эдишн (ограни-
ченное издание ч-л.), бэквордейшн (ситуация, когда цены на наличный товар выше цен по сделкам на срок), коммершн (коммерция), инкассо (посредническая банковская операция по передаче денежных средств от 38
плательщика к получателю через банк с зачислением этих средств на счет получателя), евро, контанго (антоним «бэквордейшн»), промоушн (про-
движение товара на рынке сбыта).
15. Названия животных: кэт, пиг (свинья), манки (обезьяна), кау (ко-
рова), колибри, пферд (лошадь), тюрки (индюшка), донки (ослик), тайгэ (тигр), паппи (щенок), какаду, коала, шимпанзе, гуппи.
16. Географические наименования: Чикаго, Тбилиси, Осло, Бордо, Миссисипи. Таким образом, несклоняемые имена существительные – довольно большая группа слов в русском языке, их количество возрастает благо-
даря заимствованию лексики из иностранных языков, особенно европей-
ских (английский, немецкий, испанский и др.), что, несомненно, будет продолжаться и в дальнейшем.
ЛИТЕРАТУРА:
1. Маринова Е.В. Иноязычные слова в русской речи конца XX – начала XXI в. Проблемы освоения и функционирования. – М.: Элпис, 2008. – 496 с.
Рябоконь Людмила Васильевна (Славянск-на-Кубани, Россия)
НАРРАТИВНЫЙ ДИСКУРС
КАК ИНТЕГРИРУЮЩАЯ ОСНОВА ФОРМИРОВАНИЯ КОММУНИКАТИВНОЙ И ЛИНГВОКУЛЬТУРОЛОГИЧЕСКОЙ КОМПЕТЕНЦИИ ШКОЛЬНИКОВ
В рамках статьи анализируется возможность применения нарративного регионального дискурса в школьной практике с целью развития интегратив-
ных компетенций школьника. Наррати́в (англ. и фр. narrative – рассказ, пове-
ствование) – исторически и культурно обоснованная интерпретация некото-
рого аспекта мира с определенной позиции. В литературе нарратив – линей-
ное изложение фактов и событий в литературном произведении, то есть то, как оно было написано автором. И.В. Кузнецов в своей работе «Изменение соотношения «нарратив / ментатив» и архитектонические новации литерату-
ры 1760-х годов» говорит о том, что нарратив понимается как особая форма текста, способ развертывания речемыслительного произведения, имеющий собственную референтную и коммуникативную специфику [5, с. 25]. Таким образом, нарративный текст – это текст повествовательный, который облада-
ет многогранным обучающим потенциалом и вследствие этого служит сред-
ством интеллектуального и речевого развития учащихся на уроках русского языка. Текст в условиях классно-урочной системы одновременно должен 39
стать стимулом для понимания чужого текста, обсуждения различных про-
блем на его основе, и явиться опорой для создания собственного речевого высказывания. По мнению Федорченко П.Ю., Беловой И.В., нарративный текст используется на уроках русского языка в качестве развивающей ре-
чевой среды, обеспечивающей воспитание общечеловеческих ценностей, реализацию практической направленности обучения. Все это происходит в диалоге «учитель – ученик» на основе принципов сотрудничества и взаим-
ного уважения и доверия, а также учения без принуждения, основанного на достижении успеха [2, с. 32–33]. В соответствии с принципами данной методики основное место на уроках русского языка занимает работа с повествовательным текстом, прежде всего имеющим познавательно-воспитывающий характер, воз-
действующим на нравственно-этические качества личности школьника, совершенствующим его знание об окружающем мире, человеческих от-
ношениях. Работа с нарративным текстом позволяет не только улучшить грамотность обучаемых, но и повысить их речевую культуру.
Для развития нарративной компетенции наиболее продуктивным стано-
вится такой вид деятельности, как изложение, т.к. текст изложения представ-
ляет нарративный текст, работа с которым для учащихся 7-9 классов необ-
ходима в первую очередь. Изложение как вид письменной работы занимает промежуточное положение между диктантом и сочинением. Изложение – это работа по восприятию, осмыслению, передаче содержания чужого текста, а также его художественно-стилистических особенностей. Школьник, работая с предлагаемым текстом, пытается освоить нарративный тип речевого про-
изведения. В этом случае пассивные умения учащегося переходят на уровень активной речевой практики. По словам Ивченкова П.Ф., изложение – одно из эффективных средств развития памяти, мышления и речи учащихся. Основ-
ные характеристики изложения связаны с особенностями исходного текста (его сложностью, объемом), со способами его восприятия, задачами, кото-
рые ставятся перед воспроизведением текста, и т. д. [1, с. 15]. Кроме того, изложение не сводится к механическому пересказу текста, а представляет собой создание собственного нарратива на основе предложенного учите-
лем. Для того, чтобы адекватно передать содержание и идейно-эстетическое своеобразие авторского текста, ученик должен вдумчиво проанализировать текст с точки зрения его содержательных особенностей и речевого оформле-
ния. Даже для написания самого простого типа изложения – изложения без изменения текста – требуется ответить на вопрос о том, какими речевыми средствами реализует автор свою коммуникативную задачу. При этом необ-
ходимо обратить внимание на то, что нарративный текст имеет последова-
тельное изложение и основан он преимущественно на глагольных рядах.
В последнее время наряду с литературным нарративом, включаю-
щим тексты деревенской прозы (В.Ф. Потанин, В.И. Юровских, В.П. Астафьев и др.), в практику школьного образования экспериментально 40
вводятся первичные народные тексты регионального характера. Как по-
казывает наше исследование и методический эксперимент, нарративный региональный дискурс обладает высоким культурным и методическим потенциалом. В частности нами был апробирован как дидактический ма-
териал региональный дискурс строительство, включающий нарративы местных жителей об истории их поселения на Кубани и традиций строи-
тельства жилья. Материал дискурса обращает исследователя не только к анализу внешних межкультурных связей, но и к культурным пластам внутри описываемой локальной культуры. Носитель традиции, прожив-
ший в населенном пункте всю жизнь, является свидетелем смены куль-
турных парадигм. Оставаясь на одном месте, не двигаясь в реальном про-
странстве, он незримо переходит из одного культурного пространства в другое, соответственно из одной системы ценностей в другую. Приведем некоторые фрагменты: *Раньшэ дома делалы тока с одной глыны. Глыну мисылы ногамы, добавлялы туда солому и вот с этих или саман делалы потом ложылы или прям йищё есть, вот, ставылы палкы с той сторо-
ны и с той стороны, липылы их и вот эта був дом. *Крышу там с каких палачек шо находылы, а укрывали чаканом, то камыш есть, а то чакан, и от этим чаконом крыли крышу, а пола ны була, пол-зимля, глынкой на-
мажышь свеженькою и фсё, зимой шоп типло була соломкы постелиш, соломкы патрусят и дитвора басиком бегае. Знакомясь с региональным материалом, школьники узнают о традициях жителей и культурных цен-
ностях Кубани. После прочтения текстов мы работаем над формированием умений переводить диалектные нарративные тексты на литературный язык, соз-
давать собственные тексты, расширяя знания учеников по истории и культуре своего региона. Для успешной работы учителя в этом направле-
нии необходимо подготовить дидактический материал на основе регио-
нальных нарративных тестов, что потребует адаптации первичных нар-
ративов. Обращение к народной региональной (фольклорной и языковой) традиции и включение её в образовательный процесс может стать мощ-
ным средством развития и воспитания подрастающего поколения. ЛИТЕРАТУРА:
1. Ивченков П.Ф. Обучающие изложения. 5-9 классы: пособие для учителя. – М.: Просвещение, 1994. – 224 с. 2. Ипполитова Н.А. Текст в системе обучения русскому языку в шко-
ле: Учеб. пособие для студентов пед. вузов. – М.: Флинта, 1998. – 176 с. 3. Кузнецов И.В. Изменение соотношения «нарратив / ментатив» и ар-
хитектонические новации литературы 1760-х годов // Филологические нау-
ки. – 2008. – № 3. – С. 25–31.
41
Синицына Любовь Юрьевна (Москва, Россия)
ОРГАНИЗАЦИЯ УЧЕБНОЙ РАБОТЫ НА УРОКАХ РУССКОГО ЯЗЫКА С УЧЁТОМ ИНДИВИДУАЛЬНЫХ ОСОБЕННОСТЕЙ УЧАЩИХСЯ
Обучение детей, разных не только по уровню подготовки, но даже по учебным возможностям, пожалуй, самая сложная задача, стоящая перед учителем. И решить ее невозможно без индивидуального подхода к их обучению, так как при любой коллективной или фронтальной работе на уроке усвоение знаний и умений происходит индивидуально в соответ-
ствии с уровнем работоспособности и темпом учащихся и с особенностя-
ми восприятия, памяти, мышления.
Уроки русского языка сегодня призваны развивать индивидуальные способности учащихся в овладении навыками грамотного письма и куль-
туры речи, однако в современной школе, где один учитель одновременно занимается с большой группой учащихся, это и является узловой пробле-
мой индивидуализации обучения. Необходимость учета индивидуальных особенностей учащихся влечет за собой вопрос: как все это осуществить организационно?
По нашему мнению, индивидуальный подход к учащимся легче всего осуществить при выполнении ими самостоятельной работы в классе и дома. Именно такие формы работы позволяют дать школьникам различ-
ные задания, которые будут развивать их индивидуальные познаватель-
ные способности.
Работу в каждом новом классе, на наш взгляд, следует начинать с мо-
ниторинга. К осо бенностям учащихся, которые в первую очередь следует учитывать при индивидуализации учебной работы, относятся:
● уровень умственного развития школьника, его обученность и обу-
чаемость;
● индивидуально-типологические особенности;
● познавательные интересы (на фоне общей учебной мотивации);
● скорость прохождения и понимания учебных предметов: быстро, медленно.
«Самостоятельная работа учащихся – это такой способ учебной работы, где учащимся предлагаются учебные задания и руководства для их выполне-
ния, работа проводится без непосредственного участия учителя, но под его руководством, выполнение работы требует от учащегося умственного напря-
жения» [3, с. 77]. В самостоятельной работе учащиеся должны выполнять различные учебные задания, причем в той последовательности, которая со-
ответствовала бы психологическим закономерностям процесса учения. 42
В каждой самостоятельной работе учащимся предлагалось основное задание общего характера, а также аналогичное этому задание под звез-
дочкой, которое рассчитано для сильных учащихся. Дополнительное за-
дание подобного характера направлено на подготовку к ГИА и к ЕГЭ. Например, самостоятельная работа по теме «Правописание союзов ТОЖЕ, ТАКЖЕ, ЗАТО, ЧТОБЫ» выглядела так:
Задание: Отметьте номера предложений, в которых выделенные слова пишутся слит-
но. 1. Здесь шумно, за(то) весело.
2. Мяч укатился за(то) здание.
3. Старушка пошла в магазин, что(бы) сделать покупки.
4. Что(бы) почитать по этой теме?
5. Она то(же) покраснела и ничего не сказала.
6. Павел работал так(же), как и до своего ухода.
*Укажите верное написание выделенного слова и его объяснение:
Он жил настоящим мгновеньем, за(то) уж жил вполне.
а) ЗАТО – пишется слитно всегда;
б) ЗА ТО – пишется раздельно всегда;
в) ЗА ТО – здесь местоимение с предлогом, пишется раздельно;
г) ЗАТО – здесь сочинительный союз, пишется слитно. [2, с.125]
Другой пример: после написания контрольного диктанта проводится урок работы над ошибками диктанта. По его результатам учитель состав-
ляет таблицу учета ошибок каждого ребенка, что позволяет осуществить индивидуальный подход к учащемуся по ликвидации только его ошибок.
Фрагмент таблицы «Учет ошибок учащихся по итогам к\д»:
Орфограммы
Список класса
Проверяемые безударные гласные в корне
Непроверяемые гласные и согласные
Разделительный Ъ и Ь
Раздельное написание пред-
логов с другими словами
Гласные и согласные в при-
ставках
НЕ с разными частями речи
Н и НН в суффиксах прила-
гательных и причастий
Личные окончания глаголов
Выделение причастного\
деепричастного оборота
Мягкий знак после шипя-
щей на конце существитель-
ных, глаголов, наречий.
Аксюта Ольга 1 2 1 1
Александровская Маша
1 1 2
Богоявленский Юра 2 1
Исходя из того, какие ошибки допустил каждый ученик, учитель предла-
гает ему восполнить пробелы в знаниях и поработать над этими ошибками, выполнив ряд упражнений. Например, Богоявленский Юра допустил ошибки на следующие пра-
вила: «Проверяемые безударные гласные в корне» и «Разделительный Ъ и Ь». Ему предлагается карточка со следующими упражнениями:
43
Упражнение 1. Расставьте ударение в словах и объясните правописание безударных гласных, подбирая родственные слова с ударными гласными.
Бичевать, благоволение, вдалеке, выздороветь, допоздна, дряхлеть, единичный, заколоть, закалить, запевала, истрепать, изломать, княжение, лекторий, лепнина, минер.
Упражнение 2. Вставьте, где необходимо, пропущенные разделительные ъ и ь. Ад..юнктура, ад..ютант, батал..он, без..ухий, без..ядерный, бул..он, вз..есться, в..ехать, В..етнам, дос..е, из..украсить, из..евший, из..ездить, из..являть, из..ян, интерв..ю. [4, с.13]
Важной составной частью учебного процесса являются также домаш-
ние задания. Известно, что усвоение знаний учащимися, приобретение умений и навыков в основном происходит на уроке. Однако ограничен-
ность урока во времени не предоставляет возможности продолжать ра-
боту по дальнейшему осмысливанию и закреплению нового материала. Поэтому работа переносится на дом.
Домашние задания создают условия для ликвидации известного отры-
ва в изложении учебного материала, устраняют фрагментарность в овла-
дении учащимися знаниями и умениями, устанавливают определенную связь между уроками данного предмета.
Выполнение домашних заданий носит, как правило, индивидуальный характер и рассчитано на полную самостоятельность школьника.
При выполнении домашних заданий индивидуальные особенности уча-
щегося, его отличия в обучаемости должны проявляться еще в большей сте-
пени, чем в классе. Кроме того, на качество выполнения домашних заданий может оказать решающее влияние место, время и различные обстоятельства домашних условий работы. К тому же многие учащиеся дома оказываются вне всякого контроля, им предоставляется полная свобода в учении.
Все это обуславливает необходимость и обязательность последова-
тельного осуществления индивидуального подхода к учащимся при до-
машних заданиях.
Индивидуализация домашних заданий может осуществляться следу-
ющим образом:
1) Частичная индивидуализация домашнего задания. Например, при изучении темы «Раздельное и дефисное написание ча-
стиц» все дети получают на дом следующее упражнение: Задание: спишите, расставляя пропущенные буквы и запятые. Суффикс –то обозначьте соответствующим знаком, частицу –то заключите в прямоугольник, союз то заключите в овал, а местоимение то подчеркните как член предложения.
1. Море иногда м..лькало между деревьями, и тогда к..залось, что уходя (в)даль оно в то(же) время подымается (в)верх спокойной могучей стеной. 2. А мы(то) ст.. ра-
лись! 3. Ра..судительн..м басом уг..варивал мальчика господин в золотых очках при этом он накл..нял голову то на один то на другой бок. 4. Кто(то) угр..жающе зашипел. 5.Откуда(то) выле(з,с)ший дворник поместился по(зади) садовника. [2, с. 214]
А сильным детям, проявляющим наибольший интерес к предмету, предлагается выполнить еще дополнительное задание к этому упраж-
нению: «Составьте такое предложение с выделенным словом, чтобы это слово писалось по-другому».
44
2) Использование индивидуальных домашних заданий.
Например, после изучения темы «Союз» детям была предложена сле-
дующая самостоятельная работа:
Задание: Выпишите, расставляя знаки препинания, сначала предложения с сочинитель-
ными союзами, а затем предложения с подчинительными союзами. Обведите союзы в кружок, определите их разряд.
1. Красна ягодка да на вкус горька.
2. В сотый раз я пожалел что не родился художником.
3. Я плыл по реке и вдруг услышал как в небе кто-то начал осторожно переливать воду из одного сосуда в другой.
4. Птички солнышка ждут птички песни поют и стоит себе лес, улыбается.
5. Лес ли со стоном сосны клонит или вьюга свой мне стон несёт?
6. Мы пошли вдоль берега чтобы найти место поглубже и выкупаться. [2, с.226]
Те дети, которые справились с данной работой, получают на дом упражнение из учебника:
Составьте по схемам сложные предложения с союзами на тему «Мои любимые книги». В составленных предложениях подчеркните основы.
1. [ ], (где…).
2. [ ], (а…).
3. [ ], (куда…).
4. [ ], (и…).
5.[ ], (чтобы…). [1, с.175]
А учащиеся, которые плохо выполнили самостоятельную работу, предложенную на уроке, получают на дом карточки с заданием, анало-
гичным самостоятельной работе:
Задание: Выпишите, расставляя знаки препинания, сначала предложения с сочинитель-
ными союзами, а затем предложения с подчинительными союзами. Обведите союзы в кружок, определите их разряд.
1. Скоро сказка сказывается да не скоро дело делается.
2. Когда мне исполнилось десять лет меня стали оставлять одного.
3. День выдался не трудный и она не устала.
4. И Володя даже привстал чтобы закрыть окно.
5. Никакая внешняя прелесть не может быть полной если она не оживлена внутренней красотой. 6. Зимой у нас холодно зато можно кататься на коньках. [4, с.194]
Использование наряду с обязательными домашними заданиями также необязательных («желательных») заданий.
Например, при изучении темы «Союз» как домашнее задание твор-
ческого характера можно предложить школьникам пофантазировать и написать лингвистическую сказку на тему «Из жизни сочинительных союзов» / «Из жизни подчинительных союзов», а также подобрать по-
словицы и поговорки с союзами разных разрядов. При изучении темы «Морфологические средства связи предложений и смысловых частей текста. Союз» (урок развития речи) – приготовить сценку, где предло-
жения будут начинаться с союзов, которые связывают предыдущую и последующую мысли. Ребятам нравятся задания такого характера, а 45
важнее всего, что у учащихся развивается самостоятельность, желание выступить достойно. Реализация индивидуального подхода к учащимся требует тщатель-
ного подбора дидактического материала, оформления разноуровневых карточек с заданиями, подбора и составления познавательных задач, оснащения кабинета справочной литературой по предмету, четкого про-
думывания структуры урока. Индивидуализация обучения дает резуль-
таты только при условии превращения его в систему: чаще вовлекать в работу группы, давать поисковые задачи, проверять знания ученика по теме, активизировать работу консультантов. И тогда эта трудоемкая рабо-
та оказывает благотворное воздействие на сильных и слабых учащихся, и на класс в целом. Дети начинают работать в силу своих возможностей, овладевать знаниями, проявлять интерес к предмету.
Таким образом, индивидуализация обучения – это путь к познанию, путь в творчество, к радости мышления. А «быть мыслящим – это значит тонко, чутко познавать, понимать, ощущать мир и себя в окружающем мире...» (В.А. Сухомлинский) [5, с. 237].
ЛИТЕРАТУРА:
1. Баранов М.Т., Ладыженская Т.А., Тростенцова Л.А. и др. Русский язык: Учеб. Для 7 кл. общеобразоват. учреждений – 25-е изд. – М.: Про-
свещение, 2003. – 221 с.
2. Горашова Н.Г. Поурочные разработки по русскому языку: 7 класс: к учебнику М. Т. Баранова и др. «Русский язык: 7 класс». – 4-е изд., стерео-
тип. – М.: Экзамен, 2011. – 413 с. 3. Кульневич С.В., Лакоценина Т.П. Современный урок. Часть 1. – Ро-
стов н/Д.: Учитель, 2006. – 288 с.
4. Русский язык. 7 класс: поурочные планы по учебнику М.Т. Баранова [и др.] /авт.-сост. С.Б. Шадрина. – 2-е изд. – Волгоград: Учитель, 2011. – 398 с.
5. Сухомлинский В.А. Сердце отдаю детям. – Минск: Народная асвета, 1981–1982. – 288 с.
Фомич Ольга Игоревна (Славянск-на-Кубани, Россия)
СПОРТИВНЫЙ ДИСКУРС КУБАНСКИХ СМИ В АСПЕКТЕ ТИПОВ РК
Региональный дискурс СМИ и ранее привлекал внимание исследова-
телей. В частности, этой теме посвящены исследования С.Н. Пешковой, Ю.В. Чемякина, Д.Ш. Усмановой, А.М. Шестериной, В.В. Тулупова и др. В работах в большей степени рассматриваются проблемы развития 46
региональных печатных СМИ, региональной журналистики в условиях глобализации, региональных СМИ и местных властей, трансформации региональной прессы в переходный период и др. Наше исследование по-
священо региональному дискурсу СМИ в аспекте типов речевых культур. Речь журналистов Кубани, согласно нашим наблюдениям, с этой точки зрения пока не исследовалась, в то время как есть огромный интерес об-
щества к журналистскому творчеству и язык СМИ все еще воспринима-
ется населением как образец для подражания.
В рамках статьи предметом исследования является спортивный дискурс кубанских газет «Заря Кубани» (г. Славянск-на-Кубани), «Вольная Кубань» (г. Краснодар), «Огни Кубани» (г. Кропоткин), а также материалы спортив-
ной тематики федеральной газеты «Комсомольская правда». Спортивный дискурс привлек наше внимание в силу актуальности в читательской среде, динамичности как с точки зрения смены событий, так и жанровой приро-
ды: комментарий, заметка, прогноз, интервью, анонс и др. Тексты газет были проанализированы в аспекте типов речевых куль-
тур, носителями которых являются журналисты. Термин типы речевых культур был введен профессором О.Б. Сиротининой и его смысловое пространство значительно шире известного всем термина культура речи журналиста. Сопоставляя два эти термина, известный исследователь речи определяет их разницу следующим образом: «культура речи пред-
полагает отношение человека к знаниям о языке и умению ими пользо-
ваться» [2, с. 116], а термин типы речевых культур предполагает знание языковой и речевой нормы, а также определяет уровень общей культуры человека (знание вообще культуры, культурных ценностей). Таким обра-
зом, О.Б. Сиротинина является создателем теории типов речевых культур (ТРК), согласно которой ТРК непосредственно связан с уровнем общей культуры человека. В соответствии с этим фактором выделено 5 типов речевой культуры: полнофункциональный тип, неполнофункциональный тип, среднелитературный тип, литературно-жаргонизирующий тип, оби-
ходный тип речевой культуры.
Из трех анализируемых нами газет («Вольная Кубань», «Огни Куба-
ни», «Заря Кубани») только в одной («Вольная Кубань») журналистами используется жанр спортивный комментарий, в остальных газетных из-
даниях информация о спорте дана в форме заметки. Тема спорта в газе-
те города Краснодар «Вольная Кубань» достаточно распространена, она присутствует в каждом выпуске. Спортивную рубрику ведет журналист Виктор Анфиногенов. Прочитав даже одну из статей этого автора, можно сказать, что Виктор – одаренный и владеющий языком журналист. Уме-
ло пользуясь ресурсами языка, он предоставляет читателям интересные и «живые» заметки и комментарии. Статьи Виктора отличает легкость, доступность изложения. В материалах Виктора Анфиногенова можно отметить соблюдение норм литературного языка. Вместе с тем, стиль 47
журналиста богат элементами разговорной и жаргонной речи. Носители полнофункционального типа в зависимости от ситуации «могут сочетать элементы различных функциональных стилей, а также использовать жар-
гонизмы, грубые слова, однако определенной границы эти люди никогда не переходят» [3, с. 112].
Одной из особенностей Виктора Анфиногенова можно считать ориги-
нальное владение искусством слова. Большинство его статей отличается яркой эмоционально-оценочной тональностью, экспрессивностью. Речь журналиста богата фразеологическими оборотами, устойчивыми словосо-
четаниями. Более глубокое изучение материалов показало, что в своих текс-
тах автор чаще использует коммуникативную стратегию диалога. Уваже-
ние к адресату, учет его возможности восприятия и понимания речи – один из самых важных критериев причисления языковой личности к носителям полнофункционального типа речевой культуры. Такая речевая тактика по-
могает установить контакт с читателем. Все эти перечисленные показате-
ли, безусловно, соответствуют критериям полнофункционального типа ре-
чевой культуры. Подчеркнем, что речь журналиста Виктора Анфиногенова обнаруживает в нем интересную языковую личность.
Дискурс газет малых городов Кубани не столь разнообразен в жанро-
вом отношении и характеризуется другим речевым портретом журналис-
та. Так материалы газеты «Заря Кубани» отличает чрезмерная краткость, некоторые новостные материалы и вовсе состоят из одного-двух пред-
ложений: «10 минут назад завершился товарищеский матч по хоккею между сборными г. Славянска-на-Кубани и Новороссийска. Матч за-
вершился со счетом 10:4 в пользу новороссийцев» (Заря Кубани, № 18, 11.02.10). Они напоминают краткую заметку, где главное – ответить на вопросы: что? где? когда? Основу содержания составляют штампы, часто используемые в текстах спортивного характера. В газете города Кропот-
кин «Огни Кубани» полностью отсутствует жанр спортивный коммен-
тарий. Бедность лексического запаса одного из журналистов доказыва-
ется троекратным повторением в одном абзаце слова каждый: «Упорная борьба за право быть лучшим шла в каждом потоке. Каждый участник показывал уникальные способности в этом виде спорта. После двухднев-
ной борьбы названы лучшие – спортсменки-«художницы» из Сочи, Крас-
нодара, Новороссийска, Владикавказа, Зверево и Луховицы.<…>. Кроме того, каждому из участников турнира вручили памятные призы» (Огни Кубани, 23.04.2010).
Материалы региональных периодических изданий рассмотрены нами в сравнении с источниками, размещёнными в федеральной газете «Ком-
сомольская правда». В этом издании спортивная тематика занимает одно из ведущих мест. Первичный просмотр статей показал, что все журнали-
сты газеты «Комсомольская правда» обладают высокой речевой культу-
рой. На уровне грамматики, словообразования, синтаксиса не было вы-
48
явлено ни одного нарушения. Этот и другие факторы позволяют отнести авторов газеты «КП» к полнофункциональному типу РК. Из анализа материалов следует, что тексты СМИ нашего региона мо-
гут быть отнесены к различным типам речевой культуры. Неодинаковым оказался и уровень профессиональной подготовки журналистов: в крае-
вом центре он намного выше (полнофункциональный ТРК), чем в малых городах Кубани (среднелитературный ТРК). Это, на наш взгляд, может быть связано с тем, что Кубань – аграрный регион, и это, несомненно, влияет на местную языковую ситуацию. Не менее важным является и тот факт, что факультет журналистики создан сравнительно недавно, 20 лет назад. Сложившаяся ситуация в кубанских СМИ является определенным показателем современной журналистики, ее уровня культуры и образо-
ванности.
ЛИТЕРАТУРА:
1. Кормилицына М.А. Некоторые итоги исследования процессов, про-
исходящих в языке современных газет / М. А. Кормилицына // Проблемы речевой коммуникации: Межвуз. сб. науч. тр. – Саратов: Изд-во Сарат. ун-та, 2008. – Вып. 8.– С. 250.
2. Кормилицына М.А., Сиротинина О.Б., Захарова Е.П. и др. Типы речевых культур: критерии и маркеры / М.А. Кормилицына, О. Б. Сиро-
тинина, Е. П. Захарова и др. // Культура речи: Настольная книга для го-
сударственных служащих. – Саратов: Изд-во Сарат. ун-та, 2008. – С. 116.
3. Сиротинина О.Б. Речь отдельных журналистов в газете «Извес-
тия» / О.Б. Сиротинина // Проблемы речевой коммуникации: Межвуз. сб. науч. тр. – Саратов: Изд-во Сарат. ун-та, 2003. – № 2. – С. 321. 4. Сиротинина О.Б. Характеристика типов речевой культуры в сфе-
ре действия литературного языка / О.Б. Сиротинина // Проблемы рече-
вой коммуникации: Межвуз. сб. науч. тр. – Саратов: Изд-во Сарат. ун-та, 2003. – №. 2. – С. 275.
49
ЯЗЫК – КУЛЬТУРА – ЛИТЕРАТУРА
Абдрахманов Азамат Рахматуллаулы (Алма-Ата, Казахстан)
ФОНЕТИЧЕСКИЙ МЕТОД И ЕГО ПРИМЕНЕНИЕ
В СИСТЕМАХ РАСПОЗНАВАНИЯ РЕЧИ
Инновация отличает лидера от догоняющего.
Стив Джобс
Компьютеры находят всё более широкое применение в разных об-
ластях нашей жизни. Вследствие этого перед человечеством появились новые проблемы, связанные с вводом информации. Привычный для нас ввод данных через клавиатуру или мышь требует значительных затрат времени и энергии. Проще было бы пользоваться тем инструментом, ко-
торый в нас заложен природой, − нашим голосом. Возможность речевого управления системами заметно упростит ввод данных и откроет большие перспективы в развитии технологий, в т.ч. компьютерных. Системы рас-
познавания речи позволили бы голосом управлять работой компьютера и вводить любой текст. В странах бывшего Советского Союза в этом отношении накоплен серьёзный опыт. Так, «результаты исследований советских времен со-
ответствовали мировому уровню, но носили научно прикладной харак-
тер, не ставящий перед собой цели успешного коммерческого использо-
вания этих результатов. Шло соревнование нескольких научных школ: ленинградская, новосибирская, грузинская, белорусская, украинская и др. – как на научном поприще, так и, особенно в последние годы этого ренессанса, в области создания макетных образцов систем покомандного распознавания речи» [1, с.84]. На сегодняшний день имеется целый ряд программных продуктов по распознаванию русской речи: «Горыныч», «Диктограф», «Perpetuum», «Dragon» и др. Области применения этих си-
50
стем обширны: картография, телефония и Интернет, системы безопасно-
сти, медицина, обслуживание и пр. Особенно эти системы актуальны для людей с ограниченными возможностями.
Процесс практического использования систем распознавания речи на современном этапе осложняется следующими проблемами: оговор-
ки, нечленораздельная речь и ошибки говорящего, акцент и др. инди-
видуальные особенности дикции (человеческий фактор), посторонние шумы, машинные ошибки в распознавании. Чтобы детальнее понять суть изложенных проблем, остановимся на самом процессе распозна-
вания речи. Итак, процесс распознавания речи может быть разделен на две основ-
ные фазы: оцифровка и декодирование. На первой фазе входной аудио-
сигнал записывается и разбивается на фрагменты. На фазе декодирования полученная информация анализируется на основе ис пользования различ-
ных моделей и алгоритмов (см. рис. 1). Словарь
Модель окружающей среда
Фонетические модели
Модель языка
Первичная обработка
Декодер
Результат распознавания
шум
речь
Рис. 1. Структура системы распознавания речи
Для решения указанных проблем можно использовать фонетиче-
ский подход. Этот подход предполагает «тренировку» программы-
распознавателя на размеченных речевых базах, непременное использова-
ние выразительного голоса пользователя, специально подобранных слов из общеупотребительной лексики русского языка, а также запись речевых образцов в разных интонационных конструкциях и создание фонетиче-
ского транскриптора. Фонетический транскриптор создаётся с учётом особенностей фоне-
тики русского языка: редукции гласных, аканья, оглушения и озвончения, выпадения и диффузии согласных и т.д. При условии систематизации всех этих особенностей возможно создание фонетической базы распозна-
вания русской речи. В связи с этим можно предложить следующую мо-
дель построения системы распознавания речи на основе фонетического метода (см. рис. 2). 51
Рис. 2. Модель распознавания речи на основе фонетического метода.
Согласно модели, из списка распознанных фонем система составляет ша-
блоны, которые передаются на следующий уровень. На следующем уровне осуществляется подбор наиболее подходящих слов. На нижнем уровне си-
стема подстраивается под конкретного человека. Достоинством этой модели является высокая адаптивность самоподстройки системы на пользователя и многоуровневая система фильтрации, повышающая качество работы.
В предлагаемой системе мы пренебрегли эффектом Мак-Гурка [2, с. 746–748]. Суть его в следующем: восприятие речи мультимодально, то есть вовлечение информации сразу из нескольких органов чувств. В эксперименте Мак-Гурка испытуемые видели на экране человека, артику-
ляция губ которого соответствовала слогам ga-ga. Одновременно звучал акустический сигнал ba-ba. Большинство испытуемых слышали совсем другой звук – da-da, при этом они не осознавали несоответствия слуховой и зрительной стимуляций. Эффект этот очень устойчивый.
Распознавание фонем
Формирование шаблонов
Подбор слов
Работа со словарем
Уточнение методов распознавания
Методы смыслового анализа
z
d
r
a0
s
t
v
u4
j
s'
t'
i4
e4
s'
Рис.3. Схема алгоритма распознавания слова.
На рис. 3 приведен частный пример реализации алгоритма распозна-
вания слова. Так, для слова «здравствуйте» возможно несколько десятков вероятных вариантов произнесений. Хотя компьютер «слышит» это сло-
во в разных вариантах, благодаря фонетической модели распознавания он «научится правильно понимать».
Таким образом, нами предлагается модель распознавания русской речи на основе фонетического метода. Этот метод является высокоэф-
фективным, так как он позволяет с достаточной точностью и высоким качеством распознавать речь и увеличить скорость работы пользователя с машинными системами. 52
Данный метод может быть эффективно реализован в системе распо-
знавания чисел, слитной речи и отдельных голосовых команд. Это приве-
дёт к более распространённому применению технологии распознавания речи во многих сферах нашей жизни и облегчит людям выполнение тех или иных сложных задач.
ЛИТЕРАТУРА:
1. Хитров М. В. Распознавание русской речи. «Речевые технологии». – № 1. – 2008. – С. 84.
2. McGurk H., MacDonald J. Hearing lips and seeing voices. «Nature», Vol. 264(5588). – 1976. – pp. 746–748.
Аглеев Искандер Абдулович (Астрахань, Россия)
ОБРАЗ-СИМВОЛ КОНЬ В СОВРЕМЕННЫХ ЛИНГВОКУЛЬТУРАХ
В связи с развитием антропоцентрической парадигмы в современной науке появляются новые интересные междисциплинарные направления, решающие проблемы комплексно. Среди таких наук и лингвокультуро-
логия, объектом изучения которой являются универсальное и этноспе-
цифическое, присущее разным культурам. Во многих лингвокультурах прослеживается наличие тождественных или близких символов, которые идентично или по-разному воспринимаются этносами. Одним из таких образов-символов является конь.
В русской лингвокультуре отношение к коню неоднозначно. М.М. Ма-
ковский отмечает амбивалентность образа лошади в русской мифологии: «Лошадь относилась древними к подземному, потустороннему миру: она считалась символом подземного огня и подземной (нижней) воды, а так-
же злых магических сил, порождением ночи и смерти (ср. русск. диал. лоший, лохий «плохой, злой»)» [1]. «Лошадь (конь) относится к числу ти-
пичных русских мифологических образов… Конь амбивалентен: связан одновременно и с плодородием, и со смертью. Издревле использовался как основное транспортное животное, а в силу этого конь воплощает свя-
зи с потусторонним миром, воспринимается как проводник на тот свет. В сказках конь часто выступает не только как атрибут положительного героя, но и как его помощник (Сивка-Бурка). …Может осознаваться и как символ счастья (отсюда и конёк на крыше деревянного дома). От преж-
них магических представлений, связанных с конём, сохранилось устой-
чивое представление о подкове, приносящей счастье, удачу» [4]. К этому образу неоднократно обращались в своем творчестве писатели, худож-
ники, композиторы. Остановимся на том, как представлен этот образ у 53
М. Лермонтова (все цитаты из [3]) и В. Хлебникова (все цитаты из [7]). Оба они «очеловечивают» коня: Карагёз Казбича «смотрел мне в глаза своими бойкими глазами, как будто хотел слово вымолвить»; у Хлебни-
кова конь «с челом воинственным», а у скифского «коня глаза игривы». Обоими подчеркивается интеллект коня: у Лермонтова «Конь мой прыгал через пни, разрывал кусты грудью… Вдруг передо мною рытвина глубо-
кая; скакун мой призадумался – и прыгнул»; у Хлебникова кони «на нас так не похожи, Они и строже и умней…» («Война в мышеловке»), более того, даже грива конская умная – «Свой конский череп человеча, Его опу-
тав умной гривой» («Ладомир»). Скифские кони В. Хлебникова наделены различными эпитетами: степные скакуны, девичья конница, вечерогривы кони, широкогривы кони («Скифское»). Кони подвластны людям, поэто-
му часто им приходится участвовать в сражениях, на протяжении многих веков конница (а где было возможно – слоны, верблюды) была могуще-
ственной военной силой. Былинные богатыри покоряли расстояния и раз-
или врагов своих на неустрашимых, достойных силы и мужества хозяев конях. Вот и хлебниковские кони мчатся через степи, достигая дунайских берегов и даже истоков Голубого Нила (правда, Египта достигает сказоч-
ный полосато-золотой конь). Особое отношение и к тем, кто управляет конями, так, в поэме М.Ю. Лер-
монтова «Сашка» эксплицитно, через оценочный компонент блажен пе-
редается отношение автора: «Блажен, кто посреди нагих степей / Меж ди-
кими воспитан табунами; / Кто приучен был на хребте коней, / Косматых, легких, вольных, как над нами / Златые облака, от ранних дней / Носить-
ся; кто, главой припав на гриву, / Летал, подобно сумрачному диву, / Через пустыню, чувствовал, считал, / Как мерно конь о землю ударял / Копытом звучным, и вперед землею / Упругой был кидаем с быстротою». И далее вывод человека, который хорошо понимает внутреннее состояние своих героев, которые благодаря общению с этими прекрасными животными, с дикой природой, сохраняют в душе поэзию: «Блажен!.. Его душа всегда полна Поэзией природы, звуков чистых …».
Отношение к коню может характеризовать человека. Даже Казбич («рожа у него была самая разбойничья»), известный дикими проявления-
ми, «задрожал, опустил глаза и начал молиться», когда преследовавший Карагёза казак чуть не накинул коню аркан на шею. Разбойник этот «тре-
пал рукою по гладкой шее своего скакуна, давая ему разные нежные на-
званья». Конь для него «товарищ», а друзей не продают: «Золото купит четыре жены, Конь же лихой не имеет цены: Он и от вихря в степи не отстанет, Он не изменит, он не обманет». Обращает на себя внимание небольшая деталь в рассказе Казбича: «Прилег я на седло, поручил себя аллаху и в первый раз в жизни оскорбил коня ударом плети». Ударить плетью коня – оскорбление, и это звучит из уст абрека, способного убить человека. 54
Такого рода отношение к коню отразилось и во фразеологии народов, для которых конь являлся не только воплощением силы в бою, но и це-
нился в хозяйстве. Трудно себе представить безлошадного монгола, каза-
ха, киргиза при их кочевом образе жизни. Верблюд, баран, конь, корова характеризуют у этих народов стороны света, это к тому же тотемные животные у некоторых этносов. Поэтому фразеологические единицы (ФЕ) с компонентами конь/лошадь с отрицательной коннотацией если и появляются в современной речи, то являются, на наш взгляд, заимство-
ванными. А исконные ФЕ отражают те денотативные ситуации, которые легли в основу фразеологизмов, поговорок, пословиц, былин и т.д. (все примеры из [2]). Главная забота всадника – о лошади: не отдохнувший конь не способен быстро преодолевать большие расстояния, поэтому в казахском языке появилась ФЕ ат басын тiреу (букв. приткнуть голову коня), имеющая значение ‘сделать привал, остановиться для отдыха’. Действия, направленные против коня, воспринимались как личная оби-
да, – знание этого помогает определить значение еще двух казахских ФЕ: ат кекiлiн кесiсу (букв. враждующим сторонам взаимно подрезать чёлки лошадей) в значении ‛вынужденно порвать связи, отношения с кем-л.’ и ат құйрығын кесiп кету (букв. подрезать хвост коню) – то есть стать врагом, недругом. Кочевники рано приучали мальчиков к седлу, подсаживая самых маленьких. Момент, когда подросток впервые мог самостоятельно вскочить на коня, не мог быть не отмечен в ФЕ, ведь подрос настоящий джигит. Поэтому символом взросления стала ФЕ ат жалын тартып мiну (букв. взобраться на лошадь, взявшись за гриву). В «Казахско-русском фразеологическом словаре» встречается достаточ-
но большое количество ФЕ с компонентом конь, и все они отмечены положительной коннотацией. Интересны немецкие ФЕ с компонентом конь (все примеры из [5]). Желая подчеркнуть трудолюбие человека, немцы говорят das beste Pferd im Stall sein (букв. быть лучшей лошадью в конюшне). Если речь идет о сильном человеке, о работе, которая требует напряжения, силы, исполь-
зуются поговорки das hält kein Pferd aus (букв. этого не выдержит ни одна лошадь), das bringen keine zehn Pferde fertig (букв. с этим не справится и десять лошадей). Образ человека, сидящего верхом на лошади (в сред-
невековье это были чаще всего рыцари, а бедняки составляли пехоту), в сознании людей преломляется в образ возвышающегося над другими людьми человека, который свысока смотрит на них – отсюда и ФЕ auf dem hohen Pferd sitzen (букв. сидеть на высокой лошади), отсюда значение ‘важничать, воображать, смотреть свысока’. Но нередко, важничая, чело-
век может упустить тот момент, когда фортуна отвернулась от него, – vom Pferd auf den Esel (herunter) kommen (букв. пересесть с лошади на осла) – ‘обеднеть, разориться, вылететь в трубу’. Человека несдержанного, те-
ряющего власть над собой, в немецкой фразеологии тоже сравнивают с 55
лошадью, но уже неожиданно сорвавшейся, не слушающейся управле-
ния – jemandem gehen die Pferde durch (букв. у кого-л. лошади понесли).
Кони в индоевропейской традиции тесно связаны с мифом о близ-
нецах и выступают в качестве символа созвездия Близнецов. Близнецы-
всадники были известны по всему древнему миру, мифы о них слагались германцами, балтами, славянами; сами они связывались с солнцем, пе-
риодами суток. Иранский бог Митра и его спутники близнецы с конями – это солнце и две зари, утренняя и вечерняя. Со времён Авесты просле-
живается образ белого коня, олицетворения дня, и чёрного коня, олице-
творения ночи [6, с. 180-181]. Позднее эти образы появились и в русских народных сказках (см., например, один из вариантов сказки «Василиса Премудрая»). Таким образом, конь – один из образов-символов, известных разным лингвокультурам, получивший отражение в произведениях мастеров и фольклора. ЛИТЕРАТУРА:
1. Даль В.И. Толковый словарь живого великорусского языка: в 4 т. – URL: http://www.runivers.ru
2. Кожахметова Х.К. Казахско-русский фразеологический словарь. / Х.К. Кожахметова, Р.Е. Жайсакова, Ш.О. Кожахметова. – Алматы: Мек-
теп, 1988. – 221 с.
3. Лермонтов М. Избранные сочинения. / Ред. кол.: Беленький Г., Ни-
колаев П. и др.; Сост., вступ. статья и примеч. В. Коровина. / М. Лермон-
тов. – М.: Худож. лит., 1987. – 623 с.
4. Маковский М.М. Язык – миф – культура. Символы жизни и жизнь символов. / М.М. Ма ковский // Вопросы языкознания. – 1997. – № 1. – С. 73–95. 5. Немецко-русский фразеологический словарь. Составитель Л.Э. Би-
нович. – М.: Государственное издательство иностранных и националь-
ных словарей, 1956. – 904 с.
6. Словарь символов и знаков. – Минск: Харвест, 2004. – 512 с.
7. Хлебников Велимир. Творения. / Общ. ред. и вступ. ст. М. Я. По-
лякова; Сост., подгот. текста и коммент. В.П. Григорьева и А.Е. Парниса / В. Хлебников. – М.: Советский писатель, 1986. – 736 с.
56
Дурнев Никита Олегович (Оренбург, Россия)
ИСПОЛЬЗОВАНИЕ ПРИЕМА ОЛИЦЕТВОРЕНИЯ
В ЛИРИКЕ ПОЭТОВ XIX ВЕКА О РОДИНЕ,
РОДНОЙ ПРИРОДЕ И О СЕБЕ
Поэзия – это особый мир, в котором всё живет по своим законам. Это мир таинственного, порой даже фантастического, прекрасного и возвы-
шенного. Именно средства выразительности придают произведению яр-
кость, образность, привлекают внимание читателей.
Остановимся на понятии олицетворения и способах его создания в тек-
сте. Олицетворение своими корнями уходит в глубокую древность, оно тес-
но связано с мифологией. Само определение олицетворения, представлен-
ное в различных словарях, энциклопедиях и учебных пособиях, сводится обычно к идее перенесения признаков и свойств человека на неодушевлён-
ный мир. Правда, встречается и более широкая трактовка олицетворений, когда свойства всего живого переносятся на неживые объекты.
Олицетворение – один из тропов, состоящий в том, что неодушев-
ленным предметам приписываются свойства и признаки одушевленных, стилистическая фигура, предмет или явление получают несвойственные им ранее черты по принципу сходства, «оживают», в этом смысле олице-
творение признается разновидностью метафоры [3]. Например, «солнце встало» или «буря ревела».
Создаётся олицетворение при помощи языковых средств, которые со-
ставляют олицетворяющий контекст. В русской поэзии XIX века блистали гении А.С. Пушкина, М.Ю. Лер-
монтова, Н.А. Некрасова, Ф.И. Тютчева и др. Русская поэзия золотого века по праву признана богатейшей в мире ещё и потому, что за вели-
кими, всем известными именами стоит много поэтов с «негромкими», скромными голосами, но сказавших своё оригинальное слово и ждущих встречи с современными читателями. Представим типы олицетворяющего контекста и проиллюстрируем их на примере поэзии поэтов XIX века о родине, родной природе и о себе. Выбор материала для анализа определялся тем, что именно поэзия поэтов XIX века изучается в пятом классе.
1. Олицетворение создается использованием грамматических ресур-
сов – употребление имени собственного вместо нарицательного.
Зима еще хлопочет
И на Весну ворчит.
Та ей в глаза хохочет
57
И пуще лишь шумит. (Ф. Тютчев)
Уходи, Зима седая!
Уж красавицы Весны
Колесница золотая
Мчится с горней вышины! (А.Майков)
2. Наиболее сильным и убедительным языковым способом выраже-
ния олицетворений являются конструкции с прямой речью. Сам факт передачи чужих (человеческих) слов без изменения формы практически является сигналом состоявшегося олицетворения. Например:
Они гласят во все концы:
«Весна идет, весна идет!
Мы молодой весны гонцы,
Она нас выслала вперед!» (Ф. Тютчев)
3. Тип олицетворяющего контекста составляют конструкции с об-
ращением. Невозможно обратиться с вопросом, просьбой, выражением чувств к неодушевлённому предмету, если не персонифицировать этот предмет. Например:
Не боли ты, душа! Отдохни от забот!
Здравствуй, солнце да утро веселое! (И. Никитин) 4. Следующим типом олицетворяющего контекста является употре-
бление антропоморфных глаголов (улыбнуться, говорить, смеяться, плакать). Эта разновидность олицетворяющих элементов является, пожа-
луй, наиболее распространённой ввиду своей компактности. В качестве антропоморфных характеристик используются глаголы чувства: любить, смеяться, спать, дремать. Птички солнышка ждут, птички песни поют,
И стоит себе лес, улыбается. (А. Плещеев).
Прямая речь, обращения, антропоморфные глаголы являются наибо-
лее типичными олицетворяющими средствами в художественном тексте.
5. Олицетворяющий эффект может возникать на любой синтаксической основе, например, на основе: а) эмоционально-оценочных определений:
Пусто, одиноко
Сонное село… (И. Никитин).
Или б) обстоятельств образа действия:
Весело сияет
Месяц под селом… (И. Никитин).
7. Олицетворяющий контекст строится на основе использования лек-
сики, обозначающей части соматики, детали одежды и т.д., так называе-
мых олицетворяющих деталей.
58
Ведь уж осень на двор
Через прясло глядит.
Вслед за нею зима
В теплой шубе идет,
Путь снежком порошит,
Под санями хрустит... (Н. Кольцов)
8. Олицетворяющий контекст строится на совмещении указанных ти-
пов олицетворяющего контекста. По зеркальной воде, по кудрям лозняка
От зари алый свет разливается.
Дремлет чуткий камыш. Тишь – безлюдье вокруг. (А. Плещеев).
Где бодрый серп гулял и падал колос,
Теперь уж пусто все – простор везде… (Ф. Тютчев).
Рассматривая лингвистические особенности приема олицетворения под разными углами зрения, ученые-лингвисты отмечают многообразие языковых средств выражения олицетворения в тексте.
Олицетворение как художественный приём обладает огромными вы-
разительными возможностями. Олицетворения служат для создания яр-
ких, выразительных и образных картин, усиления передаваемых мыслей и чувств. Олицетворение помогает нам понять, что самые разные явления имеют отношение к нам, людям, что все, нас окружающее, живет своей особой жизнью. И в то же время олицетворения дают возможность авто-
рам проявить свою индивидуальность и тем самым раскрыть новые воз-
можности этого старинного и сильного художественного приёма. ЛИТЕРАТУРА:
1. Константинова С.К. Изучение олицетворений / С.К. Константино-
ва //Русский язык в школе. – 1994. – № 3.-- С. 17–21.
2. Некрасова Е.А. Олицетворение как элемент художественного идио-
стиля / Н.А. Некрасова // Стилистика художественной литературы. – М., 1982. – С. 34–45.
3. Роднянская И.Б. Олицетворение / И.Б. Роднянская // Краткая лите-
ратурная энциклопедия. – Т. 5. – М., 1968.
59
Изместьева Дарья Николаевна (Тольятти, Россия)
О НЕКОТОРЫХ ЗНАЧЕНИЯХ СЛОВ В СТИХОТВОРЕНИЯХ СЕРГЕЯ ЕСЕНИНА
Изучение поэтического языка Сергея Есенина имеет давнюю тради-
цию. К анализу творчества поэта обращались Л.Л. Бельская, О.Е. Воронова, П.Т. Громов, А.Н. Захаров, М.Н. Капрусова, В.Н. Попов, В.И. Хазан и др. В качестве стилевой особенности авторы научных работ отмечают обилие местных слов в поэзии и прозе Есенина. Если в прозаических произведениях использование диалектных слов служит для характеристики речи персона-
жей и создания местного колорита, то в поэтическом тексте необычность и порой непонятность диалектизмов создает некий глубинный образ. Так ме-
тафоричность, как важнейшая черта семантической структуры поэтического произведения, выходит на первый план.
Рассмотрим, как проявляет себя прием создания образа при помощи ди-
алектного слова в стихотворении «Черная, потом пропахшая выть!» (1914). Черная, потом пропахшая выть!
Как мне тебя не ласкать, не любить?...
Серым веретьем стоят шалаши,
Глухо баюкают хлюпь камыши...
Где-то вдали, на кукане реки,
Дремную песню поют рыбаки.
Как понимать лексический диалектизм выть в данном контексте? В комментариях к произведениям С. Есенина отмечено, что это слово озна-
чает участок пахотной земли, земельный надел. На Рязанщине – надел на несколько десятков душ или дворов, которые и составляли выть [3, с. 459]. Такое толкование слова не учитывает его многомерности в качестве поэти-
ческого образа. Обратившись к «Толковому словарю живого великорусско-
го языка» В.И. Даля, помимо указанного значения, обнаруживаем второй смысловой план слова – «участь, судьба, рок» [1, т. I, с. 385]. Для пони-
мания стихотворения важны оба значения, на этом строится пересечение образов: земля и судьба, Россия и лирический герой. Углубляет единение двух начал ассоциативная связь существительного выть с глаголом выть. По Словарю В.И. Даля выть – «плакать голосом, рыдая заунывно, протяж-
но» [1, т. I, с. 386]. Контекст выводит нас на понимание судьбы, тяжелой, но единственно возможной (Черная, потом пропахшая выть! Как мне тебя не ласкать, не любить?)
Подобное пересечение смыслов можно наблюдать и в употребле-
нии этнографизмов веретье и кукан. В комментариях к произведениям С. Есенина отмечено, что веретье – «большое полотнище из ряднины или другого грубого материала, служившее подстилкой при просушке 60
зерна» [3, с. 458]. В Словаре В.И. Даля, помимо указанного значения, на-
ходим: «жалевое, печальное платье» [1, т I, с. 241]. Так, в контексте про-
изведения происходит усиление образа Родины (серым веретьем стоят камыши); грустные, даже печальные ассоциации вызывает картина род-
ной стороны. Из комментария Ю.Л. Прокушева узнаем, что кукан – это «отмель, маленький островок на реке во время спада воды» [3, с. 458]. По Сло-
варю В.И. Даля кукан – «бичевка, на которую надевают, под жабру и в рот, пойманную рыбу, пуская ее на привязи в воду; | низка, низанка рыб на кукане. | *Привязь, неволя» [1, т. II, с. 217] (выделено И.Д.). Так, фактически возникает два смысловых плана: реальный, представляю-
щий картину жизни села, косарей, рыбаков, и внутренний, через мета-
форическое значение слов раскрывающий духовное начало в русской жизни (Грустная песня, ты – русская боль). Лексическая перекличка кукан – куканьшей возникает при прочтении стихотворения «Нищий с паперти» (1916). В строках «На свитках лет сухая пыль./ Былого нет в заре куканьшей» возникает образ ушедшей любви, молодости, былого островка счастья.
Диалектизмы в стихотворениях Есенина открывают читателю непо-
вторимую картину мира поэта, в котором опоэтизированы истоки русской жизни. Например, в стихотворении «Гой ты, Русь, моя родная» (1914) слово корогодом означает хоровод [3, с. 457; 1, т. II, с. 171]; причем хо-
ровод понимается не как движение людей по кругу с пением и плясками. В Рязанской губернии это слово имеет несколько расширенное значение: 1) собрание молодежи на улице (с пением, плясками, игрой на гармони), 2) группа, кучка, небольшое собрание людей [4, с. 241]. Пахнет яблоком и медом По церквам твой кроткий Спас.
И гудит за корогодом
На лугах веселый пляс. В контексте стихотворения возникает образ народного гуляния с пес-
нями, плясками, играми, хороводами, в котором главная роль отведена молодежи. На лугах идет «веселый пляс», там звенит «девичий смех».
Побегу по мятой стежке
На приволь зеленых лех,
Мне навстречу, как сережки,
Прозвенит девичий смех.
Значение еще одного диалектного слова в этом стихотворении лехи [3, с. 457; 1, т. II, с. 257] определено как «полевые полосы». Контекст дает нам картину широкого зеленого поля. Природа и человек находятся в гар-
моничном цветении и радостном созвучии. 61
Совсем другой образ земли русской дает диалектное слово посолонка в стихотворении «Сторона ль моя, сторонка» (1914):
Сторона ль моя, сторонка, Горевая полоса.
Только лес, да посолонка,
Да заречная коса...
Диалектизм посолонка имеет значение «тощая земля». В Словаре В.И. Даля слово посолонь трактуется как «нареч. по солнцу, по теченью солнца, от востока на запад, от правой руки (кверху) к левой. Посолонь ходила, венчана. Борони по солнцу (посолонь), лошадь не вскружится...» [1, т. III, с. 334]. С. Есенин использует слово посолонка для точного опи-
сания родного края: горевая полоса, бедная и чахлая земля, распаханная справа налево по солнцу, окруженная с одной стороны лесом, с другой стороны – речкой. Так поэт показал границы своего родного края: не-
большая сторона – сторонка, полоса – полосонка, ограниченная лесом и заречной косой.
Лексический диалектизм забольная Ю.Л. Прокушев определяет как «надоедливая» [3, с. 458]; И.А. Оссовецкий в «Словаре современного русского народного говора» отмечает наречие забольно, которое имеет значение «обидно» [4, с. 172]:
Чахнет старая церквушка,
В облака закинув крест.
И забольная кукушка
Не летит с печальных мест
Значения рассмотренных слов помогают понять образ родной сторон-
ки: здесь чахнет церквушка и даже надоедливая и обиженная кукушка не улетает из этих печальных мест. Возникший параллелизм форм с при-
ставкой за: заречная полоса, забольная кукушка – усиливает образ убо-
гой и печальной родной сторонки. Подобные формы: край заброшенный, избы забоченились, крыши их запенились («Край ты мой заброшенный») – говорят о крайней нужде и бедности, запредельно тяжелой крестьянской жизни.
Образ матушки-Руси, нищей и бесприютной предстает в стихотворе-
нии «Край ты мой заброшенный» (1914):
Уж не сказ ли в прутнике
Жисть твоя и быль,
Что под вечер путнику
Нашептал ковыль? Лексический диалектизм прутник по Ю.Л. Прокушеву означает «ку-
старник» [3, с. 458]; у читателя возникает ассоциация со словами прут, 62
прутик, веточки. В стихотворении сам контекст, звуковая игра прутник – путник помогают метафорически раскрыть образ края, заброшенного и скудного, где растет только ковыль, да неяркий прутник.
Таким образом, диалектизмы создают определенный образный строй, раскрывающий мир поэта; ведь по С. Есенину, «поэт должен прийти к созданию образов «двойного зрения». Подобно древним предкам, угады-
вая в привычных значениях слов другой, скрытый смысл» [2, с. 63].
ЛИТЕРАТУРА:
1. Даль В.И. Толковый словарь живого великорусского языка: в 4 т. – М.: РИПОЛ КЛАССИК, 2002.
2. Есенин и современность. – М.: Современник, 1975. – 406 с.
3. Есенин Сергей. Собрание сочинений: в 2 т. // Т. 1. Стихотворе-
ния. Поэмы / Слово о поэте Ю.В. Бондарев; Сост., вступ. ст. и коммент. Ю.Л. Прокушева. – М.: Советская Россия: Современник, 1990. – 480 с.
4. Словарь современного русского народного говора (д. Деулино Ря-
занского района Рязанской области) / Под ред. И.А. Оссовецкого. – М.: Наука, 1969. – 612 с.
Кожеватова Инна Сергеевна (Тольятти, Россия)
ЯЗЫКОВЫЕ СРЕДСТВА СОЗДАНИЯ ИРОНИИ В ПОЭМЕ Н.В. ГОГОЛЯ «МЕРТВЫЕ ДУШИ»
При литературоведческом анализе творчества Н.В. Гоголя отмечена романтическая ирония как особенность мировоззрения писателя. Созер-
цание жизни, понимаемой как «вечный раздор мечты с существеннос-
тью», «сквозь видный миру смех и незримые, неведомые ему слезы», определило характер гоголевской романтической иронии [6, с. 97]. Под иронией понимается «употребление слова в смысле, обратном буквальному, с целью тонкой или скрытой насмешки; насмешка, нарочи-
то облеченная в форму положительной характеристики или восхваления» [1, с. 185]. По определению И.Р. Гальперина, ирония – это и «стилисти-
ческое средство, основанное на одновременной реализации двух логи-
ческих значений – словарного и контекстуального, но оба эти значения стоят в оппозиции друг к другу» [2, с. 66]. Творчество Гоголя исследовано в работах Бахтина М.М., Виноградо-
ва В.В., Зеньковс кого В.В., Золотусского И., Манна Ю.В, Овсяннико-
Куликовского Д.Н. и др., однако изучение лингвистического механизма и специфики функционирования иронии в художественном тексте Гоголя продолжает оставаться актуальным. Нами в поэме выделены некоторые лексико-семантические средства реализации контекстуальной иронии. Так, Гоголь использует антифразис, 63
основанный на обыгрывании оценочной лексики: Тут же ему всунули карту на вист… Они сели за зеленый стол и не вставали уже до ужина. Все разговоры совершенно прекратились, как случается всегда, когда на-
конец предаются занятию дельному [3, с. 16]. Слово дельный имеет положительное значение «серьёзный, заслу-
живающий внимания», но в условиях контрастной номинации получа-
ет противоположное значение «праздный, не занятый и не заполненный какой-нибудь работой, делом». Встречается антифразис, основанный на обыгрывании слова с чисто номинативным значением: «Подлец ты!» вскрикнул Чичиков, всплеснув руками, и подошел к нему так близко, что Селифан из боязни, чтобы не получить от барина подарка, попятился несколько назад и посторонился [3, с. 226]. Слово подарок имеет номинативное значение «предмет, вещь, которую по собственному желанию безвозмездно дают, преподносят, дарят кому-
нибудь с целью доставить удовольствие, пользу». В контексте актуализиру-
ется противоположное значение «с целью доставить неприятные пережи-
вания». Столкновение двух уровней значений создает иронический эффект. Имеет место антифразис, построенный на контрасте значения определен-
ного слова или выражения со смыслом всего высказывания: После сделан-
ной поездки он (Чичиков) чувствовал сильную усталость. Потребовавши самый легкий ужин, состоявший только в поросенке… [3, с. 137]. Оппозиция значений самый легкий ужин – поросенок в ироническом употреблении слова очевидна.
Использование семантического контраста также является актуальным для поэмы Н.В. Гоголя. В тексте он реализуется в соединении противоре-
чащих друг другу понятий в одном контексте: Чичиков вынул из кармана бумажку, положил ее перед Иваном Антоновичем, которую тот совер-
шенно не заметил и накрыл тотчас ее книгою. Чичиков хотел было указать ему ее, но Иван Антонович движением головы дал знать, что не нужно показывать [3, с. 149]. Ирония возникает на основе явного противопоставления очевидного и утверждаемого: [Плюшкин] «А, ей-богу, так! Ведь у меня что год, то бегут. Народ-то больно прожорлив, от праздности завел привычку тре-
скать, а у меня есть и самому нечего… [3, с. 133]. Высказывание у меня есть и самому нечего вступает в явное противо-
речие с контекстом, отрицающим данное утверждение. Так разоблачается лицемерие героя.
В тексте поэмы отмечаем сопоставление резко контрастных или про-
тивоположных понятий (прием антитезы): Случись же под такую мину-
ту, как будто нарочно в подтверждение его мнения о военных, что сын его проигрался в карты; он послал ему от души свое отцовское прокля-
тие и никогда уже не интересовался знать, существует ли он на свете или нет [3, с. 123]. 64
Фразеологизм от души означает «искренно, от доброго сердца». Такое значение резко контрастирует со словом проклятие («выражение кому-н. безусловного и бесповоротного осуждения»). Ср.: еще аналогичный прием: Один там только и есть порядочный человек: прокурор, да и тот, если сказать правду, свинья». [3, с. 100]. Слово порядочный, имеющее значение «честный, заслуживающий уважения, не способный на низкие поступки», антонимично слову сви-
нья («о человеке, незаслуженно сделавшем неприятность кому-нибудь, грубом, неблагодарном»).
Противоположен антитезе прием, состоящий в отрицании контраст-
ных признаков у предмета: В бричке сидел господин, не красавец, но и не дурной наружности, не слишком толст, не слишком тонок, нельзя сказать, чтобы стар, однако ж и не так, чтобы слишком молод [3, с. 7]. Такое нанизывание антонимов отрицанием подчеркивает заурядность описываемого, отсутствие у него ярких качеств, четко выраженных при-
знаков, так что это не получает точного определения в языке.
Принцип каламбурного столкновения двух разных значений слова кладется в основу следующего примера: Ноздрев был в некотором от-
ношении исторический человек. Ни на одном собрании, где он был, не обходилось без истории [3, с. 72].
Слово история в значении «научная дисциплина, изучающая ход раз-
вития человеческого общества» сталкивается с переносным разговорным значением «происшествие, приключение, случай». В это сложное ирони-
ческое сплетение смыслов вовлекаются и те оттенки значений, которые связаны с устойчивыми выражениями – исторический человек, истори-
ческая личность. Ср. еще пример: Деревня Маниловка немногих могла заманить своим местоположением [3, с. 23].
Встречаются в тексте каламбурные новообразования, которые вступа-
ют в противоречие со значением слова-омонима. Например: Он явился ве-
селый, радостный, ухвативши под руку прокурора... бедный прокурор по-
ворачивал на все стороны свои густые брови, как бы придумывая средство выбраться из этого дружеского подручного путешествия. [3, с. 14].
В ироническом или пародийном стиле нередко используются штам-
пы живого или чаще отживающего, архаического литературного жанра. Гоголь показывает фальшь риторических форм буржуазно-дворянского общества: [Чичиков] Губернатору намекнул как-то вскользь, что в его губернию въезжаешь как в рай, дороги везде бархатные [3, с. 13], что он незначащий червь мира сего [3, с. 13], что соблюдал правду, что был чист на своей совести, что подавал руку и вдовице беспомощной и си-
роте горемыке! [4, с. 38], я немею пред законом [3, с. 37] и др. Использует Гоголь «европеизмы» и выражения «светской» речи для иронической характеристики персонажей: дамы презентабельны, вес-
ти себя, соблюсти тон, поддерживать этикет [3, с. 163], множество 65
приличий, самых тонких, манкировала контрвизитом [3, с. 164], скандалезно [3, с. 180] и др.
Таким образом, особенностью иронического высказывания является наличие, «кроме непосредственного значения, второго, скрытого от объ-
екта осмеяния и ясного для вовлеченных в иронический контекст смыс-
лового «дна»» [6, с. 20]. Различные средства создания иронии в поэме Гоголя позволяют показать искажение человеческого естества, причина которого – забвение человеческого назначения.
ЛИТЕРАТУРА:
1. Ахманова О.С. Словарь лингвистических терминов. – М.: Совет-
ская энциклопедия, 1966. – 607 с.
2. Гальперин И.Р. Стилистика английского языка. – М.: Высшая шко-
ла, 1981. – 343 с.
3. Гоголь Н.В. Мертвые души: поэма. – М.: Гослитиздат, 1953. – 462 с.
4. Даль В.И. Толковый словарь живого великорусского языка: в 4 т. – М.: ТЕРРА, 1994. – 784 с. 5. Ожегов С.И., Шведова Н.Ю. Толковый словарь русского языка 80 000 слов и фразеологических выражений. – М.: Азбуковник, 2008. – 944 с.
6. Смирнов А.С. Романтическая ирония в русской литературе первой половины XIX века и творчество Гоголя. – Гродно: ГрГУ, 2004. – 134 с.
Колпакова Светлана Александровна (Новосибирск, Россия)
МУЗЫКАЛЬНАЯ МЕТАФОРИКА В ПРОИЗВЕДЕНИЯХ И. ГРЕКОВОЙ «ФАЗАН» И «ВДОВИЙ ПАРОХОД»
Данное исследование посвящено употреблению и функционированию единиц семантического поля «музыка» в произведениях И. Грековой. Объ-
ектом исследования являются слова: музыка, мелодия, мотив, петь, песня, ритм, голос, слух, их синонимы, словообразовательные и семантические дериваты (большинство из них являются многозначными, например, лек-
сема голос имеет 8 значений, музыка – 6, пение – 4, песня – 5, петь – 9 и т. д.). Кроме того, рассматриваются названия музыкальных инструментов: пианино, рояль, скрипка, орган, гитара, дудка и др., музыкальные терми-
ны: нота, альт, баритон, бас и пр. (эти лексемы, напротив, имеют тенден-
цию к однозначности). Предмет исследования – различные метафориче-
ские употребления данных лексических единиц: в качестве источника или «мишени» метафоризации. Материал исследования – контекстуальные 66
метафорические реализации лексем поля «музыка» в повестях И. Грековой («Вдовий пароход», 1981, «Фазан», 1984): Людей – как воды в половодье. Целуются, обнимаются. Качают офицеров, солдат. И музыка, музыка; Толпы людей стремились в магазины, из громкоговорителей лилась му-
зыка, кое-где пошатывались успевшие досрочно встретить праздник [1]. Методом сплошной выборки была составлена картотека, в которую вошли 99 лексем, 472 контекста их употребления. Предварительное наблюдение позволяет выявить две группы метафор:
1) переносные (метафорические и метонимические) значения лексем из поля «музыка» (дети пели дуэтом флейта-пикколо и виолончель, хор грудных, нота печали – всего 23 контекста);
2) метафоры (или шире – метафорические тропы), с помощью кото-
рых описывается музыка и ее «таксоны» (инструменты, характер звуча-
ния и восприятия звука, игра на музыкальном инструменте, музыкальное произведение и пр.). При этом по частотности в художественной ткани произведений И. Грековой преобладает именно эта группа метафор (76 контекстов): С тех пор я прямо заболела композиторством; Рояль крях-
тел, мои ограниченно подвижные руки двигались непроворно, и все же это была музыка, как будто играла не я, а она сама, великодушно про-
щая мою неумелость… [1].
Обращение к НКРЯ [http://www.ruscorpora.ru] позволило убедиться в том, что метафорические употребления «музыкальных» лексем частотны и актуальны для современной художественной речи. Такие метафоры в текстах разных авторов являются конструктивно обусловленными и реа-
лизуются в составе генитивного словосочетания – «музыка чего»: песня тоски, отмщения, мира, ночи, вселенной и др.; мелодия любви, разго-
вора, войны, утрат, поражения, старых дверных петель, колоколов и др.; голос моря, разума, совести, справедливости, чести, сердца, радио, скрипки, трубы, флейты и др.; аккомпанемент снегопада, метели, ве-
тра, грозы, воды, капель, соловьёв, жучков, комплиментов и др.; музыка гармонии, колёс, дня, революции, ожидания, тишины, души, тела, ветра, сквозняков, построек, речи и др. Как видно из примеров, лексическое поле «музыка» становится сферой-источником для метафор в области эмоциональной, ментальной, социальной, речевой деятельности челове-
ка, а также различных «звуковых» проявлений артефактов (в том числе музыкальных инструментов: голос скрипки, песня флейты) и натурфак-
тов (в частности стихий: ветра, моря, грозы).
В повестях И. Грековой также реализуются метафоры данной моде-
ли «музыка чего»: бубенцы молодости, пение крана, хор грудных, хор маленьких плачущих голосов, музыка жалобы, нота печали, ползунковое пение (пение детей в ползунках), музыкальность фразы (литературного произведения). Есть примеры других метафорических моделей, напри-
мер, использование Тв. п. со значением сравнения: хор грудных звучал 67
слабой музыкой; птичий гвалт, птичий гомон слышался ему музыкой, перекличкой басовых и дискантовых нот.
Из числа традиционных употреблений можно назвать также глагол барабанить, в семантике которого, помимо прямого значения, мотиви-
рованного сущ. барабан, 3 переносных (‘2. во что, по чему (чем). Часто и дробно стучать. 3. (что). Разг. Громко и неискусно играть (на рояле, пиа-
нино). 4. (что). Разг. Говорить, читать громко, быстро и невыразительно’): барабанить пальцами по бедру (ЛСВ-2), барабанить по роялю (ЛСВ-3). Узуальному употреблению соответствуют и другие контексты с лексема-
ми или фразеологизмами, в которых образ музыки «погашен», «стёрт» (пели птицы, вой замогильный слушает; отставной козы барабанщик (никто)) даже в случае незначительных авторских трансформаций: напля-
сался по твоей дудке (ср.: плясать под чью-то дудку), блатная музыка (о жаргоне воров). Эти, в большинстве своем, традиционные метафоры создают естественный фон в произведениях И. Грековой, наполняя их, кроме звуков песен, пьес, шлягеров, сонат и пр., «музыкой» жизни. Насыщенный «звуковой» фон произведений «цементируют» и ме-
тонимические употребления лексем: сопрано на заводе сколько угодно, а альтов – раз, два и обчелся [1]. Такое метонимическое значение под-
черкивает смежность музыкального дара и человека как его носителя, акцентируя внимание на большей значимости таланта. Другой контекст: Скрипучее слово «буржуи!». Папа возражал: «Мы не буржуи, нет у нас ничего!» «А музыка?» – спросила тетя Поля, с ненавистью указав на пианино; «Небель-то вашу в сараюшку сволок. Тяжела твоя музыка (пианино), дери ее нечистый! Вы не взыщите, если где покорябал» [2] – отражает обыденное отношение к музыке человека из народа, его устой-
чивую ассоциацию музыки с неподъемно тяжелым инструментом. Вторая группа примеров – художественные метафоры, описываю-
щие музыку. Наиболее разнообразны контексты, в которых музыкальные объекты персонифицированы: мотив с завитушками; неотразимая, грустно-залихватская мелодия; богатый аккорд, тёплый голос, жа-
лобный дуэт, ангельское пение (эпитеты в этих контекстах основаны на ассоциативном сближении качеств музыки и характеристик человека); А слух у него и в самом деле был необыкновенный. Каждую ноту знал он в лицо и по имени; Каждую ноту он представлял себе человечком, живым существом, со своим лицом, своим именем, своим выражени-
ем лица. Одна подмигивала, другая улыбалась, третья хмурилась [2]. Такое по-человечески трогательное восприятие музыки свидетельству-
ет о значимости данной темы для автора и, как следствие, для персона-
жей. Отношение к музыке у героев И. Грековой является своеобразным маркером их ценностных качеств: значимости или никчемности. Федор Азанчевский, герой повести «Фазан», совершил главное предательство в жизни: он предал музыку, «расточил» свой талант, и это, в авторской 68
интерпретации, сродни измене близкому человеку – другу или матери: Музыка! Значила она для него, ребёнка, безмерно много. Куда больше, чем потом любовь и женщины. Сравнить музыку можно было разве с мамой. Маму он любил бесконечно [2].
Наряду с персонификацией используются метафоры воды: …Опять, уже в который раз, орган заиграл „Элегию“ Массне, но на этот раз му-
зыка меня захлестнула [1]. Дайте, дайте еще покачаться в детстве, на волне маминого поющего голоса; А он-то плыл, а он-то летел на музыке в то самое бледно-голубое небо…[2]; и зоометафоры: щебечущий звук, мелодии роились, жужжали.
Проведенный анализ обнаруживает «музыкальность» произведений И. Грековой. Использование автором «музыкальных» метафор не только помогает создавать яркие образы, но и позволяет читателю «услышать» те звуки, которые окружают героев повестей, что делает произведения более живыми и запоминающимися.
ЛИТЕРАТУРА:
1. Грекова И. Вдовий пароход. – URL: http://lib.ru/PROZA/GREKOWA/
pheasant.txt
2. Грекова И. Фазан. - URL: http://readr.ru/i-grekova-vdoviy-parohod.html
Крамарова Марина Владимировна (Москва, Россия)
ЯЗЫК ПУШКИНСКИХ ПОЭМ: ОТ «РУСЛАНА И ЛЮДМИЛЫ» ДО «МЕДНОГО ВСАДНИКА»
Тема «Язык пушкинских поэм: от «Руслана и Людмилы» до «Медно-
го всадника» выбрана нами потому, что нам интересно сравнить особен-
ности языка ранних и зрелых поэм великого русского поэта. Цель работы – понимание уникального языка пушкинских поэм.
Первой поэмой Пушкина становится «Руслан и Людмила» (1818–
1820). Она была задумана ещё в Лицее, а завершена незадолго до южной ссылки. Эта сказочная поэма рассказывает о храбром витязе Руслане, пы-
тавшемся вырвать свою возлюбленную из плена у злых сил. Исследо-
ватели отмечают глубокую оригинальность поэмы, в первую очередь, в стилевом отношении. «В 20-е годы Пушкин приходит к проблеме смеше-
ния просторечия с книжным «славенским» языком. Пушкин идет по пути стилистического сочетания «неравностей». Уже в «Руслане и Людмиле» критика 20-х годов заметила некоторые движения в эту сторону, в сторо-
ну уравнения «славенского» языка с просторечием: «От ужаса зажмуря очи»; «И шум на стогнах восстает; / В волненьи радостном народ/ Ва-
лит за всадником, теснится» [1, с. 99].
69
В «Руслане и Людмиле» Пушкин активно использует живую народ-
ную речь: «Жужжит гостей веселый круг»; «Забыты кубки круговые, / И брашна неприятны им»; «На зятя гневом распалясь»; «И сон не в сон, как тошно жить». «Пушкин тяготеет не к диалектизмам и провинциализмам, а к разговорной речи широких слоев тогдашнего общества. Живая разго-
ворная речь звучит во всех его произведениях. Уже в «Руслане и Людмиле» «объехав голову кругом», герой поэмы ей «щекотит ноздри копием», и, «сморщась, голова зевнула, глаза открыла и чихнула» [5, с. 190]».
В поэме Пушкин ярко описывает окружающую природу, используя сказочные образы, например: «Но тень объемлет всю природу, / Уж близко к полночи глухой»; «Долина тихая дремала, / В ночной одетая ту-
ман, / Луна во мгле перебегала из тучи в тучу, / И курган мгновенным блеском озаряла».
Особенностью языка поэмы является то, что сказочная реальность мо-
жет выражаться в простых словах, разговорной лексике. «В разработке условного сюжета в «Руслане и Людмиле» проступают первоначальные контуры реалистического подхода к действительности. Колоритно и сочно передано поэтом поле, усеянное костями: «Травой оброс там шлем кос-
матый,/ И старый череп тлеет в нем». А как выразителен зимний вид из окна Людмилы: «Лишь изредка с унылым свистом бунтует вихорь в поле чистом, / И на краю седых небес качает обнаженный лес» [5, с. 250].
Общество не оставило поэму незамеченной, потому что она была нова и необычна. «Эта поэма, несмотря на свой сказочный сюжет, с пол-
ным основанием может быть названа поэмой лирической, стоящей на грани лирики и эпоса. Уже в «Посвящении» к «Руслану и Людмиле» – блеск стиха, богатство и яркость метафор и эпитетов» [2, с. 51]:
Для вас, души моей царицы,
Красавицы, для вас одних
Времён минувших небылицы,
В часы досугов золотых,
Под шёпот старины болтливой,
Рукою верной я писал;
Примите ж вы мой труд игривый!
В 1820–1824 гг. Пушкин находился в южной ссылке, куда попал из-за порочащих царя стихов. Здесь он создаёт поэмы, которые принято на-
зывать «южными»: «Кавказский пленник» (1821), «Братья-разбойники» (1821–1822), «Бахчисарайский фонтан» (1821–1823), «Цыганы» (1824 г., закончена в Михайловском). Пушкин в период южной ссылки – яркий поэт-романтик. Этому спо-
собствовали и красота окружающей южной природы, и влияние роман-
тической поэзии Байрона, и, как ни странно, положение опального поэта (вероятно, сказалось увлечение Овидием). В поэмах южного периода на 70
первом плане гордый, свободолюбивый человек, находящийся в конфликте с окружающей действительностью. Пушкин создал образы романтических героев (пленник, Алеко), стремящихся порвать с цивилизацией. Язык поэм приподнятый, изобилующий яркими сравнениями, метафорами и эпите-
тами. «Пушкин любил и ценил возможности, доставляемые эпитетами: особенно обильно они встречаются в поэмах, например в поэме «Кавказ-
ский пленник» [5, с. 201]: «Воспоминают прежних дней / Неотразимые набеги, / Обманы хитрых узденей, / Удары шашек их жестоких, / И мет-
кость неизбежных стрел, / И ласки пленниц чернооких». Мы видим, что поэт-романтик словно бы одушевляет предметы, создаёт яркую, зримую картину. «Его эпитет так отчётист и смел, что иногда один заменяет целое написание» (Н.В. Гоголь, «Несколько слов о Пушкине», 1832).
В поэме «Братья-разбойники» поэт экспериментирует с разными стилями речи, сочетающими в себе просторечия и высокую лексику, на-
пример: «Тяжелым машет кистенем», «Не мучь его… авось мольбами смягчит за нас он Божий гнев!..». В письме к князю Вяземскому Пушкин признается: «Как слог я ничего лучше не писал». «В этой оценке скры-
то указание на новизну, непривычность синтеза разных типов речи. Сам поэт больше всего дорожил свободным употреблением форм просторе-
чия в этой поэме» [1, с. 101]. Известно, что Пушкин предлагал Бестужеву напечатать отрывок поэмы в «Полярной звезде», «если отечественные звуки: харчевня, кнут, острог не испугают нежных ушей читательниц» (13 июля 1823 г.).
Однако не всем смешение стилей казалось хорошей идеей. «Позднее Белинский, отрицательно оценивая поэму «Братья-разбойники» с точки зрения русского литературного языка 30-40х годов, отмечал в ней как не-
достаток стилистические противоречия: «Язык разбойника слишком вы-
сок для мужика, а понятия слишком низки для человека из образованного сословия. Отсюда и выходит декламация» [1, с. 102]. Например: «Уже мы знали нужды глас; Он умирал, твердя всечасно; Без чувств, исполненный боязни, брат упадал ко мне на грудь».
Ещё находясь в южной ссылке, Пушкин начинает тяготиться узкими рамками романтизма. Его не удовлетворяет отвлечённая образность. Он стремится к такому синтезу, который позволил бы выразить всё богатство жизненных впечатлений, мыслей, чувств. Пушкин начинает поэму «Цы-
ганы», которую можно назвать «прощанием с романтизмом». Алеко – во-
левой человек, бросающий вызов судьбе. И в то же время он эгоист, не умеющий ладить с людьми. Это противоречие делает характер героя тра-
гическим. При этом он живёт в гостеприимном таборе цыган – с людьми простыми и вольными. «И по содержанию, и по художественному мастер-
ству «Цыганы» – наиболее зрелая из романтических поэм Пушкина… Народность содержания проявляется в народности формы, что особенно чувствуется в привлечении фольклорного материала. Это песни «Птичка 71
Божия», «Старый муж, грозный муж» и цыганская хороводная песня» [4, с. 35]. В речи старого цыгана мы узнаём авторский голос. В поэме за-
метно стремление Пушкина к описанию бытовых подробностей цыган-
ского табора в сдержанной реалистической манере: «Мужья и братья, жёны, девы,/ И стар и млад вослед идут, / Крик, шум, цыганские припе-
вы, медведя рёв…». «Реалистические картины жизни цыган в сочетании с общим романтическим пафосом делают её неповторимо-своеобразной» [4, с. 36]. Эта неповторимая своеобразность выразилась в замечательном языке: «Он любит их ночлегов сени, / И упоенье вечной лени, / И бедный, звучный их язык»; «Все тихо; ночь. Луной украшен / Лазурный юга не-
босклон».
Начиная с 1825 года (год выхода I главы «Евгения Онегина»), реализм охватывает собою все жанры пушкинского эпоса. «Иные нужны мне кар-
тины:/ Люблю песчаный косогор, / Перед избушкой две рябины, / Калитку, сломанный забор…». Поэт пишет «Графа Нулина» (1825), где показывает нравы провинциальной усадьбы, и «Домик в Коломне» (1830), в которой зримо представлен мещанский быт убогой провинциальной окраины. В этот период «Пушкин тяготеет не к диалектизмам или провинциализмам, а к разговорной речи тогдашнего общества» [5, с. 190].
Поэма «Граф Нулин» отличается живой разговорной речью: «Ната-
лья Павловна к балкону / Бежит, обрадована звону, / Глядит и видит: за рекой / У мельницы коляска скачет…»; «Борзые прыгают на сворах, / Выходит барин на крыльцо, / Всё, подбочась, обозревает»; «В последних числах сентября / (Презренной прозой говоря)»; «Сгорел граф Нулин от стыда, / Обиду проглотив такую»; «Когда коляска ускакала, / Жена все мужу рассказала».
«Домик в Коломне» содержит, наряду с разговорной лексикой, и бран-
ные слова: «Он вынянчен был мамкою не дурой»; «Из мелкой сволочи вербую рать»; «Сам в толпу не суйся». Данные поэмы имели шутливый характер, а потому вполне естественны здесь подобные выражения.
В 1828 году Пушкин пишет поэму «Полтава». Это единственная исто-
рическая поэма в творчестве поэта. Особенность языка поэмы в том, что здесь на первый план выходят архаизмы, церковная лексика. «Характер-
но, что в речах Мазепы церковно-славянская патетика окружает образы царя, власти, трона. Церковнославянизмы перенесены в язык торже-
ственных правительственных манифестов» [1, с. 143]. Например: «Былое время нам приспело;/ Борьбы великой близок час;/ И знамя вольности кровавой / Я подымаю на Петра. / И скоро в смутах, в бранных спорах, / Быть может, трон воздвигну я». Однако Пушкин не забывает и про на-
родную речь. «Тяготение к просторечью и простонародности есть и в Полтаве, например: «И с диким смехом завизжала» [1, с. 444]». Вот это слово – «завизжала» – многие критики тогда ставили Пушкину в вину, поскольку оно «снижало» характеристику героини.
72
Одной из последних поэм Пушкина, и, возможно, самой знаменитой, стал «Медный всадник» (1833). Здесь взаимодействуют сказочный, ми-
фологический и реалистический планы изображения. В основе сюжета – контраст, противопоставление верховной власти и жизни простого чело-
века. Именно поэтому в поэме много сравнений. «Сравнения Пушкина приобретают и глубокий социально-политический смысл. Таково, на-
пример, знаменитое сравнение коня фальконетова памятника с Россией: «Куда ты скачешь, гордый конь, / И где опустишь ты копыта? / О, мощ-
ный властелин судьбы! / Не так ли ты над самой бездной / На высоте уздой железной / Россию поднял на дыбы?» [5, с. 208]. Поэма говорит о судьбе простого человека, и язык повествования становится бытовым, почти «прозаическим»: «Лотки под мокрой пеленой, / Обломки хижин, брёвны, кровли, / Товар запасливой торговли, / Грозой снесённые мосты, / Гроба с размытого кладбища…». Таким образом, язык поэмы вместил в себя и торжественную лексику, и разговорную, бытовую. «Состав пуш-
кинского словаря беспредельно гибок и меняется…. в зависимости от изображения» [5, с. 193].
Выводы.
1.Особенности языка пушкинских поэм связаны с особенностями жанра: «Руслан и Людмила» – шутливая авантюрная поэма; «Кавказский пленник», «Бахчисарайский фонтан» – романтические поэмы; «Граф Ну-
лин», «Домик в Коломне» – шутливые поэмы; «Полтава», «Медный всад-
ник» – героические поэмы.
2. Язык ранних поэм – выражение романтического стиля. Он изобиловал яркими метафорами, красочными эпитетами, сравнениями и соответствовал условности повествования. «В ту пору мне казались нужны/ И моря шум, и груды скал, / И гордой девы идеал, / И безымянные страданья…»
3. Язык поздних поэм получает иные краски: он становится строже, прозаичнее, конкретнее – «Иные нужны мне картины…». «Точность, сжатость и простота», характерные для прозы Пушкина, становятся опре-
деляющими и в поэмах зрелого периода творчества.
ЛИТЕРАТУРА:
1. Виноградов В.В. Язык Пушкина. Пушкин и история литературного языка. – Моск ва–Ленинград: ACADEMIA, 1935. – 462 с.
2. Городецкий Б.П. Лирика Пушкина. – Ленинград: «Просвещение», 1970. – 184 с. 3. Пушкин А.С. Полное собрание сочинений в десяти томах. // Т. 3. Поэмы. – М.: Изд-во Академии Наук СССР, 1963.
4. Хмарский И.Д. Народность поэзии Пушкина. – М.: «Просвещение», 1970. – 128 с.
5. Цейтлин А.Н. Мастерство Пушкина. – М.: «Советский писатель», 1938. – 363 с.
73
Крот Александра Александровна (Минск, Беларусь)
ОСОБЕННОСТИ ХРОНОТОПА В ПОВЕСТИ В. КОРОТКЕВИЧА «ДИКАЯ ОХОТА КОРОЛЯ СТАХА»
Повесть В. Короткевича «Дикая охота короля Стаха», на наш взгляд, очень необычна по структуре хронотопа. Хронотоп (греч. chronos – вре-
мя, topos – место) – понятие, введенное М.М. Бахтиным в литературо-
ведение для обозначения «существенной взаимосвязи временных и про-
странственных отношений, художественно освоенных в литературе» [3, с. 1173]. Построение сюжета повести В. Короткевича «Дикая охота короля Стаха» напрямую зависит от пространственно-временных особенностей. Для начала кратко рассмотрим сюжет повести. События происходят в конце XIX века. Молодой фольклорист Андрей Белорецкий ездит по всей Беларуси и собирает народный фольклор. Но однажды ночью он случай-
но попадает в болотную местность, чуть не погибает там, а выбравшись, ищет ночлега. И тут Андрей Белорецкий находит какое-то поместье, ста-
рый усадебный дом, и просится переночевать. Ему не отказывают, и он попадает внутрь этого старого дома. Там Андрей знакомится с хозяйкой усадьбы, Надеждой Яновской, представительницей очень древнего дво-
рянского рода, которая рассказывает ему страшную легенду 300-летней давности про «дикую охоту». Вся округа поместья насыщена страхом и призраками «дикой охоты», Болотного Человека, которых молодая хозяй-
ка поместья видит каждую ночь и страшно боится. Их начинает видеть и Андрей Белорецкий, однако не может объяснить эти явления. Его мучает вопрос: «Они настоящие или кто-то специально разыгрывает этот спек-
такль?». Затем происходит гибель соседа и родственника Надежды, Ан-
дрея Светиловича. И вот, наконец, становится ясно, что эти привидения – всего лишь маскарад, разыгранный для того, чтобы хозяйка Болотных Елей сошла с ума, и потом наследники быстро заполучили поместье! Де-
таль с необычным маскарадом говорит о том, что в настоящем времени появляется воплощение другого времени через осуществление действий того времени. Воплощается в жизнь старинная легенда, а значит, на миг приходит то время! Кроме того, герои этого произведения постоянно свя-
заны с тем временем: они – потомки тех действующих лиц, что участво-
вали, по легенде, в «дикой охоте». И живут они тем бытом, тем видением мира, теми традициями. Именно поэтому пространство одного времени наполнено и насыщено деталями другого времени. Можно заметить, что само пространство во время всего повествования резко не меняется, там 74
всего лишь несколько передвижений героев: 1) приезд в усадьбу главно-
го героя; 2) незначительные передвижения пешком по самой усадьбе и окольным местам; 3) поездка в поветовой городок для разбирательства с судьей. Поэтому пространство произведения довольно однообразно. Од-
нако параллельно с пространством, в котором находится герой, существу-
ет пространство старинной легенды, вставленной в произведение, кото-
рая поначалу существует отдельно. Её пространство также однообразно: действие происходит на болоте, и заметных передвижений героев леген-
ды также не обнаруживается. За столетия в этой округе, в этом болотном краю ничего не изменилось. Те же усадебные дома вот уже столетиями стоят здесь, живут дворяне тех же фамилий, традиции у них сохранились, (вспомним бал в доме Яновской), даже посуда с того времени осталась:
« Гэта ўсё апошняе з тых прыбораў, якія засталіся ад продка, Рамана Жысь-Яноўскага. Але ходзіць недарэчнае паданне, быццам гэта падарунак яму… ад караля Стаха» [1, с. 27].
Надежда на балу танцует в старинном платье времен «дикой охоты». И таких примеров можно привести много. Из этого следует: если про-
странство кардинально не меняется за столетия, то старое время (время легенды) может ожить! Потому что пространства и одного, и другого вре-
мени одинаковы. И, значит, есть все условия для оживления прошлого, для внедрения иного времени с одинаковым пространством, ведь время в данном произведении зависит от пространства. Пространство болота, на котором и происходит «дикая охота», тоже столетиями не меняется, а значит, здесь тоже можно оживить прошлое! Мы уже замечали, что пространство обеих структур разного времени – легенды и нынешнего времени – простое, без изменений на протяжении как и времени дей-
ствия, так и на протяжении последующего времени. Но если происходит слияние обоих времен – времени легенды и времени нынешнего, то по-
лучается очень необычный эффект: вновь как бы возвращается прошлое, и этим преобразовывается пространство! Именно в этом и заключается вся оригинальность данного произведения: задумка воплотить прошлое в настоящем, пространственные условия которого соответствуют дан-
ной задумке, реальное воплощение задуманного, и, как следствие, про-
никновение одного времени в другое! Тогда пространство и время при этом слиянии становятся оригинальными. Это проникновение одного времени в другое оригинально и тем, что оно происходит без каких бы то ни было особых средств, полностью изменяющих время: например, машины времени. Однако эффект при этом становится ещё сильнее: все это кажется читателю или свидетелю невозможным, ведь он осознает, что само настоящее время официально не меняется, но в то же время он видит вещи из другого времени и не может это объяснить! Если бы герой просто совершил перемещение во времени, например, с помощью машины времени, как это делает главный герой повести Кира Булыче-
75
ва «Сто лет тому вперед» Коля Наумов, то эффект удивления героя был бы меньшим: в такой ситуации он бы осознал, что просто время полно-
стью изменилось – другой год, другой век, вот и неудивительно, что есть какие-либо изменения в знакомом пространстве. «Если время в повести усложнено колебаниями: на сто лет вперед, затем на сто лет назад, то про-
странство в этом произведении одно – это город Москва. Но оно транс-
формируется под воздействием времени. Машина времени же позволяет увидеть эти пространственные трансформации» [2, с. 128]. Именно то, что пространство старинной легенды и пространство настоящего време-
ни совпадают, позволяет усилить эффект присутствия другого времени. Пространственно-временная структура произведения как нельзя лучше раскрывает нам сюжет повести. Ведь если бы не было оригинальных преобразований в пространстве и времени в данном произведении, то не удалось бы воплотить задумку оживления легенды, и не сложился бы сю-
жет. Можно рассмотреть ход сюжета повести, используя нами найденные особенности: 1) главный герой проникает в пространство, где постоянно происходит слияние времен (явления другого времени происходили и до его приезда); 2) главный герой осознает и воочию видит слияние двух времен, и подчеркивает одинаковость обоих пространств – пространства легенды и пространства нынешнего времени; 3) главный герой удивля-
ется, как такое происходит, и именно это удивление, этот тип осознания преобразованной действительности, подталкивает героя на расследова-
ние происходящего (это тоже одна из особенностей сюжета данного про-
изведения); 4) расследуя, герой находит путь и причину слияния времен, затем устраняет источник, так как это явление пагубно влияет на герои-
ню повести Надежду, в этом и главная цель расследования. Все эти дета-
ли – подробности пространственно-временной структуры и подробности расследований главного героя зависят друг от друга, они и формируют сюжет. В заключение хотелось бы сказать, что сюжетно-композиционные особенности данного произведения напрямую зависят от хронотопа.
ЛИТЕРАТУРА:
1. Караткевіч У. С. Дзікае паляванне караля Стаха. – Мінск: Беларусь, 2008. – 142 с.
2. Крот А. А. Художественное пространство и время в произведении Кира Булычева «Сто лет тому вперед». // Славянская культура: истоки, тра-
диции, взаимодействие. Материалы Форума молодых ученых Междуна-
родной научно-практической конференции «XI Кирилло-Мефодиевские чтения» (Москва, 18-19 мая 2010 г.). – М:. ИКАР, 2011. – 664 с.
3. Литературная энциклопедия терминов и понятий. / Под ред. А.Н. Николюкина. – М.: НПК «Интерлвак», 2001. – 1600 с. 76
Ляхта Елена Анатольевна (Оренбург, Россия)
ЯЗЫКОВЫЕ МАСКИ ИВАНА ГРОЗНОГО
В ПОСЛАНИИ В КИРИЛЛО-БЕЛОЗЁРСКИЙ МОНАСТЫРЬ
Отличаясь особым религиозным фанатизмом, сочетающимся с необык-
новенным злодейством, Иван Грозный сочетал свои посты, молитвы, ноч-
ные и дневные бдения со специфической верой в Бога, нередко выливав-
шуюся в своеобразную игру в «игумена» со своими «монахами» – оприч-
никами. Всё это усиливало уже проявившуюся конкуренцию светской и церковной власти и определяло особые отношения великого князя и уже к тому времени «царя Иоанна Васильевича всеа Руси» к церкви и к её слу-
жителям. Не терпя изменников − в его грозное время скрытных, − Иван IV не мог выносить и тех священников, которые терзали его нечистую со-
весть, пытаясь ценою своей жизни удержать жестокость царя и уберечь Русь от гибели. Однако болезненная подозрительность и жестокость Ива-
на Грозного в определенной степени имела под собой почву − владыки монастырей, не вступая в открытую «прю» с царем, всегда были готовы его предать. Именно в такой период укрепления отдельных монастырей, и, прежде всего, Кирилло-Белозерского монастыря, Иван IV уже в полной мере проявивший себя как тиран [1, с. 69] пишет свое послание (1573 г.). Он обеспокоен самостоятельностью монастырей и их финансовой неза-
висимостью от него − наместника Бога на Руси − в результате «бегства капиталов» тех бояр, которые боялись опричнины и, скрываясь от нее, по-
стриглись в монахи.
Зачинатель публицистического стиля в русском языке, Иван Грозный всё свое послание выстраивает на контрастах, которые должны были вну-
шить читателю правоту царя, а обращение к игумену Козме было лишь поводом провозгласить свою позицию на всю Русь, и именно поэтому его послания разошлись в большом количестве списков. Начинается послание в традиционных формах челобитной, где ука-
зывается две стороны. Челобитчик − царь и великий князь, что уже само по себе является оксюмороном, и возвышенный в наименовании препо-
добный игумен Козма с братиею – «свет мирянам», «наш государь», «на-
ставник и вож и руководитель» [2, c. 162]. За «реквизитами» в послании следует ряд унижений автора, свойственных книжникам, приступающим к жизнеописанию святых: «грешный, окаянный, скверный, недостой-
ный» − вот лишь часть эпитетов, приписываемых Грозным самому себе пред «стопами честных ног иноков-ангелов, свету мирянам» [2, c. 162]. Одна из самых сильных инвектив средневековья − «пес смердящий» в отношении автора послания лишь подчеркивает невозможность учения 77
и наказания Грозного по отношению к своим государям − монахам. При-
знаваясь в «пьянстве, в блуде, в прелюбодействе, в скверне, во убийстве, в граблении, в хищении, в ненависти, во всяком злодействе», Иоанн – «грешный, скверный, нечистый, душегубец» – смиренно просит насель-
ников Кирилло-Белозерского монастыря в «сем многомятежном и жесто-
ком времени» [2, c. 162–163] стать его наставниками, учителями и про-
светителями, простив его за дерзость обращения к святым.
Пересыпая свое послание цитатами из священного писания, обраща-
ясь к святому чудотворцу Кириллу, основавшему монастырь в начале XV века, ко всей «пречистой обители Пречистой Богоматери», Иоанн выка-
зывает желание постричься в монахи именно в этом святом месте − «и мне мнится, окаянному, яко исполу (наполовину) есмь чернец» [2, c. 164]. Именно это причисление к братии дает основание царю вмешаться в жизнь монастыря, где всё идет не по уставу. Многочисленные примеры из жития святых определяют главную мысль Ивана Грозного: святые страдали из-за самых малых дел, поэтому славный своими устоями мона-
стырь не должен предавать заветов чудотворца Кирилла ни ради серебра, как Иуда, ни ради своих прихотей.
И тут же великий князь называет виновников растления монастырского устава − Анну и Кайафу, то есть Шереметева и Хабарова, и Пилата – Варлама Собакина [2, c. 167]. Сравнение бывших бояр, а теперь иноков монастыря с иудейскими первосвященниками, погубившими Иисуса Христа, становится поворотным моментом всего послания. Роли меняются − ¾ объема текста те-
перь посвящено скрупулезному перечислению слабостей, метаний и упадка всего монастырского устава от бояр, победивших иноческое житие своими «распутными уставами»: «не они у вас постриглися − вы у них постриглися» [2, c. 169]. Иоанн подчеркивает, что такой «добрый устав» мирян побеждает во всех крупнейших обителях Руси, о твердости веры которых можно теперь прочитать только в житиях их святых. Как Анна и Кайафа погубили Христа, так и Шереметев и Хабаров всколебали и губят русскую церковь, хотя везде и всегда «свои Шереметевы и Хабаровы были» [2, c. 174]. Иоанн IV пока ещё признаёт «отцов святых» и речи свои «безумным суесловием», но уже указывает на то, что «вы мя понудисте» высказать всё. Именно высказать, так отчётливо слышится голос грозного царя с его многочисленными вопро-
сами: «отдуху нет, таки Собакин и Шереметев! А я им отец ли духовный, или начальник? Но доколе молвы и шептания…? И чего ради? – злобесного ради пса Василья Собакина… Или бесова сына Иоанна Шереметева? Или дурака для и упиря Хабарова?» [2, c. 175]. Беспомощность святых отцов перед «поругателями иноческого жи-
тия» дает возможность Ивану Грозному сыграть новую роль − спасите-
ля церкви, долженствующего прекратить «смуты, суету, мятеж, распри, нашептывания и празднословия» [2, c. 175]. Теперь уже в полной мере работает не «пряник», а «кнут» в державной руце истинного защитника 78
церкви «всеа Руси». Тем более, что Иван Грозный ясно обозначает, что монахи крупнейшего монастыря Руси ни государя не боятся, ни бога, а «Шереметев сидит в келии что царь» и все к нему ходят и ведут себя как в миру [2, c. 177]. Сбросив языковую маску смиренного и грешного чело-
битчика, великий князь со всем светским размахом клеймит и монахов-
бояр, и чернецов − «поругатели иноческому житию» [2, c. 175], «подоб-
но иконоборцам», посеявшим «семена злочестия» [2, c. 176], не могут зваться отцами в святой обители, благочинность которой погибает, как пал Царьград под турками.
Истребление благочестия − это уже проблема государева. Изощрённая риторика Грозного с многочисленными библейскими метафорами через усиление ужасов грешной жизни, через образы страшного суда приводит к тому, что царь, подобно Богородице, Христу и двенадцати апостолам, судит всю русскую церковь. И здесь уже можно «плюнуть и браниться» [2, c. 190], потому что «надокучило − иноческое житие – не игрушка», а о «разорителях церковных царь не желает безлепицы читать, нет до того дела» [2, c. 192]. Теперь уже царь обличает «брань» и «безумные гла-
голы», «прелести» и «блядословие» Шереметева и Собакина, которые и с «отъятием влас» не прекратились [2, c. 179]. Иоанн как грозный су-
дия обличает монашество, погрязшее в пьянстве, чревоугодии, неравен-
стве и богатстве. Место иерарха становится лакомым для бояр, которые «мздятся богатства сана ради» [2, c. 184]. Всё это не устраивает Ивана IV – «мирскому бо мирская подобает строити, а иноку иноческий путь строити», по-другому – «хульно и проклято», «погани поношают» [2, c. 185]. Чеканная отповедь нашкодивших чернецов заканчивается нежела-
нием царя заниматься монастырскими безлепицами, в том числе и теми, которые он сам видел – «по четкам матерны лают». Но Иоанн Грозный делает последнее предупреждение и велит писание своё «по слогням раз-
уметь» [2, c. 182].
Безупречная логика послания, подкрепленная сакральными приме-
рами и доводами, переросшая в чеканную отповедь великого князя до-
кучливым монахам, погрязшим в мирской суете, ругающим церковные святыни, несомненно, стала причиной появления в народном сознании противоречивого портрета Иоанна Грозного − жестокого, но справедли-
вого царя. ЛИТЕРАТУРА:
1. Карамзин Н.М. История государства Российского. – Т. IX–XII.– Ка-
луга: Золотая аллея, 1993. – 592 с.
2. Послание Ивана Грозного в Кирилло-Белозерский монастырь // По-
слания Ивана Грозного / Подг. текста Д.С. Лихачёва и Я.С. Лурье, под ред. В.П. Андриановой-Перетц (репринтное воспроизведение издания 1951 г.). – Санкт-Петербург: Наука, 2005. – С. 162–194.
79
Неделько Анастасия Владимировна (Новосибирск, Россия)
ГРАФФИТИ г. НОВОСИБИРСКА И КУЛЬТУРА ПИСЬМЕННОЙ РЕЧИ
В современной российской социальной и речевой среде выявляются новые и переосмысливаются известные явления [1, с. 35]: в частности, развитие информационных технологий привело к созданию иных форм коммуникации (общение в социальных сетях, блогах, SMS-переписка). Особое место в этом ряду разновидностей естественной письменной речи занимает граффити, которое является современной мутацией тради-
ционного для русской субкультуры «заборного письма».
Несмотря на свою маргинальность, граффити становится объектом лингвистического исследования и признано формой «речевой деятель-
ности, которая подразумевает под собой отсутствие промежуточных ин-
станций (корректоров, редакторов) между отправителем и реципиентом» [2, c. 9-12]. Граффити сегодня являются неотъемлемой частью городской эпиграфики («Лена, почему ты такая недоступная?!»; «качай железо»; «Life means nothing for me without you…» («жизнь ничего не значит без тебя»); «Бердск рулит!»). Но, к сожалению, не лучшей ее частью, прежде всего, потому что надписи зачастую «пестрят» многочисленными ошиб-
ками (например, «В. Цой жыв»). Именно этому – культурно-речевой со-
ставляющей граффити – посвящен наш доклад. Исследование проведено на аутентичном материале г. Новосибирска (190 граффити). Единицей наблюдения считается цельная по сюжету гра-
фическая композиция – надпись и/или рисунок на каком-либо материаль-
ном носителе. С позиций этикетного аспекта культуры речи их можно разделить на 2 группы: неивективные и инвективные, т. е. содержащие обсценную: («БОРЯ косая херня», «серьгу в ухе носят только пираты и пидоры, а корабля за окном я не вижу!») и инвективную лексику: «Оля КРЫСА!», в том числе призывы экстремисткой направленности «Бей жи-
дов – спасай Россию!» (этнофолизм жид в литературе по юрислингвистике квалифицирован как оскорбление). По нашим наблюдениям, инвективные граффити сосредоточены в наиболее неблагополучных районах города.
С точки зрения нормативного аспекта, соответственно выделяются: грамотные и неграмотные тексты граффити. Различные нарушения пись-
менных норм допущены в 47 надписях (это 25% от общей выборки), из них пунктуационные ошибки отмечены в 35 граффити, орфографиче-
ские – в 12. Наиболее частотными из пунктуационных ошибок является пропуск знака при обращениях: «Анюта (?) выходи ЗАМУЖ за меня». Надо отме-
80
тить, что компенсацией знака в некоторых случаях можно считать шриф-
товое выделение обращения: «ЛЮДАШКА я тебя ЛЮБЛЮ! выходи за меня», или особую композицию записи с «выносом» обращения в отдель-
ную строку: «СОЛНЫШКО С днем рождения!».
Вторая по частотности пунктуационная ошибка касается употребле-
ния тире: либо его пропуск («Универ (?) дом»), либо немотивированная правилом постановка («Пьяная Россия – богатой не будет!»). Более пеструю картину дает материал в отношении орфографических ошибок. Нарушаются правила написания приставки с-: «Здохни Билан», непроверяемых безударных гласных: «Бериги себя, маладой!»; слитное / раздельное написание НЕ: «ЗаБери себе Вторую половину Моего серд-
ца!!! Я нежадина =)»; «через задор нелезть» (описка в слове забор).
Грамматические нормы тоже часто не соблюдаются. При отсутствии нормативной пунктуации надписи, в которых нарушены грамматические правила, могут интерпретироваться по-разному. Например: «Я люблю Ко-
пылова Света…» можно понимать как признание в любви к Копыловой Свете (с нарушение нормы управления) или, что менее вероятно, как ее признание в «безадресной» любви. Варианты истолкования смысла допускают и контексты типа: «Всё, будет хорошо!!!». С одной стороны, знак между подлежащим и сказуе-
мым может стоять во фразе по ошибке, незнанию пишущего (а между тем пишущий хотел выразить надежду на будущее). С другой стороны, прочтение со знаком не бессмысленно и вполне допустимо: всё плохое закончилось, теперь будет только хорошо. Ненормативное написание «Храм сотоны» (на стене женского туале-
та в архитектурной академии г. Новосибирска) может объясняться аллю-
зией к песне «Храм Сотоны» (в исполнении группы Tenebraectum) или обращением к прецедентному факту – Церкви Сатаны, первой официаль-
но зарегистрированной организации, заявившей о сатанизме как своей идеологии, в которой сатанизм не «классическое» поклонение дьяволу, а свобода от христианских догм.
Нарушаются традиционные правила употребления строчной и про-
писной букв, чаще всего в антропонимах: «I love ксюшу» или «женя + ира х». В отличие от неграмотных признаний в любви, инвективные по-
слания, как правило, написаны грамотно: «Сухарь – козел!!!». Анализ контекстов граффити позволяет установить закономерность: сильные и благородные чувства (любовь, дружба) иногда подавляют контроль пишу-
щего, он забывает о правилах письма (но не всегда, ср.: «Ксюша! С Днем Рождения!!! Я тебя люб лю»), негативные эмоции, напротив, оформля-
ются корректно с точки зрения нормативных канонов письменной речи.
Некоторые ошибки являются фактами языковой игры и «работают» на привлечение внимание адресата, например, для выражения критического от-
ношения к долгострою: «Незаконное стоительство – худшее вредитель-
81
ство!» – негативная оценка поддерживается экстралингвистической ситуа-
цией (речь в данном случае идет о замороженной стройке в лесной зоне).
Граффити у мехового салона «мех – это убийсто» можно объяснить иллокуцией автора сообщить следующее: убийсто = убий сто = убей сто, т. е. подчеркнуть массовое истребление животных в целях изготов-
ления кожаных и меховых изделий.
Как свидетельствуют многочисленные примеры, автор граффити не всегда следит за правильностью выражаемых мыслей: допускает ор-
фографические и пунктуационные ошибки, употребляет инвективы и бранную лексику, прежде всего потому, что эта речевая деятельность не-
подцензурна и неконтролируема, а собственной лингвистической и куль-
турной компетенции автору граффити явно недостаточно (хотя вряд ли уместно обсуждать культурный уровень человека, пишущего на заборе, стене гаража или нефасадной стене жилого дома, так как неразвитость коммуникативных и культурных компетенций граффитиста очевидна).
Противоречивое отношение к данному явлению городского («верти-
кального») ландшафта обусловливает общественное признание (и в стра-
не, и в мире) граффити как особой формы уличного искусства. Наша картотека действительно дает не только примеры разнузданного ванда-
лизма и хулиганства, но и ярких, оригинальных, интересных работ. Кро-
ме того, встречается довольно много грамотных надписей (их в нашей картотеке подавляющее большинство – 74%), некоторые из которых име-
ют философский смысл и читаются как афоризмы: «САМЫЕ ГЛАВНЫЕ ВЕЩИ НА СВЕТЕ – ЭТО НЕ ВЕЩИ»; «ИЗМЕНИ СОЗНАНИЕ»; «ВОД-
КА – ЭТО ЯД, БАБЫ – ЭТО ЗЛО».
ЛИТЕРАТУРА:
1. Демин А. А., Кашкин В.Б. Взаимодействие языка и среды в текстах граффити // Язык, коммуникация и социальная среда. – Воронеж, 2001. – С. 15–19.
2. Лебедева Н.Б., Зырянова Е.Г., Плаксина Н.Ю., Тюкаева Н.И. Жанры естественной письменной речи. – М., 2010. – 256 с.
Овод Александра Владимировна (Москва, Россия)
ВЛИЯНИЕ ЗВУКОВЫХ СОЧЕТАНИЙ НА СОЗНАНИЕ ЧЕЛОВЕКА
Поскольку личный опыт человека откладывается в подсознании, то логично предположить, что именно на базе этого опыта формируются ас-
социации, вызываемые как звуками речи, так и фоновыми звуками (т.е. звуками живой и неживой природы, неизвестного языка, журчания, ур-
82
чания и т.п.). Каким же образом можно определить смысл фразы, рас-
сматривая связи услышанных фонетических единиц? Ведь помимо слов, которые мы распознаем, наше подсознание воспринимает и другие, ме-
нее значимые в отношении смысла сигналы; составляющие звука; шумы, осложняющие тон. В давние времена человек искренне верил в магическую, сверхъесте-
ственную силу слова, он обращался к природе и богам, после чего про-
являл себя как самодостаточную личность, получив после «общения с высшими силами» уверенность в своих силах, «зарядившись энергией». Небезызвестны «исцеляющие» свойства проповеди, рождающие мысль о том, что правильно подобранные слова могут иметь нужное в данный момент человеку значение. Но слова сами по себе не могут обрести силу. Сильными бывают лишь слова с наложенными на них специально или интуитивно подобранными признаками и свойствами, вызывающими соответствующие ассоциации и составляющими качество слова как та-
ковое. Назовем их «суперсловами». Сам того не подозревая (интуитив-
но, вследствие глубокого самоощущения себя в гармонии с природой), древний человек создавал суперслова, искренне веря в их магию, наделяя их некими качествами. Это можно наглядно увидеть на примере произ-
несения древним человеком заклинания (текста-обращения) – человек выстраивал слова в определенном ритме, что задавало внутреннюю ви-
брацию, которая чем глубже затрагивала внутренние его органы, тем бо-
лее сильный достигался эффект (стоит послушать мурлыканье кошки и почувствовать действие издаваемых животным звуков). Также это можно проследить в неистовых плясках древних заклинателей. Таким образом, ритм как наложенное свойство буквально перестраивал человека, рождая его в новой ипостаси, обновленного и знающего больше, чем до произ-
несения заклинания. Несомненно, здесь можно усмотреть синкретизм действа, однако разлагая его на составные части, можно выделить и не-
которые признаки, обуславливающие влияние на сознание человека. Рас-
смотрим другую сторону предложенного примера. Важное значение в произнесении чего-либо играет тоновая модуляция. Произношение древ-
ним человеком заклинания было мало модулируемо в отношении тона – для подобных текстов была характерна монотонность и вследствие этого снижающаяся смыслоразличительная способность слов. Помимо этого, человек мог говорить довольно громко, и тогда его заклинание (текст) превращалось в обычный шум, переходящий в гул. А эффект достигался требуемый. Это доказывает то, что в этом случае не столь важна смыс-
лоразличительная способность слов, сколько сила суперслов. Наложение на текст монотонности его преобразило, наделило силой. В то же время известно, что модуляция голосом помогает удержать внимание слушаю-
щих, то есть тоновая модуляция способствует повышению смыслоразли-
чительной способности не только слов, но и слова, поскольку монотон-
83
ность в отношении одного слова – отдельно рассматриваемое явление, переходящее в силовую способность звуковых сочетаний. Здесь накла-
дываемые признаки будут рассматриваться несколько иначе. Логическое ударение, смысловое ударение, сила выдыхаемого воздуха, намеренные аспирации, назализации, фарингализации, палатализации, лабиализации, веляризации, ларингализации, да даже проводимость, влажность и тем-
пература воздуха, – все это и не только придает слову дополнительный смысл и силу.
Зачастую человек не задумывается о качестве его речи и о силе, кото-
рой он ее наделяет, он называет это явление «вложением души», «расска-
зать с душой». Однако такое определение не обделено излишним синкре-
тизмом и экспрессивностью. Человек накладывает на слова некоторые свойства в определенной степени так хорошо, как он способен владеть собой, своим внутренним состоянием, ведь в «производстве» суперслов участвует весь его организм, сообщая те или иные качества слову. Поэто-
му такую большую популярность имеют советы о естественности речи, так наше мудрое и самодостаточное подсознание как способное функ-
ционировать единственно правильно может привносить в слова именно тот смысл, который мы хотим ими передать, не нагружая нас работой по созданию суперслов. Однако способность осознать качественную силу суперслов хотя и является работой с подсознанием, но и в то же время помогает нам более полно и рационально использовать слова. Не стоит воспринимать анализ влияния тех или иных признаков на наше сознание как практическое руководство манипулятора, ведь слушающий человек (если таковой есть, поскольку монологическая работа имеет другую на-
правленность) также имеет подсознание, которое, в отличие от сознания, ясно распознает всю наложенную «мишуру» и создает у адресата соот-
ветствующее впечатление, вызывает эмоции, которые помогают ему за-
щититься от проникновения в личное неприкосновенное. Использование суперслов должно облегчить человеку смыслоразличительную работу и обеспечить глубокое понимание услышанного и сказанного. Возникает резонный вопрос – применимо ли понятие суперслова к тексту написанному или напечатанному? Исследователь русского фоль-
клора, Д.Н. Фатеев отмечает, что многие взрослые исполнители устного народного творчества считают, что тексты воспроизводимых ими про-
изведений должны быть написаны, а не напечатаны – они видят в этом некую силу, без которой их творчество потеряет всякий смысл. На это, несомненно, следует обратить внимание, поскольку эмоции создает под-
сознание, которое, безусловно, правильно оценивает воспринятое. Это несложно объяснить – один и тот же написанный текст отличим от текста, написанного другим человеком из-за различий в почерке, силы давления на пишущий инструмент, то есть из-за психофизиологических особенно-
стей человека. Таким образом, написанный текст сохраняет в себе некие 84
свойства, налагающие на него определенный смысл, то есть написанный текст является сосредоточием суперслов, пусть и с характерными особен-
ностями. Но что же такое есть каллиграфия как образец написания слов? Какой смысл она в себе таит? Наверняка бы графологи отметили плав-
ность линий, округленность букв, в то время как у подавляющего боль-
шинства людей присутствуют противоположные признаки в написании текста. Можно ли считать каллиграфию азбукой сложения суперслов? И почему людям нравится красивый почерк? Если написать текст кал-
лиграфически, то он действительно будет положительно воспринимать-
ся людьми, то есть эстетическая функция каллиграфии защищает текст от наложения, сосредотачивая внимание людей на красоте почерка и на смысле текста. Таким образом, каллиграфия – прибежище тех, кто не хо-
чет создавать суперслова, привнося в текст индивидуальное. Существо-
вание двуполярности понятия дает ему право на существование, но если один полюс понятен, то другой таит в себе множество вопросов. Суперсловами пользуются все. Они имеют тембр как качественную органолептическую окраску и зону (от др.-греч. ζώνη – пояс) как коли-
чественную характеристику ступеневых качеств музыкальных звуков, определяющую отношения между элементами музыкального звука как физического явления (частотой, интенсивностью, составом звука, про-
должительностью) и его музыкальными качествами (высотой, громко-
стью, тембром, длительностью) как отражениями в сознании человека этих физических свойств звука (понятие зоны введено Н.А. Гарбузо-
вым). Соответственно, ассоциативное восприятие тембра и зоны можно сравнить с ощущениями, возникающими от тех или иных предметов и явлений. Например, музыканты называют звуки яркими, блестящими, матовыми, тёплыми, холодными, глубокими, полными, резкими, на-
сыщенными, сочными, металлическими, стеклянными; применяются и собственно слуховые определения (например, звонкие, глухие, шумные). Это не акустико-артикуляционная классификация, которую изучает не каждый человек, это классификация, подсознательно воспринимаемая всеми людьми независимо от уровня их знаний. Почему многим людям нравится петь, несмотря на то, что не у всех из них музыкальный слух и поставленный голос? Это та самая органолептическая монологическая работа, о которой упоминалось выше. Почему мы иногда поем «про себя» назойливую песню, прослушанную нами? Работа суперслов песни вы-
зывала в нашем сознании приятные ассоциации, которые нам захотелось продлить, поэтому память непроизвольно их воспроизводила.
В.И. Аннушкин говорит о том, что некоторые современные песни со-
держат сравнительно мало слов, которые, тем не менее, много раз по-
вторяются, он отмечает, что припевы песен могут содержать по два-три слова и при этом нравиться людям, которые их слушают. Этот пример иллюстрирует следующую работу суперслов: кумулятивное повторение 85
как эффективный инструмент памяти и сравнительно малая содержатель-
ность способствуют легкому запоминанию, принимаются и понимаются аудиторией. При сопоставительно малой нагрузке на память и мозг, такая «песня» вызывает определенные ассоциации у людей и за счет кумуля-
тивности она достигает ритмичности, соответствующая тембровая окра-
ска является катализатором проводимой манипуляции. Таким образом, даже несколько суперслов способны проделать большую работу и помочь достигнуть желаемого эффекта.
Необходимо упомянуть и о напечатанных текстах. Такие тексты также могут являться суперсловами. Существующего каллиграфического образ-
ца в напечатанных текстах нет, но есть наиболее привычные шрифты на-
шему глазу, более или менее соответствующие стандарту. С появлением новых разновидностей шрифтов появилась возможность «окрасить» текст, наклонить буквы, выделить слова (буквы), что-либо подчеркнуть. Несо-
мненно то, что сила напечатанных суперслов значительно меньшая, ме-
ханистичная. Это говорит о зарождении и начале развития «технических чувств». И на эту форму выражения силы суперслов нельзя не обращать внимания, поскольку виртуальное общение сейчас играет важную роль в нашей жизни, и некоторые исследователи отмечают примитивизм такого общения, говоря о превалирующей роли междометий и упрощенных син-
таксических конструкциях таких текстов. Но ведь все зарождающееся не имеет сложного строения, и у нас еще впереди возможность исследования виртуальной текстологии.
Влияние слов на сознание, несомненно, обуславливается их воздей-
ствием на органы чувств: их цветовая окраска, тембральная, ассоциатив-
ная по запаху, вкусу и денотативному опыту, слуховая (звукоподража-
тельная). Выражение цвета может быть заключено в исторических кор-
нях слов, в ассоциативном употреблении звуковых сочетаний, сходных с названиями цветов (красивый-красный), органолептическая ассоциа-
тивность связана с нашими опытными представлениями о мире, которые можно подразделить на коллективные (формируемые массовыми сред-
ствами коммуникации) и индивидуальные (сформированные личным пу-
тем). Соответственно, необходима опора на коллективные представления для выявления общих закономерностей исследования влияния звуковых сочетаний на подсознание. Эрнст Кассирер говорит о влиянии пространственных отношений на язык. Это глубочайшая идея, поскольку неприкосновенно в нашей жизни только личное пространство, а все остальное способно подвергаться вли-
янию мировоззренческих концепций, способно испытывать силу суперс-
лов. Наше личное должно быть неприкосновенным, поскольку должна быть опора, на основе которой и выстраивается мысль. Наше подсозна-
ние инстинктивно защищает «личное пространство организма», поэтому повлиять (но не проникнуть внутрь) на него очень сложно. Простран-
86
ственные отношения по сути своей есть эгоцентризм, ведь пространство вокруг нас может меняться, а мы сами – нет. Следовательно, при выявле-
нии признаков суперслов необходимо оговорить и комфорт создаваемого ими пространства и влияние его на слушателя (или читателя в меньшей мере). То есть нужно рассматривать всю энергию, как уже окружающую человека (статичную), так и исходящую из его органов – преимуществен-
но вибрирующую (динамичную), то есть кинематику суперслов. Это довольно хорошо исследовано в даосской философии, в направлениях йоги, то есть восточная мудрость, заключающаяся в умении рационально использовать возможности организма, управлять своими энергиями, по-
зволяет не только физически совершенствоваться, но вслед за этим и раз-
вивает способность человека к плодотворному общению, к рационально-
му расходованию энергии и силы слов. Это естественно, поскольку раз в образовании суперслов участвует весь организм, то слова, происходящие из более совершенных органов в отношении энергетической уравнове-
шенности (западное соответствие этой идее – невозмутимость в спокой-
ствии), соответственно, более точны и ясны. Степень близости к физиче-
скому совершенству как гармоническому равновесию физиологического состояния человека формирует психологическое восприятие своего эго, и, соответственно, находится в определенных отношениях с подсознани-
ем, которое определяет, в том числе и речевую тактику, соответственные признаки наложения на слова. Ведь даже состояние пульса влияет на наше произношение, например, мы говорим несколько задыхаясь после физической нагрузки, что создает определенные реакции у собеседника.
Неоспоримо влияние суперслов на сознание человека. Слово с его из-
начальными, присущими ему характеристиками (например, «дом» для большинства людей значит «жилое здание») у каждого человека, вдоба-
вок, вызывает еще и свои ассоциации к слову в приведенном значении. Так, например, при опросе десяти человек, студентов первого курса, семь из них в общем смысле ассоциировали это понятие с теплом, уютом, близкими людьми. Трое – с кроватью, сном и едой. В первом приближе-
нии налицо наделение слова признаками в зависимости от социального статуса опрашиваемых, первостепенных потребностей. Это интуитивное создание суперслова. Итак, мы пользуемся суперсловами, сами того не осознавая. Научив-
шись применять их, человек намного улучшает свою способность к пра-
вильному различению смысла, тайно (или явно) сокрытого в словах, со-
вершенствует свои коммуникативные навыки, намного точнее выражает свои эмоции, максимально воздействует на собеседника и ясно понимает его реакции. Кроме этого, исследуя признаки суперслов, можно добиться точнейшего понимания того, почему та или иная фраза вызывает у вас соответствующие чувства, и, наконец, можно изучать самого себя через свою речь, определяя, как и зачем вы употребляете суперслова. 87
ЛИТЕРАТУРА:
1. Гарбузов Н.А. – музыкант, исследователь, педагог / Сост. О.Е. Са-
халтуева, О.И. Соколова; Под общ.ред. и коммент. Ю.Н. Рагса. – М.: Му-
зыка, 1980. – 303 с.
2. Гуленко В.В. Формы мышления – Киев, 2001 // СМиПЛ, 2002, № 4.
3. Делёз Ж. Логика смысла. – М.: Издательский центр «Академия», 1995. – 300 с.
4. Кассирер Э. Познание и действительность. – СПб, 1912.
5. Ланкин, В.Г. Явление смысла. Эстезис и логос. – Томск: Издатель-
ство Томского гос. пед. ун-та, 2003. – 423 с.
6. Леонтьев Д.А. Психология смысла: природа, строение и динамика смысловой реальности. – 3-е изд., доп. – М.: Смысл, 2007. – 511 с.
7. Русский язык. / Виноградов В. В.. 2-е изд. – М.: 1972. – С. 31
8. Современный русский язык. / Н. М. Шанский, В. В. Иванов. – М.: Просвещение, 1987. – 192 с.
Осипова Елена Аркадьевна (Москва, Россия)
КОСОВСКИЙ МИФ В СЕРБСКОЙ ТРАДИЦИИ
Со дна сквозь толщу затонувших лет исконные звонят колокола
Момчило Настасиевич
Интерес к балканскому вопросу вообще и к теме сербской нацио-
нальной традиции, в частности, неизменно присутствовавший в русском обществе, с особой силой проявился в наше переломное время на рубеже веков и тысячелетий, – когда самым естественным и органичным образом ожили старые, исконные связи, благодаря чему многие люди у нас в стра-
не, по сути, заново открыли для себя Сербию. Исследователи справедливо называют Сербию мостом между европей-
ским Востоком и Западом, между германским и славянским миром, Рос-
сией и Западной Европой, подразумевая под этим архетипическое «при-
сутствие великого в малом», которое в какой-то момент, пусть и на краткий миг, само способно стать великим. Одним из наиболее характерных прояв-
лений такой органической связи являются типические особенности серб-
ского национального характера, прежде всего – ярко выраженное волевое начало, воплощенное в сербском героическом эпосе, который не просто во-
брал в себя древний ментальный код, но и стал своеобразным отражением древнего героического идеала старой Европы. Для осмысления места и значения сербской традиции в общеславян-
ском и европейском культурном контексте следует обратить пристальное 88
внимание на ключевые идеи и основополагающие понятия, составляю-
щие сущность сербского национального естества. Следуя терминологии К.Г. Юнга, их можно обозначить как архетипы коллективного бессозна-
тельного сербского народа. Согласно исследованиям Юнга, понятие ар-
хетипов связано с изначальными и врожденными психическими структу-
рами, первичными схемами образов души, составляющими содержание коллективного бессознательного и априорно стимулирующими актив-
ность воображения. Архетипы лежат в основе единой человеческой сим-
волики и проявляются в мифах, верованиях, снах, в литературных произ-
ведениях и в искусстве. Коллективное бессознательное, по свидетельству Юнга, подобно объективной душе. Оно есть общее достояние всех людей всех времен и народов. Частью этого коллективного бессознательного яв-
ляется национальное бессознательное, т.е. коллективное бессознательное отдельных наций. Помимо основных архетипов коллективного бессозна-
тельного, существуют определенные архетипы, характерные как для кон-
кретных людей, так и для целых народов. Современный сербский фило-
соф Желько Познанович в своей работе «Сербская идея» подробно рас-
сматривает архетипические особенности сербского менталитета и делает в связи с этим категорический вывод: «Коллективным бессознательным сербского народа является его христианское мироощущение. Герои серб-
ского народа – это христианские герои, православные воины и мученики. Единственный сербский миф – это косовский святолазаревский миф, в основе коего лежат исторические и метаисторические христианские ис-
тины. Если не считать легенду о Граале, это единственный христианский миф вообще» [9]. Используя устойчивое словосочетание «косовский миф», отметим, что само сербское слово «мит» по своему значению шире русского ана-
лога и может быть переведено как «легенда», «предание». Неслучайно, по мнению А.Ф. Лосева, миф – это особая форма выражения сознания и чувств: «Миф есть (для мифического сознания, конечно) наивысшая по своей конкретности, максимально интенсивная и в величайшей мере напряженная реальность. Это не выдумка, но – наиболее яркая и самая подлинная действительность. Это – совершенно необходимая категория мысли и жизни, далекая от всякой случайности и произвола» [6]. К тому же мнению склоняется и Ж. Познанович: «Мифы суть коллективная мысль и коллективная мечта народа, отражение структуры его сознания и менталитета. Имея в своей основе реальные исторические события, они в то же время непосредственно влияют на поведение народа в опять же реальной исторической обстановке и, таким образом, вдвойне связаны с реальностью» [9]. Косово стало важнейшим духовным символом для всех сербов и являлось таковым на протяжении столетий. Поэтому для постижения основ менталитета сербского народа, для понимания стерж-
невой составляющей его народной психологии, следует обратиться к са-
89
мим истокам Косовского мифа. Он связан с главным событием сербской средневековой истории – знаменитой битвой на Косовом поле, произо-
шедшей 15/28 июня 1389 г., в которой сербское войско под предводитель-
ством князя Лазаря встретилось с огромной армией турецкого султана Мурада. Основным источником сведений об этих событиях являются для сербов не летописные хроники, но, прежде всего, народное предание и сербские эпические песни косовского цикла. Несмотря на то, что князь Лазарь не был господином всех сербских земель и даже не принадлежал к династии Неманичей, народные песни именуют его царем. Впрочем, с его авторитетом считались все сербские правители, а государственный ум и мудрость признавали даже противники. По свидетельству сербской эпической песни «Гибель царства сербского» накануне битвы князю было видение: Господь предложил ему на выбор победу в бою и «краткое царствие земное» или мученическую смерть и Царствие Небесное. Окон-
чательному выбору князя Лазаря в этой эпической песне предшествует его знаменитый драматический монолог, определивший сербский исто-
рический выбор на все времена: Милый Боже, как же поступить мне И к какому прилепиться царству? Изберу ли Царство Небесное, Изберу ли царствие земное? Если нынче выберу я царство, Выберу я царствие земное, –
Краткое есть царствие земное, Небесное ж Царство будет вечно. Для сербского народного сознания князь Лазарь – величайший муче-
ник и герой, идущий на смерть – и в жизнь вечную – с мечом в руке. Со-
бираясь на битву, князь оставляет сербам грозное заклятие:
Кто есть Сербин из сербского рода
И от сербской крови и колена,
А на поле Косово не выйдет, – ,
От руки его пусть не родится
Ни лоза, ни белая пшеница,
Пусть в полях не будет урожая, Пусть не будет у него потомства, Да погибнет все его колено! Перед битвой все войско князя Лазаря причастилось в белой церк-
ви Самодреже и отправилось в бой, чтобы умереть «за Крест честной и свободу златую». По замечанию исследователей, «свою великую жерт-
ву князь Лазарь приносит с мечом в руке, на поле, политом не столько сербской, сколько турецкой кровью...» [4]. Князь Лазарь дорог сербскому 90
народному сознанию благодаря своему судьбоносному и героическому выбору в пользу Царства Небесного и великой косовской жертве, прине-
сенной им за весь род сербский. Святитель Николай Сербский, которого сами сербы называют «величайшим сербом XX века», а также «сербским Златоустом», в своей работе «Сербский народ как раб Божий» так харак-
теризует подвиг князя: «Но кто еще так свято и честно служил Хрис ту Богу, как оный дивный Лазарь Косовский? Прославился во святых он, прославился и сын его Стеван Высокий. От святого корня – свята и лоза. Он сотворил все Богу угодные деяния – как и Неманичи; правил же или, лучше сказать, служил в более тяжкие времена, нежели Неманичи. А сверх всего положил живот свой на Косовом поле за Крест честной и свободу златую. За то его народ сербский полюбил и воспел, а Бог его возвеличил тем, что прославил его во святых, увенчав двойным венцом: как Своего раба и как мученика» [12]. Показательно, что святитель Ни-
колай Сербский, оценивая подвиг России и Царя-мученика Николая II, вступившегося за сербов в Первую мировую войну, скажет уже о Русской Голгофе: «Еще один Лазарь и еще одно Косово!»
Среди лучших современных исследований, посвященных глубинному значению Косова для сербской традиции, безусловно, следует назвать ра-
боту «Тайна Косова» профессора Сорбонны Марко М. Марковича. В ней автор, в частности, подчеркивает, что «гибель Царства Сербского» на Косове отнюдь не тождественна падению Византии: как и Голгофа, Ко-
сово предполагает Воскресение: «Недостаточно сказать, что Косово воз-
вещает нечто более многозначительное и глубокое, чем падение царской столицы, для священной истории оно имеет большее значение, чем судь-
ба Царьграда, так как в самом себе содержит обетование воскресения. Высокоразвитое религиозное сознание народного поэта связывает гибель царства Сербского на Косове не с падением Византии, а непосредствен-
но с Христовым страданием. Без него Косово означало бы поражение, равное всем прочим поражениям. С ним Косово обернулось духовной по-
бедой. Своей поэтической транспозицией он преобразил гибель царства на Косове в «выбор Царства Небесного», а Лазареву смерть – в христопо-
добную жертву» [7].
Насколько глубоко в сербском народном сознании Косово связано с Голгофской жертвой, можно убедиться на основании знаменитой эпиче-
ской песни «Косовская вечеря» (прообраз – Тайная вечеря Спасителя). Накануне битвы князь Лазарь собрал в своем стольном граде Крушевце витязей и представителей сербской знати. По свидетельству народной песни, место каждого гостя за столом зависит от степени важности пер-
соны: во главе князь Лазарь, по правую руку – его тесть старый Богдан Юг и его сыновья – девять братьев Юговичей, а по левую – зять Лазаря, влиятельный и знатный Вук Бранкович, господарь Скопья и Косова, и сербские великаши. Напротив князя Лазаря – его лучший витязь Милош 91
Обилич. Князь приветствует своих гостей и произносит здрави-
цу в их честь, отдавая должное достоинствам каждого из них: выделяет по старшинству старого Богдана Юга, по знатности рода – Вука Бранковича, по красоте – златокудрого и синеокого Ивана Косанчича и, наконец, по доблести (что для сербов важнее всего) – отважного витязя Милоша Обилича, в честь которого и поднимает золотой кубок. В упомянутой народной песне Милош Обилич оказывается оклеветанным: обращаясь к нему, царь Ла-
зарь прославляет его отвагу, но награждая золотым кубком за вер-
ную службу, высказывает при этом сомнение в его дальнейшей преданности, и говорит, что во время битвы Милош перейдет на сторону турецкого султана. Будучи несправедливо обвиненным в измене перед всей сербской знатью, Милош благодарит князя «за его дар, но не за его слова», и дает перед всеми клятву, что от-
правится завтра на Косово, чтобы «за веру христианскую погиб-
нуть» и лично заколоть турецкого султана Мурада. Продолжая свою речь, Милош говорит князю, что настоящий предатель тот, кто сидит к нему ближе всего, и прямо называет Вука Бранкови-
ча. Сербская традиция именует Вука Бранковича главным серб-
ским Иудой, само его имя сделалось нарицательным (ср. серб. нови бранковићи): согласно народному преданию, своевольный Вук предал князя: увел свой отряд с поля боя, что и предопреде-
лило ход битвы, в которой погибло все сербское войско, вместе с князем Лазарь. Тогда как Милош Обилич остается верен своей клятве: сражается до конца и поражает мечом султана. Косовский завет коренным образом определяет сербское на-
циональное самосознание, основанное на христианской вере в Воскресение: подобно тому, как Христос воскрес, воскреснет и порабощенный сербский народ. Таково основание веры, приня-
той сербами во второй половине IX века в Рашке, веры, которую окончательно утвердил святой Савва и засвидетельствовали сво-
им страданием косовские витязи. Размышляя об истоках подобного восприятия Косова в серб-
ской традиции, Марко Маркович отмечает следующее: «Некото-
рые знатоки нашей народной поэзии убеждены, что анонимный сербский гусляр переделал песню, посвященную бегству святого Саввы в монастырь, в песню о том, как князь Лазарь прилепился к Царствию Небесному. Века рабства оттеснили святого Савву на задний план. Саввину радость переросла и затмила косовская печаль... И хотя данное предположение неточно, оно в любом случае лишний раз подчеркивает безусловную истину: Савва и Лазарь имели единый исток и единую цель... Подобно тому, как и косовская жертва возвестила о возобновлении святосавской 92
традиции. Ибо если с именем святителя Саввы связана наша философия созидания, то Косово – наша философия страдания. Воспоминания о Ко-
сове – это какая-то освященная боль, что-то из необозримого далека, оза-
ряющее нас своим величием и одновременно исполняющее сердце неиз-
реченной надеждой» [7]. По мнению М. Марковича, Косово, ставшее важнейшим духовным символом сербской национальной традиции, также неразрывно связано с христианскими истоками европейской цивилизации. Свидетельством тому явилось проявление благородного чувства христианской солидарно-
сти, сохранявшейся, так или иначе, даже после роковых событий 1054 г., когда от вселенской полноты Православной Церкви отпал католический Запад, прельстившись суетой и обманчивой славой мирского величия: «Известно, что в Европе пронеслась весть о сербской победе на Косове, возможно, из-за гибели султана Мурата, так что колокола церкви Пресвя-
той Богородицы в Париже звонили, празднуя победу христианства» [7]. Косово, определившее переломную, судьбоносную веху в националь-
ной истории, по-прежнему остается крайне значимым для сербов, кото-
рые каждый раз соотносят конкретные исторические факты и события с легендарными деяниями и эпическими героями. Уже с детства они вос-
питываются на примере Милоша и Лазаря и учатся бояться в жизни лишь одного: стать такими предателями, как проклинаемый всеми Вук Бранко-
вич. Так возникло известное выражение: «Боље ти је изгубити главу, него своју огрешити душу!»
Крупнейший современный сербский поэт Матия Бечкович в своей работе «Косово – самое дорогое сербское слово» по этому поводу отме-
чает следующее: «Народная поэзия доказывает, что судьбу всего народа определили слова: «царь прилепился к Царству Небесному». Слово было дано навсегда, и мы навсегда стали обязаны ему, так что никогда уже оно не могло и не может быть взято назад… Выйти на Косово ни для кого не поздно, каждый из нас и по сей день может выбрать и собственную роль, и на какую сторону ему встать. На Косове пробудилось наше националь-
ное самосознание, и, пробудившись однажды, уже не может заснуть» [2]. Образы героев Косова стали для сербов вечными духовными ориен-
тирами, воплощая в себе героизм Милоша Обилича, беззаветную пре-
данность Косовской девушки, великую скорбь и стойкость Матери Юго-
вичей… В свое время на это обратил внимание Рудольф Арчибальд Райс, который писал, обращаясь к сербам: «У вашего народа крайне развито чувство патриотизма. Я не знаю ни одного народа, в котором легендарные национальные герои настолько живы в народной душе, как у вас. Но вы обладаете и тем величественным даром, благодаря которому воспоминание об этих героях способно настолько вдохновить вас, что ваша собственная жизнь более ничего не значит. Это происходит от того, что образ сих леген-
дарных героев является неотъемлемой частью вашей души» [11]. 93
Живой иллюстрацией к этим словам может стать призыв сербского майо-
ра Драгутина Гавриловича, который, обращаясь к своим солдатам в октябре 1915 г. во время обороны Белграда, поднял их в контратаку следующими словами: «Воины! Герои! Верховное командование вычеркнуло нас из спи-
ска живых. Наш полк приносится в жертву – ради спасения и славы Отече-
ства и Белграда. Вам не надо больше думать о собственных жизнях, которые уже не существуют... Поэтому вперед, на смерть – и славу!» [2]. Образ косовского витязя Милоша Обилича занимает в сербском на-
родном сознании столь заметное место, что существует даже такое вы-
ражение: «С чем ты предстанешь перед Милошем?» («Са чим ћем изаћи пред Милоша?»). Оно призывает сербов быть достойными высокого под-
вига этого безстрашного юнака. Желая подчеркнуть в ком-то врожден-
ную храбрость и отвагу, люди говорят о таком человеке: «Он родился с сердцем Милоша». Не случайно, за проявленную на поле боя доблесть сербов награждают медалью Обилича, которая соответствует нашему ор-
дену мужества. Последние десятилетия показали, что Косово вновь стало средото-
чием сербской борьбы. Глубинный смысл основного противостояния на земле христианской Европы засвидетельствован сегодня новыми скорбя-
ми и новым мужеством православных славян. Через призму Косовской жертвы и Косовского завета сербская традиция рассматривает всю серб-
скую историю. И оттого столь актуально и значимо звучат для нас из-
вестные слова епископа Рашско-Призренского Артемия: «Главное, чтобы Косово не исчезло в сербском сознании. В этом случае – вернуть его с Божьей помощью не составит большого труда».
ЛИТЕРАТУРА:
1. Афанасьев А.Н. Происхождение мифа. Статьи по фольклору, этно-
графии и мифологии. – М., 1996.
2. Бечковић М. «Косово најскупља српска реч». – Ваљево, 1989. 3. Библиотека всемирной литературы. Серия первая. Том XI. Песни южных славян. – М., 1976. 4. «Дух христианина». – № 11. – 2008. 5. Голенищев-Кутузов И.Н. Эпос сербского народа. – М., 1963. 6. Лосев А.Ф. «Диалектика мифа». – М., 1990. 7. Марко Маркович. Тайна Косова. – Белград-Валево-Мюнхен, 1998. 8. Обрадовић Б. Српски завет: српско национално питање данас. – Београд, 2008. 9. Познанович Ж. «Сербская идея». – М., 2000. 10. Ређеп Ј. Косовска легенда. – Нови Сад, 2007. 11. Рудолф А.Р. Чујте Срби! Чувајте се себе! – Шабац, 2008. 12. Святой Николай Сербский. Сербский Народ как Раб Божий. – М., 2004.
94
13. Смирнов Ю.И. Славянский эпос в семье европейских этносов // Изучение культур славянских народов. – М., 1987. 14. Смирнов Ю.И. Схождения между славянскими эпосами и метод исследования // Межславянские культурные связи. – М., 1971.
15. Српске народне пјесме из необјављених рукописа Вука Стеф. Караџића, Српска академија наука и уметности, Одељење језика и књижевности. Књ. I–IV. – Београд, 1974. 16. Томић Јов. Н. О српским народним епским песмама. – Београд, 1907.
Пехтерев Игорь Иванович (Москва, Россия)
ИДЕЯ СЛАВЯНСКОГО ВОЗРОЖДЕНИЯ В ОККАЗИОНАЛЬНОМ СЛОВОТВОРЧЕСТВЕ В. ХЛЕБНИКОВА
Характерной особенностью первой трети XX века стало обращение литературы к истории. На переломе эпох доминантой развития русского футуризма стали поиски образов будущего в языковом и доисторическом прошлом. Творчество В. Хлебникова являет собой пример духовных ис-
каний Серебряного века. В его творчестве шире, чем в произведениях других авторов первой трети XX в., представлены доцивилизационные (каменный век) и древние цивилизационные процессы. Например, сю-
жеты, героями которых являются атланты, эллины, славяне, скифы, оро-
чи, персы, индусы, китайцы, египтяне, и многое другое). По мнению Д.Л. Шукурова, «идея Славянского Возрождения, почерпнутая Хлебни-
ковым в плодотворном влиянии концепции Вяч. Иванова, реализуется в качестве проекта революционного преобразования языка, мира, времени и истории на основе мифотворческого панславянизма и утопической мо-
дели вселенского заумного словотворчества» [7, с. 315]. В художествен-
ной автобиографии «Свояси» Хлебников писал: «…я хотел взять славян-
ское чистое начало в его золотой липовости, я пользовался славянскими полабскими словами…» [6, с. 36]. Изучением творчества В. Хлебникова занимались многие исследова-
тели, например: Х. Баран, А.А. Поповский, Е.С. Жданова, И.В. Ляхович и другие. Однако вопрос о том, как повлияла идея Славянского Возрож-
дения на окказиональное словотворчество В. Хлебникова, лингвистами затрагивался лишь в незначительной степени. Как известно, одним из способов реализации индивидуальности ав-
тора посредством имеющихся в языке средств является создание окка-
зиональных слов, которые, по словам Н.Г. Бабенко, «отличаются исклю-
95
чительными образопорождающими возможностями» [2, с. 32]. В нашем небольшом исследовании за основу принято широкое понимание окка-
зиональной единицы, включающее и потенциальные слова (такое деле-
ние признается только на словообразовательном уровне в зависимости от «чистой» или окказиональной реализации словообразовательных типов). Проанализировав словотворчество В. Хлебникова с точки зрения сла-
вянского происхождения, мы выделили две группы окказионализмов:
1. Окказионализмы, мотивированные символами славянской мифоло-
гии.
2. Окказионализмы, образованные по аналогии с устаревшими слова-
ми, относящимися к славянизмам. Например, к первой группе мы отнесли окказионализмы, мотиви-
рованные существительным солнце. Данный символ довольно часто использовался поэтами Серебряного века в качестве мотивирующей основы. В славянской мифологии Солнце – это центральный персонаж, дающий свет и тепло. Солнце является лицом Господа бога, его оком или окном, через которое Бог видит землю, а люди через него – райский свет [4, с. 69]. «Мы входим в город Солнцестана» («Город будущего»).
Солнцестан ← солнц(е) + е + стан
Данный окказионализм представляет собой сложение со связанным опорным компонетом -стан, который «употребляется в названиях стран, территорий, населяемых преимущественно какой-нибудь национально-
стью: Киргизстан, Афганистан, Туркменистан и др.» [3, с. 244]. Следо-
вательно, солнцестан – это «страна Солнца, новая цивилизация, которая для людей кажется раем».
«Прочь от былого! Приходит пора Солнцелова!» («Мощные, свежие донага!»), т.е. того, кто занимается ловлей Солнца, ловлей главного бо-
жества людей.
Солнцелов ← солнц(е) + е + лов(ить) + ø Окказионализм солнцелов образован сложением с нулевой суффикса-
цией, причем опорный компонент выражен глагольной основой, а в каче-
стве первой основы используется основа существительного.
Следующим окказионализмом, относящимся к первой группе, являет-
ся слово, мотивированное именем славянского божества Лада. В мифо-
логии Лада – это семейное божество. Постоянный эпитет богини Лады – «охранительница» [4, с. 40].
«Это шествуют творяне, Заменивши Д на Т, Ладомира соборяне С Трудомиром на шесте»
(«Ладомир»)
Ладомир ← Лад(а) + о + мир
96
Окказиональное существительное ладомир представляет собой сложе-
ние с подчинительным (неравноправным) соотношением основ. Получает-
ся, что ладомир – это «мир между людьми, который находится под охраной». Примерами второй группы, состоящей из окказионализмов, образо-
ванных по аналогии с устаревшими словами, являются следующие суще-
ствительные:
«Ну же, звонкие поюны, славу лёгких времирей!» («Там, где жили сви-
ристели…»).
Поюн ← петь + ун Данный окказионализм образован суффиксальным способом по ана-
логии с персонажем русских волшебных сказок котом Баюном (баять + ун). В образе кота Баюна соединились черты сказочного чудовища и птицы, обладающей волшебным голосом. Сидя на высоком столбе, он обессиливает каждого, кто пытается подойти к нему, с помощью песен и заклинаний. Образ волшебного кота был заимствован А.С. Пушкиным: кота учёного – неотъемлемого представителя сказочного мира – он ввёл в Пролог поэмы «Руслан и Людмила» [4, с. 122]. Таким образом, поюн – человек, который умеет петь, т.е. произносить «сладкие речи».
«И вы, очаревна, внимая, блеснете глазами из льда» («И снова глаза щегольнули…»).
Окказионализм очаревна образован по аналогии со словом царевна (царь + евн (а)). Традиционно в русском языке с помощью суффикса -евн- образуются слова от основы существительного, однако в данном случае мы наблюдаем изменение частеречной принадлежности мотивирующего слова: очаревна ← очар(овать) + евн(а). Следовательно, очаревна – это «девушка, которая всех очаровывает».
При анализе окказионализмов В. Хлебникова нам встретились такие образования, которые совмещают в себе признаки обеих групп: с одной стороны, они мотивированы символами славянской мифологии, а с дру-
гой – образованы по аналогии с устаревшими словами, относящимися к славянизмам. Например:
«О, мраво! Моя моролева» («Сияющая вольза желаемых ресниц…»).
Существительное моролева образовано по аналогии со словом ко-
ролева, а также мотивировано именем героини славянского фольклора Моровой девы. Этот персонаж олицетворяет чуму и вообще всякую по-
вальную болезнь; показываясь в деревне, Моровая дева обходит дома, просовывает руку в окно или дверь и машет красным платком, навевая на хозяев и домочадцев смертельную заразу [1 ,с. 350]. Поэтому моролева – это «женщина, которая кому-нибудь морочит голову», а образован этот окказионализм с помощью трансрадикации: Моролева←Моро(вая дева) + (коро)лева.
Таким образом, развивая идею Славянского Возрождения в своем твор-
честве, В. Хлебников с помощью окказиональных слов создаёт новый по-
этический язык, взяв за основу необъятную сферу славянской культуры. 97
ЛИТЕРАТУРА:
1. Афанасьев А.Н. Древо жизни: Избранные статьи. – М., Современ-
ник, 1983. – 464 с. 2. Бабенко Н.Г. Теория и практика лингвостилистического анализа // Русский язык за рубежом. – 2008. – №2. – С. 30-33.
3. Велимир Хлебников. Избранное: Стихотворения, поэмы и отрывки из поэм / Предисл., хроника и коммент. Вл. Смирнова; Сост. Вл. Смирно-
ва и В. Идаятова. – М.: Детская литература, 1988. – 126 с.
4. Капица Ф.С. Славянская мифология: справочник. – М., Мегатрон, 1999. – 259 с.
5. Русская грамматика: научные труды / Российская академия наук. Институт русого языка им. В. В. Виноградова / Н.С. Авилова и др. – Т. I. – М., 2005. – 784 с.
6. Хлебников В. Творения. – М., 1986. – 153 с.
7. Шукуров Д.Л. Концепция слова в дискурсе русского литературного авангарда. – Спб.; Иваново, 2007. – 440 с.
Писарук Владислав Олегович (Кишинёв, Молдова)
СУБЪЕКТИВНОЕ СЕМАНТИЧЕСКОЕ ПРОСТРАНСТВО КОНЦЕПТОВ ОБРАЗОВАНИЕ/ПРОСВЕЩЕНИЕ НА СТРАНИЦАХ ЭЛЕКТРОННЫХ РУССКОЯЗЫЧНЫХ СМИ В МОЛДОВЕ
Наш интерес к электронным средствам массовой информации объ-
ясняется пониманием степени их воздействия на сознание современных людей. Мы сужаем пространство наших изысканий до анализа русскоя-
зычных электронных СМИ в Молдове как важной составляющей русско-
го поля (русского культурно-языкового пространства в Молдове).
Сегодня электронные СМИ успешно завоевывают информационное про-
странство в Молдове. О роли языка СМИ в современном мире и о высокой ответственности журналистики за качество публикуемых медиатекстов пи-
сали многие ученые, в том числе Г.Я. Солганик в статье «Место языка СМИ в литературном языке. Перспективы развития» [7, c. 15].
Oтношение нынешних властей в Молдове к проблемам образования вы-
зывает опасениe, поэтому так важно исследование степени и качества осве-
щения образования в СМИ. В русской культуре понятия «образование» и «просвещение» исстари играют особую роль. Значения этих слов тесно связаны друг с другом. 98
Однако анализ словарных статей позволил выявить определённые раз-
личия. Так, в словаре В.И. Даля слово «просвещение» имеет следующее толкование, которое, на наш взгляд, наиболее точно передаёт значение этого понятия в понимании русского человека: «Просвещение – свет науки и разума, согреваемый чистой нравственностью; развитие ум-
ственных и нравственных сил человека; научное образование, при ясном сознании долга своего и цели жизни. Просвещение одной наукой, одного только ума, односторонне, и не ведет к добру» [4, c. 508]. Но то, что оче-
видно и понятно для носителя русской ментальности, не имеет чёткого определения в других языках. При анализе толковых словарей англий-
ского, итальянского, французского и румынского языков выяснилось, что такого понимания смысла концепта «просвещение» нет ни в одном из названных языков. Цель нашей работы: используя методы контент-анализа, построения субъективных семантических пространств, исследовать освещение кон-
цептов «образование» и «просвещение» в электронных СМИ в Молдове. Настоящая работа – это также попытка ответить на вопрос: как в электрон-
ных СМИ освещаются проблемы русскоязычного образования в Молдове? Для доказательства концептуальной природы понятий «образование / просвещение» мы изучили словари пословиц и поговорок К.Г. Берсенье-
вой [2], П.В. Жукова [5] и Ф.М. Селиванова [6]. Всего было выявлено 172 русские пословицы, имеющие отношение к теме «образование». Для сравнения: из 1000 пословиц и поговорок английского языка было найде-
но всего 47 об образовании, то есть в 3 раза меньше. Можем заключить, что для русской культуры концепты образование и просвещение являются более значимыми.
В исследуемых материалах самой обсуждаемой стала тема «кодекс / реформа об образовании», которой из найденных 125 публикаций было посвящено 25 материалов. Второй по актуальности стала тема межэтни-
ческих отношений и языковой проблемы (15 публикаций). Это важно, так как отношение к Молдове как к полиэтничному, а не румынскому государ-
ству – один из возможных путей сохранения молдавской государственно-
сти, что хорошо осознают русскоязычные журналисты: их это коснется в первую очередь. Также актуальными были темы «Финансирование обра-
зования» (14 публикаций), «Учителя» (12 публикаций), «Образование за рубежом» (8 публикаций), «Экзамены / бакалавр» (8 публикаций).
В исследовании приёмов языкового воздействия, используемых журна-
листами в Молдове, мы основывались на книге А.А. Даниловой «Мани-
пулирование словом в СМИ» [3]. В результате были найдены многочис-
ленные примеры нескольких приёмов воздействия на читателя, среди ко-
торых: введение эксперта, где эксперт неясен или журналист «забывает» упомянуть его имя (примеры: «эксперты утверждают», «по мнению ми-
ровых экспертов», «по мнению молдавских образовательных центров»); 99
штампы – безосновательные утверждения, выдаваемые как соответствую-
щие действительности, в то время как они могут быть ложными (например: «В одних учебных заведениях у студентов хотя бы есть выбор: учиться или платить. В других – выбора нет, платить вынуждены все». В данной реплике автором не уточняется, в каких именно вузах «платить вынуждены все». Личное мнение выставляется за достоверный факт, в то время как в публикации не приведено ни одного доказательства); введение паралле-
лей, где манипулятор пользуется сходством двух сравниваемых объектов, чтобы подменить одно явление другим (например: «История Европейско-
го гуманитарного университета, закрытого по политическим причинам в Минске, повторяется». Данная история не только не повторилась, но даже не имела ничего общего с тем, о чём говорил журналист); модальность, которая отражает отношение говорящего к сообщаемому (например: «Аби-
туриентов призвали «стучать» на преподавателей». В заголовке выража-
ется отношение автора к призыву Центра по борьбе с экономическими преступлениями и коррупцией не поощрять взяточничество) и др. Найден-
ные примеры убеждают, что СМИ не всегда объективны и честны с нами. Наше исследование это ярко отразило. Особенность электронных масс-
медиа в том, что в них нет строгой ответственности за сказанное журнали-
стом слово. Авторы материалов не всегда придерживаются кодекса журна-
листской этики, которая является составляющей понятия нравственности, т.е. напрямую связана с концептом «просвещение». Субъективное семантическое пространство концептов мы выстроили графически. Алгоритм метода состоит в следующем. В 125 публикациях мы выделяли слова семантического поля концептов вместе с контекстом, имеющим эмоциональную окраску, и разделяли их на 2 категории: с по-
ложительной и отрицательной коннотацией. Мы провели субъективное оценивание каждой лексической единицы с учётом личного эмоциональ-
ного восприятия по семибалльной шкале. Затем мы высчитали среднее арифметическое слов и расположили полученные результаты на графике. Выполненное таким образом исследование субъективного семанти-
ческого пространства концептов «образование» и «просвещение» по-
зволило понять, что в целом они представлены в отрицательном поле. Интересен тот факт, что положительный контекст слов сопровождается употреблением их в будущем времени и условном наклонении, создавая тем самым надежду на «грядущие перемены».
После проведённого исследования публикаций можем заключить, что проблемы образования нацменьшинств в электронных СМИ не освещаются вообще. Из 9 публикаций о русскоязычных учащихся целых 6 были посвя-
щены одному митингу, организованному из-за закрытия русской группы в Техническом университете. Но митинги – это лишь следствие накопившихся проблем. Митинг всегда на виду. Об истинном положении русскоязычных учащихся можем судить по данным, полученным в результате опроса уче-
100
ников лицеев, колледжа и вузов. Вопросы мы составляли, опираясь на моно-
графию Л.Я. Аверьянова «Социология: искусство задавать вопросы» [1]. Мы предложили опрашиваемым список из семи проблем, которые, на наш взгляд, могли волновать русскоязычную молодёжь. Опрос показал, что про-
блемы у русскоязычных учащихся есть и они существенны. Однако это те проблемы, которые не лежат на поверхности. Самые актуальные из них следующие: недостаток специальностей с обучением на русском языке и бесперспективность предлагаемых специальностей с обучением на русском языке. Эти проблемы не случайны и являются намеренной политикой, на-
правленной на румынизацию русскоязычных граждан в Молдове.
Опрос показал, что в ряду актуальных проблем также стоят «Низкое качество перевода заданий на олимпиадах в Республике», «Недостаточное знание русского языка преподавателем», «Трудности в усвоении информа-
ции из-за недостаточного знания русского языка преподавателем» и др. Чтобы выяснить, что вызывает наибольшее беспокойство у русскоя-
зычной молодёжи, мы задали дихотомические вопросы с альтернативами «да» или «нет». Наиболее ярким стал результат, полученный при ответе на вопрос: Ощущаете ли вы желание учиться и жить за рубежом из-за современной языковой политики в стране? (Да-79 / Нет-21). Результаты ответов на данный вопрос демонстрируют тревогу русскоязычных моло-
дых людей за свое будущее в нестабильной стране. Как следствие – жела-
ние молодежи уехать из Молдовы.
Формируя информационную картину мира читателей, отечественные масс-медиа создают устойчивую иллюзию того, что для русскоязычных учащихся в нашем полиэтничном государстве создаются идеальные «усло-
вия для сохранения национально-культурной идентичности» (заголовок одной из исследуемых публикаций). Однако это является откровенной ложью. Проблемы есть, и наш опрос это наглядно продемонстрировал. Электронные средства массовой информации не выполняют своей главной функции – доносить читателям объективную и достоверную информацию.
Надеемся, что мы не зря коснулись проблемы русскоязычного образо-
вания в нашей стране. Хочется верить, что наш проект станет своеобраз-
ной «отправной точкой» в исследовании электронных средств массовой информации в Молдове как инструмента воздействия на общественное сознание и как мощную силу, формирующую его.
ЛИТЕРАТУРА:
1. Аверьянов Л.Я. Социология: искусство задавать вопросы. – М.: Марс, 1998. – 135 с.
2. Берсеньева К.Г. Русские пословицы и поговорки. – М.: ЗАО Центр-
полиграф, 2004. – 383 с.
3. Данилова А.А. Манипулирование словом в средствах массовой ин-
формации. – М.: Добросвет, КДУ, 2009. – 232 с.
101
4. Даль В.И. Толковый словарь живого великорусского языка. – М.: ГИС, 1955. – С. 508.
5. Жуков В.П. Словарь русских пословиц и поговорок. – М.: Русский язык, 2000. – 544 с.
6. Селиванов Ф.М., Кирдан Б.П., Аникин В.П. Русские пословицы и поговорки. – М.: Художественная литература, 1988. – 431 с.
7. Солганик Г.Я. Место языка СМИ в литературном языке. Перспекти-
вы развития // Мир русского слова. – № 2, 2008. – С. 9–18.
Рындина Елена Викторовна (Славянск-на-Кубани, Россия)
МАКРОКОНЦЕПТ РАЗРУШЕНИЕ В ЛЕКСИКОГРАФИЧЕСКОМ ДИСКУРСЕ ДРЕВНЕРУССКОГО И СТАРОСЛАВЯНСКОГО СЛОВАРЕЙ
В условиях XXI века возрастает интерес общества и науки к проблемам культуры, необходимо осмысление аксиологии культуры, которая стремится сохранить важные смысловые ценности. Исследование концептов является одним из важнейших направлений проблемного поиска лингвокультуроло-
гии – науки, посвященной «изучению и описанию корреспонденции языка и культуры в их взаимодействии» [5, с. 217]. Концептуальная картина мира строится на основе макроконцептов, которые являются базовыми и вклю-
чают в себя другие составляющие. Разрушение является одним из базовых понятий культуры народа и входит как необходимый элемент в бинарную оппозицию с макроконцептом созидание. Анализ лексических репрезентантов концепта древнерусского пери-
ода позволит нам раскрыть культуру в определенную эпоху. На основе словаря древнерусского языка по памятникам XI–XIV веков И.И. Срез-
невского, а также старославянского словаря (по рукописям X–XI веков) предпринимается лингвокультурологический анализ концептуального пространства макроконцепта – разрушение. Теоретическая база наше-
го исследования опирается на теорию «слоистой структуры» концепта Ю.С. Степанова [4, с. 5], а также мы ориентируемся на методику концеп-
туального анализа Н.В. Подковыровой [1]. В процессе работы мы выя-
вили круг лексем, репрезентирующих концепт в русском языке на древ-
нерусском этапе его развития, исследовали их лексическое окружение с целью определения содержания концепта и концептуальной модели, но-
сителями которой является социум в определенный период времени. 102
Основными репрезентантами концепта разрушение являются корре-
ляты разрушить/разрушать. В результате анализа словарных статей этих лексем были выявлены две концептосферы со значением актов разруше-
ния в духовном мире и, соответственно, в материальном мире. Разрушение в материальном мире представлено следующими контек-
стами: Великый князе Гюрги заложи церковь каменьну святыя Богоро-
дица в Суждали на первемь месте, раздроушивъ старое зданье. Лавр. Л. 6730 г. [2, с. 36].; i быстъ раздроушенье храмины тоя вэльэ. Л. 6,49 Зогр. Мар.; Мт. 7,27 Зогр. Мар. Ас. [3, с. 437].
Разрушение в духовном мире репрезентировано в контекстах: То ли путь спасенiя и ваше учителство, что постиженiемъ прежнiя вражды не разрушити. Посл. ц. Ив. Вас. Кирил. Бплоз. М. ок. 1578 г. [2, с. 51]; Всем-
зтвый Гь Бъ гордымъ противить и светъ ихъ раздроуши. Ип. л. 6692 г. [2, с. 36]. Необходимо отметить, что в корпусе словаря есть пример, где значения обеих концептульных сфер трудно разграничить: Твое естъ въ истине вэликаа таина. нынешьнээ раздроушэниэ. твоихъ тварэи. I гря-
дущэи вечьны покои. Евх. 65а 78. – Клоц 10б 18; 11б 40-12а. [3, с. 437].
Анализ словарных дефиниций позволяет выделить следующие осо-
бенности реализации концепта разрушение: процесс разрушения пред-
полагает наличие активной целенаправленной силы, воздействующей на объект и стремящейся к определенному результату. Понятийное ядро кон-
цепта формируется категориальной структурой. Субъект разрушения ре-
презентирован лексемами: Бог, князь, Данило, дерзость (качество), пьян-
ство. В концептуальной зоне «духовная сфера» и «материальная сфера» выделяем оппозиции «Бог-разрушитель» и «Человек-разрушитель». Бог как активный субъект, создатель мира, предстает разрушителем света: Всемзтвый Гь Бъ гордымъ противить и светъ ихъ раздроуши, совершая действия с помощью природной силы, например, Бъ ветромъ великомъ раздруши столпъ. Пов.вр.л.введ. (по Ип. сп.) [2, с. 36] (ср. созидание – созда своима руками; премудростию созъдалъ). Человек как субъект раз-
рушения реализует действия как в сфере материальной Данило скоро при-
де на нь и раздроуши полкъ его; Великый князе Гюрги заложи церковь каменьну святыя Богородица в Суждали на первемь месте, раздроушивъ старое зданье, так и в духовной: раздроушъ вечьныя узы, иноплеменни-
кы и законопреступникы погоуби [2, с. 36]. В сфере «человек» субъектом разрушения могут выступать дерзость (качество) и пьянство: пианьство бо есть съмыслоу раздроушение; дьрьзость раздроушьшия идольскоую немощьноую, где разрушительный процесс реализуется в поле духовной жизни человека. Объектами разрушения могут быть: полк, столп, зда-
нье, вражда, немощь (качество), свет (мир), человек, долг, девица, зело, храмина, твари (созданье). Разрушение при этом мыслится как уничто-
жение, эксплицируясь в содержании социокультурного фона – лишение целостности, обращение в ничто, лишение силы, лишение жизни. Базо-
103
выми значениями для всех других значений являются ‘утрата целостно-
сти’, ‘утрата прежнего статуса’. Лексикографическая фиксация в словарных дефинициях сопровожда-
ется темпоральными (скоро приде и раздроуши; нынешнее разрушение), локативными (раздроушивъ въ Суждали), инструментальными (ветромъ великомъ раздруши – материальная сфера; медомь (хмельной напиток) бысть раздрушенъ – духовная сфера) маркерами. Темпоральные при-
знаки и локус выявлены в сфере «человек»: скоро приде и раздроуши; раздроушивъ въ Суждали, а в сфере «Бог» эти позиции остаются незапол-
ненными, в то время как содержится указание на результат разрушения: раздрушить тя до конца. Отметим, что значение материал отсутствует как в сфере «Бог», так и в сфере «человек». Концептуальная модель разрушение находит отражение в разных лек-
семах, которые варьируют степень состояния разрушения от прекращения существования (раздрушить тя до конца) до духовного уничтожения, где возможен выход. В актуализированном слое концепта древнерусского пе-
риода реализуется акт деятельности Бога и человека, что позволяет со-
поставить данные с XIX в., где сфера «Бог-Разрушитель» подменяется сферой «Природа-Разрушитель»: природа творит, разрушая. Приведенная схема иллюстрирует актуализацию семантических аспек-
тов смысловых сфер концепта: Бог
Адъективные характеристики сферы «Бог»
Всемзтвыи (всемзтвыи Гъ Бъ)
Человек
I: ветер (ветром)
O: столп, свет (раздруши столпъ; светъ раздроуши)
R: конец (раздру-
шить тА до конца)
L: -
T: -
M: -
O: здание, полк, вражда, твари, узы, долг, немощь, девица (раздроушивъ зданье; раздроушьша немощьноую; раздроушъ узы; дългъ раздроушити; раздроуши полкъ; раздроушэниэ тварэи; вражды не разрушити, раздроушьшааго отроковице)
S: дерзость (дьрьзость раздроушьша идольскую немощноую); пьянство (пианьство бо есть съмыслоу раздроушение)
R: -
M: -
I: мед (медомъ бысть раздрушенъ)
L: в Суждали (раздроушивъ въ Суждали) Т: скоро (скоро приде и раздроуши)
104
ЛИТЕРАТУРА:
1. Подковырова Н.В. Методика концептуального анализа. – URL: http://www.lingvo-master.ru/iles/262.pdf 2. Срезневский И.И. Материалы для словаря древнерусского языка по памятникам XI–XIV веков. В 3-х томах. – СПб.,1893–1903 (стереотипное издание М., 1958.)
3. Старославянский словарь (по рукописям X–XI веков) / Под ред. Р.М. Цейтлин, Р. Вечерки, Э. Благовой. Славянский институт Академии наук Чешской Республики, Институт славяноведения и балканистики РАН. – М.: Русский язык, 1994. – 842 с.
4. Степанов Ю.С. Константы: Словарь русской культуры. Опыт ис-
следования. – М.: Школа «Языки русской культуры», 1997. – 824 с.
5. Телия В.H. Русская фразеология. Семантический, прагматический и лингвокультурологический аспекты. – М.: Языки русской культуры, 1996. – 288 с.
Тимошина Дарья Владимировна (Самара, Россия)
ОБРАЗ СЕРДЦА В ПАРЕМИОЛОГИЧЕСКОМ МАТЕРИАЛЕ РУССКОГО ЯЗЫКА ХIХ ВЕКА
Б. Вышеславцев в работе «Значение сердца в религии» пишет о сердце следующим образом: «По-видимому, оно означает орган всех чувств вооб-
ще, и религиозного чувства в особенности. Трудность, однако, состоит в том, что сердцу приписывается не только чувство, но и самые разнообразные дея-
тельности сознания. Так, прежде всего, сердце мыслит. <…> Из него исходит любовь: сердцем или от сердца люди любят Бога и ближних. <…> Наконец, в сердце помещается такая интимная скрытая функция сознания, как со-
весть: совесть, по слову апостола, есть закон, написанный в сердцах. Сердцу приписываются также самые разнообразные чувства, проносящиеся в душе: оно «смущается», «устрашается», «печалится», «радуется», «веселится», «сокрушается», «мучается», «скорбит», «питается наслаждением», «рассла-
бляется», «содрогается». Как будто бы сердце есть сознание вообще, все то, что изучается психологией; и действительно, в Библии понятие «сердца» и понятие «души» иногда заменяют друг друга; точно так же понятие «сердца» и понятие «духа»» [1, с. 79]. Сердце является содержательным ядром различ-
ных чувств не только в библейском тексте.
В связи с этим представляется интересным рассмотреть, как выражен образ сердца в устном народном творчестве, определить наиболее частот-
ные, а значит важные, представления носителей русского языка о нем. Паремии занимают особое место в языковой картине мира, они наиболее образно, аргументированно и лаконично позволяют выразить комплекс 105
культурных смыслов, связанных с человеком, человеческим сознанием и обществом. Причина особой роли паремий в выражении значимых для национальной культуры категорий заключается в их богатом семантиче-
ском потенциале.
Источником материала – паремий с компонентом «сердце» – послу-
жил словарь «Пословиц русского народа» В.И. Даля [2].
Обратимся к языковому материалу. Единожды реализуется современное частотное представление о сердце как середине чего-либо. Этот смысловой перенос связан с физиологическими особенностями сердца, которое являет-
ся органом кровообращения, расположенным в центре грудной клетки. Мо-
дель «сердце = середина» встретилась только в пословице «Питер – голова, Москва – сердце». Здесь Москва мыслится центром России, ее сердцем.
Отметим, что во всех остальных паремиях с интересующими нас лексемами выстраивается образ сердца как центра духовной жизни че-
ловека, вместилища и хранителя чувств и переживаний. Интересно, что пословицы и поговорки XIX века дают точное представление о чувствах, которые могли содержаться в сердце человека.
В соответствии с религиозным мировоззрением, сердце является средо-
точием Бога в человеке, местом обитания Всевышнего. В исследованном ма-
териале встретился всего один пример, который соотносится с христианской картиной мира – «В простых сердцах Бог почивает». Очевидно, что только бесхитростное сердце может стать обителью веры в человеке.
В паремиях представлены следующие характеристики сердца как вме-
стилища чувств.
Сердце может быть вместилищем гнева, ярости и злобы. Указанное значение реализуется всего в одной паремии: «Свое сердце тешишь, а мое гневишь (ссорою)». Состояние гнева, ярости передается посред-
ством фразового окружения – лексемы «гневишь».
Сердце представляется вещим, обладающим интуитивным знанием. Отметим, что данные значения передаются двояко: либо через синони-
мичное субстантивное образование или конкретизирующее определе-
ние «вещее», либо посредством контекста. Например: «Вещее петухом запело, резвые ноженьки подкосилися», «Сердце вещун: чует и добро и худо», «Чует сердце доброхота».
Следующее представление – сердце милосердное, сострадательное, жалостливое. Данное представление реализуется в паремиях посред-
ством использования лексемы «милосердие», «милосердный», которые уже в себе воплощают обозначенное значение. Примеры: «Русский бог велик. Велик бог русский и милосерд до нас», «Нет больше милосердия, как в сердце царевом». Интересно, что милосердие, сострадание осозна-
ется качеством, присущим двум субъектам: Богу и царю как наместнику бога на земле. Таким образом, в пословицах отразилось представление о неприкосновенности и незыблемости монархии.
106
К комплексу «милосердное, сострадательное сердце» присоединяются и паремии, в которых реализуется представление об участливом, восприимчи-
вом сердце. Данные характеристики дополняют религиозное представление о сердце как хранителе любви к ближнему, заботы о ближнем: «Тебе смеш-
но, а мне к сердцу дошло», «Всякая болезнь к сердцу».
Следующее представление – сердце, в котором бушуют страсти. От-
метим, что в данном случае речь идет не о любовных переживаниях, а о сильных, ярких чувствах, которые способны вырваться наружу. Это значение выражается в следующих пословицах: «Речами тих, да сердцем лих», «Не насытится око зрения, а сердце желания», «Сердце яро, место мало, расходиться негде».
Отметим еще одну характеристику сердца – образ сердца в соотноше-
нии с мужеством. В истории русского языка само существительное серд-
це никогда не имело сему «мужество», однако данное значение получило закрепление во фразеологии (т.е. оно выражалось контекстуально): «Сам с воробья, а сердце с кошку», «Сердце соколье, а смельство воронье», «Сердце екнуло. Душа в пятки ушла».
Перейдем к следующему представлению об образе сердца – сердце за-
крытое, содержащее тайну: «Сердце не лукошко, не прорежешь окошка», «Есть сердце, да закрыто дверцей».
Выделяется группа паремий, которая отражает представление о серд-
це как противоположности разуму. Сердце живет эмоциями, а не умом; поэтому в принятии решений им руководствоваться нельзя. Эта совре-
менная модель мышления нашла отражение в пословицах: «Дай сердцу волю, заведет тебя в неволю», «Такое сердце взяло, что сам бы себе язык перекусил», «Сердцем копья у недруга не переломишь».
Еще одним представлением, формирующимся в рассматриваемый период, является представление о сердце как противоположности душе. Две важных для русского сознания категории начинают мыслиться от-
дельно, и данная тенденция находит отражение в языке: «Рад бы сердцем, да душа не принимает», «Сердце – вещун, а душа – мера».
В.И. Даль отмечает, что начиная с XIX века, сердце осознается носи-
телем любовных переживаний: «Человек по сердцу – половина венца», «Сердце сердцу весть подает», «Одно сердце страдает, другое не знает».
Проведенный анализ пословиц русского языка XIX века позволяет сделать следующие выводы. В устном народном творчестве образ серд-
ца как духовного центра человека нашел широкое выражение. Именно в обозначенный период произошло формирование и становление совре-
менного представления о сердце. Образная составляющая данного по-
нятия делится на следующие наиболее частотные представления: серд-
це – носитель любовных переживаний (25%); милосердное, жалостли-
вое, участливое сердце (11%); сердце противопоставлено разуму (10%); вещее сердце (7%); страстное сердце (7%); закрытое, недоступное серд-
107
це (5%); сердце – хранитель мужества (4%); сердце противопоставлено душе (4%); сердце – середина чего-либо (1%); сердце – обитель Бога в человеке (1%); сердце – вместилище гнева, ярости, злобы (1%).
Стоит отметить, что образ сердца в указанный период был весьма целостным и отразил общее представление о сердце как средоточии по-
ложительных чувств и качеств человека.
ЛИТЕРАТУРА:
1. Вышеславцев Б. Значение сердца в религии // Путь. – №1. – 1925. – С. 79–98.
2. Даль В.И. Пословицы русского народа. В 2-х томах. – М., 1984.
Харланова Ксения Михайловна (Волгоград, Россия)
ПРОБЛЕМА ИНТЕРПРЕТАЦИИ ОБРАЗА РУССКОЙ ИЗБЫ
В СОВРЕМЕННОМ СОЦИОКУЛЬТУРНОМ ПРОСТРАНСТВЕ
(на материале поэтических текстов Н.А. Клюева и С.А. Есенина)
Современное мировидение молодого человека зачастую ограничено пределами социальных сетей – виртуальных и вполне реальных, пред-
ставляющих ему комфорт для интеллектуальной, духовной и физической самореализации. Множественность ников и масок вырабатывает ощу-
щение включенности в массу, осознание возможности безграничного количества замен в случае исчезновения в сети того или иного «звена». Модель социального пространства в этом случае представляется схемой со сменными элементами: есть некое основание с готовыми функциями, которые заполняются содержанием «по ситуации». Частота замены «за-
грузочных» компонентов, на мой взгляд, связана не столько с их непроч-
ностью, сколько с несоответствием предлагаемого «материала» запраши-
вающей наполнения форме, основанию. Основные позиции в системе, в идеале, должны быть заняты альтернативными прочными элементами истинно духовного содержания.
К таковым я бы отнесла дом (дом на земле), дерево (сад на земле), птицу (как символ небесной стихии), воду и т.д. Основной задачей моего исследования стало определение семантики образа русской избы (Дома) как важнейшей духовно-нравственной кате-
гории, которая способна выполнять функцию альтернативного доминато-
108
ра в системе формирования социально-пространственного ориентирова-
ния современного молодого человека.
Данная задача определила выбор соответствующих средств ее реше-
ния: аналитическое прочтение поэтических текстов Н. Клюева, С. Есени-
на, в творчестве которых образ русской избы приобретает совершенней-
шую огранку; синтезирование семантической оболочки образа; наблю-
дение над современной ситуацией самореализации молодого человека в социопространстве, моделирование альтернативных составляющих си-
стемы социопространственного ориентирования.
Дом (изба) представляется самой ближней человеку сферой, устой-
чивым космосом, к постижению которого человек готов был с рождения. Здесь необходимо выделить основные семантические сферы образа, символизирующие многоуровневую систему его восприятия – от вну-
тренней, бытовой сущности к вселенской святости. Описывая внутреннее и внешнее убранство, поэты обращаются к из-
вечной мудрости русского человека, у которого каждой вещи было свое место. Немало упоминаний, встречаем, например, о диагонально противо-
поставленных друг другу красном и печном углах. Согласно поверьям, в красном углу, с божницей, концентрировалась сила святая, божественная, в противоположном печном углу селилась нечистая сила: «Балалайкою в трубе / Заливается бесенок / <…> / Богородицына тень, / Просияв, сошла с иконы. / В дымовище сгинул бес, / Печь, как старица, вздохнула» [3, с. 279].
Не менее важным было окно – «связной» между избой и окружающим миром, проводник между Малой и Большой Вселенными. Оно обещало теп-
ло и свет уставшему путнику, влекло своих детей издалека: «Снежная замять дробится и колется, / Сверху озябшая светит луна. / Снова я вижу родную околицу, / Через метель огонек у окна» [2, I, с. 305]. Находящемуся в избе окно представлялось хрупкой преградой внешнему, порой зловещему миру: «Ткачиха-метель напевает в окно: / «На саван повольнику ткися, рядно» [3, с. 183]; «А за окном под метельные всхлипы, / В диком и шумном метельном чаду, / Кажется мне – осыпаются липы, / Белые липы в нашем саду» [2, I, с. 306], «В окна бьют без промаха / Вороны крылом, / Как метель, черемуха / Машет рукавом» [2, I, с. 98]. В стихотворениях Н. Клюева очень часто упо-
минается о неуловимой грани между внешним и внутренним пространства-
ми избы, сообщающимися через окно: «Вспомню маму, крашеную прялку, / Синий вечер, дрёму паутин, / За окном ночующую галку, / На окне любимый бальзамин» [3, с. 103]. Что же касается внешнего убранства избы, то важнейшим элементом было традиционное украшение крыши в виде деревянного конька или петуха. Петухам приписывалась способность «видеть» болезнь, также петух символизировал движение. Семантика движения запечатлена и в поэтических текстах: «… на кровле конек / Есть знак молчаливый, что путь наш далек» [3, с. 297]. С. Есенин неоднократно упоминает о симво-
109
лизме деревянного конька: «Конь как в греческой, египетской, римской, так и в русской мифологии есть знак устремления, но только один рус-
ский мужик догадался посадить его к себе на крышу, уподобляя свою хату под ним колеснице» [2, V, с. 171]. Дом русского человека изначально планировался и возводился по законам «космичности»: выбиралось особое место для постройки, дом неизменно ориентировался на юго-восток, «сторону света и Бога», под-
биралась особая порода дерева. Так, сама мысль об избе, а затем и идея воплощения приобретали ореол святости, а изба уподоблялась Храму.
Освящается идея строительства, труд древодела, само жилище крестья-
нина. На первый взгляд кажется простым толкование есенинской строки «Хаты – в ризах образа…» [2, I, с. 92]: ризы и образа представляются тра-
диционными атрибутами христианского богослужения. Однако нельзя не прислушаться к мнению А. Гулина: «Когда он говорил: «Хаты – в ризах об-
раза», тут имелось в виду не только солнце крестьянской избы – лики святых угодников, но также очевидное для поэта: изукрашенный резьбой сельский дом – это своего рода земная икона, прообраз вечности» [1, с. 11]. Поэты упо-
минают об особых (тайных) знаках, отмечающих саму избу и ее обитателей (чаще всего это нимб, чудесное струение света: «… встает с лежанки бабка, / Над ней пятно зари, как венчик у святых» [3, с. 182]; «Пусть струится над твоей избушкой / Тот вечерний несказанный свет» [2, I, с. 204].
Святость избы неизменно соотнесена с космичностью, вселенскостью образа: «Красный угол, например, в избе есть уподобление заре, пото-
лок – небесному своду, а матица – Млечному Пути» [2, V, с. 174]. «Поэты «крестьянской купницы» (объединения) и прежде всего Н.А. Клюев <…> прочно закрепили за идеализированной избой («Изба – святилище земли») высокую роль святилища, центра космоса» [5, с. 12]. Встречаем в стихот-
ворении Н.А. Клюева: «В избе, под распятьем окна / За прялкой Пред-
вечность сидела, / Вселенскую душу и мозг / В певучую нить выпрядая. / <…> / К Предвечности Солнце подвел / Для жизни в лучах белокурых, / Для зыбки в углу избяном, / Где мозг мирозданья прядется» [4, с. 147].
Наконец, идея святости и космичности крестьянского жилища закре-
плена вечно сопутствующим ощущением легкости, предчувствием поле-
та. В стихотворении Клюева изба устремляется ввысь как купол храма: «Изба – колесница, колеса – углы, / Слетят серафимы из облачной мглы, / И Русь избяная – несметный обоз! – / Вспарит на распутье взывающих гроз…» [3, с. 297].
Прядение пряжи – тоже один из символичных моментов. С ним свя-
зан образ Матери, воплощающей идею семейного родства, основы основ, мира, родового порядка и устройства. Прядение – символ и домашнего уюта, и текучего времени: «Тихо от хлебного духа / Снится кому-то апрель. / Кашляет бабка-старуха, / Грудью склонясь на кудель [2, IV, с. 131]; «Глу-
хая мать сидит за пряжей – / На поминальные холсты»; «Постучаться в 110
лесную избушку, / Где за пряжею старится мать...» [3, с. 101,163]. Нить символизирует духовную связь поколений, переход от прошлого к настоя-
щему, устремленность настоящего в будущее и вечность. Определенно, поток времени струится сквозь освященное простран-
ство избы. Неслучайно именно накануне великих исторических перемен в рус-
ской лирике возникает такой мощный образ, которому, по мнению Чал-
маева, отведена «высокая роль святилища, центра космоса». Поэты стре-
мятся удержать растаивающий образ, предчувствуя гибель его и невоз-
можность замены. Выпавшее звено с целым рядом важнейших категорий так и не было восполнено в истории России. Исчез, как бы канул в Лету глобальный образ русской культуры, увлекая за собой мегасмыслы ми-
ровосприятия русским человеком окружающего пространства, действи-
тельности. Образ вернуться не может. Однако категории, семантически связанные с ним, восстановить вполне реально посредством системной (общей) и индивидуальной работы духа.
Всматриваться в лицо избы так же интересно, как всматриваться в лицо человека. ЛИТЕРАТУРА:
1. Гулин А.В. «В сердце светит Русь…»: Духовный путь Сергея Есени-
на // ЛВШ. – 2001. – № 4. – С.7–13.
2. Есенин С.А. Собр. соч.: в 6 т. – М.: Худож. лит., 1977–1979.
3. Клюев Н.А. Стихотворения и поэмы. – Л.: Сов. писатель, 1982. – 560 с. 4. Клюев Н.А. Стихотворения. Поэмы. – М.: Худож. лит., 1991. – 351 с.
5. Чалмаев В.А. «Золотые» и «серебряные» нити русской литературы XIX и XX веков // ЛВШ. – 2008. – №5. – С.7–12.
111
ПРОБЛЕМЫ СОПОСТАВИТЕЛЬНОЙ ЛИНГВИСТИКИ И МЕЖКУЛЬТУРНОЙ КОММУНИКАЦИИ
Бурдук Денис Евгеньевич, Пупков Олег Вячеславович
(Оренбург, Россия)
ОСОБЕННОСТИ РУССКИХ И ТЮРКСКИХ ИМЕН НА ПРИМЕРЕ 5-Х КЛАССОВ ОРЕНБУРГСКОГО ПРЕЗИДЕНТСКОГО КАДЕТСКОГО УЧИЛИЩА: ЭСТЕТИЧЕСКИЙ АСПЕКТ
Между живущих людей безымянным никто не бывает
Вовсе; в минуту рождения каждый, и низкий, и знатный,
Имя свое от родителей в сладостный дар получает…
Гомер «Одиссея»
Сейчас невозможно вообразить человечество без личных имен. Лич-
ное имя каждого – обязательное условие существования современного общества. Имя имеет значение не только для самого названного, но и для множества людей, соприкасающихся с ним [3, с. 3]. Необходимость личных имен для общества и сложность в их изуче-
нии породили антропонимику – лингвистическую науку, занимающуюся личными именами. Название этой науки образовано из древнегреческих слов: антропос – «человек» и онома – «имя». Антропоним – личное имя, антропонимия – совокупность любых личных имен, как официальных, так и неофициальных, ласкательных, прозвищ, отчеств, фамилий, псев-
донимов и т.д. [3, с. 52].
112
Интерес к имени не праздное любопытство. Личное имя – дело не личное. Оно – социальный знак. Знакомство с именами необходимо всем. Первая задача – обдуманный выбор того, как назвать сына или дочь. Но возникает и немало других практических задач. Например, пожилые люди сталкиваются с трудностями, оказавшись по-разному записанными в документах. До 1917 года Георгий, Юрий, Егор были одним именем, теперь их три. Как быть? А одно ли имя Иосиф и Осип? Кроме того, при выборе имени важен и эстетический критерий.
Имена людей – часть истории народа. Ученые установили, что в име-
нах отражаются быт, верования, фантазии и художественное творчество народов, их исторические контакты [5, с. 3].
Назвать имя – значит тотчас вызвать в сознании мысль о том, кто на-
зван. Для употребляющих имя оно настолько сливается с самим называе-
мым человеком, что на ранних ступенях развития даже отождествляли имя и человека [2, с. 33].
Русские имена
Если мы проанализируем все личные имена, которые распространены у русских, то установим парадоксальный (на первый взгляд) факт: боль-
шинство русских личных имен по своему происхождению не исконно русские. Все Елены, Татьяны, Михаилы, Александры, Сергеи, Андреи, десятки других имен с точки зрения своей истории, своего происхожде-
ния к русскому языку никакого отношения не имеют. В чем же тут дело?
Церковь, обладавшая монопольным правом нарекать младенца именем, запрещала древнерусские имена как языческие и заменяла их христиан-
скими. Почти все личные имена, входящие в русский именник, принесены христианством на Русь через Византию, поэтому они восходят к греческо-
му, латинскому и некоторым восточным языкам [1, с. 113]. В научной литературе принято выделять три этапа эволюции русских личных имен: дохристианский, когда использовались исконные имена, хри-
стианский, сопровождавшийся введением христианских имен, заимствован-
ных византийской церковью у разных народов, и новый этап, начало которо-
го соотносится с революцией, когда в русский именослов проникают новые заимствования и личные имена – неологизмы [5, с. 41]. Древнерусские имена практически не сохранились, однако следы былого богатства состава древ-
них исконных личных имен можно наблюдать в русских фамилиях (Неждан, Воробей, Большой, Третьяк – Нежданов, Воробьев, Большаков, Третьяков и т.п.). Мотивация таких имен, зафиксированных в памятниках древнерусской письменности, чрезвычайно разнообразна: числовые именования (Первак), физические особенности (Черныш, Мал), по характеру и манере поведения (Бессон, Смирной), имена-хронотипы (Зима, Вешняк), имена-обереги (Зло-
ба, Некрас), имена, отражающие отношение родителей (Ждан, Неждан, За-
бава, Милава), имена, обозначающие что-либо из окружающей среды (Дуб, Бык, Щука, Топор) и т.д. Из всего широкого круга древнерусских имен до 113
нас дошли Вадим, Всеволод, Вячеслав, Ярослав, Владимир, Светлана; воз-
рождаются Добрыня, Ждан, Любава.
Как известно, христианство на Руси было принято в конце X века. Второй, очень длительный период в истории русских личных имен насту-
пил после введения на Руси христианства, когда постепенно в практику вошли календарные имена. С этого времени древнерусские имена были вытеснены церковными – как собственно греческими, так и древнерим-
скими, древнееврейскими. Правда, древнерусские имена не сразу сдали свои позиции в языке. Письменные источники показывают, что букваль-
но до XVII века у русских людей параллельно с христианскими имена-
ми, дававшимися церковью, существовали и так называемые мирские, неканонические. Таким мирским именам было уготовано в дальнейшем перейти в прозвища [1, с. 114]. Однако к XVIII–XIX векам древнерусские имена уже полностью были забыты и вышли из употребления. Все новорожденные в России полу-
чали только церковные (или, как их еще называют, календарные) имена. Кроме того, сам список имен (так называемые святцы) имел строгие огра-
ничения. Имя давалось в соответствии с днем рождения ребенка по церковному календарю (святцам) в память соответствующего святого. Также появи-
лись имена греческие, латинские. Например: Александр, Алексей, Артем, Федор, Анастасия, Екатерина, Евгения (греческие); Павел, Роман, Сер-
гей, Инна, Марина (латинские). Именно эти имена лидируют среди со-
временных имен, которые носят сейчас пятиклассники.
После 1917 года регистрацию новорожденных стали вести ЗАГСы, и родители могли теперь выбирать любое имя: старое (бывшее церковное), заимствованное (польское, немецкое и т. д.) и, наконец, могли даже изо-
брести новое имя. Пользуясь свободой выбора имени, родители иногда давали своим детям странные, необычные имена. Известно около трех тысяч новых и заимствованных имен, которые, за редким исключением, так и не закрепились на русской почве: Гвоздика, Сирень, Гранит, Рубин, Алтай, Казбек, Амур и т.д. Очень много имен было образовано от рево-
люционных лозунгов, названий учреждений. Например, Роблен (родил-
ся быть ленинцем), Реввола (революционная волна), Лорикэрик (Ленин, октябрьская революция, индустриализация, коллективизация, электри-
фикация, радиофикация и коммунизм), Кэм (коммунизм, электрифика-
ция, механизация), В большинстве случаев имена были не благозвучны, не эстетичны: Цас (Центральный аптечный склад), Райтия (Районная типография), Пятвчет (пятилетку в четыре года). Попробуйте образовать уменьшительные и ласкательные формы от имени Пятвчет.
Особняком стоят имена, слитые из двух слов, - Новомир, Краснослов.
Придуманы даже имена двусловные: в Ленинграде девочки Белая Ночь, Артиллерийская Академия.
114
Возрождались дохристианские имена, уничтоженные церковью: Рю-
рик (скандинавское, принесено варягами), славянские Злата, Лада, Ми-
лана, Роксана.
В послереволюционное время усиливается поток иностранных имен, которые привлекали прежде всего эстетической стороной. Встречаются имена, заимствованные у разных народов: Роберт, Рудольф, Ричард, Жо-
зефина, Эдуард, Эрик, Жанна и т. д. Чрезвычайно увлекаясь иностранными именами, родители забывали, что эти имена нередко звучат диссонансом с русским отчеством и фами-
лией носителя имени. Например: Гарри Семенович Попов, Роберт Овеч-
кин, Рэд Алексеевич. Тюркский имена
Тюркский именник состоит из старого тюркского, мусульманского (арабского и персидского) и нового: Айдар, Алан, Ильбек, Ильзар, Гузель (старотюркс.); Азамат, Азаз(с), Акбар, Габбас, Мансур, Замира, Лейла (араб.); Азар, Аскар, Рустам, Гульнара, Диляра (перс.); Ильгиз, Ильнур, Милена, Эльнара (новые).
Большинство тюркских народов, проживающих на Кавказе, на Волге, на Урале, в Средней Азии, в свое время в той или иной степени испыты-
вали влияние ислама. Это сказалось на их именах, среди которых много заимствованных из арабского языка. Имена тюрков Алтая и Восточной Сибири испытывали воздействие русской антропонимической системы в связи с распространением у них христианства. Однако проникшие к ним русские имена столь сильно изменились под влиянием местных языко-
вых и именных систем, что их трудно отождествить с теми именами, от которых они произошли.
Наречение детей названиями животных – одно из очень распростра-
ненных явлений у тюркоязычных народов. В этом, вероятно, отражается желание родителей видеть своих сыновей сильными, быстрыми и лов-
кими: Арыслан – «лев», Юлбарыс – «тигр» и т. д. Имена, происходящие от различных названий птиц, обычно встречаются у женщин: Сандугач – «соловей», Карлыгач – «ласточка».
Основной критерий выбора современных имен – эстетический кри-
терий. Это одно из требований культуры речи. К сожалению, безвкусная мода на заграничную «красивость» диктует появление неуместных имен. Справедливо высказывание Л.В. Успенс кого: «в именословии, как и в одежде, существует «мода», и иногда вовсе не легко установить, какие силы влияют на ее изменение» [6, с. 230]
Иногда родители дают ребенку несуразное имя, к тому же и входящее в настоящее противоречие с его фамилией (Грация Неумытова). Неудач-
ная фонетическая организация имени, затрудненная артикуляция, непри-
вычное звучание отвлекают внимание, мешают восприятию имени на слух. 115
Все эти явления обусловили наш интерес к исследованию системы личных имен пятиклассников Оренбургского президентского кадетского училища (ОПКУ), которая, на наш взгляд, позволит в определенной сте-
пени выявить закономерности функционирования русских и тюркских имен в Оренбургской области. В училище учатся только мальчики, поэтому мы анализировали пред-
почтения родителей в выборе мужского имени.
Целью нашей работы было установление этимологии и статистики распределения личных имен учеников пятых классов ОПКУ. На 5 курсе ОПКУ обучается 87 человек, а общее количество имен – 32. Важно было учесть год рождения – 2000 г., поскольку каждая эпоха имеет свои пред-
почтения в выборе имен. Так и с их эстетикой: то она при выборе имен на первом месте, то на нее не обращают внимания (яркий пример – 20-е годы – эпоха придумывания нелепых имен (Даздраперма)).
В Оренбургской области классы полиэтнические, это и позволяет выявить как русские, так и тюркские имена. Наиболее распространенным именем среди русских в нашем училище среди пятиклассников является имя Никита (10 человек) – от латинского «повелитель» [4, с. 165]. Попу-
лярными являются (в скобках указано количество человек, носящих имя): Александр (5), Иван (4), Денис (3), Дмитрий (3), Илья (3), Егор (3), Кирилл (3), Артём (3), Михаил (3). Менее распространенными среди русских имен являются Павел, Тимофей, Станислав, Валентин, Благомир. Эти имена но-
сят по одному человеку.
При этом самые распространенные русские мужские имена составляют 47% всего описываемого именника. Все остальные имена занимают 53%. Что касается тюркских имен, нами обнаружено, что в пятых клас-
сах каждое имя носит единичный характер. Ни одно имя не повторяет-
ся (Азат, Алмат, Арслан, Аскар, Давыд, Даниль, Жардем, Ильгиз, Мурат, Наиль и т.д.).
Самые распространенные тюркские имена составляют лишь 18% всех имен учеников 5-х классов.
Проведенная работа даже на примере личных имен пятиклассников ОПКУ показала специфику русского и тюркского именников, их гендер-
ные особенности и предпочтения. Мы увидели, что имена в большинстве своем выбирались родителями с эстетических позиций, они благозвучны, передают красивое значение.
В результате анализа русских и тюркским имен мы пришли к следую-
щим выводам. В выборе русских имен родителями сохраняется традицион-
ная тенденция (Никита, Александр, Дмитрий, Алексей). Хотя встретились и забытые, «старые» имена (Благомир, Валентин, Павел, Тимофей). Тюрк-
ский именник более разнообразен, что убедительно показывает исследо-
вание тюркских имен у воспитанников нашего училища. Такие особенно-
сти русских и тюркских имен ярко показывают ментальные предпочтения 116
народа в таком важном процессе, как исторически сложившаяся традиция именования человека. Мы пришли к выводу, что в данную временну́ю эпо-
ху эстетический критерий при выборе имени играет весомую роль. Имена подчиняются общим эстетическим целям красоты. Поэт Самуил Маршак, бывший, по свидетельству многих современ-
ников, большим знатоком русского языка, написал специальное стихот-
ворение, названное им «В защиту детей». В нем поэт образно и наглядно показывает, какие житейские трудности ждут тех людей, которым родите-
ли дали неудобные, неправильные имена.
Если только ты умен,
Не давай ребятам
Столь затейливых имен,
Как Протон и Атом.
Удружить хотела мать
Дочке белокурой,
Вот и вздумала назвать
Дочку Диктатурой.
Хоть семья ее звала
Сокращенно Дита,
На родителей была
Девушка сердита…
Пусть поймут отец и мать,
Что с прозваньем этим
Век придется вековать
Злополучным детям… ЛИТЕРАТУРА:
1. Горбаневский М.В. В мире имен и названий. – М.: Знание, 1987. – 208 с.
2. Личные имена в прошлом, настоящем, будущем // Под ред. В.А. Ни-
конова. – М., 1970. – 343 c.
3. Никонов В.А. Ищем имя. – М.: Сов. Россия, 1988. – 128 с.
4. Петровский Н.А. Словарь русских личных имен. – М.: Рус. яз., 1984. – 384 с.
5. Суслова А.В., Суперанская А.В. О русских именах. – Л.: Лениздат, 1985. – 222 с.
6. Успенский Л.В. Ты и твое имя. – Л.: Лениздат, 1982. – 367 с. 117
Войцеховска Малгожата (Москва, Россия)
АСПЕКТЫ РАБОТЫ ПОЛЬСКИХ ГИДОВ С РУССКОЯЗЫЧНЫМИ ТУРИСТАМИ
Российский туристский рынок как клиент имеет огромный потенци-
ал и играет важную роль в развитии польского туризма. За последние годы наблюдается постоянное увеличение зарубежных поездок россиян туристического характера: количество таких поездок увеличилось только в 2010 году по сравнению с предыдущим на 25,5%, на Польшу приходит 13% из них (по данным Федерального агентства по туризму РФ).
Этот рост объясняется своеобразной российско-польской ментальной и исторической близостью, богатому культурному наследию Польши. Как правило, российские туристы самый большой интерес проявляют к посещению крупных городов, которые имеют исторические достоприме-
чательности и предлагают разнообразные развлечения.
В настоящее время туризм требует высококвалифицированного пер-
сонала, работающего на различных должностях. Среди них особенно важную роль играют гиды, занимающиеся непосредственно туриста-
ми. Профессионализм гидов включает в себя аспекты как общего, так и национально-специфического характера. Национальная уникальность усматривается в следующем: ● «Практический аспект», который включает в себя всю информа-
цию, полезную туристам при контактах с жителями Польши, благодаря которой они не попадут в неловкую ситуацию из-за недоразумений, воз-
никающих в результате непонимания или неполного знания.
● «Культурологический аспект», в который мы включаем следую-
щие элементы:
традиции, религия, обычаи, легенды, суеверия;
кино, театр, музыка, искусство, литература и связанные с ними мероприятия (фестивали, концерты, выставки и т.п.);
известные люди – ведущие артисты, певцы, художники, режиссе-
ры, люди науки и т.д.;
национальная кухня;
● «Страноведческий аспект», подчеркивающий уникальность дан-
ной страны. Этот аспект включает в себя следующее:
природу;
объекты, признанные Всемирным наследием ЮНЕСКО;
достопримечательности;
историко-архитектурные памятники;
● «Аспект российско-польских связей», в который мы включаем в основном следующие элементы:
исторический (многовековые связи и контакты);
118
современный (современное состояние российско-польских отно-
шений);
культурный (российско-польские культурные связи);
личный (великие/известные поляки и Россия, великие/известные россияне и Польша).
Опытный гид при профессиональном общении с русскоязычными тури-
стами должен обязательно учесть все национально-специфические аспек-
ты, в результате чего общение с российскими туристами будет более ин-
тересным, привлекающим их внимание и одновременно покажет, что гид не только интересуется Россией, но и любит страну своих „подопечных”.
ЛИТЕРАТУРА:
1. Прохоров Ю.Е., Стернин И.А. Русское коммуникативное поведе-
ние. – М.: Флинта: Наука, 2007. – С. 328.
2. Łopaciński K., Radkowska B. Rynek turystyczny Rosji. – Warszawa: In-
stytut Turystyki, 2005. – С.68.
3. Kruczek Z. Kompendium pilota wycieczek. – Kraków: Proksenia, 2009. – С. 320.
4. Ministerstwo Sportu i Turystyki. Kierunki rozwoju turystyki do 2015 roku. – Warszawa: Dokument rządowy, 2008.
5. Bartoszewicz W., Skalska T. Zagraniczna turystyka przyjazdowa do Pols-
ki w 2009 ro ku. – Warszawa: Instytut Turystyki, 2010.
6. Bucholz M., Dziedzic T., Łopaciński K. Projekt założeń prac badawczych dotyczących potrzeb doskonalenia zawodowego i szkolenia kadr dla turystyki. Opracowanie na zlecenie Ministerstwa Sportu i Turystyki. – Warszawa: De-
partament Turystyki, 2007.
7. Nałęcz S. Turystyka w 2009 roku. Informacje i opracowania statystycz-
ne. – Warszawa: Główny Urząd Statystyczny, 2010.
Джабер Али Наиф (Москва, Россия)
РУССКИЕ ПРЕДЛОГИ ГЛАЗАМИ ИНОСТРАНЦА
Как известно, русский язык является одним из самых сложных в мире. Трудности в написании слов, постановке знаков препинания, грамотном употребление форм слова, а также в построении цельного предложения и связного текста испытывает каждый второй носитель языка. Для ино-
странного учащегося (школьника, студента) сложностей фонетического, лексического, морфологического, синтаксического и стилистического ха-
рактера еще больше.
119
Объектом настоящего исследования являются русские пространствен-
ные (локативные), временные (темпоральные) и причинно-следственные (каузативные) предлоги. Как показывает статистика, иностранные уча-
щиеся часто испытывают затруднения, связанные с корректным употре-
блением именно этой части речи. Нами были рассмотрены следующие русские предлоги: через / после, до / перед; в / на; от / из / из-за / по / бла-
годаря. Выбор данных единиц языка не случаен: он обусловлен частот-
ностью употребления перечисленных предлогов, а также количеством ошибок, допущенных иностранцами.
Лингвисты считают, что любая ошибка при переводе предложения на иностранный язык объясняется таким явлением, как интерференция [3, с. 10–11], то есть влиянием родного языка учащегося на изучаемый. Проанализировав так называемый «отрицательный языковой материал» [5, с. 157–159] – реальные предложения на русском языке, в которых ино-
странные студенты допустили ошибки, мы пришли к выводу, что труд-
ности, возникающие при употреблении русских предлогов, обусловлены следующими факторами:
– отсутствием в родном языке учащегося падежной системы или раз-
личием в количестве и семантике падежей в родном и изучаемом языках;
– различиями в количестве предлогов в рамках одной грамматиче-
ской темы (смысловой группы). Например, для выражения причинно-
следственных отношений в русском языке имеется несколько предлогов (от, из, из-за, по, благодаря). В английском же языке существует всего один предлог – because of. Следовательно, при переводе предложения с каузативными отношениями англичанин будет испытывать затруднения в выборе русского эквивалента;
– непониманием семантических и синтагматических (сочетаемост-
ных) особенностей русских предлогов.
Рассмотрим данное положение более подробно на примере предло-
гов, входящих в смысловую группу «Временные отношения». К данной группе относятся предлоги, служащие для выражения разного рода тем-
поральных отношений: предшествования, одновременности, следования. Мы сосредоточились на сопоставлении двух пар временных предлогов – через / после и до / перед. В английском языке для передачи значения, выражаемого предлогами через / после, употребляется один предлог – in, для передачи значения, выражаемого предлогами до / перед – before, что вызывает трудности при переводе соответствующих русских конструк-
ций. Составим диагностические контексты, иллюстрирующие различия между названными русскими предлогами, и прокомментируем получен-
ные результаты (некорректные варианты помечены звездочкой):
через (два часа) после (двух часов)
Контексты 120
1.1. Через два часа после начала войны на советские города было сброшено более 100 бомб. 1.2. *Через два часа тренировки я пойду домой.
2.1. *После двух часов после начала войны на советские города было сброшено более 100 бомб. 2.2. После двух часов тренировки я пойду домой.
Как видно из приведенных выше примеров, между предлогами через и после существуют как формальные, так и смысловые различия:
– формальное различие: предлог через сочетается со словом в вини-
тельном падеже, предлог после – со словом в родительном падеже;
– смысловое различие: через имеет значение «через определенное время, через какой-либо временной интервал» и сочетается с названиями вре-менных единиц (час, месяц, год и т.п.); после употребляется с собы-
тийными существительными.
до (войны) перед (войной)
Контексты
1.1. Это было еще до войны. 1.2. * Он окончил академию прямо до войны.
2.1. * Это было еще перед войной. 2.2. Он окончил академию прямо перед войной.
Между предлогами до и пред также существуют как формальные, так и смысловые различия:
– формальное различие: предлог до сочетается со словом в родитель-
ном падеже, предлог перед – со словом в творительном падеже;
– смысловое различие: предлог перед имеет значение непосредствен-
ной близости по отношению к временному ориентиру; предлог до недиф-
ференцирован относительно близости к временному ориентиру.
К сожалению, объем статьи не позволяет нам подробно остановиться на предлогах других упомянутых выше групп. Подводя итоги нашим рас-
суждениям, сделаем вывод. Русский язык скрывает в себе массу слож-
ностей для иностранных учащихся. Это употребление нужного падежа, грамотное использование видовременных форм глаголов, а также многое другое. Корректное употребление русских предлогов тоже является свое-
го рода камнем преткновения. Наши исследования показали, что существуют объективные причи-
ны ошибок, которые иностранцы допускают при выборе той или иной предложно-падежной формы. В большинстве своем ошибки объясняют-
ся влиянием родного языка учащегося.
ЛИТЕРАТУРА:
1. Величко А.В., Башлакова О.Н. Какой падеж? Какой предлог? (гла-
гольное и именное управление в таблицах и упражнениях). – М.: Русский язык, 2008. – С. 176.
121
2. Всеволодова М.В., Владимирский Е. В. Способы выражения про-
странственных отношений в современном русском языке. – М.: УРСС, 2009. – С. 288.
3. Всеволодова М.В., Панков Ф.И. Практикум по курсу «Теория функционально-коммуникативной грамматики». – М.: Изд-во Моск. ун-
та, 2005. – 208 с.
4. Всеволодова М.В., Ященко Т.А. Причинно-следственные отношения в современном русском языке. – М.: УРСС, 2008. – С. 208.
5. Щерба Л.В. О трояком аспекте языковых явлений и об эксперимен-
те в языкознании // Хрестоматия по истории языкознания ХIХ–ХХ веков / Сост. В. А. Звегинцев. – М.: 1964. – С. 274.
Дульская Алина Андреевна (Челябинская область, Россия)
РОЛЬ НЕВЕРБАЛЬНОЙ КОММУНИКАЦИИ В ПРОЦЕССЕ ПЕРЕГОВОРОВ
Межличностная коммуникация проходит не только на уровне пере-
дачи словесной информации. Так называемый «язык жестов» занимает одну из главных позиций в рейтинге тех вещей, которые мы должны помнить в процессе переговоров или иной деловой активности. Сегодня с возрастанием процессов глобализации и интернационализации важ-
но иметь в виду тот факт, что ваш успех в большей степени зависит от умения распознавать и оценивать владение невербальными средствами общения вашим оппонентом. Итак, с целью понимания всей важности невербальной коммуникации обратимся к определению.
Невербальная коммуникация – это система невербальных символов, знаков, кодов, использующихся для передачи сообщения с большой сте-
пенью точности, которая в той или иной степени отчуждена и независима от психологических и социально-психологических качеств личности [4]. Исследования показывают, что невербальные сигналы несут в пять раз больше информации, чем вербальные, поэтому люди полагаются на не-
вербальную информацию, предпочитая ее словесной.
Задача усложняется, если переговоры проходят между носителями разной культуры. Не владеющий «языком жестов» специалист может од-
ним взмахом руки перечеркнуть все, что так долго обсуждалось и имело место быть важным. Поэтому полезно вырабатывать в себе осознанную и направленную наблюдательность, а также контроль над собственными телодвижениями и мимикой. О важности наблюдения за выражением лица писал в свое время А.С. Макаренко: «Можно и нужно развивать зре-
122
ние, просто физическое зрение... Нужно уметь читать на человеческом лице... Ничего хитрого, ничего мистического нет в том, чтобы по лицу узнавать о некоторых признаках душевных движении» [2, с. 156].
Как вербальные языки отличаются друг от друга в зависимости от типа культур, так и невербальный язык одной нации отличается от не-
вербального языка другой нации. В то время как какой-то жест может быть общепризнанным и иметь четкую интерпретацию у одной нации, у другой нации он может не иметь никакого значения или, наоборот, иметь совершенно противоположное.
Во всем мире основные коммуникативные жесты не отличаются друг от друга, например, кивание головой практически всегда обозначает утверждение, а выражение отрицания также при помощи головы берет свое начало еще с древних времен. Улыбка в большинстве стран означает доброжелательность, а пожимание плечами то, что человек не знает или не понимает, о чем идет речь. Однако наблюдается небольшое количество схожих жестов, поэтому тем, кто хочет преуспеть в ведении дел компа-
нии, необходимо изучить широкий спектр невербальных действий и при-
обрести опыт их правильного толкования [1].
Одним из жестов, используемых во всех уголках нашей планеты явля-
ется ОК, то есть кружок из большого и указательного пальцев. Появив-
шись в Америке в начале 19 века и употребляемый в большинстве своем прессой, он распространился и вошел в обиход жестов, используемых при невербальной коммуникации. Существуют различные мнения относитель-
но происхождения инициалов «ОК». Изначально они толковались как «all correct» , то есть «все правильно». Но в результате орфографической ошиб-
ки через некоторое время данные инициалы превратились в «Oll Korrect». Некоторые специалисты говорят о том, что это антоним к слову «нокаут», который по-английски обозначается буквами К.О., или данные инициалы соотносят с аббревиатурой от имени «оll Kinderhoor», места рождения аме-
риканского президента, использовавшего эти инициалы (O.K.) в качестве лозунга в предвыборной кампании. Какая теория из этих верна, мы никог-
да не узнаем, но, похоже, что кружок сам по себе обозначает букву «О» в слове O’кеу. Значение «ОК» хорошо известно во всех англоязычных странах, а так-
же в Европе и в Азии, в некоторых же странах этот жест имеет совершен-
но другое происхождение и значение. Например, во Франции он означает «ноль» или «ничего», в Японии при виде подобного жеста подумали бы, что речь идет о деньгах. Житель Мальты решил бы, что кто-то в вашем кругу пребывает «навеселе» [1, с. 7].
В данной ситуации важно помнить, что «Со своим уставом в чужой монастырь не ходят», и, если возникло желание показать будущим пар-
тнерам что все ОК, следует быть аккуратным во избежание возможных неловких ситуаций. 123
Во многих культурах собеседники все время смотрят друг на друга при разговоре. Это особенно заметно в Испании, Греции, в арабских стра-
нах. Такой тесный зрительный контакт означает влияние на собеседника и подчеркивает позицию и значимость сообщения говорящего. Японцы же в течение всего разговора избегают зрительных контактов, обращая свой взгляд на шею говорящего или на свои туфли, когда говорят сами. Тесный зрительный контакт они сочли бы за нарушение приличий. Во Франции и Испании очень распространено подмигивание для выражения конфиденциальности. Еще одним распространенным жестом является большой палец подня-
тый вверх. В Америке, Англии, Австралии и Новой Зеландии данный жест имеет несколько значений. Одно из них говорит нам, что «все в порядке», но когда большой палец резко выбрасывается вверх, это становится оскор-
бительным знаком, означающим нецензурное ругательство.
В некоторых странах, например, Греции этот жест означает «замолчи» в грубой форме. Жест с поднятием большого пальца в сочетании с други-
ми жестами используется как символ власти и превосходства, а также в ситуациях, когда кто-нибудь вас хочет «раздавить пальцем» [1, с. 8].
Чтобы изучить язык жестов, необходимо большое количество времени и опыта, терпения и наблюдательности. Один и тот же жест, как говори-
лось ранее, может иметь совершено разную окраску в разных культурах, но как мы видим из повседневной жизни, именно жесты могут сказать нам правду, помочь разобраться в ситуации и даже проникнуть в мыс-
ли другого человека. Еще одна составляющая успеха – контроль своих чувств, эмоции и телодвижений, что не должно быть отнесено на задний план при изучении всего комплекса средств невербальной коммуника-
ции. Две тысячи лет назад великий Цицерон учил ораторов правильно жестикулировать, так как жесты и позы много значат для общего впечат-
ления, которое мы производим на окружающих людей. Не упустите шанс стать предсказателем чужих мыслей в свою пользу.
ЛИТЕРАТУРА:
1. Аллан Пиз. Язык телодвижений (как читать мысли по жестам). – М.:ПЕР, 2008. – 461 с.
2. Баева О.А. Ораторское искусство и деловое общение: Учеб. посо-
бие. – 2-е изд., исправл. – Мн.: Новое знание, 2001. –328 с.
3. Гленн Вилсон, Крис Макклафлин. Язык жестов – пусть к успеху. – СПб: ПИТЕР, 2001. – 213 с.
4. Психологический лексикон. Энциклопедический словарь в шести томах / Ред.-сост. Л.А. Карпенко. Под общ. ред. А.В. Петровского. – М.: ПЕР СЭ, 2006. – 176 с.
124
Кондрашкина Екатерина Юрьевна (Саранск, Россия)
CТРУКТУРНЫЕ, СЕМАНТИКО-ПРАГМАТИЧЕСКИЕ И ЯЗЫКОВЫЕ ОСОБЕННОСТИ ИНСТРУКЦИИ (на материале русского и сербского языков)
В связи с тенденцией к междисциплинарным исследованиям, кото-
рая складывается в современной науке, вопрос о передаче социально значимой информации приобретает особое значение. Одним из важных средств передачи такой информации является инст рукция. Актуальность обращения к исследованию инструкций в сопостави-
тельном аспекте обусловлена тем, что в связи с развитием экономических и политических отношений между разными странами передача эксперт-
ной информации предполагает создание адекватных моделей перевода инструктирующего текста. При создании таких моделей необходимо учи-
тывать не только специфику языковых средств, но и структурные особен-
ности, формируемые под влиянием прагматических факторов. Объектом исследования послужили четыре основных вида инструк-
ций в русском и сербском языках, каждый из которых имеет свои струк-
турные и языковые особенности: медицинские (МИ), косметические (КИ), технические (ТИ) и кулинарные (КРИ). Различия обусловлены влиянием прагматических факторов, в частности спецификой изучаемой области, функциями предметов, к которым прилагаются инструкции, сте-
пенью сложности их использования.
Текст инструкции – коммуникативная система речевых знаков и зна-
ковых последовательностей, воплощающая сопряженную модель адре-
сата и отправителя. Инструкция имеет относительно устойчивую струк-
туру. Она нередко представляет собой креализованный текст – сложное текстовое образование, в котором вербальные и невербальные элементы образуют одно визуальное, структурное, смысловое и функциональное целое, ориентированное на комплексное воздействие на адресата [1, с. 184]. В обоих языках степень креализации зависит от типа инструк-
ции. Технические инструкции и рецепты являются текстами с частичной, реже полной креализацией. Косметические и медицинские инструкции – тексты с нулевой креализацией. Медицинские инструкции могут иметь частичную креализацию, но в редких случаях. Текст инструкции структурируется посредством ответов на следую-
щие вопросы: 1) какой объект используется; 2) по отношению к чему его нужно использовать (решению какой проблемы должно способствовать применение); 3) как использовать (какое действие нужно произвести, что-
бы объект применялся наиболее эффективно); 4) каким образом (как про-
125
изводить это действие); 5) когда (в какое время оно будет эффективнее / в течение какого времени); 6) при каких дополнительных обстоятельствах. Постановка данных вопросов зависит от потребностей адресата в экс-
пертной информации. Задача адресанта – ответить на них максимально подробно, непротиворечиво, возможно, используя дополнительные сред-
ства передачи информации (графические объекты).
Мазь ТРИДЕРМ следует наносить тонким слоем на всю поражён-
ную поверхность кожи и окружающую ткань два раза в день – утром и на ночь [Тридерм].
Однако в каждом виде инструкции компонентный состав структуры варьируется, иногда это возможно внутри одного типа. Кроме основных структурных элементов в каждой инструкции имеют место дополнительные структурные элементы. Они выделяются в зависимости от того, какую до-
полнительную информацию хочет донести до адресата адресант, но изна-
чально не являются необходимыми для адресата. У всех типов инструкций есть как сходные дополнительные компоненты, например описание свойств, дополнительные указания и рекомендации, так и специфические, характер-
ные для одного определённого типа. Так, для КИ характерны рекомендации, которые носят рекламный характер, например:
<…>Затем рекомендуется нанести крем питательный для су-
хой и нормальной кожи «Мёд и молоко» СТО РЕЦЕПТОВ КРАСОТЫ [Лосьон-тоник «Сто рецептов красоты»].
<…>Za intenzivan tretman preporučuje se upotreba kreme u kombinaciji sa Multiactiv serumom za negu lica,vrata i dekoltea <…> [Krema za zateza-
nje kože lica i vrata «Multiactiv Special Care»].
Для КРИ «пролог» – информация об истории блюда, дополнительное замечание составителя или просто информация о читателе, приславшем рецепт, не имеющая ничего общего с блюдом, фотографии - снимки блюда или человека, приславшего рецепт, или всё сразу. Только в МИ есть такие дополнительные структурные элементы, как предостережения и история научных разработок и экспериментов (крайне редко – 2 инструкции из 100).
ТИ принципиально отличается от других видов инструкций по струк-
туре. Сложность в описании структуры ТИ состоит в том, что под ТИ усматриваются инструкции к широкому кругу приборов, иногда очень разнородных: от посудомоечных и стиральных машин до CD и DVD проигрывателей. Кроме того, инструкции к одним и тем же приборам от-
личаются в зависимости от функциональности и производителя. Поэтому инструкция по эксплуатации каждого прибора включает несколько эта-
пов, начиная от общих указаний и заканчивая устранением неполадок. В целом, структура инструкций в русском и сербском языках не со-
держит различий, что объясняется универсальностью этого жанра, сход-
ными семантико-прагматическими особенностями выражения инструк-
тивного значения. 126
Структура текстов инструкции, рубрикация, наличие изображений ярко демонстрируют коммуникативные отношения между адресатом и адресантом в прагматическом аспекте. Адресант, как правило, экспли-
цитно не выражен, адресат представлен в зависимости от типа инструк-
ции, например, дифференцированная характеристика адресата – обяза-
тельный компонент медицинской инструкции. Различия представлены в использовании языковых средств, которые выбираются в зависимости от структурных особенностей и семантико-
прагматической специфики текста инструкции. Особую роль играют лексические и синтаксические средства. Так, во всех типах инструкций присутствуют термины, причём наибольшей степенью терминированно-
сти обладают ТИ и МИ, что обеспечивает передачу экспертной информа-
ции, однако в КРИ иногда наблюдается использование слов и терминов в несвойственном им значении, неоправданное употребление слов в том или ином контексте. Грамматические средства выражения инструктивно-
го значения, встречающиеся в текстах инструкций в русском и сербском языках, довольно разнообразны, и прежде всего это касается выражения побудительной интенции. Так, в русском языке побудительная интенция, как правило, реализуется при помощи инфинитива, императива посред-
ством использования неопределённо-личных конструкций, тогда как в сербском языке предпочтительнее употребление форм императива или возвратного пассива:
Перед тем как включать шнур питания воздухоочистителя в сете-
вую розетку, удостоверьтесь, что напряжение сети соответствует напряжению, указанному на паспортной табличке [Воздухоочиститель DeLonghi DAP700].
Tri omanja plava paradajza <...> dobro se operu, otikari im se peteljka, pa se zajedno s korom iseckaju na deblje rezance <...> [Koktel salata]. Таким образом, комплексный анализ инструктивного текста позволяет репрезентировать инструкцию как многогранное, интересное в научном и прикладном аспектах явление, имеющее перспективы для дальнейших исследований на материале разных языков в сопоставительном аспекте.
ЛИТЕРАТУРА:
1. Ворошилова М.Б. Креализованный текст: аспекты изучения // По-
литическая лингвистика, 2006. – Вып. 20. – С. 180-189.
127
Котникова Ксения Валерьевна (Казань, Россия)
К ИСТОРИИ ФРАЗЕОЛОГИЗМОВ С КОМПОНЕНТОМ «ЦВЕТООБОЗНАЧЕНИЕ» В СЛАВЯНСКИХ ЯЗЫКАХ
Актуальность настоящего исследования определяется потребностью изучения особенностей развития фразеологии близкородственных сла-
вянских языков с позиции сравнительно-исторического языкознания.
В отличие от других областей славянского языкознания, фразеология только в последнее время начинает изучаться в историческом и историко-
типологическом плане. В связи с тем, что исследованных и накопленных фактов в области исторической и историко-типологической фразеологии славянских языков слишком мало, задача историко-типологического обо-
зрения славянской фразеологии во всех её разновидностях в целом в на-
стоящее время представляется преждевременной.
Анализ фразеологического материала позволяет выявить содержание, систематизировать и обобщить системные связи и роль лексических еди-
ниц в ментальном пространстве носителей языка, закономерные связи в построении различных языковых и культурных моделей, определить сте-
пень участия имен цвета в категоризации и концептуализации действи-
тельности.
Своеобразие цветообозначений наиболее ярко проявляется во фразео-
логической картине мира в силу способности цветолексем ярко и образно отражать характерные черты мировосприятия народа, влияние культуро-
логических, мифо-символических, социально-исторических и других факторов на образование производных смыслов.
Цветофразеологизмы обладают вполне очевидной мотивированно-
стью – их внутренняя форма, как правило, является «говорящей». Упо-
требление в их составе терминов цвета вызвано разными причинами: образами, ассоциациями – в зависимости от способа переосмысления данного термина в конкретном языке. Иногда мотивированность просле-
живается лишь на этимологическом уровне.
Сопоставляя систему цветообозначений в разных языках, исследо-
ватели отмечают тот факт, что на современной стадии группа основных цветообозначений в индоевропейских языках включает 11 слов, а в рус-
ском и некоторых других языках она состоит из 12 цветов. Особенность заключается в том, что для обозначения синего цвета в русском языке су-
ществует два основных названия – синий и голубой. Вполне понятно, что в данном случае мы имеем дело с универсальным явлением, связанным с национальной картиной мира, в которой тесно переплетаются традиции и обычаи народа.
128
Цветообозначения делятся на несколько групп, мы рассмотрим 4 из них: группу красного цвета, группу синего цвета, группу зеленого цвета и группу желтого цвета.
1. Группа красного цвета:
Слово: алый
Ближайшая этимология: «ярко-красный», др.-русск. алъ в грамотах с XIV в. [3, с. 73]; Употребляется с XIV века в значениях: «светло-красный; ярко-крас-
ный».
Слово: красный. Ближайшая этимология: прекрасный, укр. краґсний “красивый”, ст.-слав. красьнъ “красивый, великолепный”. Знач. “крас-
ный” вторично по отношению к “красивый, прекрасный”. Красный – об-
щеслав. Образовано от той же основы, что и «краса». Первоначальное знач. – «красивый» (ср. красная девица). В значении цвета слово «крас-
ный» стало употребляться позже, в эпоху раздельного существования восточнославянских языков (в общеславянском языке понятие «крас-
ный» выражалось словами, производными от червъ). Поэтому в совре-
менном значении слово «красный» является собственно-русским [6, с. 106]. В значении термина цвета с XV–XVI вв. Современное значение и семантическая мотивация: «цвета крови» [2, с. 303] или «цвета крови, спелых ягод земляники, яркого цветка мака» [2, с. 303]. «Красная горка», «Красная девица», «Красная шапка», «Красная нить», «Красные дети», «Красный как рак», «Пустить красного петуха», «Красный угол».
2. Группа синего цвета:
Слово: синий. Ближайшая этимология: др.-русск. синь, ц.-слав. синь «сероватый, синий» [5, с. 624]. Синий – общеслав. Образовано от той же основы, что и «сиять». Первоначально – «сияющий, блестящий» [6, с. 198]. Начинает употребляться с XI–XII вв. И.И. Срезневский выделяет следующие значения: а) темно-голубой, синий; б) синеватый, отливаю-
щий голубым; в) посиневший от кровоподтеков; г) багровый, налитый кровью (о глазах); д) темный, иссиня-темный; е) черный. Бахилина от-
мечает, что группа синего цвета в XI–XII вв. представлена лишь цветоо-
бозначением «синий» и основное его значение совпадало с настоящим. Однако встречается и употребление его в значении «темный, черный». «Синие воротнички», «Синий чулок», «Синь порох», «Синяя птица».
Слово: голубой. Ближайшая этимология: от голубь – по синему отливу шейных перьев голубя [3, с. 432]. Голубой – вост.-слав. Название цвету дано по окраске оперения шейки голубя [6, с. 51].
3. Группа зеленого цвета:
Ближайшая этимология: зеґлен, зеленаґ, зеґлено, укр. зелеґний, ст.-
слав. зеленъ clwrТj, prЈsinoj, болг. зелеґн, сербохорв. зе°лен, словен. zele°n, ж. zeleґna, чеш., слвц. zelenyґ, польск. zielony, в.-луж., н.-луж. zеlеnу [4, с. 92].
129
Зелёный – общеслав. от *zelъ – «зелёный», родственного латышск.
zelt –зеленеть, нем.gelb –«жёлтый», греч.chloe – «трава» и др. [6, с. 79]. Слово имеет индоевропейский характер. В русском языке употребляется с X–XI вв. «Цвет травы, листвы» [2, с. 228]. «Зелен виноград», «Зелено вино», «Зеленый друг», «Зеленый змий», «Зеленая улица».
4. Группа желтого цвета:
Жёлтый – общеслав. Образовано с помощью суффикса –t- от корня *gil- (*жьл-), который находим – с иными гортанными – в «зелёный», «зо-
лото»[6, с. 69]. Праславянск.. Входит в употребление с XI–XII вв.. «Цвет яичного желтка» [2, с. 193], «Цвет солнца или золота, различной яркости и оттенков» [1, с. 109]. «Желтая опасность», «Желтая пресса», «Желторотый цыпленок», «Желтый дом», «Желтый дьявол», «Желтый билет».
Однако цвет имеет тенденцию переосмысливаться в метафорическом и метонимическом плане как черта, присущая личности или предмету. Цвет предстаёт не как обозначающий, именующий предмет, процесс, яв-
ление, но как их преломление в сознании человека, как признак процесса, характеристика процесса или явления. Рассмотрим ряд идиом, в состав которых входят цветообозначения. Общие для анализируемых фразеоло-
гических фондов единицы:
1. Красной нитью проходить/тянуться – przewijać się przez coś czer-
woną nicią – минава като червена нишка – ziehen sich wie ein roter Faden. Несколько теорий происхождения фразеологизма: а) выражение восходит к роману Гете «Wahlverwandtschaften», б) с 1776 года в канаты английско-
го военного флота вплетали красную нить, чтобы уберечь от кражи, в) возможно, восходит к Библии, поскольку такая нить была своеобразной меткой в древности, г) вероятно, калька с немецкого «ziehen sich wie ein roter Faden». Употребляется с конца XIX или с начала XX века.
2. Пустить красного петуха – den roten Hahn aufstecken – укр. пусти-
ти червонного пивня – хорв. pustiti crvenoga pijetla.
Существует несколько версий происхождения выражения, среди ко-
торых целесообразно выделить две основные: а) мифологическую, свя-
занную с восхождение ФЕ к древней символике огня и б) фразеологизм является калькой с немецкого языка (у древних германцев именно петух был посвящен богу огня). Интересным является то, что в болгарском язы-
ке один из компонентов выражения заменен: «пускам червената кобила».
Некоторые же ФЕ принадлежат только одному языковому ареалу. Например, русские: «зелено вино», «зеленый змий», «синь порох», «красная горка».
Польские: «mieć zielone pojęcie», «zielone lata», «zielona głowa», «nie-
bieskie migdały».
Болгарские: червен Петко (вино); червен вятър (кожные заболева-
ния); червена кобила (пожар); червен лук (лук, «бял лук» – чеснок); червен 130
като божур – красный как пион; червен като Битолски просяк – крас-
ный как побирушка из Битоли. Выражение «вържи си червенко» («завяжи себе красное») отчасти отражает обрядовую практику болгар. Предметы красного цвета чаще всего используются в болгарских (и балканских) ритуалах. Красная нить – традиционный оберег. К примеру, болгарские «мартеницы» – сплетения красных и белых нитей, традиционно исполь-
зующиеся 1 марта. Има си жълто около устата («У него на губах жел-
тое», то есть «молоко не обсохло»).
Покойник в болгарских представлениях всегда желтого цвета (никогда белого или бледного). Также в болгарском языке существует пословица: «Който е лют, той бива жълт». Из типично болгарских значений цвето-
обозначения «зелен» выделяется собирательное «зелените» (мусульмане, турки). Зелен е като яд.; ставам син-зелен (бледнеть от гнева и ярости); посинявам от смях (посинеть от смеха) – интересна цветовая «реакция».
Таким образом, можно сделать вывод о большой близости ФЕ рус-
ского, польского и болгарского языков, вытекающей из наличия общих реалий быта и условий жизни носителей языка, общих логических и ас-
социативных принципов отражения объективной действительности в со-
знании и в языке, а также о различии ФЕ, основанном на особенностях исторического процесса, влияния славянских и неславянских языков. Существует потребность дальнейшего изучения фразеологических фондов славянских языков в сравнительно-историческом плане.
ЛИТЕРАТУРА:
1. Даль В.И. Иллюстрированный толковый словарь русского языка. Современная версия. – М.: Эксмо, 2007. – 288 с.: ил.
2. Ожегов С.И., Шведова Н.Ю. Толковый словарь русского языка: 80 000 слов и выражений/ Российская академия наук. Институт русско-
го языка им. В.В.Виноградова. – 4-е изд., дополненное. – М.: ООО «А ТЕМП», 2009. – 944 с. 3. Фасмер М. Этимологический словарь русского языка. Том I. – М.: «Прогресс», 1986. – 576 с. 4. Фасмер М. Этимологический словарь русского языка. Том II. – М.: «Прогресс», 1986. – 672 с.
5. Фасмер М. Этимологический словарь русского языка. Том III. – М.: «Прогресс», 1986. – 832 с.
6. Шаповалова О.А. Этимологический словарь русского языка. – Изд. 5-е. – Ростов н/Д: Феникс, 2009. – 238 [1] с.
131
Марьянчик Элина Вадимовна (Москва, Россия)
УТРАТА КУЛЬТУРНЫХ КОННОТАЦИЙ ПРИ ПЕРЕВОДЕ ПОЭТИЧЕСКОГО ТЕКСТА (на материале творчества Д.С. Арбениной)
При переводе поэтического текста мы погружаемся в тонкие от-
ношения формы и содержания. Художественный перевод возлагает на переводчика большую ответственность. Во-первых, необходимо как можно точнее передать содержание произведения. Во-вторых, требу-
ется сохранить особенности авторского стиля, характерные тропы и фигуры. В-третьих, нельзя утратить ключевые смыслы, концепты, сте-
реотипы сознания, которые формируют уникальную концептосферу ху-
дожественного произведения. В этом плане огромное значение имеет художественно точный перевод ключевых слов, передача их коннота-
ций. Наконец, надо уловить ритмический рисунок и рифму. Всегда ли возможно решить эти задачи одновременно? Для исследования мы взя-
ли творчество известного русского поэта и рок-музыканта Дианы Сер-
геевны Арбениной, чьи тексты отличаются глубоким психологизмом, богатым подтекстом, ярким набором изобразительно-выразительных средств и сложным ритмическим рисунком. До сих пор тексты этого автора не переводились на итальянский язык. Целью нашей работы яв-
ляется наблюдение за сохранением, искажением или утратой культур-
ных коннотаций ключевых слов при переводе произведения рок-поэзии с русского на итальянский язык.
Согласно определению Ю.Д. Апресяна, коннотация, или семантиче-
ская ассоциация, представляет собой тип лексической информации, со-
путствующей значению слова, она отражает те признаки, которые прочно связаны с обозначаемым объектом в сознании индивидуума [1, с. 160]. Усвоение культурных сущностей и стереотипов носителями языка обу-
словливает культурные коннотации – «отпечаток исторической, этниче-
ской памяти в системе языка, то есть в её самой динамичной и уникаль-
ной системе – лексике» [3, с. 177]. В.Н. Телия считает, что культурная коннотация выполняет функцию некоего звена, объединяя в диалоге си-
стемы языка и культуры [5, с. 14]. В результате стилистического анализа исходного и переводного текста стихотворения Д.С. Арбениной «Тай-
на» [2, с. 110] нами было выявлено, что в процессе перевода происходят значительные изменения в значении лексем. При переводе могут быть утеряны некоторые имплицитные смыслы, формируемые коннотациями. Сравним фрагменты перевода, обращая внимание на подчеркнутые нами строки: 132
я несу ее нежно
мою страшную тайну
пеленаю и прячу
глубоко под ключицу
у тебя будет много
настоящего – в смерти
предстоящего – в жизни
только лучше и лучше
но ничего не случится
fascio e poi nascondo
questo mio segreto
sotto mia clavicola
profondamente
ne avrei tanto molto
di reale nell’ morte
d’imminente nell’ vita
tanto meglio e meglio
si, ma succederá niente
я несу ее нежно
мою страшную тайну
от звонка до звонка
от порога к порогу
если нам повезет,
мы не встретимся больше,
не расстанемся на расстоянье в два дюйма.
porto prudentamente
il segreto tremendo
di suono a suono
e di soglia a soglia
se abbiamo fortuna,
non avremmo incontro
non ci allontaneremmo
a distanza d’un passo
ты превращаешься в образ
беспрецедентный, как чудо
мне ничего так не нужно
не открывай глаза
не открывай глаза
не открывай глаза
поздно
трижды поздно...
stai stocciando in un imago
miracolo senza precedenti
non ho bisogno di niente
ma non aprire gli occhi
ma non aprire gli occhi
ma non aprire gli occhi –
é tardi
tre volte tardi…
Из-за этих особенностей итальянского языка (конечный гласный звук в большинстве слов, разноместное фиксированное ударение, падающее в основном на третий или второй от конца слова слог) возникают проблемы с сохранением ритмического рисунка, и переводчику приходится искать замены лексем, жертвуя некоторыми смысловыми нюансами. Например, при переводе строк я несу ее нежно // мою страшную тайну ради сохра-
нения ритмического рисунка мы меняем наречие нежно на осторожно. В результате теряется коннотация одушевленности, разрушается окка-
зиональный образ: в ресурсах Национального корпуса русского языка [4] мы не обнаружили словосочетания нести нежно, в отличие от узуально-
го нести осторожно. Пропуск эпитета страшная изменяет тональность строфы, снижает ее напряженность, ослабляет мотив смерти. См. пере-
кличку образов: страшную тайну … глубоко под ключицу – и смерть.
Большие трудности возникают с переводом фрагмента у тебя будет много // настоящего – в смерти, // предстоящего – в жизни…. В оригина-
ле стихотворения мы наблюдаем исключительно интересную игру смыс-
лов на основе многозначности лексемы «настоящий». В русском языке это слово находится одновременно в двух ассоциативно-семантических полях: «время» и «истинность». В итальянском языке нет слова с подоб-
ной двойственной семантикой, поэтому пришлось делать выбор, какой из смысловых оттенков сохранить. Мы остановились на значении «настоя-
133
щего = истинного» (reale). Это позволяет сохранить психологизм, но при этом теряется антитеза хронотопа «настоящий – предстоящий».
Перевод строки но ничего не случится несколько уступает оригиналу, поскольку теряются авторские, индивидуальные коннотации. Это может быть заметно читателям, хорошо знакомым с творчеством Д.С. Арбе-
ниной. Глагол случаться у автора несет двойной смысл: узуальное ней-
тральное значение «происходить» и индивидуальное позитивно окра-
шенное значение «счастливо встретиться». В качестве доказательства приведем строфу из стихотворения «Дыши»: и даже некому сказать, // открыть, открыться, обнажить, // что мы случились друг у друга, // чай остыл, // ключи остались на столе. Глагол succedere в итальянском преимущественно окрашен негативно (см. вопрос Что случилось? и т.п.). В итальянском языке фраза di suono a suono не является фразеологиз-
мом в отличие от русского от звонка до звонка. Следовательно, теряются культурно-исторические эмотивные коннотации безнадежности, предна-
чертанности судьбы, бессильности человека.
Глагол в строке ты превращаешься в образ играет большую роль в пространственно-временной организации и в образной системе стихот-
ворения. Корень вращ / ворот указывает на цикличность хронотопа, по-
вторяемость, замкнутость, движение по кругу, бесконечность. В системе образов возникают ассоциации с оборотничеством, подменой, изменени-
ем облика. В контексте с лексемами образ и чудо строфа обретает то-
нальность мистицизма, обрядовости. Возникает отсылка к названию сти-
хотворения – «Тайна», композиция замыкается в кольцо. В итальянском языке мы не нашли глагола, сходного по морфемной структуре и семан-
тике с русским превращаться. При переводе утерян подтекст, не так ярко выражается кольцевое построение.
В ходе исследования мы выяснили, что в художественном перево-
де, сохраняя ритм и рифму, важно тонко чувствовать грань «форма-
содержание» и при изменении текста выбирать наименее значимые для авторской картины мира лексемы, стараться передать культурные конно-
тации ключевых слов.
ЛИТЕРАТУРА:
1. Апресян Ю.Д. Коннотации как часть прагматики слова // Избран-
ные труды. – Т. 2. Интегральное описание языка и системная лексикогра-
фия. – М.:«Языки русской культуры», 1995. – 766 с. 2. Арбенина Д.С. Дезертир сна. – М.: АСТ, 2007 – 140 с.
3. Бавдинев Р.Р. Культурная коннотация и паремические единицы // Вестник КазНУ. Серия филологическая. – № 8. – 2005. –С. 177-180.
4. Национальный корпус русского языка. – URL: http://www.ruscor-
pora.ru.
5. Фразеология в контексте культуры. – М.: «Языки русской культу-
ры», 1999. – 336 с.
134
Можаева Кристина Вадимовна (Москва, Россия)
ЯЗЫКОВАЯ ОБЩНОСТЬ ЗАПАДНОСЛАВЯНСКИХ ЯЗЫКОВ И СТЕПЕНЬ ИХ БЛИЗОСТИ С РУССКИМ
Изучение любого языка имеет не только лингвистический, но и исто-
рический, этнографический интерес, так как именно в языке отражаются многие процессы, происходящие в обществе. Лексика русского языка на-
прямую связана с такими языками, как чешский, польский, словацкий, и это имеет историческую подоплеку.
Общий для всех славянских языков, праславянский язык, постепенно претерпевал изменения на различных территориях Европы и Азии. Иссле-
дования в области его модификации представляют значительный интерес, так как способствуют выяснению некоторых вопросов хронологизации и генезиса народов центральной и восточной Европы.
Настоящая работа посвящена изучению связей между русским и за-
падноевропейскими языками. Предметом исследования являются запад-
нославянские языки, в частности, чешский, польский и словацкий, как наиболее изучаемые среди западнославянских, и выявление степени их родства с русским.
Актуальность работы обусловлена развитием межкультурной коммуни-
кации и все большим интересом носителей русского языка к изучению за-
паднославянских языков. Работа может помочь носителям русского языка в освоении западнославянских языков на первых стадиях их изучения.
Славянские языки – группа родственных языков индоевропейской се-
мьи. Они отличаются большой степенью близости друг к другу, которая обнаруживается в корне слова, аффиксах, структуре слова, употреблении грамматических категорий, структуре предложения, семантике и др. Эта близость объясняется единством происхождения всех славянских языков из общеславянского. Однако дальнейшее самостоятельное развитие привело к различию по многим критериям и делению славянских языков на 3 группы:
восточнославянскую (русский, украинский и белорусский);
южнославянскую (болгарский, македонский, сербохорватский и сло-
венский); западнославянскую (чешский, словацкий, польский с кашубским ди-
алектом, сохранившим определенную генетическую самостоятельность, верхне- и нижнелужицкие) [1, 460 с.].
Наибольший интерес вызывает именно последняя, западнославян-
ская, группа языков, представленная чешским, словацким и польским языками.
135
Западнославянские языки отличаются от восточнославянских и южнос-
лавянских рядом особенностей, сложившихся в праславянский период.
Одной из отличительных черт западнославянских языков является латинская письменность. Старославянский язык, самый древний литера-
турный язык славян, возникший в IX веке, имел кириллическую графику. Однако еще в ранний феодальный период в качестве письменного языка у западных славян использовалась латынь. Первые чешские памятники от-
носятся к концу XIII века, польские – к началу XIV, словацкие – к концу XV–XVI [2, 175 с.].
Западнославянская общность языков обладает фиксированностью ударения. В чешском, словацком, лужицких языках ударение падает на первый слог, а в польском языке и в некоторых чешских диалектах ударе-
ние на предпоследнем слоге [4, 107–108 с.]. Русский язык не имеет этой черты, что затрудняет его изучение и приводит к орфоэпическим ошибкам.
Русский Польский Чешский Словацкий
корона korona koruna koruna
На фонетическом уровне прослеживается ряд особенностей языков западносла вянской группы, которые легко соотносимы с русскими сочетаниями.
● Соответствие групп согласных kv’, gv’ перед гласными i, ’e, ’a (←ě) русским сочетаниям цв, зв: польск. kwiat, gwiazda; чеш. květ, hvězda; словац. kvet, hviezda. В русском языке этим словам соответствуют слова цвет, звезда.
● Сохранение неупрощённых групп согласных tl, dl в соответствии c л в русском языке: польск. mydło, plótł; чеш. mýdlo, pletl; словац. mydlo, plietol. В русском языке это слова плёл, мыло.
● Согласные c, dz (или z) на месте праславянских *tj, *dj, *ktj, *kti, которым в русском языке соответствуют согласные ч и ж: польск. świeca, sadzać; чеш. svíce, sázet; словац. svieca, sádzať; рус. свеча, сажать.
● Произношение š является результатом второй палатализации и со-
ответствует русскому звуку c: польск. wszak, musze (дат.-предл. п. от mu-
cha); чеш. však, mouše; словац. však, muše; рус. всякий, мухе.
● Утрата вторичного l эпентетического после губных в неначаль-
ной позиции слова (из сочетания губной + j): польск. ziemia, kupiony; чеш. země, koupě; словац. zem, kúpený; (ср. рус. земля, купля). В начале слова bl, ml сохраняются.
● Специфическое развитие праславянских сочетаний tort, tert, tolt, telt: эти сочетания в чешском и словенском языках устранялись посред-
ством метатезы плавного, которая сопровождалась удлинением гласного TraT, TlaT, TrěT, TlěT. В польском и лужицких языках метатеза осущест-
влялась без удлинения гласного: TroT, TloT, TreT, TleT. Напомню, что в русском, как и во всех восточнославянских языках данные сочетания из-
136
менились в сочетания torot, teret, tolot (так называемое восточнославян-
ское «полногласие») [3, 33 с.].
Русский Польский Чешский Словацкий
молоко mleko mléko mlieko
ворона wrona vrána vrana
Проводя сопоставительный анализ западнославянских и русского языков, следует уделить особое внимание лексике этих языков и фактам заимствования. Для установления процента общей лексики необходимо прибегнуть к следующей таблице Сводеша. Сопоставляемые языки Процент общей лексики
русский - чешский 76%
чешский - польский 87%
русский - польский 76%
чешский - словацкий 94%
Использование метода М. Сводеша для славянских языков дает сле-
дующую картину: чешский и словацкий языки наиболее близки друг к другу, затем к ним примыкает польский, образуя с ними единую под-
группу западнославянских языков, а дальше всех по отношению к ним из рассматриваемых языков стоит русский, который относится уже к вос-
точнославянской подгруппе [5, с.53–87].
Говоря об общей лексике, следует отметить важность в ней межъя-
зыковых эквивалентов как основной составляющей единого культурного языкового наследия. Межъязыковые эквиваленты (соответствия) – это два слова, или сло-
восочетания, или предложения, имеющие в двух языках одно и то же или близкое значение. Славянские межъязыковые эквиваленты доказывают факт единого культурного наследия славянских народов. Ниже представ-
лены наиболее интересные примеры, отображающие родство и этниче-
скую близость западнославянских народов с русским: Русский Польский Чешский Словацкий
лекарь lekarz lékař lekár
пара para pár pár
замужество małżeństwo manželství manželstvo
корона korona koruna koruna
чепец czapka čepice čiapky
душа dusza duše duše
дремать drzemka zdřímnutí zdriemnutie
Наряду с межъязыковыми эквивалентами встречаются случаи межъя-
зыковой интерференции – перенос (калькирование) правил из родного язы-
ка на другой. Примером могут послужить вывески в чешских магазинах: 137
Pozor sleva – внимание, распродажа;
Potraviny – продукты питания;
Также примерами интерференции являются чешские слова:
Vor – плот;
město – город;
ovoce – фрукты;
Život – жизнь
Причем слово жизнь аналогично переводится и на словенский язык, где тоже часты случаи интерференции:
Русское слово стаж переводится на словенский язык как odslúžené roky. При этом оно совпадает по произношению со словацким словом stáž, но значение его другое – стажировка.
Так же дело обстоит с русским словом пульт, которое переводится на словацкий язык как ovládač, а по произношению совпадает со словацким словом pult, что означает прилавок.
Вышеперечисленные случаи могут нарушить правильное понимание высказывания и совсем пересечь коммуникацию. Подобные примеры встречаются и в польском языке:
Studio urody – салон красоты;
łóżko – кровать;
łyżka – ложка;
listopad – ноябрь;
opadanie liści – листопад;
luty – февраль;
okrutny, srogi – лютый. Исследования в области межъязыковых интерференций не теряют своей актуальности. Для переводчиков, а также для лиц, изучающих за-
паднославянские языки, становится важным выявление как степени бли-
зости, так и степени расхождения языков.
Таким образом, проведение параллели между западнославянскими и русским языками, а также изучение языковой общности западнославян-
ских языков и единых законов их построения способствуют быстрому усвоению этих языков и частичному пониманию уже на первых стадиях изучения. ЛИТЕРАТУРА:
1. Бернштейн С.Б. Лингвистический энциклопедический словарь. – М.: Наука, 1990. – 654 с.
2. Бирнбаум Х. Праславянский язык: Достижения и проблемы в его реконструкции. – М.: Прогресс, 1986. – 512 с.
3. Бошкович Р. Основы сравнительной грамматики славянских язы-
ков. – М.: Высш. Шк., 1984. – 304 с. 4. Кондрашов Н.А. Славянские языки. – М.: Просвещение, 1986. – 239 с.
138
5. Сводеш М. К вопросу о повышении точности в лексикостатисти-
ческом датировании. // Новое в лингвистике, вып. 1. –М., 1960. – 266 с. Романтовский Александр Владимирович (Москва, Россия)
СЕМАНТИКА «НОВИЗНЫ»: РАСХОЖДЕНИЯ В РУССКОМ И НЕМЕЦКОМ ЯЗЫКАХ
Как в теории языка, так и в коммуникативно-ориентированной мето-
дике преподавания РКИ необходимо обращать внимание, прежде всего, на онтологически универсальные явления, по-разному преломляющиеся в той или иной языковой системе. Если речь идёт, скажем, о всеобъем-
лющей бытийной семантике, то очевидно ожидать, что её формализация в языке будет проявляться не только в прямо указывающих на неё кон-
струкциях, вроде «У меня есть книга», но и, например, в таких вариантах, как «В лесу водятся волки», «Здесь часто сходят лавины» и т.д. Н.А. Метс по этому поводу резюмирует: «Общее значение бытийности в русском языке может быть передано через сообщение о собственно существова-
нии чего-либо где-либо, о владении, обладании чем-либо, а также через сообщение о местонахождении чего-либо где-либо, о проявлении где-
либо какого-либо качества, состояния и т.п.» [2, с. 18].
Такой же сложной системой выражения и взаимодействия с другими областями значений должна обладать и семантика новизны. Она также является обязательной для любого языка, как и бытийная семантика. Анализ семантики новизны, предпринятый Н.Д. Арутюновой, закла-
дывает основу для рассмотрения её в зеркале разных языковых систем и во взаимодействии с другими фундаментальными семантическими сфе-
рами.
«Слова новизны» (новое, новость, новинка, обновление, обнова, новшество, новичок, новатор и др.), а также образования с префиксами ново- и нео- (нововведение, новобранец, неореализм и т.п.) принадлежат вместе с рядом религиозных, социальных и аксиологических терминов к «действующим силам» языка. Их прикосновение к денотату (будь то предмет, человек, идея или произведение искусства) тотчас вводит его в круг социального интереса [1, с. 695]. «Новое» характеризует бытие во всех его аспектах. Новизна практиче-
ски универсальна. Бытие определяется тремя основными параметрами: он-
тологическим, пространственным и временным. Все три параметра, хотя и в разной степени, релевантны для понятия новизны. Концепт новизны варьируется в зависимости от определяемого им объекта (ср. новый дом и 139
новая жизнь), от пространства, в котором объект нов (Это наш новый со-
трудник и Перед страной стоят новые трудности), и от времени, опреде-
ляющего границы новизны (Мысль, новая вчера, сегодня не нова).
Первичным и ведущим является темпоральное значение. Оно ориен-
тировано на зону Теперь Это подтверждается этимологическими данны-
ми индоевропейских языков: греч. Νεός, лат. novus восходят к индоевр. праформе *ne ‘вот, здесь’. Семантика новизны экзистенциальна и праг-
матична, то есть зависит от момента наблюдения. Семантика новизны компаративна и дифференциальна» [1, с. 698–699]. Проследим несоответствия в экспликации различных оттенков семан-
тики новизны в немецком и русском языках.
1. Man kann das Rad nicht neu erinden. – букв. «Нельзя заново изобре-
сти колесо». В русском языке в данном случае не требуется особый мар-
киратор семантики новизны. По-русски привычней сказать: «Не нужно изобретать велосипед». 2. Wer ihr zugehört hat, der konnte eine andere, eine neue Seite an dieser Angela Merkel erkennen… – Кто её слышал, тот смог узнать другую, но-
вую сторону Ангелы Меркель… В этом примере «новую» обозначает не факт появления, а факт познания чего-то ранее неизвестного. 3. Zu den neuesten Kommentaren. Буквальный перевод должен звучать как «К новейшим комментариям», однако по-русски правильней ска-
зать – «К последним комментариям». Русский вариант актуализирует ту сторону семантики новизны, которая обращена к темпоральному аспекту, здесь «новейший» – это, прежде всего, последний по времени и в то же время очередной, следующий в однородном ряду. Именно эта однород-
ность ряда и позволяет русскому языку выбирать лексему «последний». И преподаватель РКИ должен объяснить этот выбор немецким студентам. 4. Also müssen wir einen neuen Weg inden… – Итак мы должны найти новый путь. Напрашивается корректировка перевода знаменитой фразой: «Мы пойдём другим путём». Для русского языка оказывается предпочти-
тельней актуализатор не «новизны», а «другости», инаковости. Мы скорее скажем «Попробуй какой-нибудь другой способ», чем «Попробуй новый способ». Последний вариант возможен, если способ решения проблемы действительно новый и мы можем его назвать, но не в ситуации поиска. 5. Erst jetzt ist es mir bei erneuter Lektüre bestürzend klar geworden. – дословно: «Впервые сейчас после нового (или даже обновлённого) чте-
ния мне стало это окончательно ясно». Русский язык предпочёл бы кон-
струкции, вроде «перечитав (заново) эту книгу» или «после повторного чтения». В самом деле, в данной ситуации гораздо важнее не новизна, а повторность действия, что и выражено чётче в русском варианте. 6. … setze ich wieder neu an… – электронный переводчик абсолютно верно даёт вариант «если я начинаю снова по-новому». Содержащееся в русском наречии «снова» значение «повторности» передаётся в немецком 140
языке наречием wieder. Так, фраза «Я рад, что вы снова пришли» будет звучать по-немецки как «Ich freue mich, dass Sie wieder gekommen sind». 7. Leipziger Neuesten Nachrichten – букв. «Лейпцигские новейшие со-
общения», тогда как на русском единственно возможный вариант – Лейп-
цигские последние известия. 8. Nun ist ja das Mitschreiben von Reden und Vorträgen durchaus nichts Neues. – почти буквально «В настоящее время совместное написание ре-
чей и докладов совсем не является чем-то новым». В русском языке в дан-
ном контексте будут вполне уместны определения «необычным, из ряда вон выходящим» и проч. То есть ещё один оттенок «новизны». К тому же немецкое существительное Neues не имеет аналогов в русском языке, наиболее адекватно его можно перевести только субстантивированным прилагательным «новое». ЛИТЕРАТУРА:
1. Арутюнова Н.Д. Язык и мир человека. – 2-е изд., испр. – М.: «Языки русской культуры», 1999. – 896 с. 2. Метс Н.А. Трудные аспекты русской грамматики для иностран-
цев. – М., 2005. – 190 с.
Суконкина Мария Александровна (Саранск, Россия)
К ВОПРОСУ О СТРУКТУРЕ КАТЕГОРИИ АПЕЛЛЯТИВНОСТИ (на материале русского и сербского языков)
В современной лингвистике неизменно растет интерес к проблемам национально-культурной специфики коммуникации. Внимание ученых привлекают как лингвистические, так и экстралингвистические факторы, в частности семантика и тональность общения, типология коммуникатив-
ных ситуаций, влияние на реализацию речевого взаимодействия террито-
риальных, исторических, социальных, этнических и других факторов.
В связи с активным изучением функционирования языковых единиц в реальных коммуникативных условиях актуальным становится обраще-
ние научного интереса к проблемам апеллятивности. Апеллятивность представляет собой полисемантическую категорию, в основе которой лежит интенция, т.е. «каузативная ориентация на адресата» и выполняемое им определенное действие. Ее можно понимать как обращение в самом широком смысле этого слова, подразумевающее речевое общение между говорящим (1-м лицом я или субъектом вербального воздействия) и адресатом (2-м лицом ты или объектом воздействия) [2, с. 70].
141
Целесообразно, вслед за сербским ученым Д. Войводичем, струк-
турировать категорию апеллятивности по модели полицентрического функционально-семантического поля (ФСП), рассматривая различные типы апеллятивных ситуаций как функционально-семантические суб-
поля (ФСС) [2]. Исходя из определения ФСП А.В. Бондарко [1, с. 150], модель ФСП позволяет наиболее наглядно продемонстрировать органи-
зацию языковых средств выражения апеллятивного значения в сопостав-
ляемых языках. На основе анализа фактического материала можно выявить такие разновидности апеллятивности, как вокативная, императивная, перфор-
мативная и интеррогативная. Каждая из разновидностей, согласно точке зрения Д. Войводича, представляет собой ФСС. Вокативная апеллятивность наиболее наглядно репрезентирует от-
личие русского и сербского языков. В своей основе она имеет различные наименования-обращения в неприсловной позиции. В русском языке с течением времени их грамматическая оформленность стерлась, в серб-
ском языке имеет место активно функционирующее грамматическое средство – вокативный падеж. Сравним: – Эй, ямщик! – закричал я, – смотри: что там такое чернеется? (Пушкин) / – Хеј, кочијашу, – викнуо сам – погледај: шта се оно тамо црни? (Пушкин).
Императивная апеллятивность имеет особое грамматическое выра-
жение посредством форм повелительного наклонения (центр субполя), а также и других средств в императивном значении (периферия субполя): а): Почитай отца твоего и мать твою.. / Поштуј оца својега и мајку своју...; б) инфинитив в функции императива: –Живо месо расподелити на обе чете! (Ћосић) / –Мясо раздать на две роты! (Чосич).
При анализе языковых средств выражения императивной апеллятив-
ности наибольшее число отличий представлено в области периферии, в частности на морфологическом уровне. Например, в русском языке ис-
пользование форм прошедшего времени в ряде случаев ограничено лек-
сически/фразеологически. Так, наиболее часто в побудительном значении используется глагол пойти в форме прошедшего времени. В ед. ч. этот глагол используется в ситуации категорического требования (с оттенком грубости) или начать движение, или удалиться: – Пошел вон!! – гаркнул вдруг посиневший и затрясшийся генерал (Чехов). В составе фразеоло-
гической единицы Пошел (шла) ты… совмещаются две интенции: по-
буждение и выражение негативного отношения к адресату, причем вторая интенция выходит на первый план. Употребление глагола в нейтральном побудительном значении ограничено рамками РА команды. В этом случае пошел – энергичное предписание немедленно начать действовать соот-
ветствующим образом, например команда к прыжку с парашютом: –Пер-
вый – пошел! Второй – пошел! Или речевая ситуация понукания: - Ну, пошел же, ради Бога! (Некрасов). 142
Глагол пойти в форме мн. ч. пошли употребляется инклюзивно, в зна-
чении пойдем(те). Сравним: – Пойдем. Звонили из дивизии. К комиссару дивизии нас с тобой вызывают… (Симонов)/– Пошли! – Он двинулся первым, Синцов и Мишка за ним следом (Симонов). Такое употребле-
ние является разговорным и носит нейтральный характер. В зависимо-
сти от ситуации может выражать и предложение, и требование, но чаще предписание начать совместное движение: <…> но он сказал только о сгоревшей шинели и добавил: – Пошли! (Симонов). Подобной лексико-
грамматической устойчивости в аналогичных ситуациях в сербском языке не наблюдается. Русская форма пошел в побудительном значении употребляется в параллели со своими семантическими императивными аналогами: – Губи се напоље! (Ћосић)/– Пошла вон! (Чосич).
Перформативная апеллятивность выделяется посредством своих лексико-грамматических особенностей. Обычно это автореферентные высказывания с глаголами речи в 1-м л. ед. ч. наст. вр. инидикатива, са-
мим произношением которых говорящий выполняет эквивалентные им действия. Использование перформативных глаголов позволяет оформлять апеллятивные ситуации с информативным значением: Сообщаю вам, что нам не удалось договориться с властями. Саопштавам вам да се нисмо успјели договорити с властма; с прескриптивным значением (как прави-
ло, это адресатноинициирующие директивы, например, просьба): Прошу тебя помочь мне подготовиться к экзамену / Молим те да ми помогнеш спремити испит. Среди апеллятивных прескриптивных ситуаций особо выделяются автопрескриптивные ситуации, нередко представляющие со-
бой адресантноинициирующие комиссивы, например обязательства: Обя-
зуюсь взять их на свое полное обеспечение / Обавезујем се да ћу сносити све трошкове око њиховог издржавања. Ситуации с данными апеллятив-
ными значениями регулярно воспроизводятся и в русском, и в сербском языке посредством эквивалентных языковых средств, что дает основание считать их функционально-семантическими микро-полями в структуре функционально-семантического перформативного субполя [3, с. 54].
Интеррогативная апеллятивность формируется при помощи лексико-синтакси-ческих средств, в частности: 1) «в качестве разверну-
того вопроса (‘хочу узнать, кто..., где..., когда... P’ / ‘хочу узнать, что про-
исходит / произошло / произойдет’), связанного с наличием вопроситель-
ного слова (местоимения / местоименного наречия), замещающего тот компонент предложения, о котором говорящий спрашивает: Кто тебе это сказал?/ Ко ти jе ово казао? (разг.); Когда ты вернешься?/ Када ћеш се вратити? (разг.); 2) в качестве замкнутого вопроса (‘хочу узнать, вер-
но ли P’), оформленного посредством интонации и без вопросительного слова: Ты придешь? / Дођеш ли ти? (разг.)[2; 4].
Таким образом, апеллятивность является одной из универсальных ка-
тегорий, характерной для любой языковой системы. Ее структура пред-
143
ставляет собой совокупность ФСС вокативности, императивности, пер-
формативности, интеррогативности в рамках апеллятивного ФСП в рус-
ском и сербском языках. Языковые средства выражения апеллятивности в обоих языках в целом проявляют значительное сходство.
ЛИТЕРАТУРА:
1. Бондарко А.В. Функциональная грамматика – Л.:Наука, 1984. – С 150.
2. Войводич Д.П. Функционально-семантическое поле апеллятивности в русском и других славянских языках. – Нови Сад: Зборник Матице српске за славистику, 2003. – С. 70.
3. Војводић, Д.П. О корелацији императива и вокатива (на материјалу руског и српског језка) – Нови Сад:Славистика, књ. VI , 2002. – С. 54.
4. Мирич Д. Средства выражения апеллятивности-вокативности в рус-
ском и сербском языках / Д. Мирич // Сопоставительные и сравнительные исследования русского и других языков / Отв. ред. Б. Станкович. – Бел-
град : Славистическое общество Сербии, 1997. – С. 150–154. Сусликова Полина Александровна (Москва, Россия)
НЕВЕРБАЛЬНАЯ КОММУНИКАЦИЯ. СЕМИОТИКА ГЛАЗ И ОКУЛЕСИКА В ДРЕВНЕРУССКИХ ПИСЬМЕННЫХ ИСТОЧНИКАХ
Знания о коммуникативном поведении людей и способах их речево-
го общения до сих пор недостаточно точны и подробны. Представления людей о целях, задачах и мотивах собственных действий, слов, мыслей, чувств, а тем более о поведении реального или воображаемого собесед-
ника, до сегодняшнего дня нечетки, размыты, а объем и глубина нако-
пленных знаний о речевом поведении не соответствует сегодняшнему стремительному развитию лингвистической науки. Тем не менее, это дает основание объединить весь накопленный материал в единую науч-
ную дисциплину.
Невербальная коммуникация является одной из важнейших областей функционирования знаков и знаковой информации, занимает значитель-
ное место в изучении различных областей лингвистической науки.
В статье речь идет о символике глаза и об окулесике как одном из основных видов невербального общения и дается оценка её значимости (несмотря на малую изученность данной области семиотики) во время коммуникативного взаимодействия между индивидуумами на примере древнерусских источников. 144
Окулесика – наука о языке глаз и визуальном поведении людей во вре-
мя общения. Символика глаз – значение зрительного органа, форма, раз-
мер, положение – невербально характеризует коммуниканта. На протяжении столетий (с древности и до наших дней) происходило постепенное накапливание знаний, наблюдений и письменного материа-
ла, которые лишь недавно были объединены в эту науку. Как отмечает И. Хиндмак, «символические и метафорические свой-
ства глаз и взглядов своими корнями уходят далеко вглубь человеческой истории – от могущественного “дурного глаза” до всевидящего “ока Го-
сподня”» [1].
Одним из первых, кто подошел к изучению данного предмета с науч-
ных позиций, принято считать Ч. Дарвина, который изучал язык жестов человека и искал также общие выражения глаз. Среди многих проблем, которые занимали ученого на протяжении всей его жизни, были следую-
щие: «Какими бывают мимические выражения?», «Что выражают гла-
за?», «Являются ли выражения лица, которые возникают у людей даже во время самых примитивных физиологических или функциональных ак-
тов, одинаковыми для всех народов и культур?». Внимание ученого скон-
центрировалось в основном на специфическом культурном поведении людей. Именно с этой позиции мы бы хотели рассмотреть невербальную систему Древней Руси и, в частности, окулесику. В Древней Руси люди обращали внимание на внеязыковое поведение человека, анализировали взгляд людей, так как глаза в древних текстах семиотически значимы сами по себе. Обратимся в первую очередь к символике глаз в древнерусских письменных источниках. В некоторых памятниках письменности тех лет сохранились упоминания и записи о том, как по глазам отдельного человека можно определить его характер, настроение, поведение и намерения. 145
Рассматриваемый нами текст относится к Палее Исторической – пере-
водному памятнику, излагающему библейскую историю от сотворения мира до времени царя Давида. В отличие от Палеи Толковой, он не содер-
жит толкований и полемических отступлений. В списках носит наименова-
ние «Книга бытиа небеси и земли». Текст её восходит, как это установлено М. Н. Сперанским и Т. А. Сумниковой, к средне-болгарскому переводу с греческого, осуществленному в 1-й пол. XIII в. Сходный греческий текст (который не может быть, однако, признан непосредственным оригиналом перевода) известен науке, изучен и опубликован А. Васильевым [6].
В данном отрывке дана своеобразная типология личности, опираю-
щаяся на описание её глаз, и устанавливается связь между характером визуального поведения и испытываемыми эмоциями. Автор раскрывает символику цвета глаз («а иные черные»; черный – символ смерти и зла), их размер («очи большие», «не велики, ни малы, но средни»), их положе-
ние («очи внутрь впали»), отражает эмоциональное состояние человека через его взгляд («если долго очи не моргают, значит, без срама и стыда»).
Но подробное описание «глазного поведения» (термин Г.Е. Крейдли-
на [4]) встречалось и в более ранних редакциях древних текстов. Автор «Повести временных лет» нарочито подчеркивает размер глаз князя Мстис-
лава, давая ему определенную характеристику: «Бѣ же Мьстиславъ дебелъ тѣломъ, чермьномь лицемь, великома очима, храбръ на рати, и милостивъ, и любяше дружину повелику, и имѣния не щадяще, ни питья, ни ядения не браняше». – « Был же Мстислав могуч телом, красив лицом, с большими очами, храбр на ратях, милостив, любил дружину без меры, имения для нее не щадил, ни в питье, ни в пище ничего не запрещал ей» [3]. Стоит отметить, что в целом это, вероятно, самая лестная характеристика истори-
ческого персонажа в Повести, тем важнее, что в ней особо подчеркивается размер глаз, символизирующих красоту, открытость, доброту. [2, с.208]. Обратная характеристика дается другому персонажу «Повести…»: «при Маврикии цесаре» было так: «жена дѣтище роди безъ очью, безъ руку, вь чресла бѣ ему рыбьий хвостъ прирослъ» – «жена родила ребенка без глаз и без рук, и к бедрам его рыбий хвост прирос» [3]. Автор пове-
ствует о недобрых знамениях и выделяет отсутствие глаз у ребенка как знак божьей немилости. Большое значение в «Повести…» уделяется непосредственно зрению. Знаменателен отрывок, в котором философ повествует о грехопадении Адама и Евы и их дальнейшем прозрении: «И рече змия къ женѣ: “Смер-
тью не умрета; вѣдаше бо Богъ, яко въньже день яста от него, отвѣрзостася очи ваю, и будета яко Богъ, разумѣвающа добро и зло». И видѣ жена, яко добро древо въ ядь, и вземьши жена снѣсть, и въдасть мужю своему, и яста, и отвѣрзостася очи има, и разумѣста, яко нага еста». – « И сказал жене змий: «Смертью не умрете; ибо знает Бог, что в день тот, в который съедите от дерева этого, откроются очи ваши и будете, как Бог, ведать добро и зло». 146
И увидела жена, что дерево съедобное, и взяв, съела жена плод и дала мужу своему, и ели оба, и открылись им очи, и поняли они, что наги, и сшили себе перепоясание из листвы смоковницы» [3]. Открытие очей – устойчи-
вая метафора, описывающее понимание, не физическое, а ментальное про-
зрение. Используется и в современном языке, см.: «Открой глаза! Он же идиот!» (пример – С.П.). Таким образом, уже в Древней Руси существовали метафоры «способность видеть и способность понимать». Поэтому важно иметь острый взгляд, хорошие глаза.
Фрагмент, содержащий рассказ о крещении и исцелении Владимира, играет большую роль и символизирует не грехопадение, а обретение бла-
годати. Когда византийская принцесса Анна только прибывает в Корсунь [2, с. 211], «По Божью же строенью вь се время разболѣлся Володимиръ очима и не видяше ничтоже, и тужаше велми, и не домышляше, что ство-
рити. И посла къ нему цесариця, рекуще: «Аще хощеши болезни сея из-
быти, то вьскорѣ крестися, аще ли ни, то не имаеши избыти сего». И си слышавъ, Володимеръ рече: «Аще се истина будет, поистѣнѣ великъ Богъ крестьянескь». И повелѣ крестити ся. И епископъ же корсуньскый с попы цесарицины, огласивъ ̀и, и крести Володимѣра. И яко возложи руку на нь, и абье прозрѣ. Видив же се Володимеръ напрасное исцѣление и прослави Бога, рекъ: «То первое увидѣхъ Бога истиньнаго». – «По божественному промыслу разболелись в то время у Владимира глаза, и не видел ничего, и скорбел сильно, и не знал, что сделать. И послала к нему царица сказать: «Если хочешь избавиться от болезни этой, то крестись поскорей; если же не крестишься, то не сможешь избавиться от недуга этого». Услышав это, Владимир сказал: «Если же так и будет, то поистине велик Бог христиан-
ский». И повелел крестить себя. Епископ же корсунский с царицыными попами, огласив, крестил Владимира. И когда возложил руку на него, тот тотчас же прозрел. Владимир же, увидев свое внезапное исцеление, про-
славил Бога: «Теперь познал я истинного Бога» [3].
В «Повести об ослеплении Василька Теребовльского» автор выступа-
ет как участник и очевидец событий описывает феодальные междоусо-
бицы, вспыхнувшие между князьями Давидом и Святополком Киевским. Центральная сцена повести – ослепление Василька. Автор уделяет этому эпизоду значительное место, обозначая его в заглавии и приравнивая осле-
пление к смерти. «И приступи търчинъ именемь Береньди, овчюхъ Свято-
полчь, держа ножь, хотя уверьтѣти ножь в око, и грѣши ока и перерѣза ему лице, и бяше знати рану ту на лици ему. По семь же увертѣ ему ножь в зѣницю, изя зѣницю, по семь у другое око уверьтѣ ножь, изя другую зи-
ницю. И томъ часѣ бысть яко мертвъ. И вземьше ̀и на коврѣ, узложиша ̀и на кола яко мертва, и повезоша ̀и Володимерю». – «И приступил торчин, по имени Берендий, овчарь Святополков, держа нож, и хотел вонзить нож в глаз, и, промахнувшись, порезал ему лицо, и видна та рана на лице его. И затем вонзил ему нож в глаз и исторг глаз, и потом – в другой глаз вонзил 147
нож и вынул другой глаз. И был он в то время как мертвый. И, взяв его на ковре, взвалили его на телегу как мертвого, повезли во Владимир». Зрение, способность видеть всегда была большой ценностью. Лише-
ние глаз – самое страшное наказание. Почему? Почему способность ви-
деть была такой ценностью? Исследователи часто обращались к анализу Повести для характеристики принципов и приемов древнерусского сю-
жетного повествования [6], так как ПВЛ – важный источник для анализа языковых явлений. Важную роль в диалогах и обращениях героев древнерусских текстов играет окулесика – наука о контакте глазами во время общения.
Силу человеческого взгляда описывает Даниил Заточник в своем по-
слании к великому князю Ярославу Всеволодовичу, отмечая при этом, что взгляд у человека различается в зависимости от его душевного состояния и настроения. «Не зри на мя, аки волк на агнеца, но зри на мя, яко мати на младенца». Жители города после нападения на них половцев и разорения города подняли головы вверх и обратились к небу, к Богу с мольбами: «И тако съвъспрошахуся со слезами, родъ свой повѣдающе, очи възводяще на не-
беса к Вышнему, вѣдущему тайная». – «Так вопрошали они друг друга со слезами, род свой называя и вздыхая, взоры возводя на небо к Вышнему, ведающему сокровенное».
В ПВЛ содержится рассказ о прозорливом старце Матвее, который «единою ему стоящю вь церкви на мѣстѣ своемь, и вьзведе очи свои, и позрѣ по братьи, иже стоять, поюще, по обѣими сторонама, и видѣ обь-
ходяща бѣса вь образѣ ляха в лудѣ, носяща вь приполѣ цтвѣтокъ, еже гла-
голеться лѣпокъ». – «Однажды, когда он стоял в церкви на месте своем, поднял глаза, обвел ими братию, которая стояла и пела по обеим сторо-
нам на клиросе, и увидел обходившего их беса, в образе поляка, в плаще, несшего под полою цветок, который называется лепок». Автор повести подробно рассказывает о том, как Дарий спас себя от гибели от меча Александра Македонского, когда он «лежа на ложи своемь посредѣ шатра, отверзъ очи свои, види мужа, стояща над нимь и мѣчь нагъ в руцѣ его, и обличие меча его яко молонии». – «Лежа на ложе своем в шатре, открыл глаза свои, то увидел мужа, стоящего над ним, и меч обнаженный в руке его, и вид меча его был подобен молнии».
Святополк, стоя перед иконой, вступает в коммуникацию с тем, к кому обращает свои молитвы: «Тако вь заутрьню, помолися, зря на икону, гла-
голя, на образъ владычень: «Господи Иисусе Христе!» - «А затем, кончив заутреню, помолился и сказал так, смотря на икону, на образ владыки: «Господи Иисусе Христе!».
Рассматривая и анализируя такое явление, как окулесика, на примерах древних текстов, мы можем предположить, что зрительный контакт и его роль в процессе коммуникации занимали древних летописцев. Взгляд на-
148
прямую зависит от чувств и мыслей человека, сопряжен с его желания-
ми и стремлениями. Но в древних текстах взгляд и глаза, в частности, редко приобретают какую-либо характеристику. Тем не менее, автор за счет сравнений передает настроение и состояние героя, взгляд которого описывается. Более того, для произведений древнерусской литературы характерен один язык жестов выражения глаз, описания однозначны и не получают расширенного толкования. ЛИТЕРАТУРА:
1. Hindmarch I. Eyes, Eye-Spots and Pupil Dilation in Non-Verbal Communication. – N.Y., 1973. – p. 303
2. Голубовский Д.А. Невербальная коммуникация в древнерусских письменных источниках: опыт семантического анализа : диссертация ... кандидата исторических наук. – Москва, 2009. – 365 с.:
3. Древнерусская литература. Хрестоматия. – М.: Флинта: Наука, 2000.
4. Крейдлинг Г. Е. Невербальная семиотика. – М.: Новое литературное обозрение, 2002. – 592 с.
5. http://www.pushkinskijdom.ru/
Тихомирова Анастасия Ивановна (Москва, Россия)
ОФРАНЦУЖИВАНИЕ В КАНАДЕ
Что же такое офранцуживание и как оно происходит? Посредством этого процесса французский язык становится языком, используемым по-
вседневно. Это может происходить добровольно и индивидуально у чело-
века, который посещает курсы «офранцуживания», чтобы интегрировать во франкоговорящую страну. Но это может быть и результатом эволюции. Также это может быть следствием авторитарной политики, которая стре-
мится обязать использование французского языка в обществе, где этот язык не является родным (например, у басков или в Бретани).
В первую очередь следует сказать, что только в 1969 году, под давле-
нием франкоговорящего населения, Канада предоставляет французскому языку статус, равный английскому, во всех государственных учреждениях. Таким образом, Канада провозглашает себя двуязычной страной. И каждый франкофон, проживающий даже за пределами Квебека, имеет возможность посещать школу на французском языке. Вдобавок к этому, закон обязывает делать описание продукции на английском и французском языках и в стра-
не любой сервис оказывается на двух языках. Но на деле воспользоваться услугами на французском языке сложнее на территории всей страны, так как только Квебек и ряд провинций используют французский, не смотря на то, что страна называется двуязычной.
149
Второй важный момент касается распространения французского язы-
ка в Канаде. Не секрет, что Канада – страна эмигрантов. И так как ежегод-
но она принимает около 200 тысяч иностранцев, страна накопила боль-
шой опыт в обучении иностранным языкам. Это позволяет эффективно обучать английскому и французскому студентов, приехавших из-за гра-
ницы. Эта политика направлена на привлечение франкоговорящих эми-
грантов. Таким образом, в настоящее время на всей территории Канады находится около 9,5 миллионов франкофонов.
Далее, существует специализированная программа для эмигрировав-
ших в Квебек, которая и начала использовать термин «офранцуживание». Эта программа бесплатна, предусматривает помощь в комфортной адап-
тации в стране, изучение языка и местной культуры. Программа назы-
вается «Прямое офранцуживание» и предлагает обучение французскому языку людям, получившим CSQ – сертификат отбора Квебека. В Интер-
нете можно увидеть множество статей и блогов людей, следующих этой программе, которые отзываются о ней только положительно.
В том, что касается системы канадского образования в общем, можно сказать, что она похожа на систему образования Великобритании. От-
личается она своим качеством преподавания, близкими отношениями между преподавателями и студентами, направленностью на исследова-
тельскую деятельность. Вдобавок, цена на образование ниже, чем в со-
седней стране и в Англии. Но, на мой взгляд, образование все-таки не так доступно, как в Европе, если сравнивать по ценам, географической близости и схожести традиций.
В стране существует политика офранцуживания, по которой люди, устраивающиеся в Квебеке, должны записать своих детей во француз-
скую или английскую школу. В то время как сами родители должны посе-
щать государственные учреждения, получающие пособие от государства. С количеством франкоговорящего населения более чем 80%, большая часть детей получает образование на французском языке. Таким образом, языковая политика Квебека предусматривает 4 направления: укрепление французского образа в коммерческой рекламе, улучшение услуг, предла-
гаемых потребителям на французском языке, повышение использования французского языка среди рабочих и на предприятиях, привлечение мо-
лодых эмигрантов к обучению во французской школе. Такими являются главные цели в привлечении внимания квебекцев и эмигрантов к фран-
цузскому языку для его распространения в канадском обществе.
Итак, французский язык – самый изучаемый язык в мире после ан-
глийского. Этот язык очень важный и именно поэтому он является важ-
ным пунктом в политике Канады. На мой взгляд, канадская система до-
статочно сильна и опытна в сфере изучения и распространения языка, имеет крепкий фундамент для дальнейшего развития и продвижения сво-
их целей.
150
ЛИТЕРАТУРА:
http://www.studycanada.ru
http://www.oqlf.gouv.qc.ca/francisation/
http://www.radio-canada.ca/ http://www.tlfq.ulaval.ca/
http://fr.wikipedia.org/
http://www.carrefourfrancisation.com
http://www.quebecinfo.ru
151
МИФ – ТРАДИЦИЯ – КУЛЬТУРА. АКТУАЛЬНЫЕ ВОПРОСЫ ИЗУЧЕНИЯ ФОЛЬКЛОРА, ЭТНОЛИНГВИСТИКИ И МИФОПОЭТИКИ
Белоусова Влада Владимировна (Волгоград, Россия)
НЕОМИФОЛОГИЗМЫ В ТВОРЧЕСТВЕ ДМИТРИЯ ЕМЦА В современной литературе жанра фэнтези и фантастики писатели ча-
сто становятся изобретателями новых видов магических существ и пер-
сонажей. Поскольку имена и названия должны отражать саму их суть, авторы часто прибегают не к узуальной деривации, а к окказиональной. Этим способом чаще всего и руководствуются писатели, создавая так на-
зываемые мифонимы – «наименования мифических персонажей, схожих с именами людей» [5]. В данной статье мы рассмотрим неомифонимы, функционирующие на страницах романов Дмитрия Емца.
I. Неомифологизмы – отыменные образования из греческой и римской мифологии – Арей, Медузия Зевсовна Горгонова и Дафна.
Медузия Зевсовна Горгонова – прототип Медузы Горгоны. Медуза Горгона – наиболее известная из сестёр горгон, чудовище с женским ли-
цом и змеями вместо волос. Её взгляд обращал человека в камень [7]. Медузия Зевсовна Горгонова (в романе Д. Емца) – доцент кафедры нежи-
теведения и заместитель директора. Красива, очень умна, обладает бес-
смертием: «Медузия, дорогая, хоть это и случилось безумно давно, но я уже тогда была далеко не наивная девочка и знала о магии достаточно» [2, с. 20]. Оценочная сема в мифониме изменилась с отрицательной на положительную. Значительных изменений исходное имя не претерпело, однако героиня переняла от прежнего персонажа основные черты ха-
152
рактера. Весь мифоним адаптирован к русской языковой среде: Медуза преобразовалась в Медузия, появилось отчество – Зевсовна (что является еще одним показателем отнесенности к именам древнегреческого проис-
хождения), Горгона трансформировалось в фамилию – Горгонова.
II. Неомифонимы - производные от имен из славянской мифологии – Ягге, Баб-Ягун, Хоорс.
Следует отметить, что от легендарной Бабы-Яги в книге Дмитрия Емеца произошли три окказиональных имени: Ягге, Баб-Ягун, Ягунчик.
Ягге – прототип Бабы-Яги. Баба-Яга – «в славянской мифологии лес-
ная старуха-волшебница, ведьма. Согласно сказкам восточных и запад-
ных славян, Баба-Яга живёт в лесу в «избушке на курьих ножках», по-
жирает людей» [4]. Ягге – богиня древнего расформированного пантеона, работает в магпункте. У Ягге есть избушка на курьих ножках. Светлая волшебница постоянно вяжет различные вещи для своего внука: «спи-
цы в руках у Ягге описали укоризненный полукруг» [2, с. 20]. Изменения, произошедшие с именем данного персонажа, следующие: 1) в плане се-
мантики: оценочная сема изменилась с отрицательной на положитель-
ную; 2) предыдущий факт, на наш взгляд, повлек за собой, намеренные преобразования в фонетической структуре исходного имени: смягчению и удвоению согласного [г] для того, чтобы намекнуть читателю, что герой положительный, а не отрицательный, каким был раньше; 3) изменилась словообразовательная и морфологическая характеристика слова: корень Яг поменялся на Ягге, поскольку новое имя стало несклоняемым. Удвое-
ние буквы г в корне слова и факт о несклоняемости имени указывают на сходство имени с иноязычным словом. Баб-Ягун не имеет прототипа в другой литературе или фольклоре; внук Ягге. Это сирота, сын мага-проходимца и волшебницы. Маленького Ягу-
на взялась воспитывать его бабушка Ягге: «маленький Ягун, живой как ртуть, был любимчиком бабуси и большой проблемой всего остального Тибидохса» [2, c. 7]. В имени данного персонажа произошли следующие авторские преобразования: 1) в плане словообразования и морфологии: первая часть имени – производное от баба, на наш взгляд, образовано при помощи нулевого суффикса; далее, сменилась родовая отнесенность – при-
надлежность к мужскому роду; вторая составляющая имени – суффиксаль-
ное производное от Яга (Яг-ун). В русском языке этот суффикс образует существительные со значением: ‘лица по действию, характерному для него (бегун, крикун); животных по характерному для них признаку (грызун, ска-
кун)’ [3]. Возможно, имя его бабушки Ягге стало позиционироваться как признак, который лег в основу именования героя – ‘внук, похожий на Ягге’ (т.е. на свою родную бабушку). 2) с точки зрения семантики: оценочная сема изменилась с отрицательной на положительную, о чем свидетельству-
ет контекст: герой книги не только положителен характером, но даже по-
лом противоположен своему первоначальному прототипу. Производным от 153
Ягун стало уменьшительно-ласкательное имя этого же персонажа – Ягун-
чик, образованное при помощи соответствующего по семантике суффикса -чик.
III. Неомифонимы, произошедшие из именований персонажей былин и зарубежного эпоса: Соловей Одихмантьевич Разбойник, Мефодий Бус-
лаев, Зигмунд\Зигфрид Клопп, Сарданапал Черноморов.
Мефодий Буслаев – прототип Василия Буслаева. Васи́лий Бусла́ев – герой новгородского былинного эпоса (былинный богатырь), представ-
ляющий собой идеал молодецкой безграничной удали. Мефодий Буслаев – младенец, появившийся на свет в момент полного солнечного затмения, до капли впитал тайный страх миллионов смертных и получил темный дар: «От того, сумеет ли Мефодий Буслаев совладать с той тьмой, что изначально заложена в нем, зависит все» [2, c. 21]. Авторские измене-
ния в имени исходного персонажа таковы. Образ Василия Буслаева не-
однозначен: являясь положительным героем, наделал много глупостей и причинил немало вреда людям из-за того, что недооценивал свои силы или не мог их рассчитать. Так же и Мефодий Буслаев обладает огромной силой, но не умеет ее контролировать. Поэтому по сюжету он отрицатель-
ный, но по характеру и делам – положительный герой. Таким образом, положительная оценочная сема ему, возможно, перешла от Мефодия – проповедника христианства, одного из создателей славянской азбуки.
Профессор Зигмунд (Зигфрид) Клопп – возможно, прототип Зигфри-
да из «Песни о Нибелунгах» и самого клопа. Зигфрид – один из важ-
нейших героев германо-скандинавской мифологии и эпоса, герой «Песни о Нибелунгах» [1]. Зигфрид Клопп – преподаватель практической магии в Тибидохсе: «Это потому, что мы, даже темные, такие как Клопп и Зуби, не подпитываемся силой эйдосов» [2, c. 10]. Авторские преобразо-
вания в имени данного персонажа следующие: 1) оценочная сема в ис-
ходном имени положительная, а в неомифониме – синкретичная: персо-
наж одновременно и положительный в чем-то герой, и отрицательный; 2) сходство в графике и огласовке имени с неомифонимами немецкого происхождения подчеркивается так: в книге профессор говорит с акцен-
том; 3) удвоенная согласная в конце слова Клопп служит не только для указания происхождения имени героя, но и для художественной цели – усиления эффекта (подчеркивание скверного характера).
Итак, нами выявлено, что неомифонимы являются трансформирован-
ными известными мифологизмами разных стран и культур, в основном, греческого, римского, скандинавского и русского происхождения. Одни из них переосмыслены, о чем свидетельствуют изменения в семантике и структуре (Медуза-Горгона – Медузия Зевсовна Горгонова), другие – преобразовались деривационно и морфологически (Баба-Яга – Баб-Ягун, Ягге). Некоторые из мифонимов так и не изменились в языковом плане, т.е. вошли в первозданном виде и формально, и семантически, и фоне-
154
тически (Арес – Арей). Обращение к истокам мифологии, фольклора и эпоса помогает понять структуру и способы образования неомифонимов в современной литературе. ЛИТЕРАТУРА:
1. Википедия. – URL: http://ru.wikipedia.org/w/index.php?title=%D0%9
F%D0%B5%D1%81%D0%BD%D1%8C_%D0%BE_%D0%9D%D0%B8%
D0%B1%D0%B5%D0%BB%D1%83%D0%BD%D0%B3%D0%B0%D1%8
5&stable=1.
2. Емец Д.А. Мефодий Буслаев. Маг полуночи: Повесть. – М.: Эксмо, 2005. – 416 с.
3. Ефремова Т.Ф. Новый толково-словообразовательный словарь рус-
ского языка. – М.: Дрофа, 2000. – 1233 с.
4. Мифологический словарь / под ред. Е.М. Мелетинского. – М.: Со-
ветская Энциклопедия, 1991. – 672 с.
5. Суперанская А.В. Общая теория имени собственного. – М.: Наука, 1973. – 366 с.
6. Энциклопедия мифологии. – URL: http://godsbay.ru/antique/ares.
html.
Ворончихин Константин Юрьевич (Глазов, Россия)
ФОЛЬКЛОРИЗМ ТВОРЧЕСТВА В.Г. КОРОЛЕНКО
Статья публикуется при поддержке гранта ГГПИ проекта «Короленковедение и актуальные проблемы теории и истории литературы» № 11-06-00141
Влиянию фольклора на творчество Короленко посвящен ряд работ [1; 2; 3; 4], но эта тема до конца не исчерпана. Знакомство писателя с миром народной поэзии началось с детства. На Волыни он слушал мелодичные украинские песни, сказки и легенды, анекдоты и небывальщины. Многие из детских впечатлений отразились в его рассказах и очерках («Ночью», «В дурном обществе») [5; 7]. Характер интереса писателя к произведениям УНТ с годами менял-
ся: вначале фольклор привлекал Короленко в основном со стороны по-
знавательной и служил материалом для творческой деятельности, затем оценка УНТ становится более разносторонней и глубокой. В 1890-е гг. Короленко подходит к фольклору как к своеобразной форме выражения взглядов и мировоззрения народа в целом, выражению его эстетических идеалов и представлений. 155
В творчестве писателя можно выделить несколько циклов: украин-
ский, вятский, сибирский, волжский, уральский, румынский.
Так, например, вятская ссылка Короленко в Березовские починки Би-
серовской волости позволила Короленко узнать, как тесно входят в быт крестьян всевозможные суеверия, познакомиться с различными формами народной демонологии.
Он начал работать над очерком о Глазове «Ненастоящий город», на-
писал наброски к повести «Полоса», очерк «В Берёзовских починках». Материалы неопубликованных очерков были использованы в «Истории моего современника». Благодаря этому сохранились полные правды и до-
стоверности описания бытования фольклора на северной окраине Вят-
ской губернии и среди них – ценное свидетельство об «искорках» эпоса в этом краю.
В сибирских рассказах и очерках «Ат-Даван», «Артисты» писатель ха-
рактеризует якутские песни-импровизации, неоднократно отличает зву-
ковое своеобразие якутской песни («нечто горловое, тягучее, жалобное»). Внимание Короленко привлекли и предания, некоторые из них он позд-
нее использовал в своих произведениях. «Мангары и Омоче» – предание о двух якутских разбойниках. Записал он также предание про Омолоона, о Чакырском наслеге и Байагантском улусе [6].
В сибирском цикле Короленко обращается к фольклору бродяг, аре-
стантов и поселенцев как к ценнейшему материалу для изображения этой среды. Наряду с использованием в своём творчестве тюремно-
арестантского и бродяжьего фольклора, писатель обращается к поэтике старинной разбойничьей песни. Особенно ярко это отразилось в рассказе «Соколинец» («Бежал бродяга с Сахалина звериной узкою тропой»), ему помогает бежать Буран-старик («Старый товарищ бежать пособил»). Не исключено, что источником некоторых бродяжьих песен служили рас-
сказы бывалых бродяг об удачных побегах. Писатель сумел передать в рассказе настроения, свойственные бродяжьим песням. Писателем не-
однократно используется образ птицы; он даётся в рассказе как символ свободы: «Реет гордый орёл, тихо взмахивая свободным крылом».
Рассказы Короленко о бродягах были задуманы как отдельный цикл, но специально этой теме оказались посвящёнными три произведения: «Соколинец», «Фёдор Бесприютный», «Марусина заимка». В других про-
изведениях писатель изображает жизнь коренного сибирского населения: «Сон Макара», «Последний луч», «Убивец» и др.
Волжские произведения насыщены народными песнями, рассказами, меткими выражениями, словечками. В рассказе «Художник Алымов», в центре которого талантливый художник, сопровождается упоминаниями песенного волжского фольклора: Волга-матушка бурлива, говорят,
Под Самарою разбойники шалят.
156
Особый интерес испытывал писатель к пугачёвскому фольклору. За-
думав роман «Набеглый царь», в 1900 г. он едет на Урал, чтобы на месте исторических событий послушать и записать предания, легенды, песни о Пугачёве.
«Где кровь лилась, – поётся в одной из песен, – там вязь сплелась, где слёзы пали, там озёра стали… Много здесь очень своеобразного, само-
бытного, такого, что нигде более нет», – писал Короленко.
Писатель в своих очерках ярко и образно раскрыл специфику ураль-
ского казачьего края, его бытовую историю. Тщательное изучение фольклорно-этнографического материала отразилось в очерках «У каза-
ков». «Все современные официальные характеристики Пугачёва составля-
лись в канцелярски-проклинательном стиле и рисуют перед нами не реаль-
ного человека, а какое-то невероятное чудовище, воспитанное «адским ле-
леном» и чуть не буквально злопыхающее пламенем» – писал Короленко. Совершенно другое явление наблюдал писатель в пугачёвском фольклоре.
Подводя итог сделанному, Короленко даёт следующую оценку собран-
ному фольклору о Пугачёве: «Собрав то, что удалось мне записать по лич-
ным отзывам и что записано другими, и просматривая этот материал, я был поражён замечательной целостностью того образа, который вырос из этих образов». Его Пугачёв был «настоящий царь природный».
Собранный писателем фольклор о Пугачёве и мысли, высказанные им в статье «Пугачёвская легенда на Урале», представляют ценнейший матери-
ал для науки о фольклоре [8].
Много интересного фольклорного материала дали писателю поездки в Румынию, где он наблюдал особенности быта русских переселенцев («Наши на Дунае», «Турчин имы»), изучал румынский язык, слушал и записывал сам румынские дойны. Происхождение дойны, – пастушеской песни-импровизации, Короленко показал в лирической картине жизни одинокого чабана («Нирвана»). Он создаёт мелодические «дойны», на которые задрожит ответными звуками сердце. Писатель в дойнах видит своеобразное отражение национально-исторических традиций румын-
ского народа.
Поэзия борьбы за свободу – один из постоянных мотивов, пронизываю-
щий творчество писателя. Фольклор был нужен и важен в художественной реализации такой темы. Собирательская деятельность Короленко широко отразилась в творчестве писателя этих лет.
Важное место в наследии писателя занимают сказочные мотивы, об-
разы, жанровые особенности, изучение которых представлено в трудах профессора М.П. Шустова [9].
ЛИТЕРАТУРА:
1. Власова Э.И. Рассказы В.Г. Короленко о бродягах и фольклор // Рус-
ский фольклор. Исследования и материалы. – М., 1959. – С. 240–268.
157
2. Власова Э.Н. В.Г.Короленко // Русская литература и фольклор к. 19 в. – Л., 1987. – С. 305–333.
3. Гущин Ю.Г. Творчество В.Г. Короленко и фольклор // Литература и фолькл. традиция: Тезисы докладов науч. конф. – Волгоград, 1993. – С. 51–53.
4. Закирова Н.Н. В.Г.Короленко и русская литература: Семинарий. – Глазов, 2010. – С. 184.
5. Конева А., Тюнин А. Трансформация фольклорного мотива «добро-
го молодца» в рассказе В.Г. Короленко «Художник Алымов»//VII Коро-
ленкiвськi читання: Збiрник наукових праць. – Полтава, 2009. – С. 66–72.
6. Малютина А.И. Сибирские рассказы В.Г.Короленко Народно-
поэтическая основа. – Енисейск, 1982. – С. 40–146.
7. Труханенко А.В. Местечково-фольклорные мотивы в произведениях В.Г. Короленко // Труханенко А.В., Гущина – Закирова Н.Н. Этюды о жиз-
ни и творчестве В.Г. Короленко/ Сост. А. Труханенко, – Львов: Сполом, 2009. – С.166–177.
8. Филимонов С.С. Уральская казачья песня в очерках В.Г.Короленко «У казаков» // Филологические науки. – №2 – 2000. – С. 20–28.
9. Шустов М.П. Сказочные традиции в творчестве Л.Н.Толстого, В.Г.Короленко, И.А.Бунина // М.П.Шустов. Сказочная традиция в рус-
ской литературе 19 века. – Н.-Новгород, 2000. – С. 169–181. Горностаев Семён Владимирович (Волгоград, Россия)
СЛАВЯНСКИЕ ФОЛЬКЛОРНЫЕ ПЕРСОНАЖИ И ИХ ВОПЛОЩЕНИЕ В ЦИКЛЕ РОМАНОВ А. САПКОВСКОГО «ВЕДЬМАК»
В цикле А. Сапковского события происходят в вымышленном мире, очень похожем на Восточную Европу. Для создания авторского мира пан Анджей вводит в свою книгу элементы различных культур Средневеко-
вья и обращается к славянскому фольклору и мифологии, порой изменяя их до неузнаваемости.
Главный герой – ведьмак Геральт из Ривии – профессиональный охот-
ник на чудовищ. В его мире ведьмаки – мутанты, продукты алхимии и магии, убивающие монстров и защищающие мирных граждан. Однако люди ненавидят их, обходят стороной, считают чуть ли не прокаженны-
ми, и все же им приходятся обращаться к ведьмакам за помощью. Вот «истинное» описание ведьмаков, приведенное в качестве эпиграфа ко второй главе романа «Кровь эльфов»: «Воистину, нет ничего более от-
158
вратного, нежели монстры оные, натуре противные, ведьмаками имену-
емые, ибо суть они плоды мерзопакостного волшебства и диавольства. Это есть мерзавцы без достоинства, совести и чести, истинные исчадия адовы, токмо к убиениям приспособленные. Нет таким, како оне, места меж людьми почтенными» [2, с. 628]. Но читатель, конечно, понимает, что подобное описание недостоверно.
Ведьмаки, описанные в фольклоре, также являются довольно коло-
ритными персонажами, хоть и не столь популярными, как ведьмы и ле-
шие. Имя их берет происхождение от праславянского *vědě – «я знаю», древнерусского вѣдь – «колдовство, ведовство, знание». По поверьям ведьмаки могут быть прирожденные и обученные. Они обладают магиче-
скими способностями и могут творить не только зло, но и добро. Иногда упоминаются ведьмаки, которые лояльно относятся к людям: заговарива-
ют болезни, лечат людей и животных и т.д.
У славянских ведьмаков и у героев романа А. Сапковского больше различий, чем сходств. Например, славянские ведьмаки считаются нечи-
стой силой и имеют две души, в то время как ведьмаки пана Анджея, хоть и мутанты, но всё-таки остаются людьми. Ведьмак славянский имеет на-
выки вольного обращения с человеческими органами: может вынуть у человека глаза и вернуть их на место без каких-либо вредных послед-
ствий. Кроме того, обладает «дурным глазом» – способностью посмо-
треть в глаза человеку таким взглядом, что тот тотчас же заболеет и через несколько дней умрет. Видимо, отмечая эту черту, пан Анджей наделил своего ведьмака «кошачьими» глазами, но в романе Сапковского такой взгляд не убивал, а лишь давал способность видеть в темноте да пугать необразованных крестьян. Пан Анджей почерпнул из славянского фольклора идею и образ ведь-
мака, однако для того, чтобы создать главного героя, необходимо было лишить его большей части отрицательных качеств. В итоге – после пере-
работки образа – получился персонаж героического европейского фэнте-
зи, имеющий мало общего с его славянским прародителем. Помимо ведьмака в романе встречаются и другие известные суще-
ства, например, кикимора. Сей зловредный дух исконно русского про-
исхождения: «Кикимора – злой, болотный дух в славянской мифологии. Близкая подруга лешего – кикимора болотная. Живет в болоте. Любит наряжаться в меха из мхов и вплетает в волосы лесные и болотные рас-
тения. Но людям показывается редко, ибо предпочитает быть невидимой и только кричит из болота громким голосом. Маленькая женщина ворует маленьких детей, затаскивает зазевавшихся путников в трясину, где мо-
жет замучить их до смерти» [5]. Пан Анджей предлагает читателю совсем другой образ кикиморы: «Кальдемейн переступил с ноги на ногу, глядя на паучье, обтянутое чер-
ной высохшей кожей тело, на остекленевший глаз с вертикальным зрач-
159
ком, на иглоподобные клыки в окровавленной пасти» [1, с. 77]. Как мы видим, схожесть с первоисточником весьма зыбкая. Остались только сре-
да обитания (болота) да род занятий (убийство невинных людей). В фольклорном первоисточнике кикимора является лишь духом, при-
нимающим человеческую форму, в романе А. Сапковского это вполне осязаемое существо, которое к тому же питается человечиной. Наделение её физическим телом дало ведьмаку шанс убить кикимору. Фактически, писатель использует лишь название жуткого создания, наделяя образ но-
выми придуманными чертами, чтобы вызвать у читателя страх и отвра-
щение к бестии. Популярные фольклорные персонажи – русалки – в мире Сапковского относятся к подводной разумной расе, обладающей собственной куль-
турой, языком, иерархией. Появляющейся в романе представительнице этого прекрасного племени не чуждо как чувство любви, так и самопо-
жертвование: русалка отдала свой прекрасный хвост и стала человеком, чтобы быть вместе со своим возлюбленным. В славянской мифологии русалкам уделено особое место. У восточных славян они одни из низших духов, чаще всего, опасных. В русалок превращаются умершие девушки, преимущественно утопленницы, люди, купавшиеся в неурочное время, те, кого утащил водяной к себе в услужение, некрещеные дети. Они вы-
глядят как красивые девушки с длинными волосами, реже – показывают-
ся в виде косматых безобразных женщин (у северных русских). Как мы видим, Сапковский вновь заимствует только название и ряд положительных черт, полностью игнорируя все отрицательное. Делает-
ся это для создания исключительно положительного персонажа: «Сирена грациозным движением подала ему (князю) руку для поцелуя.
– Да. Я ведь тоже тебя люблю, глупышка! А что за любовь, когда лю-
бящий не может иногда хоть чем-то пожертвовать?» [2, с. 475–476]
Конечно, в романах Сапковского есть и другие существа, перенесен-
ные из мифов и легенд различных народов как с минимальными измене-
ниями, так и вовсе без изменений. Среди них: стрыга – разновидность славянского упыря; брукса – португальский вампир исключительно жен-
ского пола; джинн – восточный демон.
А. Сапковский намеренно добавляет новые отрицательные черты и усиливает старые у целого ряда фольклорных персонажей, или наоборот – оставляет исключительно положительные качества. Четкое разделение героев на «добрых» и «злых» – одна из ведущих жанровых черт литера-
туры фэнтези, именно она объясняет такую направленность трансформа-
ции автором классических фольклорных образов. Несомненно, выбирая, кто из представителей бестиария достоин стать протагонистом, Сапков-
ский ориентируется и на западные традиции – как в случае с русалоч-
кой, где видна отсылка к одноименной сказке Андерсена и ее последую-
щим переложениям в европейской и американской культурах. В романе 160
пана Анджея слились фольклорные мотивы и образы многих народов, но славянским верованиям здесь уделено особое внимание. Изменяя и интерпретируя фольклорных персонажей, народные обычаи и обряды, Сапковский смог создать поистине уникальный мир, не похожий на наш, но вполне узнаваемый и близкий.
ЛИТЕРАТУРА:
1. Сапковский, А. Цири: Крещение огнем. Башня Ласточки. Владычи-
ца Озера. Рассказы. Бестиарий. – М.: АСТ: АСТ МОСКВА, 2008. – 1213 с.
2. Сапковский, А. Геральт: Последнее желание. Меч Предназначения. Кровь эльфов. Час презрения. – М.: АСТ: АСТ МОСКВА, 2008. – 1163 с.
3. Статья «Ведьмак» – URL: http://myfhology.info/
4. Статья «Русалка» – URL: http://myfhology.info/
5. Статья «Кикимора болотная» – URL: http://myfhology.info/
Дизенгоф Юлия Игоревна (
Москва, Россия)
БЫЛИННЫЕ И ЛЕТОПИСНЫЕ ГЕРОИ: СХОДСТВА И РАЗЛИЧИЯ
Древнерусская литература появляется с возникновением государства, письменности и основывается на книжной христианской культуре и вы-
сокоразвитых формах устного народного творчества. Наибольшую роль играет в ее формировании народный эпос: исторические предания, ге-
роические сказания, песни о воинских походах. Княжеские дружины в Древней Руси совершали многочисленные воинские походы, имели сво-
их певцов, которые слагали и пели песни-славы в честь победителей, ве-
личали князя и воинов его дружины. Фольклор для древней литературы был основным источником, который давал образы, сюжеты; через фоль-
клор проникали в нее художественные поэтические средства народной поэзии, а также народное понимание окружающего мира.
Фольклорные жанры входили в состав литературы во все периоды ее развития. Письменность обращалась к таким жанрам народного творче-
ства, как предания, пословицы, славы и плачи. И в письменности, и в фольклоре, особенно в летописании, использовались традиционные об-
разные выражения, символы, иносказания. Многие предания в летописи по своим мотивам близки к былинным, в них используются, как в народ-
ном эпосе, поэтические образы врагов-великанов, страшных чудовищ, в поединок с которыми вступают герои.
Множество фольклорных героев перекочевало в древнерусскую лите-
ратуру, но при этом в их образы добавилось что-то новое, исчезли какие-
то другие детали. Например, Никита Кожемяка. Это герой древнерус-
161
ских былин, знаменитый своей победой над змеем. Рассказ о богатыре мы находим в «Повести временных лет», датированной 992 годом: «Был он среднего роста… удавил печенежина руками до смерти. И бросил его оземь. И сделал его Владимир великим мужем» [1, с. 24]. В летописи Ни-
киту представляют как отрока, первый раз вышедшего на бой, победив-
шего не благодаря умению, а благодаря своей фантастической, преувели-
ченной силе. В былинах это уже известный и повидавший виды богатырь. Самое главное отличие от былины заключается в том, что в летописании подвиг безвестного отрока-богатыря соотнесен с точно датируемым, ре-
ально бывшим историческим событием и подтвержден документально.
Несколько реальных исторических прототипов, упоминающихся в ле-
тописях, есть и у Добрыни Никитича. Чаще всего его отождествляют с Добрыней, дядей Владимира Святославича, упомянутом в «Повести вре-
менных лет». По совету Добрыни, например, князь Владимир в 985 году заключил мир с болгарами, скрепив его торжественной клятвой: «Тогда не будет между нами мира, когда камень будет плавать, а хмель тонуть!». До-
брыня же добился для Владимира руки Рогнеды, дочери полоцкого князя. Когда Владимир занял киевский престол, его дядя стал новгородским по-
садником. Это описание похоже на былинного Добрыню – умный и чест-
ный, он всегда может найти выход из сложной ситуации. Однако летопис-
ный Добрыня жесток, ведь для того, чтобы заполучить в жены Рогнеду, Владимир с помощью Добрыни перебил всю ее семью. В народных же преданиях Добрыня – защитник слабых, женщин и детей. Что интересно, в былинах Владимир приходится дядей Добрыни. В XVI веке были запи-
саны предания о богатыре Добрыне Рязаниче, «Златом Поясе», богатыре ростовского князя Константина Всеволодовича, участнике знаменитой битвы на Липице в 1216 году. По сведениям авторов Никоновской лето-
писи, он погиб в не менее знаменитой битве на реке Калке в 1223 году. Очевидно, что этот Добрыня более всех напоминает тот образ, о котором мы знаем из былин. Сам князь в «Повести временных лет» упоминается как Владимир Святославич, но в народной памяти он Владимир Красно Солнышко. В былинах Владимир – идеальный князь, правитель, объеди-
няющий вокруг себя всё лучшее и организующий защиту Киева и всей Руси от внешних сил (кочевников или чудовищных существ). Былины на-
зывают Владимира «Красным Солнышком» и «ласковым князем», и эти названия соответствуют его характеристикам: ко всем приветлив, заботлив, гостеприимен, мягок. Иногда Владимир недостаточно внимателен к бога-
тырям на пиру, обижает их словом или подарком, не соответствующим их достоинству. Но конфликты быстро и без последствий улаживаются. Наи-
более острый конфликт возникает между Владимиром и Ильей Муромцем. Конечно, образ князя здесь идеализирован. Возможно, это связно с тем, что народ запомнил Владимира Святославича как крестителя, избавителя Руси от язычества. Ну и, конечно же, это собирательный образ. В «Повести вре-
162
менных лет» тоже прослеживается этот мотив: до принятия христианства он жестоко расправляется с полоцким князем Рогволодом и его сыновья-
ми, убивает брата Ярополка, выступает в роли гонителя первых христиан, характеризуется как погрязший в блуде. После принятия христианства его облик резко меняется: на первый план выдвигаются черты христианской кротости и смирения, благочестия. Но и здесь сквозь идеализированные представления о князе-христианине проступают живые человеческие чер-
ты: Владимир трусливо прячется под мост, испугавшись натиска печенегов у Василева, ссорится с сыном Ярославом.
Наиболее загадочным персонажем русских былин является Святогор. Этот богатырь проводит свою жизнь в чужих горах, потому что родная зем-
ля не в состоянии носить его тяжести. Возможно, под этим именем в на-
родной памяти сохранился образ великого воина, киевского князя Святос-
лава, который провел свою жизнь в постоянных завоевательных войнах, в то время как русская земля, и даже сам Киев, в его отсутствие подвергалась серьезным угрозам со стороны печенегов. Летописи сохранили текст пись-
ма матери Святослава, княгини Ольги, в котором она упрекает сына в том, что пока он «ищет чужих земель» (в Болгарии), кочевники чуть не сожгли стольный город. В былинах Святогор очень сильный и храбрый богатырь, как и Святослав, но его не может вынести родная земля.
Илья Муромец, главный герой большинства былин, как ни странно, ни разу не упоминается в летописях. Существует очень большое количе-
ство теорий по поводу его происхождения, но, скорее всего, его нельзя отождествлять с отдельным человеком. Илья – собирательный образ за-
щитника, идеального воина, это сам русский народ: «Захотел Илья поу-
добнее устроиться: повернулся направо, налево – скамья дубовая под ним сломалась… » [3, с. 15].
Итак, изучив и сравнив образы героев эпоса и древнерусской ли-
тературы, можно прийти к выводу, что в былинах и сказаниях герои более идеализированы. Народу нужно было описывать более сильных, добрых, честных и храбрых людей, чем в действительности, чтобы вос-
питывать дух патриотичности и восхищаться Великой Русью. Лето-
писцы же преследовали другие цели. Их задачей было наиболее ясно и четко, беспристрастно представить реальные события. Таким образом, летописи являются более ценными с исторической точки зрения, но и народный эпос, и древнерусская литература дают нам представление о письменности, словесности первых авторов и являются важнейшим источником для понимания возникновения такой науки, как литература.
ЛИТЕРАТУРА:
1. Древнерусская литература: Учебная хрестоматия: 6-9кл./ авт.-сост. В.Н. Пименова. – М.: ООО «Издательство Астрель»: ООО «Издательство АСТ», 2003. – 284 с.
163
2. Повесть временных лет / Текст подготовил и перевел Д.С. Лиха-
чев. – Л.: Наука, 1996. – 670 с.
3. Ушакова О.Д. Былины о русских богатырях. – СПб.: Издательский Дом «Литера», 2010. – 128 с.
Кондратюк Олеся Васильевна (Волгоград, Россия )
ОБРАЗЫ НАРОДНОЙ ДЕМОНОЛОГИИ В ЛИРИКЕ Ф. СОЛОГУБА
Федор Сологуб вошел в русскую литературу как поэт и прозаик, дра-
матург и теоретик символизма, публицист и переводчик. Широкую славу принесли ему проза и драматургия, однако поэзия играет в его творчестве едва ли не ведущую роль. «Поэтическое творчество Сологуба не покры-
вается его литературной репутацией воинствующего декадента и эстета, сложившейся в пору послереволюционного безвременья 1908–1910-х го-
дов, оно, безусловно, интереснее, сложнее, богаче и значительнее. Минуя его, нельзя создать представление о русской поэзии конца XIX – начала XX века... Пессимистическая поэзия Сологуба выразила трагедию художника, который отвергает окружающую его жизнь, но не верит в возможность ее пересоздания, не видит реальных путей к сопротивлению и борьбе» [2].
Поэзия Сологуба «слишком строга и серьезна, она скорее отпугивает при первом знакомстве, чем привлекает, ее “необщее выражение” надо высматривать. Нет ничего показного в стихах Сологуба <…> и если ино-
гда он и предлагает читателю основы своего миросозерцания в форме сжатых афоризмов, то чаще он предоставляет угадывать свою мысль за холодными иносказаниями. Резкое нарушение пропорций запоминается скорее, чем стройная гармоничность; удивление способствует внима-
нию. <…> Ничего случайного, ничего произвольного Сологуб не хочет допустить в свои стихи <….> В конце концов, единственная задача его поэзии – раскрытие своеобразного миросозерцания поэта» [1].
Современники нередко называли Сологуба «певцом Смерти». Это было связано, в частности, с тем, что для художественного мира его про-
изведений характерно прямое или косвенное присутствие нечистой силы. Притом нередко она показывается только тогда, когда ее потревожат или призовут.
В ряде своих стихотворений Сологуб использует поэтику заговоров и заклинаний. Рассмотрим в этом аспекте стихотворение «Выйди в поле полночное…» (1897). Оно начинается призывом к действию: «Выйди в поле полночное, // Там ты стань на урочное, // На заклятое место…». Автор словно воссоздает картину магического действа, когда, к примеру, к какой-
нибудь колдунье пришли за советом и она объясняет, что делать: «Призови 164
погубителя, // Призови обольстителя, // И приветствуй прокуду, – // И спро-
си у проклятого // Не былого, не знатого, – // Быть добру или худу...». В народных суеверных рассказах такие встречи не кончались ничем хорошим. Так и в последней строфе потревоженный нечистый проявил себя: «Опылит тебя топотом, // Оглушит тебя шепотом // И покатится с поля. // Слово довеку свяжется, // Без покрова покажется // Посуленная доля». В стихотворении место встречи с нечистым представлено полем. Многие старинные гадания, заклинания, заговоры с участием нечистых, требующих разговора с ними, их помощи, должны проделываться «во чи-
стом поле», не исключено и то поле, где пасут коров. Встречи с нечистым в поле требуют, чтобы на человеке не было ничего из одежды и никаких узелков, а волосы должны быть расплетены. Однако этих обрядовых дета-
лей в стихотворении Сологуба нет. Его интересуют непосредственно сама мрачная встреча и ее результат. Обычно нечисть при встрече пытается, как и в стихотворении Сологуба, запугать человека: «Опылит тебя топотом, // Оглушит тебя шепотом…». Кто не испугается, возможно, и получит от-
вет о неведомом: «Без покрова покажется // Посуленная доля». Воссоздав ситуацию заговорного действа, поэт не рассказывает о том, что случилось с тем, кому повелели идти на поле. Пошел ли лирический герой туда ис-
пытывать судьбу или нет, нам не узнать. Финал стихотворения носит от-
крытый характер. В поэзии Сологуба, как и в его прозе, нередко возникают образы из мира народной демонологии. Сологуб – символист, и для его поэзии ха-
рактерны образы-символы, переходящие из одного текста в другой. Таков, например, образ качелей в стихотворениях «Качели» (1894), «Помнишь, мы с тобою сели…» (1901), «Чертовы качели» (1907). Последнее из них прямо соотнесено с демонологическим персонажем: «В тени косматой ели // Над шумною рекой // Качает черт качели // Мохнатою рукой…». Перед нами «мохнатая» рука черта. И сразу рифма «рекой – рукой» стано-
вится сущностной, смысловой. Обратим внимание на то, что лирический герой и автор – одно лицо. Лирический герой представлен как избран-
ный, которому открыты тайны потустороннего мира. Сологуб показывает его отчаяние и трагедию, и тем страшнее, чем ироничней по отношению и к себе, и к человеку вообще звучат строки «Чертовых качелей». По-
вторяющиеся слова «Вперед, назад» могут восприниматься в качестве своего рода «припева». В строке «Качает черт качели» символический об-
раз иного мира становится явственно предметным. Выпуклая образность «Чертовых качелей» почти разрушает символистскую скорлупу, и в этом ярко проявляется личность автора, а не представителя литературного на-
правления. Лирический герой, обозначенный первым лицом («Держусь, томлюсь, качаюсь…» и т.д.), появляется только в четвертой строфе. Мож-
но сделать вывод, что образ качелей – связующее звено между чертом и героем: черт «качает», а герой «качается». 165
Портрет черта воссоздан в соответствии с народными представления-
ми о нем: «Снует с протяжным скрипом / Шатучая доска // И черт хохо-
чет с хрипом, // Хватаясь за бока». Герой со стороны нечистого осмеян. В репликах таинственного «голубого» и каких-то визжащих существ из шестой строфы герой связывается с чертом путем реализации идиомы: «Над верхом темной ели // Хохочет голубой: // ”Попался на качели, // Ка-
чайся, черт с тобой”. // В тени косматой ели // Визжат, кружась гурьбой: // “Попался на качели, // Качайся, черт с тобой”». Однако кроме черта, на-
ходящегося «в тени косматой ели», в тексте появляется еще множество персонажей, которых Сологуб размещает в строгой последовательности. Человек и черт расположились в «срединном» мире – в тени дерева. Там же находятся визжащие и кружащиеся твари, связанные с чертом повто-
ряющейся строчкой «В тени косматой ели». Это мелкая нечисть, лишен-
ная называющего их существительного и потому как бы неопределимая. На самом верху «хохочет голубой», обозначенный признаком-эпитетом, который связывает его с небом. Но здесь нет противопоставления «не-
бесное – земное», потому что «голубой» – на стороне черта, он тоже лек-
сически с ним связан: они оба «хохочут».
Последние три строфы резко перечеркивают все веселье нечисти, по-
тому что речь идет о «полной гибели всерьез» героя, сливающегося с ав-
тором: «Я знаю, черт не бросит // Стремительной доски, // Пока меня не скосит // Грозящий взмах руки... // Взлечу я выше ели, // И лбом о землю трах. // Качай же, черт, качели, // Все выше, выше… ах!». «Жизнь для Сологуба – ложь, уже потому, что она – жизнь. Смерть для него – единственная реальность. Смерть – мерило жизни. Жизнь для ли-
рического героя ужасна. Но не потому, что она не отвечает каким-нибудь идеалам добра, не потому, что она хуже той жизни, которая будет через две-
сти лет, не потому, что люди достойны какой-нибудь лучшей жизни, а по-
тому, что она лживее, уродливее, суетливее смерти. Сологуб стыдит жизнь смертью, и делает это не с помощью теоретических выкладок, а следуя живому, искреннему, непосредственному чувству» [6]. Образы народной демонологии в его поэзии становятся символом связи, звеном между по-
стыдным, кошмарным, уродливым миром, в котором живет лирический герой, и смертью, несущей возможность избавления от него.
ЛИТЕРАТУРА:
1. Брюсов В. Федор Сологуб как поэт. – URL: http://www.fsologub.ru/
about/articles/articles_130.html
2. Дикман М.И. Поэтическое творчество Федора Сологуба. – URL: http://www.fsologub.ru/about/articles/articles_221.html
3. Михайлов А.И. Два мира Фёдора Сологуба. – URL: http://www.
fsologub.ru/about/articles/articles_7.html
166
4. Сологуб Ф. Публицистка, критика, статьи, заметки «О символиз-
ме». – URL: http://www.fsologub.ru/doc/journalism/journalism_36.html
5. Сологуб Ф.К. Стихотворения. – Л.: Сов. писатель, 1978,1979. – 679 с.
6. Чуковский К.И. Поэт сквознячка: О Федоре Сологубе. – URL: http://
www.fsologub.ru/about/articles/articles_115.html
Краснова Мария Анатольевна (Казань, Россия)
А.С. ПУШКИН В МАСКЕ ПОЭТА-
ПРОСВЕТИТЕЛЯ: ПОЛЕМИЧЕСКИЙ АСПЕКТ МИФА В СЕТИ ИНТЕРНЕТ Явления культуры и литературы, попадая в динамическое простран-
ство мировой сети Интернет, получают новые, подчас неожиданные воз-
можности для своей реализации, а также довольно часто в этом необыч-
ном контексте подвергаются переосмыслению. В данной работе речь пойдет об одном из сегментов пушкинского мифа в интернете: о том, как массовым пользователем воспринимается солнце русской поэзии в ма-
сках предшествующей эпохи.
Говоря о масках литературы XVIII века, в частности, о маске про-
светителя, следует сказать непосредственно о литературных предше-
ственниках Пушкина. Ю.В. Стенник замечает, что уже в лицейский пе-
риод Пушкин был знаком с «Вольностью» и «Песнью исторической» А.Н.Радищева и с творчеством Д.И. Фонвизина. Особенно прочно связь Пушкина с традицией XVIII века обнаруживается в петербургский пе-
риод (1817–1820), когда в творчестве Пушкина стали прослеживаться оппозиционно-политические тенденции. Наиболее сильное влияние на поэта оказало «Рассуждение о непременных государственных законах» Д.И.Фонвизина и, опять-таки, «Вольность» А.Н.Радищева [11]. Однако, говоря о литературной традиции русского Просвещения, нельзя не остановиться на его истоках, а именно – на Просвещении фран-
цузском, о влиянии на поэта таких фигур, как Ж.-Ж. Руссо, Вольтер и др. В частности, с творчеством Вольтера Пушкин познакомился еще в детстве, до поступления в лицей. Вольтер для Пушкина, прежде всего, «певец любви», автор «Орлеанской девственницы», которой подражает юный поэт. В стихотворении «Городок» (1815) и в стихотворном отрывке «Сон» (1816) появляется упоминание о «Кандиде». В «Городке» Воль-
тер характеризуется контрастно: «...Фернейский злой крикун, // Поэт в поэтах первый, // Ты здесь, седой шалун!» В лицейские годы Пушкин пе-
реводил стихотворения Вольтера, а во многих произведениях 1820-х го-
дов исследователи отмечают энергию вольтеровского стиля [1]. Пушкин 167
вообще нередко склонен был видеть себя продолжателем вольтеровских традиций. Зачастую так же его воспринимали и современники. В 1818 г. Катенин впервые назвал Пушкина «le jeune Monsieur Arouet» («молодой господин Аруэ», т. е. Вольтер), затем такое сравнение стало обычным (напр., у М.Ф. Орлова, П.Л. Яковлева, В.И. Туманского, Н.М. Языкова). Однако мы можем обнаружить в творчестве Пушкина и полемику с Воль-
тером. В статье «О ничтожестве русской литературы» 1834 года поэт дает высокую оценку Вольтеру-философу, но критикует Вольтера-драматурга: «Он 60 лет наполнял театр трагедиями, в которых не заботился ни о прав-
доподобии характеров, ни о законности средств. Он наводнил Париж пре-
лестными безделками, в которых философия говорила общепонятным и шутливым языком, одною рифмою и метром отличавшимся от прозы, и эта легкость казалась верхом поэзии» [5, с. 271]. Рано познакомился Пушкин с творчеством и еще одного вождя ев-
ропейской просветительской мысли – Ж.-Ж.Руссо. Уже в стихотворении «К сестре» (1814) он задает вопрос адресату: «Чем сердце занимаешь // Вечернею порой? // Жан Жака ли читаешь...», этим, кстати, символично подчеркивается сам факт вхождения произведений Руссо в круг чтения молодежи тех лет. Очевидно, уже в лицее Пушкин познакомился с ро-
маном «Юлия, или Новая Элоиза» и, возможно, с некоторыми другими сочинениями «женевца», пока – поверхностно. В начале 1820-х годов Пушкин вновь обращается к творчеству философа, знакомится со мно-
гими его трактатами, в частности, перечитывает проект «Вечного мира» Сен-Пьера в его изложении. Доказательством того факта, что можно выделить именно маску про-
светителя, а не просто говорить о традициях Просвещения в творчестве Пушкина, служит именно игра с традицией. Ее проявлений в творчестве поэта немало. К 1823 г. в Пушкине созревает критическое отношение к ряду положений руссоизма, что отразилось в поэме «Цыганы», где вы-
ражено разочарование в руссоистской мысли о счастье на лоне природы, вдали от цивилизации. Очень заметны расхождения с философом в во-
просах образования. Если Руссо идеализирует этот процесс, то Пушкина интересует его реальная сторона, прежде всего, применительно к особен-
ностям воспитания в условиях российской действительности. В статье «О народном воспитании» (1826) Пушкин не называет Руссо, но высту-
пает против руссоистской идеи домашнего воспитания: «Нечего коле-
баться: во что бы то ни стало должно подавить воспитание частное», ибо: «В России домашнее воспитание есть самое недостаточное, самое без-
нравственное...» [8, с. 231]. Эти высказывания проливают свет на ирони-
ческое освещение воспитания по Руссо в «Евгении Онегине»: « Monsieur l’Abbe, француз убогий, // Чтоб не измучилось дитя, // Учил его всему шутя, // Не докучал моралью строгой, // Слегка за шалости бранил // И в Летний сад гулять водил» [7, с. 36]. Сеть Интернет помогает современ-
168
ному читателю внести некоторые существенные уточнения. Выявление иронии над руссоистским воспитанием объясняет у Пушкина такие де-
тали, как национальность воспитателя (в черновом варианте – еще яснее: «Мосье Швейцарец очень умный»), его имя (ср. аббат Сен-Пьер), метод обучения, формы наказаний, прогулки в летний сад (воспитание на лоне природы Руссо) [4]. Вступая в своего рода полемику с Руссо, Пушкин за-
мечает, что «Защитник вольности и прав // В сем случае совсем не прав» [6, с. 45]. В определенном смысле Пушкин здесь берет функции «про-
светителя» на себя. Он опровергает Руссо и предлагает читателю свою интерпретацию норм поведения: «Быть можно дельным человеком // И думать о красе ногтей» [6, с. 45]. Многие исследователи в разное время обращали внимание на то, что в восприятии Пушкина есть некоторая двойственность. «У нас с давних пор существует два способа оценивать Пушкина», – пишет М. Лифшиц [12]. Вторя ему, В. Новиков в рассуждении о мифах про Пушкина заме-
чает: «Приступая к такой сортировке мифов, мы сразу замечаем, что они группируются попарно: почти к каждому легко подбирается миф диаме-
трально противоположный, антимиф» [3].
Известный культуролог и переводчик Ж. Нива замечает, что просвети-
тельство – понятие довольно неопределенное – стремится разграничить разные понятия: Les Lumieres, просветительство, – как исторический мо-
мент европейской культурной истории; La Lumiere не только как христи-
анское, но и вообще библейское начало [2]. В одной из редакций “Исто-
рии Петра”, в главе “Отчуждение России от Европы” сам Пушкин, раз-
мышляя об участи России, “принявшей свет христианства из Византии”, подчеркивает: “Христианское просвещение было спасено истерзанной и издыхающей Россией”. “Просвещение” здесь обозначает “свет христиан-
ства”. Однако в этом же тексте Пушкин воспевает и вход России в Европу через Петра: “Россия вошла в Европу, как спущенный корабль при стуке топора и при громе пушек. Войны, предпринятые Петром, были благо-
детельны и плодотворны как для России, так и для человечества. Успех нашего преобразования был следствием Полтавской битвы – и европей-
ское просвещение причалило к берегам завоеванной Невы” [6, с. 301]. “Просвещение” здесь – это науки, ремесла, военное искусство и создание флота. “Семена были посеяны”, – добавляет он, привлекая евангельскую метафору сеятеля. Ж. Нива в этой связи подчеркивает, что в рассуждени-
ях Пушкина уже чувствуется чуткость историка: просветительство и про-
свещение – вещи различные. Первое вписано в историю, и история уже сказала о нем свое слово; второе – вечное стремление человека к свободе, неподвластное историзму [4]. Автор рассуждает о взглядах Пушкина на историю, о его интерпретации просветительских идей Руссо и Вольтера, рассматривает высказывания поэта о протестантизме. Все это помогает ему сделать выводы о религиозности поэта, которая выражается силь-
169
ными христианскими стихами Пушкина, обычно замалчиваемыми. Эти «поразительные стихи» показывают, как глубоко понимал Пушкин хри-
стианскую свободу. Его стихотворение “Отцы пустынники...” (1836), сво-
бодное переложение известной молитвы Ефрема Сирина, написано имен-
но на эту тему – тему освобождения грешника от греха. А стихотворение “Мирская власть” (1836) противопоставляет драму Распятия ложному ритуалу официальных Церквей [4]. Автору статьи при этом, как видим, чужда односторонняя трактовка Пушкина, он делает акцент на том, что стихи не отменяют раннего Пушкина – поэта-вольнодумца, певца люб-
ви и Эрота, обожателя Бомарше и Моцарта. Они идут глубже – в самых целомудренных стихах в тайную глубину души поэта. Мысль о том, что Пушкин-просветитель опирается на глубокую рели-
гиозность, высказывалась исследователями и ранее. Ярким тому подтверж-
дением является широко дискутирующаяся в Интернете статья С.Франка «Религиозность Пушкина» (1990). Автор вслед за Д.С. Мережковским и М.О. Гершензоном говорит о том, что в русской мысли господствует пре-
небрежительное отношение к духовному содержанию поэзии Пушкина и что это – одна из наименее изученных сфер в пушкиноведении. Для автора просветительство и религиозность Пушкина связаны неразрывно. Поэти-
ческий дух Пушкина всецело стоит под знаком религиозного начала преоб-
ражения и притом в типично русской его форме, сочетающей религиозное просвещение с простотой, трезвостью, смиренным и любовным благово-
лением ко всему живому, как творению и образу Божию [4]. В то же время автор подчеркивает, что Пушкин был «…истинно русской «широкой на-
турой» в том смысле, что в нем уживались крайности; едва ли не до самого конца жизни он сочетал в себе буйность, разгул, неистовство с умудренно-
стью и просветленностью».
Однако, налицо и стремление внести коррективы. Вл.Новиков, рассма-
тривая пушкинскую маску религиозного мудреца, подчеркивает, что рус-
ская религиозная эссеистика ценна и интересна сама по себе, а Пушкин, как и другие русские классики, привлекаются здесь в большей степени в качестве яркого иллюстративного материала к заранее заданным концеп-
циям. Далее исследователь замечает, что момент интерпретации и перео-
смысления доминирует здесь над моментом исследования, хотя прочтение Пушкина с религиозной точки зрения по-своему полезно для понимания смысловых оттенков многих произведений. Можно сказать, что Новиков здесь, с одной стороны, полемизирует, а с другой – соглашается с Франком.
Итак, сеть Интернет также, на пространстве разных материалов склонна в отношении к пушкинскому мифу к контрастам. С одной сто-
роны – это развратитель-Пушкин, человек, каждому “божественному” движению души которого противопоставляется сатанинский зигзаг, а с другой – глубокий мыслитель, мудрец, просветитель, которому абсолют-
но не чужда и нередко органична религия.
170
Анализируя то, как различные пушкинские маски и мифологемы о поэте воспринимаются пользователями интернета, стоит еще раз обра-
тить внимание на полярность реакций. Практически каждая точка зрения находит как своих апологетов, так и антиподов. Эта тенденция сохраня-
ется почти всегда: мифу может соответствовать антимиф, мифологемы составляют некие «дуплеты», даже реакция на многие отдельные мифо-
логемы может быть самой разнообразной, зачастую противоположной.
ЛИТЕРАТУРА:
1. Александров Н. Что в имени тебе моем? Мимоходом. // Неделя. Из-
вестия. –2009. – №5. – URL: http://www.inedelya.ru/blogs/article7960.
2. Болдырев Н. Пушкин и дзэн. – URL: http://magazines.russ.ru/
october/1997/2/bold.html.
3. Говорим по-русски. Архивы форума «Говорим по-русски». – URL: http://www.speakrus.ru/index.htm.
4. Прокофьев А. Не наше все. // Сайт Фонда стратегической культу-
ры. – URL: http://www.fondsk.ru/articlelist.php?е.
5. Пушкин А.С. Сочинения: в 10 т. – Т.3. – Л.: Наука, Ленингр. отд-ние, 1979. – 480 с.
6. Пушкин А.С. Сочинения: в 10 т. – Т.4. – Л.: Наука, Ленингр. отд-ние, 1979. – 593 с.
7. Пушкин А.С. Сочинения: в 10 т.– Т.6. – Л.: Наука, Ленингр. отд-ние, 1979. – 526 с.
8. Пушкин А.С. Сочинения: в 10 т. – Т.7. – Л.: Наука, Ленингр. отд-ние, 1979. – 450 с.
9. Пушкин А.С. Сочинения: в 10 т. – Т.8. – Л.: Наука, Ленингр. отд-ние, 1979. – 526 с
10. Стенник Ю.В. Пушкин и русская литература XVIII века. – М.: Нау-
ка, 1995. – 350 с.
11. Франк С.Л. Пушкин в русской философской критике. – М.: Вагри-
ус, 1990. – С. 380-396.
12. http://www.gutov.ru/lifshitz/mesotes/pismo-pushkin.htm
171
Ольшевская Мария Юрьевна (Москва, Россия)
ХУДОЖЕСТВЕННАЯ ИНТЕПРЕТАЦИЯ АНТИЧНОГО ОБРАЗА МЕДЕИ В ОДНОИМЁННОМ СТИХОТВОРЕНИИ В. БРЮСОВА
В произведении из сборника стихов Брюсова 1903-1905 гг. («Ste-
phanos», или «Венок») перед нами предстает мифологический образ Ме-
деи. Античный образ взят поэтом не случайно. По словам исследователя сочинений В. Брюсова М. Гаспарова, «…интерес к античности у Брю-
сова не возникал и не пропадал, а присутствовал постоянно, гнездясь в сознании и подсознании поэта» [2]. Почему символиста так привлекали античные образы? Об этом пишет исследовательница И.В. Корецкая: «...
романтику-максималисту с его культом красоты, героики, страсти претил «позорно-мелочный, неправый, некрасивый» жизнепорядок. Катастро-
физм мировосприятия, в той или иной мере присущий символистам, вы-
зывался близостью апокалипсиса социального» [3].
Источниками для воплощения образа главной героини в стихотворе-
нии Брюсова становятся древнегреческий миф о золотом руне и аргонав-
тах, а также трагедии античных трагиков Еврипида и Сенеки. Выявить плодотворное продолжение античной традиции, рассмотреть, как рус-
ский поэт-символист начала XX века способствует расширению смысла, углублению и развитию художественной концепции образа Медеи, учи-
тывая философские, социальные, эстетические проблемы современной автору действительности, – цель настоящей работы.
Из мифологического предания известно, что Медея – дочь колхидско-
го царя Ээта, внучка бога солнца Гелиоса, жрица богини лунного света и тьмы Гекаты. В древнегреческом мифе повествуется о том, как Медея ради любви к Ясону помогает его спутникам, аргонавтам, добыть золотое руно и жертвует многим: покидает родину, отца, убивает своего брата и дядю Ясо-
на Пелия. Но возлюбленный предает ее ради коринфской царевны Главки, дочери царя Креонта, и это вызывает в душе Медеи жажду отмщения.
Миф о Медее положен в основу сюжета трагедий античных авторов, Еврипида и Сенеки.
В трагедии Еврипида, написанной в 431 году до н.э., перед нами ‒ горе одинокой, обманутой, покинутой женщины и описание причин разрушения брака. Ей не удается вернуть Ясона − она решает отомстить ему, убив их детей, потому что такая месть кажется ей наиболее страшной. Отомстить, ведь она не гречанка, а варварка, не способная мириться с унижением. Ме-
дея высказывает горестные размышления о зависимой судьбе женщины в браке («Она золотом вынуждена покупать себе мужа, «чтобы отдать им в 172
рабство тело наше») [4]. И в тексте автор несколько раз подчёркивает, что сердце её и страдает, и плачет, и ненавидит, и жаждет мести, разрывается: ведь Медея все же любит своих сыновей и поэтому испытывает неперено-
симые душевные муки, решая убить их [4, ст. 1020–1080].
Трагедия Еврипида психологична, в её основу положен трагически неразрешимый конфликт во внутреннем мире героини между жаждой мести и любовью к детям, и в этом проявилось новаторство древнегре-
ческого драматурга. Показывая в финале «окаменевшего» от горя, мо-
лящего Ясона, жестокую Медею, улетающую на колеснице Гелиоса, её деда (прием «Deus ex machina»), «красный прах» детей, автор являет нам губительные последствия страсти.
Иначе интерпретировал концовку мифа поэт Серебряного века Вале-
рий Брюсов. Тональность его стихотворения такова, что бурной энергией и светлым началом оно походит на гимн: «…И мчится с нею гимн весе-
лый, Как туча зазвеневших стрел» [1]. Образ чародейки у поэта – одно-
тонный. В нём нет омрачающей печали или мучительного сомнения, ко-
торые разделяли бы её образ, как в еврипидовской Медее.
По реминисценциям мифа и трагедии Еврипида написана в деклама-
ционном стиле в 62 году до н.э. и «Медея» Сенеки. Но, в противополож-
ность еврипидовскому образу, здесь Медея не обманутая в своих чувствах жена или страдающая мать, решившаяся на бесчеловечный поступок. Она – поглощенная ненавистью, злая, мрачная чародейка, уже с самого начала задумавшая преступление. Трагедия отличается обилием моно-
логов, в которых выражается целеустремленность, страстность героини. В.Брюсов в своём стихотворении заимствует у римского поэта глав-
ные черты ее образа: мстительную решимость, страсть, жажду уничтоже-
ния. В римской трагедии колхидская царевна стремится разрушить все вокруг – от приготовленного ею яда сгорает весь дом, и это даже угрожает городу, и у Брюсова монолог героини пронизан ненавистью к заточению, к «тиши семейства». Медея стремительна, нетерпелива, и лейтмотивом произведения звучат её слова: «…Выше, звери! Взвейтесь выше!...» [1], обращённые к запряженным в колесницу драконам.
Если Еврипид дает почувствовать сложную драму обманутого чувства и материнских страданий, то Сенека переносит центр тяжести на мсти-
тельную ярость покинутой жены; он не ставит проблем, не разрешает конфликтов. Сенековский образ однозначен, в нем усилились моменты страстности, сознательной волевой устремленности к освобождению. Эту прямолинейность образа можно отметить и в стихотворении В.Брюсова. Но в образе Медеи В. Брюсова расширяется концепция пони-
мания страстной, стихийной силы в человеке – русский поэт подчеркива-
ет его амбивалентность: это и губительное чувство, приводящее к траге-
дии, и неизъяснимое ощущение эйфории, полученной через разрушение, способствующей проявлению творческого начала. Стихотворение поэта-
173
символиста имеет своеобразную композицию, которая помогает полнее раскрыть образ героини. «Ядро» – это написанный в форме монолога волшебницы гимн, иллюстрирующий переполняющие её чувства: «…
Вот он, вот он, ветер воли! <...> Выше, звери! Хмелем мести я дала себе вздохнуть... <...> Не склоню я вниз лица…» [1]. Обрамляет же страстный монолог героини авторское повествование, где описывается видимая ли-
рическому герою картина: Медея «свергает столу с плеч», с точки зре-
ния символистов – скорее всего, символ заточения и покорности (стола – одежда замужних женщин в Древнем Риме), и летит на божественной «позлащенной» колеснице, разбрасывая «куски окровавленных тел».
Образ колесницы в стихотворении несёт в себе определённую смысло-
вую нагрузку: символика золотого цвета явно говорит о её божественном происхождении и высоком предназначении. То, что этот образ очерчи-
вает границы стихотворения, также указывает на его исключительность: он оттеняет стремительную порывистость и страстность образа героини: «…Выше, звери! <...> за морем вижу крыши, верх Ээтова дворца» [1].
Другие символы в стихотворении раскрывают сущность происходя-
щих событий: например, навязчиво подчеркивается мысль о совершенном убийстве Медеей своих детей употреблением символики красного цве-
та. Это различные вариации словесной оболочки понятия «кровь»: «бич червлёный», «окровавленные тела», «красный прах», «огненная птица», «дымно-рдяные облака». Идею свободы помогают передать эпитеты («узду грызущие драконы», «гимн веселый», «окрылённый путь»), метафоры («ве-
тер воли», «хмель мести»), образы: колесницы, напоминающей птицу, крыльев, стрел, бездны – «моря, поля», духа – «пятой стихии», крыши, брошенных вожжей, облаков.
Все эти выразительные средства подчёркивают главным образом неиз-
бывное восторженно-пьянящее чувство свободы, переполняющее Медею.
Новаторство Брюсова способствует повышению художественно-
концептуальных возможностей образа Медеи, которые можно интер-
претировать в двух аспектах: философско-эстетическом и социально-
политическом.
С точки зрения декадентов, к которым относятся и символисты, это – особенный, сильный характер, связанный с культом красоты и высвобож-
дением творческого начала. Медея в этом аспекте представляет собой совокупность символов: ее личная трагедия воспринимается как часть трагедии мировой, она – символ разрушения и в то же время ‒ обновле-
ния, связь апполонийского и дионисийского начал, составляющих амби-
валентный образ.
Всё произведение проникнуто торжественно-освободительным пафо-
сом, и это ощущается на уровне музыки, которую символисты считали наиважнейшим искусством. Звучит гимн, исполненный на чудодействен-
ной свирели, похожей на пушкинскую. Поэтому, хотя С. Соловьев писал, 174
что в стихах Брюсова чувствуется «…отсутствие искренности. У Пушки-
на – славянская свирель, безбрежность, самозабвенная музыка. У Брю-
сова – римская медь и судорога современного города» [5], это его произ-
ведение пронизано жизнеутверждающим стремлением к освобождению. Оно настолько отрадно Медее, ее желание так светло, она ничем не омра-
чена и радостно отвергает прошлое – семью, брак. В ней нет мститель-
ности, мы чувствуем ощущение восторга, напоминающего пушкинский. В лейтмотиве – обращении к змеям, запряженным в колесницу («Выше, звери, взвейтесь выше»), чувствуется почти русская удаль, русский бунт. Героиня желает «все до основания разрушить» и вместе с тем в ее душе чувствуется созидательность. В свете общественно-политических проблем конкретно-исторической эпохи, современной автору, образ Медеи воспринимается как гимн сво-
боде и революции. Брюсов, происходивший из русского крестьянства, находившегося под барским гнетом, был хорошо знаком с сельской жиз-
нью, полной самоотверженного труда. На протяжении 1890-х годов он обращается к «крестьянской» теме свободы и революции все чаще, в его стихах звучит мотив бегства с шумных улиц на лоно природы. «Свободен человек лишь на природе, – в городе он лишь ощущает себя узником, рабом каменьев и мечтает о будущем разрушении городов, наступлении «дикой воли» [6]. Поэт недоволен нынешним строем, и он верит, что по наступлении «дикой воли» положение изменится к лучшему. Подводя итог сказанному, можно отметить, что образ Медеи в сти-
хотворении В. Брюсова самобытен и многогранен. Это символ и ис-
ключительного человека своей эпохи, и страстно любящей женщины, и справедливой мести, и жажды уничтожения, и исключительной устрем-
лённости к творческому вдохновению, сметающей всё на своём пути, символ вызволенного духа созидания. Используя античные традиции, поэт Серебряного века Валерий Брюсов переосмыслил примечательный образ колхидской волшебницы. В отличие от Еврипида и Сенеки, обра-
щающих внимание на разрушительное начало в образе Медеи, для поэта-
символиста на первом месте оказалась творческая составляющая её об-
раза, стремительный порыв свободы. Таким образом, в сравнительно-
типологическом исследовании можно определить роль мироощущения русского поэта-символиста ХХ века в формировании и расширении художественных возможностей воплощения образа Медеи, выявить внутреннюю логику его развития, обусловленную динамикой историко-
культурной действительности и вырабатываемого ею сознания.
ЛИТЕРАТУРА:
1. Брюсов В. «Stephanos» («Венок»). – М.: «Скорпион», 1905. – 184 с.
2. Гаспаров М.Л. Академический авангардизм (Природа и культура в поэзии позднего Брюсова). – М., 1995.
175
3. Корецкая И.В. Над страницами русской поэзии и прозы начала века. – М., 1995. – 392 с.
4. Еврипид. Медея. Ипполит. Вакханки. – М.: «Азбука-классика», 2006. – 256 с.
5. Мочульский К.В. Валерий Брюсов. – Париж, 1963. – 70 с.
6. bryusov.lit-info.ru/review/bryusov/006/556.htm
Петренко Сергей Николаевич (Волгоград, Россия)
ПОЭТИКА РУССКОЙ ПОСТМОДЕРНИСТСКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ И СОВРЕМЕННЫЙ ФОЛЬКЛОР
Использование постмодернистской поэтики в современном фолькло-
ре в данной статье будет анализироваться на примере садистского стиш-
ка – одного из самых популярных жанров современного городского фоль-
клора. Эти явления сопоставляются нами типологически как на уровне семантики, так и на уровне поэтики. Садистский стишок – это малый жанр современного урбанистиче-
ского творчества с фольклорными (бытование в устной форме, наличие вариантов) и контркультурными (пародийность, вторичность по отноше-
нию к фольклорным нарративам) чертами. Наиболее распространённая (ставшая уже канонической) строфическая форма – катрен, написанный четырёхстопным дактилем с попарной рифмовкой и смежными женски-
ми и мужскими рифмами. Агенсом в садистском стишке зачастую высту-
пает гибнущий в результате катастрофы или несчастного случая малень-
кий мальчик или девочка.
Итак, садистский стишок, как это показал А.Ф. Белоусов, возник в 70–80-е годы прошлого столетия [1, с. 546]. В это же время в российской культуре, по свидетельству Н.Б. Мань-
ковской, возникает пристальный интерес к философии и поэтике пост-
модернизма [3]. Новое эстетическое направление охватывает все сферы и стороны искусства (живопись, кинематограф, литература, театр, пер-
форманс) и жизни, проникая даже в фольклор. Мы оставим вопрос об ис-
пользовании общих принципов поэтики садистскими стишками и пост-
модернистскими текстами открытым для конструктивного спора, но ряд характерных черт уже сейчас позволяют нам сблизить эти два явления словесного творчества.
Постмодернизм как направление эстетической мысли тенденциозно, но неканонично. Канон постмодернизма, как ни абсурдно это звучит, – отсут-
ствие канона: во-первых, из-за того, что постмодернизм асистематичен как 176
явление; во-вторых, сознательная эклектичность «стиля» препятствует уста-
новлению строгих рамок; в-третьих, искусство постмодернизма направлено на расшатывание понятийного аппарата классической эстетики. Постмодер-
низм как мировоззренческая концепция возможен в ситуации трансформа-
ции геополитического пространства, при наличии плюралистических ин-
терпретаций действительности, при смене духовных ориентиров. Для пост-
модернизма характерно своеобразное мироощущение – разочарованность в идеалах Возрождения и Просвещения (с их верой в разум, безграничность человеческих возможностей). Культуру постмодерна нередко называют эн-
тропийной культурой. Это порождает эсхатологические настроения, эсте-
тические мутации. Кроме того, эстетику постмодерна характеризуют эклек-
тизм и стремление включить в орбиту современного искусства весь опыт мировой художественной культуры путем ее иронического цитирования.
Что же объединяет постмодернизм и садистский стишок и позволяет называть садистский стишок феноменом постмодернистской культуры? Н.Б. Маньковская, излагая взгляды Ю. Кристевой, замечает: «Незамени-
мая функция литературы постмодернизма <...> – смягчить «Сверх-Я» пу-
тем воображения отвратительного и его отстранения посредством языко-
вой игры, сплавляющей воедино вербальные знаки, сексуальные и агрес-
сивные пульсации, галлюцинаторные видения. ОСМЕЯННЫЙ УЖАС ПОРОЖДАЕТ КОМИЧЕСКОЕ (выд. – С.П.)» [3, с. 98].
Поэтика садистского стишка также призвана бороться с «ужасами действительности» посредством смеха (Маленький мальчик играл в до-
гонялки, / И напоролся на лыжные палки. / Уж не играть ему больше в снежки: / Выпали все на дорогу кишки); по словам П. Бологова появление садистского стишка связано с сублимацией социальных страхов и навяз-
чивых комплексов, упорным желанием не поддаваться отчаянию там, где, кажется, невозможно ему не поддаться [2]. При этом героический образ советской истории, транслируемый в садистском стишке, подвергается осмеянию: На полу лежит мальчишка, / Весь от крови розовый. / Это папа с ним играл / В Павлика Морозова (ср. с ироническим переосмыс-
лением прошлого в эстетике постмодернизма). Трансформация геопо-
литического пространства, эрозия коммунистической идеологии, смена духовных ориентиров – все эти явления характеризуют политическую и общественную «атмосферу», в которой возник садистский стишок.
Я к рубильнику бросился, повернул, шестерни двинулись и пошли, и пош-
ли. Заработала машина наша, заходили шатуны с маховиками – только на солнце маслом и посверкивают! <…> Стою и смотрю, как парализо-
ванный. И вот, значит, <…> он <…>подбежал к столу, сгреб Валентину своими ручищами да в поддон как швырнет! Мамушка моя родимая! За-
хрустело, захлюпало – только кровь с маслом машинным во все стороны. А он туда и не смотрит, он к полке подбежал да с самого верху то самое ухо, в тряпочку завернутое, снимает, разворачивает, к губам подносит 177
и говорит со слезами: прости, мол, прости и не вини ни в чем. А после – хвать бутыль со спермой и мне ею по черепу – бац! [5, с. 148].
В рассказе В. Сорокина «Любовь» видна та же, что и в садистских стишках, тема десакрализации смерти, глумления над человеческим те-
лом. Здесь персонаж гибнет или подвергается физическому уничтожению с помощью машины (ср. с мотивом трагической смерти маленького маль-
чика на стройке). Причем «физиологичность» машины намеренно под-
черкивается «шестерни двинулись и пошли, и пошли», «заходили шатуны с маховиками». Кроме того, с садистскими стишками постмодернистские тексты сближает наличие физиологических подробностей, вызывающих отвращение (ср. «Захрустело, захлюпало – только кровь с маслом ма-
шинным во все стороны» и «Трактор проехал, брызнула кровь – / Сочная нынче будет морковь»). Возьмем в качестве другого примера отрывок из рассказа П. Пеппер-
штейна «Ватрушечка» (1985): Не лучше ли сразу начинить пирожок мы-
шьяком, как это учинили Пуришкевич и молодой князь Юсупов, готовясь к визиту Распутина? Мышьяк хорошо прятать в творог. Тогда полу-
чится ватрушечка [4, с. 230]. Необходимо отметить внешнюю игривость языкового оформления названия вида выпечки – не «ватрушка», а именно «ватрушечка». Это подчеркивает оксюморонность номинации, скрывая в плане содержания идею насильственной смерти и насмешки над ней. Причем оксюморон можно понимать как эклектическое сочетание несо-
четаемых компонентов. В фольклорном тексте, обыгрывающем сходную сюжетную ситуацию, происходит ее «снижение» путем перевода события из исторического контекста в буднично-бытовой ряд: Бабушка внучку со школы ждала / Цианистый калий в ступке толкла <…>.
Приведенные примеры показывают, как в садистском стишке исполь-
зуется постмодернистская поэтика. Во-первых, оба эти явления объеди-
няет культурно-историческая ситуация. Во-вторых, для их поэтики ха-
рактерна игра с историческими аллюзиями своей эпохи, их ироническое переосмысление. В-третьих, изображая подробности гибели героев пре-
дельно физиологично, создатели сопоставляемых текстов не только сгу-
щают краски, но и переводят онтологические темы смерти и бренности человеческого существования в комический ряд, стремясь преодолеть страх современного человека перед действительностью.
Изучение постфольклора в контексте постмодернистской эстетики по-
зволяет по-новому взглянуть на проблему генезиса ряда его жанров и объ-
яснить причины их активного бытования в современной народной культуре.
ЛИТЕРАТУРА:
1. Белоусов А.Ф. «Садистские стишки» // Русский школьный фоль-
клор. От «вызываний» Пиковой дамы до семейных рассказов. – М., 1998. – С. 545–557.
178
2. Бологов П. О маленьких девочках и маленьких мальчиках: бредни и откровения детского фольклора // «Учительская газета». – № 29. – 2006. – URL: http://www.ug.ru/archive/14476.
3. Маньковская Н.Б. Феномен постмодернизма. Художественно-эсте-
тический ракурс. – М.-СПб., 2009. – 492 с.
4. Пепперштейн П. Диета старика. Тексты 1982-1997 годов. – М., 1998. – 416 с. 5. Сорокин В. Собр. соч.: в 3-х тт. – Т. 1. – М., 2002. – С. 148.
Рудаков Михаил Александрович (Москва, Россия)
СОПОСТАВИТЕЛЬНЫЙ АНАЛИЗ ПАРЕМИЙ ЕФРЕМОВСКОГО РАЙОНА ТУЛЬСКОЙ ОБЛАСТИ И ВЕРЕЩАГИНСКОГО РАЙОНА ПЕРМСКОГО КРАЯ
В нашей статье мы рассмотрим некоторые выявленные особенности паремий двух групп: 1) активно бытовавших в Молотовской (Пермской) обл. полвека назад, и 2) зафиксированных в речи сегодняшних носителей традиционной культуры – жителей Тульской области. Пословицы и пого-
ворки исполняются представителями старшего поколения. Исследуемые тексты мы записали от двух информантов в возрасте 56 и 76 лет. Живое бытование этих произведений зафиксировано на селе. В нашей работе мы укажем на выявленные нами сходства и разли-
чия между паремийными текстами Верещагинского района Молотовской (Пермской) области и Ефремовского района Тульской области. Необходимо отметить, что под выражением «уральская паремия» мы подразумеваем тексты, активное бытование которых выявлено именно на территории Урала, а точнее Верещагинского района Молотовской обл. (ныне – Пермский край). Аналогично употребление выражения «ефре-
мовская паремия».
Особенности паремий Пермского края
Пословицы Урала были записаны от родителей собирателя. На Урале поговорки, приговорки «говаривали». «Говаривать» значит «говорить о давнем». Поговорки и пословицы редко стремились различать, поскольку многие малые жанры фольклора, а также прибаутки, считалки и т.п. на-
зывали одним словом – «присказульки».
Паремии Урала часто указывают на «бытийность» явления. Под дан-
ным понятием мы понимаем выражение в тексте паремии того или иного явления, внешне предельно объективное по своей сути. 179
В связи с этим необходимо особо отметить тот факт, что метафора сравнительно редко выступает как средство постижения смысла паре-
мии. С другой стороны, по нашему мнению, в уральских паремиях есть ключевые слова, по которым можно понять смысл пословицы/поговорки. Таким образом, экспрессия оказывается выраженной, однако в большин-
стве своём не в образной форме, а прямо. Воздействие оказывается доста-
точным, и исполнителю не надо использовать средства художественной выразительности. Выдвигаемое положение подтверждают следующие примеры. «Сдохнем»: «Отдохнем, коды сдохнем»; «вятска»: «Хороша девка, только вятска»; «личо»: «Ничё, кабы не личо»). Заметим, что в по-
добных позициях выступает лексика, несущая для уральского исполни-
теля особую эмоциональную нагрузку: просторечия, лексемы с особым культурным значением.
В связи с вышесказанным находит своё объяснение тот факт, что в уральском фольклоре зачастую оказываются размытыми границы между жанрами паремии и бытового наставления, как в данном произведении: «Не смеши Агашку-то: она и так смешная» («Агашка» здесь – девка нео-
прятная, лохматая). Эта пословица – «назидание сестре, дочери, и парню неопрятному тоже, чтоб такими не были, как Агашка», – отмечает исполнитель этой паремии [1].
Такие произведения, будучи высказыванием в разговоре, будут при-
обретать дополнительные значения, их содержание представлено в кос-
венной форме. Данное положение иллюстрирует следующий пример: разговор автора данной работы, активно употребляющего в речи эту по-
говорку, и библиотекарей, состоявшийся после летней сессии.
Автор: А у вас есть хрестоматия по литературе? 1-й библиотекарь: А зачем летом хрестоматия?
2-й библиотекарь: Чтобы читать…
1-й библиотекарь: А отдыхать когда?
Автор: Знаете… Как говорят на Урале, «отдохнем, коды сдохнем».
Библиотекари смеются.
2-й библиотекарь: В следующий раз приходите с шутками повеселее” [1].
Нельзя не обратить внимание на тот факт, что уральские тексты иро-
ничны по своему характеру. Данный факт вкупе с явлением их «бытийно-
сти» указывает на то, что эти паремии – во многом средства критического осмысления действительности. Объективировавшись, текст паремии, ис-
полненный его носителем, переходит благодаря своему дополнительному значению на более высокий смысловой уровень, уровень народной мудро-
сти, прямо выражающей законы жизни («Муж любит жену здоровую, а сест ру – богатую») [1]. Закономерным представляется тот факт, что некото-
рые пословицы Верещагинского района Молотовской области можно отне-
сти к социально-бытовым («Дожились втюки: нет ни хлеба, ни муки»[1]).
180
В паремиях Пермского края многочисленны фонетические диалектиз-
мы («ничё», «личо»), диалектная лексика («втюки»). Ефремовские паремии
Ефремовские паремии записаны от соседей собирателя в 2011 г. во время прохождения автором данной статьи полевой фольклорной прак-
тики. Таким образом, в данном случае мы имеем дело с текстами, ак-
тивное бытование которых зарегистрировано в настоящее время. Они произнесены в тесном кругу исполнителей. Этот факт может свидетель-
ствовать о развивающемся в обществе функционировании фольклора в малой группе.
Некоторые из этих пословиц и поговорок регистрируют бытийность явления, как и уральские, однако при этом ефремовские произведения отказываются от маски «регистратора действительности». При их пони-
мании менее важно осознание скрытой информации, которую стремится передать коммуникант-испонитель. Паремии Ефремовского района Тульской области более отчётливо вы-
ражают оценку действительности по сравнению с произведениями, бы-
товавшими в Верещагинском районе Молотовской области. Во-первых, они напрямую адресованы к собеседнику («Я думал, ты – «да», а ты – «нет» [1], что придаёт им большую назидательность по сравнению с уральскими текстами. («Умный всю жизнь учится, а дурак всё знает») [1]. В связи с этим, в отличие от текстов паремий Верещагинского района Молотовской области, пословицы данной группы характеризуются осла-
бленной социально-бытовой направленностью, выражая отношение ис-
полнителя к конкретному адресату.
Во-вторых, в них ярче представлена экспрессия, основанная на ме-
тафорическом переносе («Маткина душка – вертушка») [1]. Оригиналь-
ность выражения, стремление к созданию запоминающегося образа ха-
рактерны для произведений рассматриваемой группы. В связи с этим на территории Ефремовского района возможно встретить паремии, характе-
ризующиеся поэтикой абсурда («Ефремовцы в кошеле кашу варили») [1].
В текстах обеих сравниваемых групп выделяются ключевые по се-
мантике слова («вертушка», противопоставления – «да» и «нет», «дурак» и «умный»). Вместе с тем, ефремовские тексты имеют сразу несколько таких лексических единиц, тогда как в уральских текстах зачастую встре-
чается семантический вектор – «главное слово». По рассматриваемому параметру ефремовские паремии находятся, в отличие от уральских, в тесной связи с классическим многополюсным принципом «распределе-
ния смысла» в русских пословицах, который вместе с тем зачастую анти-
тетичен по своей основе. В таких произведениях сложнее выделить еди-
ный и единственный центр. («Без труда не выловишь и рыбку из пруда», «Семеро одного не ждут», «Не красна изба углами, а красна пирогами», «И наша денежка не щербата») [3].
181
Проведённый анализ показывает, что принцип выражения смысла, за-
ложенного в текстах одного жанра, неодинаков в двух разных группах. Причина тому – различная психология центральных регионов Европей-
ской России и жителей Урала и Вятки. Представители первой группы свободно выражают чувства. Индивидов второй группы характеризует большая сдержанность в выражении своих эмоций. В этой связи мож-
но найти соответствие между особенностями поговорок как отражением характера носителей и психологического портрета жителя Кировской об-
ласти, схожего с психологическим портретом жителя Урала:
– характерен средний рост, коренастое телосложение. Это говорит о работоспособности жителей;
– как правило, кировчане круглолицы, что свидетельствует о некото-
рой ленности и хитрости;
– отсутствие резких черт лица. Кировчане не властолюбивы, предпо-
читают работать на кого-то;
– жители Кирова обладают достаточно скудной жестикуляцией и даже скованностью в движениях. Не любят проявлять какие-либо эмоции, что говорит о характерной замкнутости людей и флегматичном темпераменте;
– у горожан довольно быстрый темп речи, что свидетельствует о не-
уверенности;
– в разговоре кировчане, как правило, не смотрят собеседнику в глаза. Это признак настороженности и недоверчивости к окружающим людям» [4].
Роднит паремии разной территории бытования характер их исполне-
ния. Произнесение паремий вызвано мгновенной оценкой происходя-
щих вокруг событий. Разговор при этом может не вестись о фольклоре. Один из наших информантов рассказывает, что житель деревни, отец исполнителя, «смотрел, как рабочие чинили отопление. Он заходит, смотрит, как капает и говорит одному рабочему: «Ну, милый, я думал, ты – «да», а ты – «нет»”[1]. Бытуют такие тексты «в связке», исполне-
ние одного влечёт за собой вспоминание и воспроизведение другого, не обязательно связанного с предыдущим тематически. Этот принцип сохраняется в различных общественных группах (семья, круг соседей).
Таким образом, проведённый анализ показывает, что выявленные различия между сравниваемыми группами имеют структурный ха-
рактер. Во многом это объясняется отсутствием всеобщих культурно-
психологических связей между носителями фольклора таких регионов, как Тульская область и Пермский край. ЛИТЕРАТУРА:
1. Фольклорный архив (ФА) Гос. ИРЯ им. А.С. Пушкина. – М., 2011.
2. Белокурова С.П. Словарь литературоведческих терминов. – 2005. – URL: http://www.gramma.ru/LIT/?id=3.0&page=2&wrd=ПОГОВОРКА&b
ukv=П.
182
3. Даль В.И. Пословицы русского народа. – М.: Художествен-
ная литература, 1989. – URL: http://dic.academic.ru/dic.nsf/dahl_
proverbs/18518/%D0%98.
4. http://www.gorodkirov.ru/article_view?a_id=22714.
Юрченко Екатерина Николаевна (Славянск-на-Кубани, Россия)
ВНЕШНИЕ И ВНУТРЕННИЕ ГРАНИЦЫ ДОМА В ПРЕДСТАВЛЕНИЯХ ВОСТОЧНЫХ СЛАВЯН: ЭТНОЛИНГВИСТИЧЕСКИЙ АСПЕКТ
В традиционной народной культуре семантикой границы как сакраль-
ного локуса наделены не только реальные пространственные границы: во-
дные, лесные, степные, – но также и предметы. А.К. Байбурин подчеркива-
ет символическую организацию внутреннего пространства традиционного восточнославянского жилища, знаковую роль отдельных его частей» [1, с. 188]. Особое внимание исследователем уделяется важным элементам жилища (двери и окна, матица, красный угол, печь и печной угол) [там же].
Граница – один из важных этнокультурных концептов. Нами впер-
вые был предпринят опыт реконструкции концепта граница на основе материалов этнолингвистического словаря Н.И. Толстого «Славянские древности». В процессе анализа привлекались данные трудов таких ис-
следователей, как В.Н. Топоров, А.К. Байбурин, С.М. Толс тая, Л.Н. Вино-
градова, В.Я. Пропп, Е.Н. Трегубова, Е.В. Михайлова, Т.Б. Щепанская, А.Б. Мороз, В.В. Усачев и др. В ходе анализа лексикографического дискурса словаря нами были выде-
лены такие смысловые аспекты концепта, как «пространственный рубеж» (разделяющий «свой», т. е. материальный мир (семья, дом, двор, хутор) и «чужой», потусторонний мир (река, ручей)); «замкнутость/незамкнутость» (ср. круг, опахивание, осыпание и т.д.); установление границы (межа); «зна-
ки границы» (межевой камень, крест, деревья); «ритуальная деятельность» (почитание знаков межевой камень, ров и т. д.). В славянских культурах смысл концепта граница проявляется в различных обрядах, сохраняется в народных верованиях.
Согласно словарю Н.И. Толстого «Славянские древности», границей дома (снаружи) выступают межа, тын (забор), дверь, ворота, порог, окно. Внутренние границы дома обозначены заслонкой, красным углом, печью, дверью, окном. Граница реального пространства приобретает свойства сакрального локуса в период ритуальных действий, существен-
ным признаком которого является утрата локальных и темпоральных ха-
183
рактеристик. Граница разделяет «свое» и «чужое» пространство и явля-
ется сакральным локусом, местом, где совершаются обряды; разделяет реальный мир и ирреальный (потусторонний). Реальные предметы окру-
жающего мира становятся знаками сакральной границы. Дверь – грани-
ца жилого пространства. Она обеспечивает связь с внешним миром (от-
крытая дверь) и защиту от него (закрытая дверь), в обрядах используется как локус магических действий (защитных). Эти действия направлены на обитателей дома и относятся к самым важным моментам семейной жизни (свадьба, рождение) и повседневному быту. На Украине, когда строили дом, при вставке дверной рамы приговаривали: «Двери, двери, будьте вы на заперти злому духови и ворови», затем делали знак креста топором. Этот обряд совершался для того, чтобы в дом не могли проник-
нуть злые духи [5, с. 27]. Открытая дверь считалась символом свободного выхода, при трудной смерти, чтобы помочь умирающей душе покинуть тело – дверь открывали. Она была открыта до тех пор, пока родные не возвращались с похорон. На Урале после выноса тела «всех домашних за-
творяют на короткое время в доме», для того чтобы покойник «не забрал» остальных обитателей дома с собой [5, с. 27]. Внешней стороне двери уде-
лялось особое внимание. С уличной стороны в дверь втыкали предметы, символизирующие оберег от нечистой силы: обломки кос, серпов, ножи и прочее. Южные славяне крепили на дверь решето или колючие ветки для изгнания нечистой силы. С этой же целью крестьяне прибивали к порогу конскую подкову. В русских обрядах дверь использовалась также в каче-
стве очистительных ритуалов: после праздников, в случае болезни или в конце свадьбы нужно было омыть и окропить дверь святой водой, в кото-
рую подмешивали «золу из семи печей, четверговую соль» и обмывали ею верхнюю перекладину двери. Считалось, что дом после совершения обряда был защищен от болезни (лихорадки) на весь год. В период родов, поляки втыкали нож в косяк двери, в качестве оберега роженицы. Использовались и вербальные обереги: «Будьте благословенны все дырочки, щелочки, окна и двери» [5, с. 29]. В работе Т.Б. Щепанской «Пронимальная символика» описывается обряд, совершаемый повитухой во время родов: открываются все двери и дверцы (шкафов, подполья, печная заслонка), через дверную скобу проливали воду. Этот обряд означает, что сам акт рождения ребен-
ка проходит без осложнений. В Брянской области проливали воду сквозь дверную скобу, для излечения от испуга [6, с. 164].
Большая часть обрядов связана с восприятием жилища как женского пространства, и многие части его соотнесены на функциональном уровне с женским телом. ЛИТЕРАТУРА:
1. Байбурин А. Жилище в обрядах и представлениях восточных сла-
вян. – Л.: Наука, 1983. – С. 188.
184
2. Никитина С.Е. Устная народная культура и языковое сознание. – М.: Наука, 1993. – С. 186.
3. Степанов Ю.С. Константы. Словарь русской культуры. Опыт ис-
следования. – М., 1997. – С. 569.
4. Топоров В.Н. Миор. Ритуал. Символ. Образ. // Исследования в об-
ласти мифопоэтического: Избранное. – М., 1995. – С. 57–63.
5. Толстой Н.И. Очерки по славянской мифологии и этнолингвисти-
ке. – М., 1995. - С. 27-28.
6. Щепанская Т.Б. «Пронимальная символика» // Женщина и веще-
ственный мир культуры у народов России и Европы. – СПб., 1999. – С. 149–159.
7. Славянские древности: этнолингвистический словарь в пяти то-
мах / Под. ред. Н.И. Толстого. – Т.1. – М.: Международные отношения, 1995. – С. 576.
8. Трегубова Е.Н. Материалы этнолингвистического словаря: Свадеб-
ный обряд Кубани. Учебная версия. – Славянск-на-Кубани, 2007. – С 140.
185
ИСТОРИЯ РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ
Ананьева Мария Михайловна (Москва, Россия )
ПОЭТИКА ЦВЕТА И СВЕТА В РОМАНЕ Ф.М. ДОСТОЕВСКОГО «ИДИОТ»
Гениальные люди – это метеоры,
призванные сгореть, дабы озарить cвой век. Наполеон Бонапарт
Роман «Идиот» был написан Ф.М. Достоевским в 1868 г. Это произве-
дение является удивительным и неподражаемым не только с точки зрения его содержания, но и с точки зрения его поэтики. Одним из основных художественных приемов, которыми пользовался автор при создании ро-
мана, является поэтика цвета и света. В русской классической литературе поэтика цвета и света имеет боль-
шое значение. Она определяет атмосферу самого произведения и помо-
гает раскрыть символику самых простых и повседневных, на первый взгляд, вещей.
Роман Ф.М. Достоевского насыщен обилием различных цветов: бело-
го, черного, красного, зеленого; есть также голубой, рыжий, пурпурный цвета, каждый из которых обладает своей определенной символикой и соотносится с определенными героями. Остановимся на двух основных и наиболее символичных цветах произведения. В романе Ф.М. Досто-
евского все цвета как бы разделяются на две большие группы, одну из которых возглавляет белый цвет, а вторую – черный. В соответствии с этим выделяются эти два доминантных цвета. Они присутствуют на про-
тяжении всего романа, и не только в образах главных героев, но и в описа-
нии природы и деталях, порой даже самых, казалось бы, незначительных: внешний вид матери Рогожина; «белое, как бумага», лицо преступника, описываемого князем, перед казнью; светлая комната и черное чудовище 186
во сне Ипполита; мрак и белые шторы в доме Рогожина… На самом деле, все это имеет свой глубокий смысл. Еще с первых страниц автор, с помощью цветовой и световой симво-
лики, дает нам четкую характеристику двух главных героев романа, кото-
рые воплощают в себе два основных начала в человеке и в мире вообще. Здесь поэтика цвета и света тесно связана с символикой портрета – ведь внешние характеристики героев отражаются в их портретном описании. Так, «один из них был небольшого роста, лет двадцати семи, курчавый и почти черноволосый, с серыми маленькими, но огненными глазами. Нос его был широк и сплюснут, лицо скулистое; тонкие губы беспрерывно складывались в какую-то наглую, насмешливую и даже злую улыбку… Особенно приметна была в этом лице его мертвая бледность, придавав-
шая всей физиономии молодого человека изможденный вид» [1, с. 5]. Здесь подчеркивается черный и серый цвета, бледный цвет лица и нео-
быкновенный «огненный» цвет глаз. Его сосед – «обладатель плаща с ка-
пюшоном» – «был молодой человек, тоже лет двадцати шести или двадца-
ти семи, роста немного повыше среднего, очень белокур, густоволос, со впалыми щеками и с легонькою, востренькою, почти совершенно белою бородкой. Глаза его были большие, голубые и пристальные; во взгляде их было что-то тихое, но тяжелое, что-то полное того странного выражения, по которому некоторые угадывают с первого взгляда в субъекте падучую болезнь. Лицо молодого человека было, впрочем, приятное, тонкое и сухое, но бесцветное, а теперь даже досиня иззябшее. В руках его болтался тощий узелок из старого, полинялого фуляра, заключавший, кажется, всё его до-
рожное достояние. На ногах его были толстоподошвенные башмаки с шти-
блетами, – всё не по-русски» [1, с. 6]. Здесь перед нами предстает человек не только удивительно кроткий и немного странный, на первый взгляд, но и обладающий внутренним светом – это уже видно в противопоставлении ему его «черноволосого» соседа даже по такому, казалось бы, незначитель-
ному признаку, как цвет волос. Но противоположности, как известно, при-
тягиваются, и что-то сблизило и этих двух совершенно разных и ничем не похожих друг на друга людей. В дальнейшем на протяжении всего романа эти два героя – Рогожин и Мышкин – будут идти по жизни вместе и про-
несут свои цвета через всю свою жизнь, всегда находясь друг с другом в какой-то таинственной и непостижимой духовной связи, которую нельзя назвать ни дружбой, ни враждой; ни любовью, ни ненавистью; ее нельзя понять разумом – ее можно почувствовать лишь сердцем. В основе этого противопоставления лежит идея Достоевского о том, что перед каждым че-
ловеком всегда есть выбор – на какую дорогу ему встать, по какому пути пойти – добра или зла? Только сам человек может решить это для себя. Идея нравственного выбора человека в условиях противопоставления до-
бра и зла, честности и лжи, религиозной веры и неверия всегда волновала писателя, и здесь он воплотил эту идею в образах главных героев, усилив 187
это противопоставление цветовой символикой. Таким образом, еще с пер-
вых страниц мы понимаем, что князь Мышкин выбрал путь добра, путь света и истины, который ведет к спасению; князь смело идет по нему вперед и пытается вести за собой других, не таких сильных духом, как он. Но вот только получится ли у него это?..
Понятие цвета и света приобрело важное значение еще в глубокой древ-
ности, когда впервые зародилось мнение о том, что цвета обладают способ-
ностью влиять на человеческую психику и создавать в ней определенные образы. Но именно с приходом христианства впервые появляется понятие символа. Светоносной, солнечной природой, по народно-христианским воззрениям, обладают Бог-Отец и Иисус Христос, а сам свет является во-
площением миропорядка, красоты, истинности, праведности. Согласно христианским канонам, Бог сотворил мир, в том числе и свет (цвет), но сам он не сводится к свету. Свет, особенно видимый, только одна из ипо-
стасей Бога. Поэтому средневековые богословы (например, Аврелий Авгу-
стин), восхваляя свет и цвет как проявления божественного, тем не менее, указывают, на то, что они (цвета) могут быть и обманными (от Сатаны) и отождествление их с Богом представляет собой заблуждение и даже грех. Жесткой связи между определенным цветом и мистическими силами, как это наблюдается ранее, практически уже нет. Божественную сущность необходимо постигать внутренним, трансцендентным созерцанием, а не обольщаться внешней яркостью и красивостью. Основу второй цветовой группы, представителем которой является уже Рогожин, составляют коричневый, серый и черный цвета. И именно черный цвет, воплощением которого в романе становится Рогожин, явля-
ется основным в этой группе цветов. Это цвет, который, по народно-христианской традиции, воплоща-
ют дьявольские силы. Но на самом деле образ Рогожина не так прост и однозначен, как кажется на первый взгляд. Ранее говорилось о том, ка-
ким предстает перед нами Рогожин с точки зрения цветовой символи-
ки. Если же углубить восприятие этого образа и посмотреть на героя и с точки зрения его портретной характеристики в целом (которая включает в себя и цветовую характеристику тоже), то можно заметить некоторое раздвоение образа. «Русская душа – потемки», но, тем не менее, даже в самой темной душе можно найти свет. Так, еще в самом начале романа Рогожин представлен нам с точки зрения христианской символики, при-
чем двойственной: «мёртвая бледность», «нахальная и грубая улыбка» и «резкий, самодовольный взгляд» «взяты» им от Сатаны; «измождённый вид» и «страдание» – от Иисуса Христа. В христианстве отношение к черному определяется, преимущественно, как негативное, как к цвету зла, греха, дьявола и ада, а также – смерти. Но этимология слова «мрак» (или «морок»), обозначающего черный цвет и темноту в целом, как ни парадоксально, имеет связь с глаголами «меркнуть», «мерцать», то есть 188
с чем-то, обозначающим наличие света. Следовательно, раньше словом «мрак» обозначался какой-либо световой феномен. В этом плане симво-
лика черного цвета тесно связана с неоднозначным образом Рогожина. С одной стороны, это связь с темным началом, постепенно разлагающим и растворяющим в себе нравственные основы, заложенные в человеке, а с другой – еще тот не погасший до конца огонек, зажженный князем. Но огонек этот в конце концов меркнет, потухает. Как же рассматривается в романе категория света? Для начала вспом-
ним, что свет образуется путем преломления всех цветов спектра в одной из граней стеклянной призмы и их прохождением через эту грань. Есте-
ственно, первая и основная ассоциация, которая возникает у нас при упо-
минании этой категории в целом и этого слова в отдельности, связана с солнцем. Солнце сопровождает нас повсюду; солнце – основной источник жизни и в буквальном, и в переносном смысле. Что же подразумевается под переносным значением источников жизни? То, что именно они, эти источники, являются основными нравственными категориями, которые присущи изначально каждому человеку, но которые в современном обще-
стве уже практически исчезли. Таким образом, используя одну из трак-
товок значения света, Достоевский словами Лебедева выражает общена-
родную мысль о деградации современного ему общества. Символичным в этом плане является сон одного из самых сложных и неоднозначных героев романа – Ипполита, где черное чудовище, внезапно появившееся в его светлой комнате с зеленым одеялом, означает тот духовный разлом, произошедший в мире людей, несмотря на то, что в этом мире есть и до-
бро, и надежда. Это объясняет и мировоззренческую позицию людей того времени. Достоевский с тонким мастерством показывает это уже на при-
мере некоторых героев своего романа через их отношение к тому самому солнцу, о котором они совсем недавно спорили: знаменательно, что их беседа начинается глубокой ночью и завершается на рассвете – именно тогда, когда Ипполит решается читать свою исповедь. Уже по одним толь-
ко репликам персонажей отлично видно их отношение к солнцу: у Фер-
дыщенко это ирония, у Гани – «небрежная досада», и только отношение Ипполита отличается каким-то необычайным восторгом и волнением: «Солнце взошло! – вскричал он, увидев блестевшие верхушки деревьев и показывая на них князю точно на чудо: – взошло!» Образ этого удивительного по своей натуре человека вызывает у чита-
теля два диаметрально противоположных чувства: с одной стороны, это жалость и сострадание, вызванные его болезнью, а с другой – неприязнь и какое-то необъяснимое чувство обиды и досады за этого человека из-за его мизантропического взгляда на мир. Он тянется к деревьям, зеленым деревьям, хочет увидеть солнце, но ненавидит людей, потому что когда-
то они отвергли его и приняли, как он выразился в своей исповеди, за лишнего человека, за «выкидыша». 189
Слова эти произвели огромное впечатление на князя Мышкина. Он чувствует себя двойником Ипполита; но, являясь «лишним» в обществе людей он, в отличие от Ипполита, не замыкается в себе, а старается быть максимально открытым по отношению к людям. Интересен тот факт, что в нашем подсознании свет всегда соответствует белому цвету. И поэто-
му, не случайно вторая ассоциация (на этот раз уже воплощенная в об-
разе живого человека), олицетворяющая свет, связана именно с образом князя Льва Мышкина, которому мы ставили в соответствие белый цвет. Это удивительный человек, несущий в себе необыкновенный световой и энергетический потенциал, человек необыкновенных моральных качеств и устоявшихся жизненных принципов. «Всякий, кто захочет, тот и может его обмануть, и кто бы ни обманул его, он потом всякому простит» [1, c. 574]. Это человек, не знающий зла и всего, что с ним связано. Князь Мышкин – единственный герой в романе, который наделяется не только категорией цвета, но и категорией света. Из физики мы знаем, что, когда верхние слои атмосферы Земли бом-
бардируются заряженными частицами, движущимися к Земле из космо-
са, возникает удивительное небесное свечение разных цветов, которое принято называть полярным сиянием. Суть этого явления в том, что заря-
женным частицам, обладающим огромным количеством энергии, необхо-
димо выплеснуть ее наружу, «поделиться» ею с чем-либо, находящимся по соседству. Светлые люди подобны таким заряженным частицам: душа их наполнена таким необъятным количеством света, что им просто не-
обходимо поделиться этим светом с кем-нибудь, а если возможно, и со всем миром. И сами они видят вокруг себя только свет, добро, тепло и чистоту. Но при этом сами, обладая удивительно мощным внутренним светом, чувствуют себя обособленно от всего, что есть в мире, даже само-
го невероятного и доброго. И здесь кульминационным в плане цветовой и световой символики вы-
ступает момент, когда в чудесном Павловском парке князь смотрит на весь окружающий его мир, прекрасный мир, полный удивительно простых ве-
щей, наделенных в то же время какой-то необъяснимой волшебной силой, и в памяти его всплывают воспоминания прошлого, как когда-то давно в отдаленном, но в то же время таком родном ему уголке Земли, он видел «блестящее небо, внизу озеро, кругом горизонт светлый и бесконечный, которому конца и края нет… Он простирал руки свои в эту светлую, бес-
конечную синеву и плакал» [1, c. 430]… Сейчас он понимает, что с тех пор почти ничего не изменилось: каждый лучик ясного солнца, каждая травин-
ка, каждая мушка, каждая капелька росы – все осталось так же близко это-
му человеку, нет ничего чуждого ему. Но только вот та же «маленькая муш-
ка, которая жужжит около него в горячем солнечном луче, во всем этом хоре участница: место знает свое, любит его и счастлива; каждая травинка растет и счастлива! И у всего свой путь, и все знает свой путь, с песнью 190
отходит и с песнью приходит: один он ничего не знает, ничего не понимает, ни людей, ни звуков, всему чужой и выкидыш…» [1, c. 430].
И, действительно, важно то, что все эти цвета, представленные в дан-
ном эпизоде романа, непременно обладают светоносной, солнечной, по-
зитивной энергетикой: это и голубая синева небес, где голубой является не только цветом неба, но и, прежде всего, цветом глаз князя, и поэтому неудивительно, что этот цвет символизирует не только небесную чистоту, но и чистоту души и помыслов; это и «снеговая, самая высокая гора…», что «горит пурпурным пламенем», а пурпурный цвет в сочетании с бе-
лым означает величие духа и благородство; это и зеленая травка; и светлое солнце; и, конечно же, радуга, что каждое утро появляется на водопаде. Радуга здесь – это совокупность всех цветов, олицетворяющих красоту мира, жизни и, что самое главное, каждой человеческой души, способной увидеть, понять и принять эту красоту. Вспомним, что радуга образуется путем преломления солнечных лучей в капельках воды. Аналогична ситуа-
ция и с человеческим сердцем: отражаясь и преломляясь в переживаниях и страданиях, порой реализуемых в жизни с помощью человеческих «капе-
лек» – слез, внутренний свет человека преображается и изливается в нео-
бычайно сложный комплекс его чувств и эмоций, настолько разнообразных и в то же время прекрасных в своем единстве, что представляемый человек невольно видится совершенным. Здесь находит свое отражение категория катарсиса, которая у князя Мышкина доходит до наивысшей степени стра-
дания, самоотдачи и самопожертвования во имя света, любви и красоты. Может быть, именно это имел в виду Достоевский, когда произнес устами Мышкина свою знаменитую фразу: «Красота спасет мир»?
Процессы образования света из цветового спектра, напоминающего радугу, и радуги из света в сочетании с водой, взаимообратимы. Но оба эти процесса так или иначе связаны с образом князя. Князь рождается из света, чтобы впоследствии самому стать этим светом и подарить его людям (при этом невольно вспоминается героический образ Данко, который вы-
рвал сердце из своей груди, чтобы осветить им путь людям). Он приходит в мир людей из другого мира – из мира яркого, светлого и радужного, из того самого, «где небо с землей встречается», где человек может быть счастли-
вым и не иметь дела с предрассудками и стереотипами современного ему общества – с миссией преображения этого мира. И если до князя все жило в черно-белых тонах, то с его приходом все, до чего бы он ни дотронулся, оживает, расцветает, возрождается, наполняется цветом и смыслом. И в то же время все его чувства и эмоции, с какими бы цветами они ни отождест-
влялись, сливаются воедино, образуя единый гармоничный, ослепитель-
ный белый цвет и свет. Именно этот цвет, как никакой другой, более всего символизирует гармоничное сосуществование мира и человека в нем. Ведь совсем не случайно Салтыков-Щедрин определил главную тему «Идиота» как «проблему человеческого духа, стремящегося к гармонии». 191
Именно в рассматриваемом эпизоде, передающем нам синтез цвета и света, раскрывается не только психологизм главного героя романа, но и его трагедия – трагедия человека, полюбившего весь мир и оставшегося при этом непонятым. Он не одинок, ибо истинная любовь не предполагает и тени намека на одиночество, но, с другой стороны, «что же это за мир, ко-
торому нет конца и к которому его тянет давно, всегда с самого детства, и к которому он никак не может пристать»?.. [1, c. 430]. Может быть, все несча-
стье Мышкина в том, что он слишком был подобен ангелу и недостаточно был человеком, не до конца был человеком. А весь этот мир, в котором он пытается найти себя, – все-таки земной. Трагедия любви ко всему миру и к жизни вообще у Мышкина переносится в вечность, и ангельская его при-
рода есть один из источников увековечения этой трагедии любви.
Точно так же, как и стремление к красоте, стремление к свету невоз-
можно без самопожертвования и без обратного созиданию губительного процесса. Так, стремление князя донести до людей свет не всегда замече-
но, а его призывы к свету не всегда оказываются услышаны. Свет может приносить и боль человеку, и не только душевную, но и физическую. Князь Мышкин был болен эпилепсией или, как ее называют в народе, падучей. Это нервно-психическое заболевание, одно из самых распространенных заболеваний головного мозга. Одним из основных признаков, предшествующих припадку эпилепсии, является состояние, «когда вдруг, среди грусти, душевного мрака, давления, мгновениями как бы воспламенялся его мозг, и с необыкновенным порывом напрягались разом все жизненные силы его. Ощущение жизни, самосознания почти удесятерялось в эти мгновения, продолжавшиеся как молния. Ум, сердце озарялись необыкновенным светом; все волнения, все сомнения его, все беспокойства как бы умиротворялись, разрешались в какое-то высшее спокойствие, полное ясной, гармоничной радости и надежды, полное раз-
ума и окончательной причины. Но эти моменты, эти проблески были еще только предчувствием той окончательной секунды, с которой начинался самый припадок. Эта секунда была, конечно, не выносима» [1, c. 229]. Это мгновение – «высший синтез жизни», момент, за который «можно отдать всю жизнь» [1, c. 230], – в этом князь был уверен. Интересно про-
следить то, как меняется состояние окружающей среды в соответствии с духовным и физическим состоянием князя перед внезапным наступлени-
ем болезни. Мысли его тогда были неотрывно связаны с Рогожиным. Это была вера в Рогожина – настолько светлая и сильная, что даже доходила порой до самобичевания князя. Но вот приближается гроза, небо заво-
лакивается тучами, уже видно, как заходит солнце, и кругом становится темно. Вдруг князю отчего-то почувствовалось, что «болезнь его возвра-
щается…» Но тут же его озарила идея, что «чрез припадок и весь этот мрак, чрез припадок и «идея»! Теперь мрак рассеян, в сердце его только радость» [1, c. 233]. Князь не верит мраку, он верит только свету, и даже 192
мрак стремится рассмотреть сквозь призму света. Он думает о Рогожине и Настасье Филипповне и уверяется в том, что «надо, чтобы теперь всё это было ясно поставлено, чтобы все ясно читали друг в друге, чтобы не было этих мрачных и страстных отречений, и пусть всё это совершится свободно и... светло» [1, c. 233]. Тем временем «в этих воротах, и без того темных, в эту минуту было очень темно: надвинувшаяся грозовая туча поглотила вечерний свет, и в то самое время, как князь подходил к дому, туча вдруг разверзлась и пролилась» [1, c. 237]. Погода совершенно меняется; следовательно, вскоре произойдет что-то очень важное и, судя по цветовым тонам, не очень благоприятное для князя. «В глубине ворот, в полутемноте», стоял человек, который при первом же удобном случае замахнулся на князя ножом и попытался его убить. Зная символику цве-
товых образов, теперь уже нетрудно догадаться, что этим человеком был Рогожин. Но «затем вдруг как бы что-то разверзлось пред ним: необычай-
ный внутренний свет озарил его душу» [1, с. 238]. С ним в то время слу-
чился эпилептический припадок. И почти сразу же «сознание его угасло мгновенно, и наступил полный мрак» [1, c. 238]. Таким образом, в данной ситуации болезнь помешала Рогожину осуществить свой «план» и тем самым спасла жизнь князю. Так неужели избыток внутреннего света может настолько мешать чело-
веку жить, что, за неимением другого выхода, ему остается лишь отрываться от души своего хозяина с такой болью и таким мучением? Князь скажет од-
нажды: «О, что такое мое горе и моя беда, если я в силах быть счастливым? Знаете, я не понимаю, как можно проходить мимо дерева и не быть счастли-
вым, что видишь его? Говорить с человеком и не быть счастливым, что лю-
бишь его! О, я только не умею высказать... а сколько вещей на каждом шагу таких прекрасных, которые даже самый потерявшийся человек находит пре-
красными? Посмотрите на ребенка, посмотрите на божию зарю, посмотрите на травку, как она растет, посмотрите в глаза, которые на вас смотрят и вас любят...» [1, c. 559–560]. Здесь очень важной чертой его характера является умение видеть свет во всем, что его окружает. Несмотря на все трудности и преграды, этот человек навсегда сохраняет в себе детское наивное восприя-
тие мира и любит этот мир всем сердцем и всей душой. Еще одним важнейшим воплощением света в романе является Свет Русской Хрис тианской Православной Религии. Князь уверяет всех и каж-
дого, что этот свет ведет к спасению души, к нравственному очищению. Всякая другая религия, на его взгляд, не является верной. Поэтому князь так негодует, узнав, что его друг и наставник Павлищев из христианства перешел в католичество. В рассказе о смертной казни он с удивитель-
ной точностью раскрывает психологию преступника, который вдруг ви-
дит перед собою церковь, «и вершина собора с позолоченною крышей сверкала на ярком солнце. Он помнил, что ужасно упорно смотрел на эту крышу и на лучи, от нее сверкавшие; оторваться не мог от лучей: ему 193
казалось, что эти лучи его новая природа, что он чрез три минуты как-
нибудь сольется с ними… Неизвестность и отвращение от этого ново-
го, которое сейчас наступит, были ужасны; но он говорит, что ничего не было для него в это время тяжело, как беспрерывная мысль: «Что, если бы не умирать! Что, если бы воротить жизнь, – какая бесконечность! Все это было бы мое! Я бы тогда каждую минуту в целый век обратил, ниче-
го не потерял, каждую минуту счетом отсчитывал, уж ничего бы даром не истратил!» Он говорил, что эта мысль у него наконец в такую злобу переродилась, что ему уж хотелось, чтоб его поскорей застрелили» [1, c. 63–64]. В итоге же оказывается, что, в конце концов, он был помилован и остался жив, но «вовсе не так жил и много, много минут потерял». В этом парадоксальном исходе отражена не только параллель с жизнью самого Достоевского, но и аллегория на самих героев романа. Подобно тому, как люди впоследствии отказываются от свободы, дарованной тогда, когда она была им крайне необходима, они могут отказываться и от света, даже если рядом есть человек, способный подарить им этот свет. Финал романа также характеризуется глубокой цветовой и световой символикой, когда мучительною и темною ночью князь Лев Мышкин и Парфен Рогожин вспоминают все то, что пришлось им вместе пережить, питая любовь к одной и той же женщине. Наступает рассвет, в дом входят люди и видят, как князь тихо успокаивает обезумевшего Рогожина, затем уводят его, оставляя князя наедине с его болезнью. Рассвет – это то время суток, которое определяет не только начало дня, но и начало всего нового в жизни человека, всех его начинаний. В романе рассвет определяет всю композицию произведения: и завязку, когда на рассвете в поезде Мышкин и Рогожин впервые встретились и познакомились; и кульминацию, когда на рассвете князь встречает свой День рождения, считая, что с тех пор начинается его новая жизнь; и, наконец, именно на рассвете эти два героя расстаются навсегда, потому что каждый из них всегда шел и продолжает идти своей дорогой, что является развязкой световой композиции романа. В соответствии со всем вышесказанным в качестве основного выво-
да о поэтике цвета и света в романе хочется кратко обобщить и назвать основные функции цвета и света в романе:
1. Цвет и свет – один из основных критериев описания героев: их внешнего вида и взглядов на мир. Последнее реализуется непосредствен-
но в речи самих героев. Сами по себе цвет и свет являются абстрактными категориями, не являясь чем-то конкретным и вещественным. В психоло-
гии цвет рассматривается как та ниточка, через которую и по тому, какие цветовые характеристики присущи определенному герою, можно судить об особенностях его характера. 2. Воздействие на читателя через определенный цветовой образ. 3. С помощью цвета и света показано современное писателю обще-
ство – «серое», которое окрашивается палитрой ярких красок с приходом 194
князя, меняющего не только мировоззрения людей, но и самих этих лю-
дей, возрождая их к свету. 4. Психологический параллелизм как сопоставление цвета и света в мире природы и в душе человека является важным художественным при-
емом, помогающим верно понять тот или иной образ. 5. С помощью внесения в произведение категории света Достоевский образом и словами Мышкина воплощает в романе свою главную идею, ко-
торая была основой его мировоззрения и лейтмотивом многих других его произведений – это Свет Русской Христианской Православной религии. 6. И, что самое главное, цвет и свет – абстрактные категории, и пере-
давать они могут лишь символику каких-либо определенных деталей. Но всякая, даже самая незаметная, на первый взгляд, деталь, является сим-
волом, формирует образ и общее представление об изображаемом пред-
мете, а иногда даже отражает основную мысль автора. Следовательно, значение категории цвета и света в романе достаточно велико. Художественный мир Достоевского отразил те нравственные ка-
тегории, которые должны быть присущи каждому человеку и которые сам человек выбирает посредством своего отношения к миру и свету в нем. ЛИТЕРАТУРА:
1. Афанасьев А.А. Свет и тьма. – М.: Сов. Рос., 1988. – 592 с.
2. Гете Й.В. К учению о цвете. Хроматика. /Отрывки. – 2006. – URL: http://psyfactor.org/lib/gete.htm.
3. Достоевский Ф.М. Идиот. – М.:АСТ: Астрель, 2010. – 672 с.
4. Карасев Л.В. О символах Достоевского. // Вопросы философии. – 1994. – № 10. – С. 90–111.
5. Касаткина Т.А. Христос вне истины в творчестве Достоевского. – М.: Дрофа, 2003.
6. Миронова Л.Н., Иванов Д.Г. Цветовые ассоциации. – 2004. – URL: http://www.mironovacolor.org/theory/humans_and_color/color_associations.
7. Щетинин Р.Б. Развитие образов Мышкина и Рогожина в романе Ф.М. Достоевского «Идиот». // Вестник Томского Гос. Университета. – 2007. – № 304. – С. 26–29.
Бакиров Ринат Альбертович (Казань, Россия)
ЛИТЕРАТУРНАЯ МАСКА «ПРОСТАКА» В ПОЭМЕ Н.А. ЛЬВОВА «ДОБРЫНЯ»
XVIII век в русской и европейской культурах уже давно получил зва-
ние одного из наиболее игровых моментов истории. Особенным образом игровое начало проявилось во второй половине столетия [9]. Показатель-
195
но в этом отношении хрестоматийное высказывание Й. Хейзинга: «Если вообще стиль и атмосфера эпохи когда-либо рождались в игре, то это произошло со стилем и настроением европейской культуры второй по-
ловины XVIII века» [19, с. 213]. В полном соответствии с общим «духом эпохи» развивалась и одна из культурных доминант XVIII века – лите-
ратура. Игра литературная здесь во многом является следующим этапом развития европейской рокайльной традиции XVII века [15] в синтезе с фольклорным влиянием. Такую модель и предложил формирующийся в середине века предромантизм. Здесь происходит типичное для этого на-
правления смешение разных поэтических традиций, взаимопревращение стилей и образов [10, с. 361]. Подобные же процессы мы можем наблю-
дать и конкретно в русской форме предромантизма [18, с. 107; 16; 17]. Между тем, в пределах все того же игрового пространства предроманти-
ческой литературы, происходит актуализация принципа масочности как «суб-
черты» игры, «карнавализации всего образа мышления» [2]. Маска впервые в русской литературе становится универсальным средством формирования общих тенденций направления. И здесь по-прежнему оказывается важной диалогическая природа происхождения феномена предромантической ма-
ски. С одной стороны, это западноевропейское влияние, с другой – собствен-
но русская традиция (как народно-балаганная, так и авторская, представлен-
ная, например, у Даниила Заточника, Ивана Грозного, протопопа Аввакума [8; 14]). Предромантическая маска в разных ипостасях оказывается важной частью поэтики почти всех наиболее известных писателей конца XVIII века: Карамзина, Крылова, Державина [13; 5; 7].
Вполне логичным представляется наличие масочной составляющей и в творчестве наиболее последовательного предромантика эпохи – Нико-
лая Александровича Львова. Однако именно категория литературной ма-
ски оказалась наименее изученной в творческом наследии этого автора. Как доминирующую и наиболее часто применяемую во всем творче-
стве Львова и конкретно в его поэмах мы можем выделить маску «про-
стака», выделенную в его текстах еще В.А. Западовым [4, с. 58]. Данная маска представлена у Львова многофункциональной и выраженной на разных уровнях. С одной стороны, мы видим, что маска «простака» наде-
вается автором-повествователем, с другой – под этой же маской скрыва-
ются герои поэм. Все это относится и к поздней незаконченной «богатыр-
ской песне» «Добрыня», датированной в рукописи 1796 годом и впервые опубликованной в «Друге просвещения», № 9 за 1804 год. «Поэмой» мы ее называем, следуя за первым и пока единственным публикатором круп-
ного издания сочинений Львова К.Ю. Лаппо-Данилевским, прежде всего, исходя из чисто внешних особенностей произведения. Что важно – в «До-
брыне» мы видим особые отношения автора и главного героя поэмы. Они сливаются, образуя характерный для Львова полуавтобиографический образ «автогероя», скрывающийся под разными видами масок.
196
Проявляется же маска «простака» уже во вступлении в поэму: «Автор, ходя по лесу ночью, струсил: от страху затянул песню; призывает рус-
ский дух к себе на подкрепленье, сей не узнает его, исчезает и оставляет гудок ему. Певец просит помощи у своих товарищей, которые жеманятся, слыша стихи его. Наконец встречается он с Богуслаевичем, за ним вслед идет, и о прочем, без чего бы и обойтись можно было» [11, с. 192]. С одной стороны, здесь сразу же выводится образ автора-повествователя как чисто человеческий тип, трусливый и простоватый. С другой – мы видим признание автором некоторой своей творческой недееспособно-
сти, неумения построить ткань повествования (в ее классицистическом понимании как логически обоснованной непрерывной структуры). Также сразу отметим в этом ключе и общую тенденцию творчества Львова к синтезу в пределах одного произведения стиховых и прозаических эле-
ментов. Под маской «простака» (но уже на уровне реально-авторском) писатель декларирует непризнание, или даже «непонимание» классици-
стического соответствия друг другу всех элементов текста и, в согласии с общими установками предромантизма, привносит долю «разумной хао-
тичности» в произведение. Львовская прозиметрия при этом выражается в «Добрыне» как в собственно текстовых ремарках, так и, что интереснее, в авторских комментариях. В «Добрыне» полемика под маской будет выражена и гораздо четче в несколько другом плане – в пределах построения ломоносовского анти-
мифа. К концу XVIII века в русской культурной традиции уже прочно сложился миф о Ломоносове как непререкаемой и неоспариваемой вели-
чине. Рифменная пара «Ломоносов – слава россов» встречается даже у Карамзина, казалось бы, одного из главных разрушителей ломоносовской громкой одичности. И, вспомнив другую, гораздо более древнюю нацио-
нальную традицию, связанную со свободой шута или юродивого (часто – Николки) говорить все, что им захочется о чем угодно, мы можем наблю-
дать в поэме Львова построение антимифа под маской «шута-простака». Знаменитая инвектива в адрес Ломоносова: «Правда, был у нас сын уси-
лия, / Он и трудности пересиливал / Дарованием сверхъестественным, / Легким делывал невозможное / Властью русского славословия. / Он но-
гами бил землю бурными; / Под его пятой богатырскою / И Ливан крем-
нист, как тростник трещал; / Упоял росой гром и молнию, / Кораблем дерзал без глагола в путь; / Развивал он мрак и пески крутил; / Но не так-
то, чтоб (правду вымолвить) / Дело кончилось без увечия / И кроителю и кроеному» [11, с. 197] – сопровождается множеством сносок, в кото-
рых указываются исходные спародированные элементы из од Ломоносо-
ва. Однако в «Добрыне» также «Львов ведет речь о том, что Ломоносов, перенесший на русскую языковую почву немецкую систему стихосложе-
ния, преодолел трудности этой «прививки» [12, с. 137]. Таким образом, у Львова здесь присутствует вполне игровая зыбкость и относительность 197
в определении места ломоносовского творчества, в мире антимифа все предстает «игрой без границ». Разумеется, напрашивается и аналогия с сумароковскими «Вздорными одами» (учитывая и часто встречающееся у Львова автоопределение многих своих произведений как «вздорных со-
чинений» [6, с. 30]), однако последние исследования по поэтике сума-
роковских пародийных од ставят вопрос о их пародийном характере по отношению именно к творчеству Ломоносова [1], и, следовательно, мы уже можем говорить о большой самостоятельности и оригинальности антимифа у Львова в поле все той же масочной игры.
Обращение к шутовской традиции намечается Львовым и в самом тек-
сте. Писатель словно делает некоторый намек на определяющие для сво-
ей поэтики элементы: «Не бессудьте, пожалуйте, / Люди добрые, русский строй. / Ведь не лира – гудок гудит, / Не Алцей – новотор поет. / Не по-
киньте товарища, / Скоморохи различных мер! / Научите, кому мне петь / И кому поклонитися» [11, с. 195]. Автор просит наставления у шутов, му-
зыкальный инструмент же, дающий вдохновение поэту в его песнях, не традиционная древнегреческая лира, а народно-русский скомороший гу-
док. Притом у Львова в «Добрыне» сохраняется и некоторое отстранение от образа «народного певца-дурачка». Это также является необходимой частью маски, наделяющей ее именно игровой, театральной природой. Иначе же мы могли бы говорить лишь о лирическом герое как симме-
тричной реально-авторской модели. Определенная же отчужденность от создаваемого образа позволяет вывести именно его масочную природу. В одном из авторских примечаний к тексту мы читаем пренебрежитель-
ное: «Кто таков Бова-королевич, во всякой передней можно осведомить-
ся» [11, с. 195]. Как заключил А.М. Виноградов, здесь присутствует как раз то самое отстранение автора от «людей холопского звания» [2, с. 55].
Интересной и присущей всему творчеству Львова представляется такая модификация маски «простака», как модель «простак-петиметр». В «До-
брыне» она проявляется через характерную для Львова автоиронию: «Да ты сам скажи мне, что за зверь? / Разнополый прынтик с мельницы / На мороз колени выставил / Так, как лыс бес перед завтреней, / Что ты этак жмешься, шаркаешь, / В три погибели ломаешься? / Я таких только на яр-
монках / Обезьян видал на сворочке, / Как для смеху за три денежки / На-
крест плеткой их плясать учил» [11, с. 194] – и демонстративно перекли-
кается со строками из более ранней поэмы «Зима» («В истощенном теле бледном / Русский стал с чужим умом, / Как бродяга в платье бедном / С обезьяниным лицом» [11, с. 173]) [2, с. 58]. При этом здесь с помощью комментария вводится и такая важная составляющая литературной маски, как ее автобиографичность. В примечании на французском (и снова иро-
ния) мы читаем: «Я вернулся из Парижа, я был во фраке и с напудренной головой, деревенщина ничего в этом не понимала и принимала мой наряд и мою вежливость за кривлянья уличной обезьяны» [11, с. 194]. «Простак-
198
петиметр», как и в «Зиме», сравнивается с обезьяной, но при этом через маску образ переводится в реально-биографический план.
Окончательно же закрепляется маска «простака» в «Добрыне» в конце поэмы: «Соловья не кормят басни, / А душок съестной / Сельских блюд не без приязни / Нос подвигнул мой, / Чтоб за песней полуумной / Не пропеть семейный, шумный / Мне обед простой! / Простите» [11, с. 201]. С одной стороны, автор «простодушно» заявляет, что творчество в его системе ценностей находится гораздо ниже гастрономических потребно-
стей. С другой, автогерой своеобразно определяет интеллектуальное ка-
чество своей песни, называя ее «полуумной», следовательно, подразуме-
вается, что и сам ее творец произведения не слишком умен, и происходит очередная актуализация маски «простака». Общее масочное простран-
ство «Добрыни», таким образом, оказывается цельным и функционально оправданным с точки зрения построения завершенной игровой модели в поле маски «простака», характерной для всего творчества Н.А. Львова.
ЛИТЕРАТУРА:
1. Алексеева Н.Ю. Вздорные оды А.П. Сумарокова в их отношении к его торжественным. // XVIII век. Сборник 25. – СПб., 2008. – С. 4–26.
2. Виноградов А.М. Поэтический манифест в борьбе за национальное русское искусство (Героическая песнь «Добрыня» Н.А. Львова). // Проб-
лемы изучения русской литературы XVIII века. – Л., 1983. – С. 54–64.
3. Дешковец Н.В. Магистральная эволюция романов Лоренса Стерна: от барокко к рококо. // Барокко и классицизм в истории мировой культуры: Материалы Международной научной конференции. Серия «Symposium». Выпуск 17. – СПб., 2001. – С. 103–106.
4. Западов В.А. Проблема литературного сервилизма и дилентатизма и поэтическая позиция Г.Р. Державина. // XVIII век. Сборник 16. – Л., 1989. – С. 56–75.
5. Каргаполов Н.А. Игровое начало в «Почте духов» (К проблеме ху-
дожественного метода И.А. Крылова-прозаика). // Проблемы изучения русской литературы XVIII ве ка. – Л., 1983. – С. 99–111.
6. Лазарчук Р.М. Послание Н.А. Львова и его роль в литературной борьбе 1790-х – начала 1810-х гг. // Филологический сборник (статьи и исследования). – Уч. записки Лен. Гос. пед. Института им. А.И. Герце-
на. – Л., 1970. – С. 29–45.
7. Ларкович Д.В. Авторские маски в поэтической системе Г.Р. Держа-
вина. // Вестник Сургутского государственного педагогического универ-
ситета. – 2011. – 2 (13). – С. 79–86.
8. Лихачев Д.С., Панченко А.М., Понырко Н.В. Смех в Древней Руси. – Л, 1984. – 295 с.
9. Лотман Ю.М. Беседы о русской культуре: Быт и традиции русского дворянства (XVIII – начало XIX века). – СПб., 2011. – 413 с.
199
10. Луков Вл.А. Предромантизм. – М., 2006. – 683 с.
11. Львов Н.А. Избранные сочинения. – Кельн; Веймар; Вена; СПб., 1994. – 456 с.
12. Милюгина Е.Г., Строганов М.В. Гений вкуса: Н.А. Львов. Итоги и проблемы изучения: Монография. – Тверь, 2008. – 278 с.
13. Осьмухина О.Ю. Авторская маска в русской прозе 1760–1830-х гг: Ав-
тореферат дис. на соиск. уч. ст. доктора филол. наук. – Саранск, 2009. – 40 с.
14. Осьмухина О.Ю. Авторская маска в русской прозе XIII – первой трети XIX в. (генезис, становление традиции, специфика функциониро-
вания). – Саранск, 2008. – 188 с.
15. Пахсарьян Н.Т. Миф, пастораль, утопия: к вопросу о дифференциа-
ции и взаимодействии литературоведческих понятий. // Миф. Пастораль. Утопия. Литература в системе культуры: материалы научного межрегио-
нального семинара. Сборник научных трудов. – М., 1998. – С. 12–24.
16. Пашкуров А.Н. Категория возвышенного в поэзии русского сенти-
ментализма и предромантизма: Эволюция и типология. – Казань, 2004. – 212 с.
17. Пашкуров А.Н. Феномен «игрового» отрывка в письмах М.Н. Му-
равьева и Н.А. Львова (1770–1790-е годы). // Сборник статей и материа-
лов Второй Всероссийской научно-практической конференции «Михаил Муравьев и его время». – Казань, 2010. – С. 43–51.
18. Федосеева Т.В. Теоретико-методологические основания литерату-
ры русского предромантизма. – М., 2006. – 158 с.
19. Хейзинга Й. Homo ludens. В тени завтрашнего дня. – М., 1992. – 464 с.
Брылова Мария Николаевна,
Вершинина Марина Анатольевна
(Глазов, Россия)
В. Г. КОРОЛЕНКО В ЗАРУБЕЖНОЙ КРИТИКЕ
Статья публикуется при поддержке гранта ГГПИ проект «Короленковедение и актуальные проблемы теории и истории литературы» № 11-06-00141
В советское время недостаточное внимание к личности и творчеству В.Г. Короленко объяснялось резким отношением писателя с «особой пози-
цией» к красному террору, бесхозяйственности и бескультурью большеви-
ков, о чём свидетельствуют его дневники 1918–1921 гг. и письма к М. Горько-
му и А.В. Луначарскому. Но и сегодня в отдельных современных источниках 200
Короленко именуется «забытым» русским писателем. Любопытно, что за рубежом наш писатель имел авторитет при жизни и сохранил известность до сих пор.
За свою жизнь В.Г. Короленко побывал в разных странах, интересо-
вался культурой зарубежья, и не случайно его творчество получило при-
знание не только в России, но и во всём мире. Оно изучалось и продол-
жает исследоваться в европейских странах: Германии, Франции, Англии, Чехии, Польше, Болгарии, Румынии, Дании [1]. Изучение наследия писателя началось еще при его жизни. Один из самых знаменитых европейских литературных критиков, теоретиков и историков литературы датчанин Георг Брандес ещё в 1888 году в работе «Русские впечатления» обращался к моментам биографии, чертам лич-
ности и к анализу творчества В. Короленко [2]. Символический смысл повести «Слепой музыкант» первым уловил Поль Верлен [3, с. 281].
Основной массив зарубежной специальной литературы о В.Г. Коро-
ленко – это предисловия и послесловия к изданиям его произведений, рецензии на отдельные произведения, а также сборники короленковских текстов. Имеются юбилейные статьи популярного характера, содержа-
щие общие сведения о жизни и оценку творчества писателя, приурочен-
ные к датам рождения и смерти В.Г. Короленко [4].
Так, в 1894 г. короленковские сибирские рассказы были опубликованы во Франции Л. Гольшманом. В предисловии к ним Жюля Каза говори-
лось, что произведения В.Г. Короленко – одного из самых видных пред-
ставителей русской литературы – отмечены глубиной содержания и кра-
сотой формы. Автор предисловия относил его к представителям «чистого искусства», проявляющим исключительную заботу о форме произведе-
ний (пейзажах и деталях). Он считал также, что общение с природой и любовь к ней спасли писателя от глубокой безысходности в ссылке. Р. Люксембург в предисловии к «Истории моего современника» отме-
чала в личности писателя жизнерадостность, «высокое социальное чув-
ство ответственности», «естественное и сердечное участие к униженным и оскорбленным», а в творчестве – «сильную социальную ноту» [5]. Обращаясь к сибирскому циклу произведений, Р. Люксембург отме-
чала, что в якутской глуши не померк солнечный темперамент В.Г. Коро-
ленко, принимавшего деятельное участие в жизни якутов. По её мнению, рассказ «Сон Макара» поставил писателя в один ряд с большими худож-
никами русской литературы. «Среди свинцовой атмосферы 80-х годов этот первый вполне зрелый плод молодого таланта произвел впечатление первой песни жаворонка в серый февральский день» [5].
Вершинами в изучении творчества В.Г. Короленко явились моногра-
фии Е. Хойслера и М. Комте [6]. В них дан анализ сибирских произведе-
ний, отмечено серьезное знание В.Г. Короленко о жизни народа, слияние реализма с романтикой, мечта о красоте человеческих отношений, сим-
201
волизм ряда образов. На большом фактическом материале в них осмыс-
лены биография и творчество В.Г. Короленко, выявлено обаяние этой не-
заурядной личности, его значение для русской и мировой культуры.
Несомненно, в этих работах был использован и потенциал, накопленный российским короленковедением. Вместе с тем, одна из важнейших мало ис-
следованных его задач – осмысление достижений зарубежной критики.
Можно с уверенностью утверждать, что талант В.Г. Короленко на За-
паде общепризнан, критику привлекает демократическая направленность его творчества, а также личность автора. В Короленко её интересует, пре-
жде всего, то, что делает его национальным –– русским –– писателем, воссоздающим в своём творчестве русский характер во всей его слож-
ности и противоречивости.
Одним из показателей внимания к наследию писателя-гуманиста в Америке и Канаде стала информация, полученная из переписки со спе-
циалистом по русской литературе из США. Исследователь из Вилламет-
ского университета (Орегон) Марк Конлифф в 1999 г. в Торонто защитил диссертацию по творчеству В. Гаршина, А. Чехова и В. Короленко. В 2008 г. учёный сделал запрос в ГГПИ об истории Короленковских чте-
ний, а затем сам принял заочное участие в последней из международных конференций.
Марк Конлифф информировал участников Восьмых Короленковских чтений об англоязычных источниках по короленковедению [7]. Приведённый обзор и библиография иностранной литературы, посвя-
щенной В.Г. Короленко, представляет собой один из первых опытов такого рода, нацеленных на привлечение внимания отечественных исследовате-
лей к проблеме интерпретации творчества русского писателя за рубежом.
ЛИТЕРАТУРА:
1. См., например: Бялый Г.А. В.Г. Короленко и польские писатели. // Научный бюллетень МГУ. – 1946. – № 11–12. – С. 61–65; Vladimir G. Korolenko in literature romana Yndex bibliograia (1889–1952). – Bucxure-
sti, 1953. – 11f. (Biblioteka cad. RPR Bucuresti. Serviciul de Bbibliograie si documentare). Ed. Litogr; Генрик Сенкевич Янко-музыкант. Неопубли-
кованный перевод с польского В.Г. Короленко (вводная заметка и под-
готовка текста А.В. Храбровицкого). // Молодой колхозник. – 1957. – №1. – С.18–19; То же// Сенкевич Г. Повести и рассказы. – М., 1957. – С. 324–332; То же// Ленинские искры. – Л., 1957. – 17 янв.; Neiman B «Bul-
letin ustavu ruskeho jazyka a literatury». – Прага, 1963. – Т.7. – С. 169–174; Храбровицкий А.В. Короленко и Мицкевич. // Дружба народов. – 1971 – № 10. – С. 286; Влашина В. Чешская рецепция творчества В.Г. Короленко. // Искусство слова. – М., 1973. – С.342–350; Рубинштейн А.М. В.Г. Коро-
ленко в Румынии. // Иностранная литература. – М., 1958. – С. 252–266; Рубинштейн А.М. В.Г. Короленко и Болгария. // Литература славянских 202
народов. – М., 1960. – С. 257–275; Vlasinova V. Ceska recepce V.G. Koro-
lenka.(Ke 120. vyroci narozeni V.G. Korolenka). – Brno, 1975. – 196 c.; Ка-
лудова М. Болгарская периодическая печать конца Х1Х века и творчество В.Г. Короленко. // Проблемы изучения и преподавания русской классиче-
ской и советской литературы. – М., 1983. – С. 126–131; Гущин Ю.Г. Вос-
приятие творчества В.Г. Короленко в Германии. // Седьмые Короленковс-
кие чтения: Материалы Международной научно-практической конфе-
ренции. – Глазов, 2006. – С. 41–43; Закирова Н.Н. Короленковедение за рубежом. // Горизонты короленковедения: Коллективная монография. / Н.Н. Закирова, В.В. Захаров, А.Ю. Мусихина, С.И. Софронова: под ред. Н.Н. Закировой. – Глазов: Глазовская типография, 2011. – С. 32–35 и др.
2. Брандес Георг. Русские впечатления. / Пер. с дат. – М.: ОГИ, 2002. – С. 23, 44, 67, 109, 114, 276, 277, 283, 410, 411.
3. Батюшков Ф.Д. В.Г. Короленко как человек и писатель. // В.Г. Коро-
ленко в воспоминаниях современников. – М., 1962. – С. 277-308.
4. Essad-Bey. Anekdoten uber Korolenko. Zum.75. Geburtstage des Dich-
ters. // Literaturwissenschaft. – Frankfurt а. M., 1928. – 10/VIII (N 32). – S. 7; Ludwig N. Erzahlungen Wladimir Korolenkos/ Zum 100. Geburtstag des grossen russischen Schriftstellers am 27. Juli. // Neuеs Deutschland. – Ber-
lin, 1953. – 2/VIII; Die Menschen sollen glücklich sein. Zum 30. Todestag von Wladimir G. Korolenko. //Vorwarts, Montags Ausgabe «Neues Deutsch-
land».– Berlin, 1951. – 21/XII, 28/XII; Nowak B. Die Seele auf dem Weg zum Licht/ Zum 100. Geburtstag des Dichters Wladimir G. Korolenko// Berliner Zeitung. – 1953. – 28/VII; Pohl G. Zum 95. Geburtstag Wladimir Korolen-
ko. // Aufbau. – Berlin, 1948. – H.7. – S.613–614; «Trotz allem liegt vor uns das Licht». Zum 30. Todestag von Wladimir Korolenko. // Borsenblatt für den deutschen Buchhandel. – Leipzig, 1951 (N 51/52). – S. 708; Wladimir Koro-
lenko. Zu seinem 125. Geburtstag am 25. Dezember 1946. // Neues Deutsch-
land. – Berlin, 1946. – 24/XII. – S.3; Zum 100. Geburtstag Wladimir Koro-
lenko. // Russischunterricht. – Berlin, 1953. – N 7. – S. 332–333; Siemsen A. Literarische Streifzuge. – Jena,1929.–S. 239–244; Hausler F. V.G.Korolenkos Kampf gegen den Antisemitismus. // Wissenschaftliche Zeitschrift der Mar-
tin Luther. – Universitat Halle. – Wittenberg: Geselschafts - und sprachwis-
senschaftliche Reihe. – Sg. 10. – 1961. – H.1. – S. 237–248; Christian R. V.G.Korolenko: a centenary appreciation. // Slavonic & East European Re-
view. – London, 1954. – Vol.32. – N 79. – p. 449–463; Luxemburg R. Life of Korolenko.//International sozialist review. – New York, 1969. – Vol. 30. – N 1. – p.7–31; Persky S. Les maitres du roman russe. – Paris: Delagrave, 1912; Strannik I. La pense russe contemporaine. – Paris, 1903. – p. 137–175; Wegner W. Literatur und Revolution. Rosa Luxemburgs Einleitung zu Vladimir Koro-
lenkos «Istorija moego sovremennika». //Slawistische Beitrage aus der Deut-
schen Demokratischen Republik. – Berlin, 1967. – S. 7–36.
203
5. Люксембург Р. Душа русской литературы. – Пг.: Госиздат, 1922. – С. 19.
6. Hausler E. Wladimir Korolenko und sein Werk. – Konigsberg: Grafe und Owner, 1930. – 130 S.; Маzоn A. «Revne des etudes slaves» – Paris, 1958. – Т.35. – P. 159; Comtet M. Vladimir Galaktionovic Korolenko (1853–1921). L’ homme et l’oeuvre. These... T.1. – Lille: Univ. Lille III, 1975. – 433 p.; Comtet M. Vladimir Galaktionovic Korolenko (1853–1921). L‘homme et l’oeuvre. – Paris: Librairie Honore Champion, 1975. – 2 v., 850 p.
7. Конлифф М. Библиографический список литературы на английском языке о Короленко. // Культура провинции: история и современность: Восьмые Короленковские чтения: Материалы междунар. научно-практич. конфер. – Глазов, 2008. – С.42–43.
Викторова Анастасия Геннадьевна (Москва, Россия)
СИМВОЛИКА В ПОВЕСТИ БОРИСА ВАСИЛЬЕВА
«А ЗОРИ ЗДЕСЬ ТИХИЕ…»
«Ведь так глупо, так несуразно и неправдоподобно было умирать в девятнадцать лет…»
Б. Васильев
Посвященная героической судьбе женщины в годы Великой Отече-
ственной войны повесть Бориса Васильева «А зори здесь тихие…» пред-
ставляет собой удивительное сочетание и гармоничное единство принци-
пов реалистического изображения, вечных тем, фольклорных мотивов и символики пейзажа, имен, чисел, образов и хронотопа. Но что же такое символика, и как она проявлялась в других произве-
дениях мировой литературы?
В «Большом толковом словаре русского языка» под редакцией С.А. Кузнецова это понятие определяется как «совокупность каких-либо символов» [1, с. 1185]. Символ, по П.А. Флоренскому, – это «нечто, яв-
ляющее собою то, что не есть он сам, большее его, и однако существенно через него объявляющееся» [2, с. 287]. Именно этим определением мы будем руководствоваться в данной работе.
Впервые символ появился в Древней Греции, где обозначал знак, в котором был отражен некий тайный смысл, понятный лишь ограничен-
ному кругу людей. Со временем понятие стало гораздо шире. В ХХ веке немецкий философ, представитель Марбургской школы неокантианства, Эрнст Кассирер отнес к «символическим формам» миф, религию, язык, искусство и науку.
204
На протяжении всей истории человечества символы неотступно сле-
довали за людьми. Они проявлялись в самых неожиданных формах и несли самые различные смыслы. Неудивительно, что литература не раз обращалась к ним за помощью в раскрытии тем, образов, идей. Средневековье было ознаменовано особым направлением в искус-
стве – религиозным символизмом. А в ХХ веке символика особенно за-
интересовала поэтов Серебряного века. Так образовалось новое течение – символизм. Но сами символы можно встретить во всех направлениях художественной литературы: барокко, романтизме, классицизме и даже социалистическом реализме. Рассмотрим это удивительное явление на примере повести Бориса Ва-
сильева «А зори здесь тихие...», опубликованной после Великой Отече-
ственной войны в 1969 году в ежемесячном литературно-художественном и общественно-политическом иллюстрированном журнале «Юность» и вошедшей в состав золотого фонда литературы о Великой Отечественной войне.
Произведение построено на антитезе добра и зла, которую можно проследить в раскрытии основных тем и идей, изображении некоторых элементов пейзажа, а также в образной системе и хронотопе, что по своей сути уже символично.
В основу повести положен наиболее драматичный отрезок времени из жизни русского народа – 1942 год. Главная тема здесь – несовместимость чистого, совершенного, жизнеутверждающего начала и жестокой войны, противоречащей законам Божьим, неизбежность гибели светлого в этой схватке. Тема войны сама по себе уже противоречива и амбивалентна. С одной стороны, мы видим вторжение немецких войск на территорию нашей Ро-
дины, кровопролитные бои за владение территорией, аморальную, нео-
боснованную жестокость. Но с другой стороны, перед нами – война От-
ечественная, не бессмысленное и беспощадное уничтожение будущего, а наоборот, его защита. Эта война знает один закон – закон чести, долга и совести. И на ее стороне правда. Такова основная идея повести – пока-
зать, что победа возможна лишь в том случае, если не тронуты границы морали, если оружие поднято лишь для обороны родной земли. В изображении событий Борис Васильев следует законам социали-
стического реализма. В его произведении сочетаются три принципа этого метода: идейность, народность, конкретность. Повесть действительно по-
нятна простому народу, показывает героический поступок, цель которого – общее благо, и отражает реальную историческую действительность. До мельчайших подробностей автор воссоздает военную обстановку и дух самой эпохи. Но для выражения идеи, которая гораздо шире су-
ровых рамок выбранного метода, он наделяет произведение некоторыми романтическими чертами: индивидуализирует персонажей, определяя 205
историю каждого из них, отраженную в воспоминаниях, противопостав-
ляет их мир суровой реальности. Здесь, на стыке двух методов, и появляются символы, позволяющие судить о том, что в повести обнаруживается глубинная интуитивная связь с сакральным символизмом – средневековым методом в искусстве и ли-
тературе, предполагающим мистическое, символико-аллегорическое по-
стижение жизни. Незаметные, едва уловимые, они помогают читателю осознать всю глубину авторского замысла, делают повествование ярким, образным, многомерным. Удивительная широта мысли автора, запечатленная в символах, про-
сматривается и на уровне образной системы. Здесь мы можем рассмотреть оппозицию статики и динамики. В первую очередь, для Бориса Васильева важны не кровопролитные сра-
жения, в которых закаляется характер, а движения человеческой души, даже самые малые и незначительные. В повести не люди умирают, умирает чело-
век. Живой, теплый, дышащий. Тот, у которого есть свое имя, свой характер. Тот, который имеет цель в жизни, который любит и верит, надеется и ждет, переживает счастье и горе. Такой человек, запечатленный в движении, – оли-
цетворение добра. И его долг – принять вызов и сразиться со злом. Светлая сторона заключена в образах защитников Родины, которые ценой собственной жизни удерживают врага. Они выступают в повести как своеобразный символ справедливой войны. Их всего шесть (комен-
дант разъезда Васков и пять девушек-зенитчиц), и перед ними стоит за-
дача не пропустить шестнадцать вооруженных фашистских диверсантов, чьи статичные образы можно считать символом варварской жестокости, олицетворением зла. На этом этапе возникает другая оппозиция – идеалы нравственности и преступившие законы морали.
В то время как Женя ценой собственной жизни уводит немецкие во-
йска от Риты, а Рита убивает себя, чтобы не стать обузой для старшины, немцы добивают своих раненых, становясь вне закона, «по ту черту, что человека определяет» [3, с. 98]. Эти поступки показывают разложившие-
ся, пустые души диверсантов и неколебимую силу русского характера, силу, неведомую врагу, силу, которая действует, следуя законам искрен-
ней любви, верности, товарищества, сострадания и нравственного долга.
Может показаться, что все происходящее в повести группируется во-
круг старшины Васкова, но это не так, ибо противоречит идее автора о по-
гибающем в неравной схватке с самим злом женском начале. На первый план в произведении выносятся судьбы молодых девушек, отдавших жизнь за отчизну. Стоит заметить, что подвиг, который они совершают, позволя-
ет им встать вровень с мужчинами. Автор называет их не зенитчицами, а зенитчиками, подчеркивая цельность внутреннего мира и силу характера пяти молодых женщин.
206
Число «пять» выбрано автором не случайно. Если обратиться к симво-
лике, то станет ясно, что это символ человека, также связанный с сердцем, любовью, силой. Вообще любое изображение звезды – один из древнейших символов человечества, принятый в геральдике всех народов. Звезда как по-
нятие служила изначально символом вечности, позднее стала символом вы-
соких стремлений, идеалов. Символика числа «пять» соединяет в себе два толкования амбивалентного образа пятиконечной звезды. Согласно древне-
му месопотамскому мифу, это эмблема богини любви и войны Иштар. Также его можно рассматривать как символ Вооруженных сил Советской России.
Особое внимание Борис Васильев уделяет символике имен, так как именно имя непосредственно определяет судьбу человека. Невидимой нитью оно связано со своим обладателем. В произведении «А зори здесь тихие…» имя выступает важнейшим сред-
ством характеристики героев. Рассмотрим это на конкретных примерах. Образ Лизы Бричкиной покоряет читателя с первых строк. Это про-
стая деревенская девушка, всю свою жизнь прожившая в ожидании за-
втрашнего дня, мечтая о любви, которую она впоследствии находит в старшине. Именно ее Васков и отправляет за помощью, на нее возлага-
ет надежды: «Диверсанты были совсем уже близко – можно разглядеть лица, – Федот Евграфыч, распластавшись, все еще лежал на камнях. Кося глазом на немцев, он смотрел на сосновый лесок, что начинался от гряды и тянулся к опушке. Дважды там качнулись вершинки, но качнулись лег-
ко, словно птицей задетые, и он подумал, что правильно сделал, послав именно Лизу Бричкину» [3, с. 54]. Мотив самоотверженного, бескорыст-
ного желания прийти на выручку заложен в самом имени Елизавета, кото-
рое в переводе с греческого языка означает «божья помощь».
Совсем другой представляется нам Соня Гурвич, чье имя переводится с греческого языка как «мудрость». Она родилась и выросла в городской среде, в Минске, в семье еврея-врача. Будучи хорошо образованной, Гур-
вич в период учебы в институте «вместо танцев бегала в читалку и во МХАТ, если удавалось достать билет на галерку» [3, с. 79]. Старшина Васков берет ее в отряд в качестве переводчика. Образ Сони – олицетво-
рение ума, олицетворение творческого начала. Самой слабой и беззащитной оказывается Галя Четвертак, которая «всегда жила в воображаемом мире активнее, чем в действительном» [3, с. 97]. Эта черта характера, определившая ее судьбу, заложена в ее имени, так как в переводе с греческого оно означает «безмятежность». Ее жизнь – мечта, и о войне она тоже мечтала, но, как пишет Васильев, «осущест-
вленная мечта всегда лишена романтики. Реальный мир оказался суро-
вым и жестоким и требовал не героического порыва, а неукоснительного исполнения воинских уставов. Праздничная новизна улетучилась быстро, а будни были совсем не похожи на Галины представления о фронте» [3, с. 92]. Женя Комелькова обвиняет ее в трусости, и, несмотря на то, что 207
Васков сводит все к неопытности, трусость Четвертак проявляется в ре-
шительный момент. Она погибает от собственного страха еще «до немцев не дойдя, ни разу по врагу не выстрелив…» [3, с. 98].
До конца в повести сражаются три героя – Женя Комелькова, Рита Осянина и их старшина, Федот Евграфыч Васков. Женя и Рита с самого начала были опорой коменданта разъезда, его надеждой. Для автора это любимые герои. Их судьбам писатель уделяет особое внимание. Каждую из девушек изрядно потрепала война, в сердце каждой живет боль и обида. У Риты убили любимого мужа, у Женьки на глазах расстреляли немцы всю ее семью. Но их обида вовсе не перерас-
тает в холодную жажду мести. Наоборот, это помогает им совершить под-
виг, заключающийся в преодолении себя, в способности в этой жестокой, нечеловечески трудной борьбе с врагом остаться человеком. Каждая из девушек мечтает вернуться домой, увидеть родных и про-
сто жить без страха, который напустила на Россию война. Но им суждено погибнуть, ибо это неразрешимое противоречие между мечтой и дей-
ствительностью, между добром и злом по законам романтизма должно окончиться трагически. Рита и Женя умирают последними, как сильнейшие бойцы и истин-
ные герои.
Имя Евгения с греческого языка переводится как «благородная». Та-
ким образом, оно указывает не только на черты ее характера (силу и бла-
городство духа, умение принимать решения и отвечать за них), но и на не-
которые факты биографии. Вспомним, что в древности слово «благород-
ный» связывалось с человеком, «во благе рожденном». Мы можем пред-
положить, что Борис Васильев, писатель ХХ века, действительно считал свою героиню рожденной во благе, ибо ее отцом был красный командир. Чтобы подтвердить благородство духа Комельковой, достаточно вспомнить, как она бросается в реку на глазах у немцев, чтобы провести их и направить в обход озера, а также как она ценой собственной жиз-
ни уводит диверсантов от раненой Риты Осяниной. Героический посту-
пок дочери красного командира, с детства выученной ничего не бояться, заставляет читателя задуматься, а последние слова тринадцатой главы объясняют основную идею и смысл повести: «И даже когда первая пуля ударила в бок, она просто удивилась. Ведь так глупо, так несуразно и не-
правдоподобно было умирать в девятнадцать лет» [3, с. 121].
Центральным в повести является образ Риты Осяниной, ведь она оли-
цетворяет собой естественное женское начало, рождающее новую жизнь. Именно у нее есть сын. Через ее образ автор высказывает идею будущего, идею возрождения жизни на русской земле после пяти лет напряженной борьбы с фашистами. Имя «Маргарита» в переводе с латинского языка означает «жемчужи-
на». И снова его символику можно истолковать с двух сторон. Во-первых, 208
жемчужина – сама по себе символ, еще в Древней Греции олицетворяю-
щий женское начало. Во-вторых, следует вспомнить, что в начале пове-
сти светлая сторона души Осяниной, как жемчуг, скрывалась за плотны-
ми створками холодности и напускного равнодушия к жизни молодых девушек-зенитчиц, в обществе которых она оказалась на разъезде. «Жем-
чужину» в ней удалось рассмотреть лишь Жене Комельковой, после зна-
комства с которой «Рита словно бы чуть оттаяла, словно бы дрогнула где-
то, помягчела» [3, с. 15] .
Особенным героем, покровительствующим девушкам и объединяю-
щим их в единое неделимое целое, стал комендант разъезда, старшина Федот Евграфыч Васков. С греческого языка его имя переводится как «данный богами», и действительно он будто ангел-хранитель дарован пяти молодым бойцам самим богом. В этом образе автор подчеркивает мужицкий ум, мужицкую складку. Понимая, как трудно женщине, рождающей новую жизнь, убивать, он учит своих бойцов: «Не люди это. Не люди, не человеки, не звери даже – фаши-
сты. Вот и гляди соответственно» [3, с. 92]. Он противостоит разрушающей силе войны совестью своей мужской и командирской.
Таким образом, мы приходим к выводу, что в повести Бориса Василье-
ва «А зори здесь тихие…» действительно присутствует символика имени, помогающая раскрыть новые грани характеров персонажей. Также следу-
ет заметить, что ни один из немецких диверсантов именем не наделен.
Символика заложена в поэтике названия произведения. Неоднократно в повести говорится о безмолвии, повторяются слова: «А зори здесь были тихими-тихими». Что они значат? Можно предположить, что тишина – это символ мира, противостоящего громкой, шумной, полной криков и стонов войне, или же противопоставление человека, с его непреодолимой жаж-
дой жизни, жаждой действия, тихой и спокойной вечности, поглощающей судьбы, характеры, имена. И эта вечность, забирающая жизни и хранящая в себе память, сильнее человека, будь он русским или немцем. Перед этой тишиной все едины, все рано или поздно попадут в ее руки. Но кого-то она вырывает прямо из жизни. Так, например, случилось с Соней Гурвич. Смерть застала ее в движении, навсегда оборвав ее желание жить. Так слу-
чилось и с Лизой Бричкиной. В эпизоде ее гибели Васильев пишет следую-
щие слова: «Но не грязь, не холод, не живая, дышащая под ногами почва были ей страшны. Страшным было одиночество, мертвая загробная тиши-
на, повисшая над бурым болотом» [3, с. 72–73]. Смерть Лизы становится первой главой, первой историей в трагедии человеческой души, противо-
стоящей этой страшной и великой силе – вечности. Благодаря тому, что действие происходит между двух озер (Вопь-
озера и Легонтова озера), окутанных туманом, автором создается ощу-
щение зеркальности, где своеобразным зеркалом выступает война, до безобразия исказившая тихую, мирную жизнь и судьбу русского народа. 209
Во всем здесь чувствуется дыхание вечности, тишины, но это звенящая тишина, разрывающаяся беззвучными криками онемелой души.
Такая тишина – верная спутница смерти, в то время как заря – это свечение неба, нечто божественное, сакральное, олицетворяющее добро. Образ Зори впервые появляется еще в русском фольклоре. В славянской мифологии она является солнцевой сестрой, солнцевой девой, девой-
воительницей.
Зоря подобна хранительницам священного огня, и потому является их богиней. Как с девой-воительницей, с ней говорили воины перед битвой. К ней обращались со словами: «Вынь ты, девица, отческий меч-кладенец, достань панцирь дедовский, шлем богатырский, отопри коня ворона, вы-
йди в чисто поле, а во чистом поле стоит рать могучая. Закрой ты, девица, меня своей фатой от силы вражьей, от пищали, от стрел, от борца, от кулачного бойца, от дерева русского и заморского, от кости, от железа, от стали, от меди....»
Огонь Зори подобен огню капища. Весь мир в утреннее время ста-
новится освященным и слышимым богам. Поэтому вовсе не случайно, что в повести Бориса Васильева образ «тихих зорь» появляется именно в утреннее время.
Свет Зори не только очищает землю от нечисти, но и несет жизнен-
ную энергию. Ее лучи прогоняют нечистую силу, царствующую ночью. Они проходят сквозь мрак, становясь над ним, прогоняют людские стра-
хи, сомнения, дают силы для каждодневной борьбы со злом. Для подтверждения этой идеи обратимся к эпилогу повести, в кото-
ром Борис Васильев показывает то будущее, за которое сражались герои. Родина освобождена, а память погибших чтут те, кого они спасли ценой своей жизни. Связующей нитью между прошлым и настоящим становит-
ся Федот Евграфыч Васков, вырастивший сына Риты Альберта. Именно благодаря введению в повесть эпилога, можно говорить о сим-
волике хронотопа. В произведении представлены два временных пласта, в каждом из которых «тихие зори» появляются в переломный момент сю-
жета. Если в самой повести это – предвестницы беды (вспомним, что сло-
ва «А зори здесь были тихими-тихими» употребляются автором именно в момент появления немцев в лесу), то в эпилоге они символизируют начало новой, «тихой», спокойной жизни. Поэтому зори там уже не просто тихие, они «чистые-чистые, как слезы» [3, с. 128]. Тишина также меняет свое зна-
чение. Из символа вечности она перевоплощается в символ мира, образуя противопоставление добра и зла в контексте художественного времени.
Эта же антитеза прослеживается и в элементах пейзажа. Болото с его стоячей, затхлой водой, еще в фольклоре являющееся местом обитания не-
чистой силы, стало в повести пристанищем зла, страха, той самой звенящей тишины. В славянской мифологии оно стало символом смерти (туда в заго-
ворах отправляются все болезни и смерть). Вмес те с жизнью Лизы Брички-
210
ной оно забирает маленькую частицу будущего: «Над деревьями медленно всплыло солнце, лучи упали на болото, и Лиза в последний раз увидела его свет – теплый, нестерпимо яркий, как обещание завтрашнего дня. И до по-
следнего мгновения верила, что это завтра будет и для нее…» [3, с. 74]. В этом отрывке хорошо прослеживается, что болото несет в себе обман, даже солнечный свет над ним дает ложную надежду. А настоящую надежду стар-
шины на спасение оно забирает: «И осталась от нее армейская юбка. А боль-
ше ничего не осталось – даже надежд, что помощь придет…» [3, с. 106].
Противоположное значение в повести имеет другой водоем – река с ее прозрачными водами, стремительным течением, вечным движением вперед. В ней будто обряд крещения проходит Женя Комелькова, решаясь провести диверсантов. Тогда она становится поистине «благородной». Нетрудно и здесь заметить оппозицию статики и динамики, которая уже была выявлена в символике образов. Произведение пронизано героическим пафосом, который утверждает величие подвига и к концу повествования вбирает в себя трагическое на-
чало. Это придает ему катарсисный характер. Глядя на отчаянную борьбу молодых девушек, переживая гибель каждой из них, разгадывая значения символов, читатель проникается самой идеей автора, осознает, что такое война, что она сделала с людьми, с будущим, вместе с героями сражается и одерживает нравственную победу.
Символика в повести Бориса Васильева «А зори здесь тихие…» спо-
собствует более глубокому пониманию текста. Она проявляется на раз-
личных уровнях, прослеживается в поэтике названия (фольклорный образ Зори и его интерпретация в реалистическом произведении), теме повести (вечная тема добра и зла), авторской идее (победа на стороне бескорыстного подвига), системе образов (оппозиция врага и защитника родины, как противостояние добра злу), хронотопе (развитие образа «ти-
хих зорь» во времени). Ее можно встретить в именах героев, числах (сим-
волическое значение числа пять и сопоставление его с месопотамским мифом о богине любви и войны Иштар), элементах пейзажа (оппозиция фольклорных топосов: река-болото). Таким образом, символика системы конкретно-чувственных средств в повести Бориса Васильева «А зори здесь тихие…» позволяет многомерно и «стереоскопично» раскрыть художественно освоенную реальную дей-
ствительность.
ЛИТЕРАТУРА:
1. Васильев Б. А зори здесь тихие… – М.: Детская литература, 1979. – 128 с.
2. Кузнецов С.А. Большой толковый словарь русского языка. – Норинт, 2000. –1535 с.
3. Флоренский П.А. У водоразделов мысли. – М.,1990. – 447 с.
211
Волкова Мария Игоревна (Москва, Россия)
КОМЕДИЯ А.Н. ОСТРОВСКОГО «ДОХОДНОЕ МЕСТО» В СОВЕТСКОМ ТЕАТРЕ (на примере анализа спектакля Марка Захарова в Театре Сатиры)
С середины 60-х годов XX века развитие культуры носило неодно-
значный характер. Всячески поощрялись произведения, соответствую-
щие принципам социалистического реализма, способствующие комму-
нистическому воспитанию трудящихся. Хотя в «оттепель» появилась сво-
бодная литература, которую бесполезно было запрещать, подвергалось жестокому гонению многое, что противоречило партийной идеологии. Атмосфера творческой свободы периода «оттепели», вера в то, что мож-
но и нужно думать, жить, писать, творить честно, не дожидаясь указаний, не боясь окриков, не оглядываясь на авторитеты, вызвала у власти нешу-
точную тревогу. Усилился контроль цензуры. Запрещались публикации произведений, постановки театральных спектаклей и демонстрации ки-
нофильмов, в которых высказывалось особое, отличающееся от офици-
ального мнение о происходящих в стране событиях.
Крупнейшие советские драматурги и режиссеры перешли на «эзо-
пов» язык. Возросла степень режиссерской изобретательности, позво-
ляющей ставить пьесы, в которых актуализировалась остросовременная проблематика. К таким спектаклям относились и постановки русской классики: А.С. Грибоедов, Л.Н. Толстой, А.Н. Островский, А.П. Чехов. Режиссеры проецировали классику на современную жизнь, облекали ав-
торское содержание в близкие советскому человеку формы. Пьесы в пику цензуре начинали «звучать» в контексте эпохи, получали восторжен-
ный прием у зрителя, в отличие от прямолинейных, не представляющих художественно-эстетической ценности пьес, написанных по партийному заказу. Когда В.Н. Плучек в 1967 году предложил начинающему режиссе-
ру Марку Захарову поставить «Доходное место» А.Н.Островского, Марк Анатольевич был удручен. В тот период «пьесы Островского никому смо-
треть не хотелось» [2, с. 176]. Но, как потом вспоминал Захаров, когда он внимательно прочел пьесу, то осознал, что «Островский зафиксировал в своих дивных сценических писаниях нашу мятущуюся душу, наши про-
клятые комплексы, трудности духовного становления и нашего земного устройства» [3, с. 84]. Именно перспектива злободневного воплощения пьесы «Доходное место» вдохновила молодого режиссера Захарова соз-
дать спектакль, который принес ему первый режиссерский успех.
Марк Захаров вспоминал: «Спектакль вышел летом. Его жизнь нача-
лась странно. Покойный администратор Театра Сатиры Александр Ха-
212
скин, которому была свойственна некоторая широта, был в этот вечер дежурным. А в первый раз «Доходное место» шло под замену, и люди, которые пришли на что-то другое, очень расстроились из-за того, что им хотели подсунуть Островского. Оставалось минут 5 до начала, а зрители еще были в фойе, было бурление, недовольство, и в зале сидели букваль-
но 5–6 человек. Я очень волновался. Хаскин вышел к народу и сказал, что если кому-нибудь спектакль не понравится, то он вернет деньги за билеты. И люди вошли в зал. Спектакль прошел с большим успехом: ни-
кто свои деньги назад не потребовал» [2, с. 201].
Марк Анатольевич использовал огромное количество режиссерских находок и достижений современной на тот момент сценографии, что-
бы приблизить Островского к нашему времени. «Это была моя удачная работа: было много придумок. Повторы текста. Тогда только появились повторы гола в трансляциях футбольных матчей, иногда в рапиде, и мы это перенесли в спектакль. Прием оказался очень органичным и касался, прежде всего, состояния Жадова-Миронова. <…> Обстоятельства тогда очень удачно сложились: была щедрость со стороны главного режиссе-
ра Валентина Плучека – он предоставил в мое распоряжение лучших артистов Театра Сатиры. Интересно, что вначале мне объяснили, что у Миронова нет положительного обаяния, и что он не может играть поло-
жительного героя, а вот Александр Пороховщиков – может. Но в процессе репетиций я поменял их ролями: Миронов ушел с Белогубова на Жадо-
ва, а Пороховщиков – наоборот. Были замечательные декорации Валерия Левенталя – это я тоже отношу к моменту везения. Тогда Театр Сатиры только переехал в здание на площади Маяковского, и на сцене помимо вращающегося круга было кольцо, которое могло вращаться в другую сторону. Мне очень хотелось это использовать» [2, с. 65]. Марк Захаров нашел точную формулу для сценографии – «лабиринт». На сцене выстро-
или многочисленные двери, помещения, расставили миниатюрные столы и стулья («главные предметы нашего бытия» [3, с. 99]), за которыми по-
сле сцены Вышневских сидели чиновники. Действие начиналось с воя, скрипа, вращения сцены. «Зловещая, заунывная карусель» [2, с. 102], по замыслу режиссера, вращалась в голове Жадова, который в финале оста-
вался на пустой сцене. Декорации постепенно разрушались и исчезали как символ распада устойчивой прежде среды.
«В спектакле, конечно, был элемент кинематографического монтажа. Действие шло короткими сценами, спектакль двигался вспышками под замечательную музыку Анатолия Кремера. А перед кругами Левенталь соорудил то, что потом мы стали называть «площадкой совести». На от-
дельных монологах я разворачивал артистов в зал, и, когда Пельтцер го-
ворила: «Ну как же можно жить на одно жалованье? И дети останутся без поддержки?», – в зрителей это попадало напрямую. А во второй части, когда жена Жадова говорила, что она больше так жить не может, что она 213
хочет жить иначе, когда Жадов понимал, что она уйдет, он говорил (все зрители отмечали этот момент): «Ну, подожди, ну не нужно сегодня ре-
шать». И он шел по внешнему вращающемуся кругу, то есть не двигался никуда, повторяя эти слова, а между тем исчезал стол, потом какая-то стенка, и в конце он оставался на пустой сцене. А на последнем своем монологе Жадов-Миронов уже обращался в зал» [1, с. 59].
«Жадов. <…> я не говорил, что наше поколение честней других. Всег-
да были и будут честные люди, честные граждане, честные чиновники; всегда были и будут слабые люди. Вот вам доказательство – я сам. Я го-
ворил только, что в наше время… (начинает тихо и постепенно одушевля-
ется) общество мало-помалу бросает прежнее равнодушие к пороку, слы-
шатся энергические возгласы против общественного зла…» [4, с. 116]. Здесь зал замирал. Каждый понимал, что «наше время», о котором гово-
рил Жадов, это не XIX век, а день сегодняшний. Какой смелостью нужно обладать, чтоб громко и публично заявить, что сейчас есть слабые люди и «общественное зло»! Спектакль бросал вызов официальной установке, согласно которой в советском обществе не было места слабому человеку, ищущему правду, совершающему ошибки. Единственная правда суще-
ствовала в партийной идеологии, а она не терпела сомнений и колебаний. «Жадов. <…> во все времена были люди, они и теперь есть, которые идут наперекор устаревшим общественным привычкам и условиям. Не по ка-
призу, не по своей воле, нет, а потому, что правила, которые они знают, лучше, честнее тех правил, которыми руководствуется общество. И не сами они выдумали эти правила: они их слышали с пастырских и про-
фессорских кафедр, они их вычитали в лучших литературных произведе-
ниях наших и иностранных. Они воспитались в них и хотят их провести в жизни. Что это нелегко, я согласен. Общественные пороки крепки, не-
вежественное большинство сильно. Борьба трудна и часто пагубна; но тем больше славы для избранных: на них благословение потомства; без них ложь, зло, насилие выросли бы до того, что закрыли бы от людей свет солнечный…» [4, с. 115]. «Никакого эстрадного общения не было, но был крупный план артиста. И в какой-то момент он улыбался. Эта улыбка была сродни замечательным улыбкам Иннокентия Смоктуновского, ког-
да он словно бы извинялся перед людьми. Миронов-Жадов извинялся за некоторый пафос, за то, что занял много времени своими внутренними метаниями. И уходил. Это было давно, и поэтому закрывался занавес. Сейчас, конечно, занавеса бы уже не было» [5, с. 316].
Те, кто выходили из зала, были заражены частичкой жадовской сме-
лости. Оказывается, не так просто признаться даже самому себе, что жи-
вешь не по своим убеждениям, а согласно «устаревшим общественным привычкам и условиям». Но осознание порока – это уже начало борьбы с ним, становление на путь «избранных», на которых «благословение по-
томства».
214
«Миронов был, безусловно, соавтором спектакля. <…> когда чело-
век, играющий главную роль, не то что бы режиссировал, но привносил собственный опыт, собственное понимание центрального конфликта. А центральный конфликт в «Доходном месте» связан с вечным вопро-
сом: до какой степени можно пятиться, до какой степени можно оставать-
ся кристально чистым человеком, а где жизнь вынуждает человека идти на компромисс, привыкать к нему и поступать так, как заведено у боль-
шинства?» [1, с. 38]. Согласно многим зрительским отзывам [1, с. 34–41] Андрей Миронов привнес в резонерский образ Жадова детскую искрен-
ность, непосредственность. Он выглядел пришельцем из другого мира среди матерых чиновников типа Юсова и Вышневского и циничного приспособленца Белогубова. Характер Белогубова в исполнении А. По-
роховщикова был гораздо агрессивнее и мощнее, чем тот, что выписан в пьесе. По контрасту с ними Жадов воплощал собой живой, заразитель-
ный, положительный образ, столь необходимый зрителям.
«Если вся моя жизнь будет состоять из трудов и лишений, я не буду роптать». «Я очень в это поверил и поверил себе в этом, – вспоминая тот спектакль, говорил А.Миронов в 1984 году и вдруг тихо добавил, – Мо-
жет быть, сейчас я уже не смог бы произнести это так, как произносил тогда…» [2, c. 156]. Действительно, юношеский идеализм Жадова впря-
мую перекликался с идеалистической настроенностью многих молодых людей 60-х годов.
Марк Анатольевич в одной из своих недавних книг признается, что немного изменил текст. Его «смущали все эти «виноват-с», «чего угодно-с» – этнографический момент, который сразу отдаляет зрителя от того, что происходит на сцене» [3, с. 88]. Но пьеса оказалась стопро-
центным попаданием в современный круг проблем, поэтому ничего не нужно было дописывать и пересочинять. Министр культуры Е.Фурцева на одной из репетиций сидела с текстом пьесы. К ее удивлению, даже скандально гремящая со сцены песенка принадлежала перу Островского, а не Захарова:
Бери, большой тут нет науки.
Бери, что можно только взять.
На что ж привешены нам руки,
Как не на то, чтоб брать, брать, брать…
Особенно крамольно звучали темы взяточничества и бюрократизма. В СССР до начала 80-х годов тема коррупции открыто не поднималась. Про-
стым гражданам навязывалось мнение, что коррупция для социалистиче-
ского строя является нехарактерным явлением и присуща только буржуаз-
ному обществу. О том, что с середины 50-х годов до 1986 г. регистрируемое в уголовной практике взяточничество возросло в 25 раз, не сообщалось. «Я буду ждать того времени, когда взяточник будет бояться суда обществен-
215
ного больше, чем уголовного» [4, с. 194], – говорил Жадов, а зрители с горечью осознавали, что такое время не наступит при Жадове и вряд ли на-
ступит при них. Срывали аплодисменты слова Кукушкиной в исполнении Татьяны Пельтцер: «Взятки! Что за слово взятки? Сами ж его выдумали, чтобы обижать хороших людей. Не взятки, а благодарность! А от благо-
дарности отказываться грех» [4, с. 110]. С бюрократизмом и коррупцией в той или иной форме сталкивался каждый советский гражданин. Привычно звучало ироничное признание одного из персонажей пьесы – Досужева: «Много надо силы душевной, чтобы (…) взяток не брать. Над честным чиновником (…) смеяться будут; унижать готовы» [4, с. 111].
Начало 1970-х для Захарова оказалось неудачным: по указанию ми-
нистра культуры СССР, члена Политбюро ЦК КПСС Е.А. Фурцевой спектакль режиссера «Доходное место» был снят с текущего репертуара Театра Сатиры. Взявшая на себя ответственность за выпуск «Доходного места» Екатерина Алексеевна «неожиданным налетом посетила спек-
такль и уже к антракту засекла чудовищную идеологическую порочность произведения» [6, с. 201] (разумеется, речь здесь идет не о самой пье-
се А.Н. Островского, а об «интерпретации» М. Захарова). Та же участь постигла и другой спектакль режиссера – «Банкет», по «абсурдистской» комедии А. Арканова и Г. Горина. В жизни Марка Анатольевича настали нелегкие времена. «В отношении меня были даны соответствующие ука-
зания в СМИ и наложен категорический запрет на какие-либо контакты с зарубежной прессой» [2, с. 95], – вспоминал Захаров.
После визита Фурцевой спектакль попытались спасти. Был внесен ряд поправок, для этого некоторое время шли корректировочные репети-
ции. Позднее собрали комиссию, чтобы подвести итоги. В архиве театра Сатиры хранится уникальная «Стенограмма обсуждения пьесы «Доход-
ное место» с труппой театра в связи с замечаниями комиссии во главе с П.А. Тарасовым», в которой можно отследить основные причины осуж-
дения спектакля. В основном, это монологи, вынесенные Захаровым на авансцену – тем самым, актуализированные.
«Плучек: Мы отнеслись к критике серьезно и внимательно. Все за-
мечания реализованы, даже больше. Никто не выходит вне площадки, а было четыре [выхода? – М.В.]:
Монолог Пельтцер.
Монолог Вышневского.
Монолог о невежестве большинства. Более сложно разработан психо-
логический образ Полины и Жадова. Сняли стилистику митинга.
[?]
Проделали работу по тексту, вставили реплику – моральный итог: «буду ждать того времени, когда будут бояться суда общественного боль-
ше, чем уголовного». Нравствен-но-этический итог послед. монологов – «вы не увидите – (чиновникам ) – мы увидим».
216
Сегодня с чистой совестью говорим, что мы все сделали. Все репети-
ровано и вышло в органику артистов.
Захаров: Мелочи: было много глаз в зал у Жадова. Это [должна быть (?) – М.В.] заразительность через текст, а не через прямой контакт в зал.
Варшавер: Театр учел претензии, к нему предъявленные. Успокоился монолог о большинстве, он введен в диалог, перестал тревожить монолог о зарплате, введен диалог после разговора Вышневских, возвратились к тексту в монологе Жадова, я не знаю относительно последнего выхода Жадова… Вызывает сомнения последний монолог Жадова с выходом на площадку. Тарасов: Театр прислушался к критическим замечаниям. Хотя будут спорить – это дело критики. Но использование Островского, совпадения с нашей современной действительностью, убрано. Важно, чтоб не было ве-
сеннего варианта» [варианта, который запретила Фурцева – М.В.]» [11]. (Стенограмма написана от руки крайне неразборчиво, поэтому многие мысли пришлось логически достраивать).
Несмотря на внесенные поправки, спектакль очень скоро был снят с репертуара.
Приступая к постановке, Марк Захаров не мог предположить, что спек-
такль войдет в историю как возмутитель спокойствия и продержится на сцене менее одного сезона. Эта постановка была судьбоносной не только для Захарова, но и для исполнителя роли Жадова Андрея Миронова. Осно-
вываясь на впечатлении, которое производил актер в этой роли, Марк Ана-
тольевич называл Миронова «полпредом московского зрителя» [2, с. 209].
Спектакль «Доходное место» был, прежде всего, молодым по духу, своеобразным выразителем взглядов, чувств и мыслей поколения «ше-
стидесятников».
ЛИТЕРАТУРА:
1. Вислова А.В. Андрей Миронов: Неоконченный разговор. – М., 1993. – 221 с.
2. Захаров М.А. Контакты на разных уровнях. – М., 1988. – 240 с.
3. Захаров М.А. Суперпрофессия. – М., 2000. – 288 с. 4. Островский А.Н. Полное собрание сочинений в 16-ти томах. – Т.2. – М., 1949. – 334 с. 5. Поюровский Б.М. Андрей Миронов. Глазами друзей: Сб. воспоми-
наний. – М., 2005. – 480 с. 6. Рейфман П. Из истории русской, советской и постсоветской цензу-
ры. – Тарту, 2008. – 276 с. Источники (предоставлены архивом музея Государственного академического театра Сатиры):
7. Вишневская И. Жадов и другие. – «Вечерняя Москва», 11.09.1967.
8. Евсеев Б. Зрелость таланта. – «Московская правда», 15.12.1967.
217
9. Лордкипанидзе Н. Отвага на каждый день. – «Неделя», 19.08.1967.
10. Путинцев Н. Крушение «темного царства». – «Московская прав-
да», 6.09.1967.
11. Стенограмма обсуждения пьесы «Доходное место» с труппой теа-
тра в связи с замечаниями комиссии во главе с П.А. Тарасовым: Рукопись. – Театр Сатиры, 1967.
Главатских Александр Викторович (Глазов, Россия)
К ПРОБЛЕМЕ ДУХОВНОСТИ В ТИПОЛОГИИ РУССКОГО РЕАЛИЗМА
Статья публикуется при поддержке гранта ГГПИ проект «Короленковедение и актуаль-
ные проблемы теории и истории литературы» № 11-06-00141
Понятие «духовного» в современном литературоведении представля-
ется не вполне ясным для обозначения особенностей видения мира рус-
скими писателями. Это понятие внутренне неопределенно: какая имен-
но «духовность»? В советскую эпоху противопоставлялось «духовное» «бездуховному», под «бездуховным» имелось в виду всё, не соответству-
ющее коммунистической идейности. Современная трактовка понятия «духовный» может интерпретироваться в религиозном аспекте. Утвердившееся в советский период понятие «критический реа-
лизм», от которого отталкивается советское литературоведение, введено М. Горьким на I съезде советских писателей в 1934 г. Оценка «критиче-
ского реализма» оставалась неизменной на протяжении советского пе-
риода русской истории, и ставилась в самые различные политические и культурные контексты. Истоки понимания реализма русской литературы ХIХ в. как «критического» имеют собственную аксиологическую смыс-
ловую парадигму, базирующуюся на негативном отношении к дореволю-
ционному прошлому страны, когда годы «реакции» в истории России – по негативно-оценочному определению исследователей – практически всегда оказываются периодами её государственной стабильности. «Про-
грессивно», согласно этой логике, то, что направлено против православ-
ного порядка Российской империи [2, с. 17].
История советской науки объясняется тем, что лишь одно – марксист-
ское – направление и было «научным», прочие назывались «антинаучны-
ми». Подобная мифология, по определению А. Ф. Лосева, является все-таки весьма относительной мифологией – и в качестве таковой должна занять свое место в изучении русской литературы это место весьма скромное. [4].
218
«Критический реализм» акцентирует критическую сторону в твор-
честве русских писателей. Христианское мировоззрение совершенно не отрицает этот момент. Но не отрицание является доминантой творчества русских классиков, а постоянное ощущение несовершенства изображае-
мых персонажей, критицизм социальный и нравственный возникали при проецировании (вольном или невольном) «реальной» жизни героя про-
изведения на идеальную жизнь, как она представлена в Новом Завете, даже если таковая проекция и не осознавалась до конца автором произ-
ведения. Поэтому в произведениях Пушкина и Гоголя, как и в целом в русской литературе Нового времени, так мало «хороших» героев: лю-
бой человек «хуже» Христа; в сознании (подсознании) автора всегда присутствует «наилучший». Абсолютная личность, которая находится в ценностном центре Нового Завета, часто остается как бы за скобками повествования, незримо присутствуя при этом в «горизонте ожидания» автора и читателей.
Оборотной стороной духовного максимализма русской литературы XIX века явилось полное приятие Божьего мира. Пред Богом равны все – как рабы Его. Дистанция между грешниками и праведниками имеется, но и те, и другие не достойны Его. Это же означает, что все достойны (не исключая и «маленького человека») любви, жалости и участия. Так проявляется в художественной литературе эстетизация любви к ближне-
му своему – при всем его несовершенстве. Герои русской классики пред-
ставляют собой различные вариации (более или менее удачные) соборно-
го устремления к Христу.
Отсюда появляется новый термин “христианский реализм”, предло-
женный В.Н. Захаровым, который предлагает именовать «реалистом в высшем смысле» Достоевского. «Христианский реализм – это реализм, в котором жив Бог, зримо присутствие Христа, явлено откровение Сло-
ва» [3]. Философский принцип христианской реальности был осмыслен раньше – в труде С.Л. Франка «Свет во тьме», где философ обратился к духовному опыту русской литературы [6].
Вершинные произведения русской классики базируются именно на этом творческом принципе. В творчестве Пушкина множество чудесных совпадений и чудесных развязок: возвращение блудной дочери, несмо-
тря на смерть отца, происходит в «Станционном смотрителе». Если под-
ходить к пушкинскому тексту с внеположными христианской традиции читательскими установками, нужно признать запоздалость финального возвращения: Самсон Вырин в своей земной жизни не дождался этого возвращения. Но если с уважением отнестись к христианской традиции, то для Бога нет мёртвых, залогом чего является Воскресение Христово, тогда возвращение блудной дочери является несомненным художествен-
ным и духовным фактом. Но этот факт – явление именно христианского, а не «критического» реализма. 219
В «Капитанской дочке» автором эксплицируется действенность молит-
вы. Молитва, как и благословение, возникает в кульминационных, решаю-
щих ситуациях (в VIII главе повести). Так, Гринев перед решающим при-
ступом крепости, прощаясь с Машей, говорит: «Что бы со мной ни было, верь, что… последняя молитва будет о тебе!» Он же, ожидая очереди на виселицу, сдерживает свое слово: «Мне накинули на шею петлю. Я стал читать про себя молитву, принося Богу искреннее раскаяние во всех моих прегрешениях и моля его о спасении всех близких моему сердцу». Тот же Гринев под арестом, «прибегнул к утешению всех скорбящих и, впервые вкусив сладость молитвы, излиянной из чистого, но растерзанного сердца, спокойно заснул, не заботясь о том, что со мной будет». Наконец, «матуш-
ка… молила Бога о благополучном конце замышленного дела» (милости Государыни, за которой отправляется Маша Миронова), и молитва матуш-
ки, как и другие молитвы, помогает героям. Государыня завершает дело: «дело ваше кончено». Можно сделать вывод о чудесном вмешательстве, но реальность подобного чуда укоренена в самом христианском типе культу-
ры и свидетельствует о христианском реализме этого произведения.
Русская классика XIX века, обогатившись художественными откры-
тиями нового времени, смогла создать шедевры, которые как в тексте, так и в своих подтекстах наследуют трансисторической христианской традиции в понимании мира и человека. В этих произведениях чудо яв-
лено не в сакрализованном, но зачастую в уже прозаизированном мире. И секуляризуемый мир помнит о своих христианских истоках. Поэтому, как бы ни пытались – со времени «формальной школы» – свести лишь к «побочному художественному приему» слова «Я брат твой», сама хри-
стианская основа русской культуры как будто сопротивляется сведению смысла «Шинели» до «языковой игры», до «анекдотического стиля» с «элементами патетической декламации». М.М. Бахтин, характеризуя народные истоки гоголевского мира, заме-
чает: «Гротеск у Гоголя есть, следовательно, не простое нарушение нормы, а отрицание всяких абстрактных, неподвижных норм, претендующих на абсолютность и вечность. Он отрицает очевидность и мир «само собой раз-
умеющегося» ради неожиданности и непредвиденности правды [1,с. 495].
Одоления смерти является именно отрицанием нормы, претендую-
щей «на абсолютность и вечность». Однако смерть впервые побеждена, и тем самым «карнавально» осмеяна ее значимость, именно в христиан-
ском контексте понимания. Художественное освоение русской литературой реальной сложности и глубины православного образа мира, породившее явление христианско-
го реализма, в настоящее время пока еще находится на самой предвари-
тельной стадии своего научного осмысления, однако оно вряд ли может быть адекватно описано с позиций, внеположных фундаментальным цен-
ностям этого мира. 220
ЛИТЕРАТУРА:
1. Бахтин М.М. Рабле и Гоголь: Искусство слова и народная смеховая культура. // Бахтин М.М. Вопросы литературы и эстетики: Исследования разных лет. – М.: Худож. лит, 1975. – С. 484–495. 2. Есаулов И.А. Революционно-демократическая мифология как фун-
дамент советской истории русской литературы. // Евангельский текст в русской литературе XVIII–XX веков. – Вып.2. – Петрозаводск, 1998. – С. 191–202.
3. Захаров В.Н. Христианский реализм в русской литературе (поста-
новка проблемы). // Евангельский текст в русской литературе XVIII–XX веков. – Вып.3. – Петрозаводск, 2001. –С. 16.
4. Лосев А.Ф. Диалектика мифа. – М., 2001. – 558 с.
5. Первый Всесоюзный съезд советских писателей. Стенограф. от-
чет. – М., 1934. 6. Франк С. Свет во тьме: Опыт христианской и социальной филосо-
фии. – Париж, 1937.
Жигмитова Лидия Андреевна (Москва, Россия)
ИСЛАМСКИЙ ВОСТОК В ЛИРИКЕ МИРРЫ ЛОХВИЦКОЙ
Чтобы проанализировать специфику «восточной» темы в творчестве Мирры Лохвицкой – поэтессы последней трети XIX в., необходимо пред-
ставлять характер этой эпохи. В литературоведении это время именуется эпохой «безвременья». Ее отличительными чертами являлись промежу-
точность, переходность литературной ситуации: закончилась «золотая» поэтическая эпоха, но блестящий «серебряный» век еще не наступил. Поэты 1880–1890-х годов предчувствовали возрождение русской по-
этической мысли XX в. и пытались подготовить новые эстетические и стилевые концепции. Несмотря на эти попытки, литературный процесс этого времени характеризуется неоднородностью и противоречивостью, отсутствием определенных течений и школ. Творческие искания поэтов касались всей области тем и мотивов, новых стилей и жанров, поэти-
ческих интонаций. Поэзия переосмысливает духовные основы бытия, ищет новую универсальную картину мира, что вызвано религиозным и философским кризисом. «Религиозный кризис остро обозначил проблему, над которой не особенно задумывались мыслители и литераторы пред-
шествующих эпох, – проблему восприятия мира как Целостности, су-
ществования некоего объединяющего и регулирующего Центра мира… 221
В новую эпоху человек осознал себя существом автономным в отноше-
ниях к Целому, а само понятие о Центре Вселенной размылось: его надо было восстанавливать, и, следовательно, по-новому определять связи человека с вечностью», – пишет Л.П. Щенникова [5, с. 139]. В связи с данной философской доминантой преобладающими моти-
вами в лирике становятся переживания, грусть, страдание, уныние, от-
чаяние. Поэты «безвременья» отказываются от правдоподобия в пользу художественной условности, тяготеют к большей экспрессивности, стре-
мясь к неповторимому своеобразию текста. На общем минорном фоне ху-
дожественного мышления лирическая героиня М. Лохвицкой выделяется своим вызовом упадническим настроениям. Она не приемлет мрака и на-
меренного погружения в тоску и скуку: «Что за нравы, что за время! Все лениво тащут бремя, Не мечтая об ином. Скучно в их собраньях сонных, В их забавах обыденных, В их веселье напускном» [3, с. 43]. Лирическая героиня противопоставляет условным запретам и ограничениям свободу женского чувства. Она не стремится стать наравне с мужчиной, её цель – провозгласить значимость женского любовного чувства как объекта изображения, достойного внимания поэта. «Её любимые героини – жен-
щины, не тронутые эмансипацией. Невеста и мать, рыцарская жена и вос-
точная одалиска, монахиня и пророчица, грешница и колдунья, – каждая из них «женщина и – только», – утверждает Т.Л. Александрова [1, с. 25]. Интересен облик восточной девы, одалиски, наложницы – обитательни-
цы полуденной страны в лирике Лохвицкой. Именно в связи с женским образом и выстраивается мир Ближнего востока, мир патриархальный, где героиня обязана подчиняться воле мужа, хозяина, где желания муж-
чины – закон для женщины. Лирическая героиня подчиняется закону до-
бровольно, жертвует собой ради семейного счастья; восточные героини верные, преданные, но в то же время страстные, способные на испепе-
ляющие чувства. Героиня всегда прекрасна и молода, окружающий мир также прекрасен и разнообразен, ее взгляд на жизнь двойствен: она на-
слаждается ею и чувствует греховность своих желаний. Экзотическая природа Ближнего Востока подчеркивает необычность, яркость переживаний, обновляет знакомые мотивы тайной роковой стра-
сти. Обычно это пустыня, зной, ярко-голубое небо, дополненные зримыми бытовыми деталями: шатер, пальмы, вино, чудесные плоды. Героиня пред-
стает и рабыней, поклоняющейся единственному божеству – возлюбленно-
му, и властительницей пустыни, которая может взять власть над мужчиной, ослепленным её красотой. В изображении Востока мало конкретных исто-
рических черт, поэтессу интересует главным образом сама экзотика. Т.Л. Александрова выделяет по тематике круг легенд, связанных с царем Со-
ломоном: история царицы Савской, вариации на тему Песни Песней. Это стихотворения «Царица Савская», «Между лилий», драма «На пути к Вос-
току». Также она выделяет более ранние семитские предания: библейская 222
история Агари, и древний миф о Лилит. Другой круг восточных сюжетов, более нового времени, связан с темой гарема, психологии гаремных затвор-
ниц. Это стихотворения «Джамиле», «Энис-эль Джеллис», цикл «В лучах восточных звезд». Тематически к ним примыкает «Сказка о Принце Из-
маиле, царевне Светлане и Джемали Прекрасной». Восточным колоритом проникнуты стихотворения «Гимн возлюбленному», «Полуденные чары», «Песнь разлуки», «Восточные облака», «Джан-Агир», «В пус тыне», «Союз магов». Она справедливо замечает, что «этнографических черт в них не-
много, исторических примет нет вообще, но пейзаж изящно обрисован, использованы некоторые стилистические приемы, если не подлинно вос-
точные, то традиционно приписываемые восточной поэзии, и над всем доминирует «восточная» сила чувства» [1, с. 198]. Пространство знойной пустыни часто навевает на героиню грезы о другом, чудесном и эстетизи-
рованном мире. Царица Савская мечтает оказаться рядом с возлюб ленным Соломоном в его царстве, «Где льется мед и молоко, Где бьет ключом сик-
кер душистый» («Царица Савская»), таинственный всадник призывает ге-
роиню умчаться с ним «в край солнца и роз», Лилит призывает путника в свой замок, «где блаженное видение усыпит и обольстит». Мотив видения связан с образом сказочного пространства. Сказочное мифологическое пространство предстает перед нами как сквозной об-
раз, проходящий через весь восточный цикл. Пространство, в котором живет героиня, мыслится как зримое, присутствующее здесь и сейчас для нас, но в то же время воспринимается ей как ускользающее и ею недо-
стижимое. Прекрасная Энис-Эль-Джеллис тоскует в гареме и поражает красотой рыцаря. Но счастье невозможно, и ее сказка рушится, не вопло-
тившись: «Разрушена башня. На темной скале Безмолвный стоит кипа-
рис. Убитая, дремлет в холодной земле Рабыня Энис-эль-Джеллис» [3, с. 68]. Плач ребенка вырывает героиню из мира прекрасного всадника: она вспоминает о своей семье и об обязанностях матери и жены («Полуден-
ные чары»). Волшебник Джан-Агир приплывает в «скучный мир» из ска-
зочного пространства и пленяет дев чудной песней и обещаниями забрать с собой. Только одна дева, в которой мы узнаем героиню, не внимает ему; волшебник пропадает навсегда, земной рай снова остается недостижим, и причина более чем прозаична: «Она же, чистая, спала, – Душой сво-
бодна и светла В неведенье греха. И сны беззвучные над ней Взвивали рой немых теней, – Она была… глуха» [3, с. 105].
В лирике поэтессы отсутствует анализ исторического периода, нет стремления понять восточный тип мышления, философию и религию Востока. Восточный пейзаж и другие мотивы оттеняют чувства и субъ-
ективное состояние героини. В этом она продолжает традиции русской романтической поэзии первой половины XIX в. Романтики начинают стилистическое использование восточных мотивов в отечественной лите-
ратурной традиции, получившее название «восточного стиля».
223
Обращение романтиков к Востоку обусловлено типологической близостью европейской романтической литературы и восточной поэти-
ки. Восток, в представлении романтиков, – своего рода «прародина» их эстетической системы. «Восточный романтизм» и любовную лирику русских поэтов 20–30-х годов XIX века сближают субъективизм, психо-
логизм, преобладание изобразительности над выразительностью, кано-
низированность поэтических средств, вненациональность сравнений, эмоционально-оценочная метафоризация, высокая степень ассоциатив-
ности, контрастность и музыкальность» – пишет П.В.Алексеев [2]. Лохвицкая не видит в «восточном» сознании нечто чуждое ей и европей-
ской культуре – она смотрит на восточную эстетику как на экзотическую, новую форму воплощения общечеловеческих вопросов бытия, в первую очередь, традиционных мотивов несчастной любви, искушения, мимолет-
ности бытия и трагичного выбора между долгом и страстью. Экзотический колорит – излюбленный прием поэтессы в создании своего поэтического мира, отличающегося гармоничностью и упорядоченностью. ЛИТЕРАТУРА:
1. Александрова Т.Л. Художественный мир М. Лохвицкой: Дисс. ... канд. филол. наук. – Москва, 2004. – 293 c.
2. Алексеев П.В. Ислам в русской литературе: рождение гипертекста. – URL: http://ec-dejavu.ru/i/Islam.html
3. Лохвицкая М.А. Песнь любви: Стихотворения. Поэма. – М.:Летопись, 1999. – 412 с.
4. Чалисова Н.Ю., Смирнов А.В. Подражания восточной поэзии: встре-
ча русской поэзии и арабо-персидской поэтики // Сравнительная филосо-
фия. – М.: Изд. фирма «Восточная литература» РАН, 2000. – С. 245–344.
5. Щенникова Л.П. Русская поэзия 1880–1890-х годов как культурно-
исторический феномен: Дисс. … док. филол. наук. – Екатеринбург, 2003. – 521 c.
Жигмитова Лидия Андреевна (Москва, Россия)
«МАЛЕНЬКИЙ ЧЕЛОВЕК» В РАССКАЗАХ А.Т. АВЕРЧЕНКО
С началом XX века тема «маленького человека» в русской литерату-
ре не только не утратила своей жизнеспособности, но и получила осо-
бое звучание. Политические, социально-экономические потрясения, и, как следствие этого, смена духовно-нравственных ориентиров привели к трансформациям идей и тем в художественной литературе. Так, для рус-
ской литературы начала XX века характерны мрачные настроения, пред-
224
чувствия неизбежности катастрофы, трагичности бытия. Наряду с модер-
нистскими течениями, которые активно захватывали позиции в литерату-
ре того времени, продолжает развиваться реалистическая ветвь литерату-
ры XIX века – в творчестве И.А. Бунина, А.И. Куприна, М. Горького. Ар-
кадия Тимофеевича Аверченко можно по праву назвать продолжателем реалистической традиции: в своих рассказах он поднимает проблемы ду-
ховной деградации, нравственного обнищания простого человека в усло-
виях капитализации общества, господства идеологии накопительства и обогащения. А.Т. Аверченко признан одним из лучших юмористов того времени, его журнал «Сатирикон» печатал веселые рассказы, фельетоны, эпиграммы, осмеивавшие глупость и самодурство властей, несуразность российской действительности. Критическое отношение к действительно-
сти, внимание к проблемам и язвам духовной жизни общества свидетель-
ствуют о сатирической направленности творчества писателя.
Центральное место в художественной системе автора занимает образ обывателя, или человека, принадлежащего массам. Образ маленького че-
ловека, традиционно понимаемый как тип героя, занимающего одно из низших мест социальной иерархии и, по причине этого испытывающего чувство несправедливости, уязвленной гордости, в рассказах А.Т. Авер-
ченко приобретает иную тональность. «Маленький человек» А.С. Пуш-
кина (Самсон Вырин в «Станционном смотрителе», Евгений в «Медном всаднике»), Н.В.Гоголя (А.А. Башмачкин в «Шинели»), Ф.М.Достоевского (Яков Голядкин в «Двойнике», Макар Девушкин в «Бедных людях») по-
давлен силой обстоятельств, он гибнет в борьбе за счастье. Традиционный «маленький человек» противопоставлен жестокому обществу: он безоби-
ден, добросердечен, мягок, не заинтересован в наживании богатств. Одна-
ко уже в сатирических сказках М.Е. Салтыкова-Щедрина можно увидеть трансформацию типа «маленького человека» в тип мелкого обывателя. До Октябрьской революции вышло около 650 рассказов Аркадия Аверченко. Лучшие из них вошли в сборники «Зайчики на стене», «Веселые устри-
цы», «Круги на воде», «О маленьких – для больших», «Сорные травы», «Рассказы для выздоравливающих», «Черным по белому», «О хороших в сущности людях», «Синее с золотом», «Чудеса в решете». Тематика расска-
зов дореволюционного периода отличается удивительным многообразием. Объектом авторской уничтожающей иронии становятся различные реалии социального быта, а также «частные» человеческие пороки. В центре ав-
торского внимания оказывается городской обыватель – «средний» человек, решающий свои сиюминутные проблемы на фоне стремительно меняю-
щегося исторического времени. Писатель разворачивает перед нами яркие картины жизни большого города, отмеченного признаками буржуазного прогресса и культурного «процветания».
Исследователь Д.А. Левицкий выделяет два типа рассказов Аверченко: «бытовые рассказы и юморески, сюжеты которых навеяны наблюдения-
225
ми за окружающей жизнью» и «рассказы, в основу которых положен ко-
мизм ситуаций, не обязательно почерпнутых из действительной жизни… парадоксальные эпизоды» [3, с. 332]. Автор отмечает, что тип обывателя наиболее полно раскрыт в первой группе, в силу реальности наблюдений и тематики рассказов – жизнь городских жителей в условиях социального расслоения. Вторая же группа рассказов сродни комическим и фарсовым сценкам комедии положений, в которых довольно безобидно обрисова-
ны жизненные неурядицы и трудности стереотипных горе-любовников, мелочных карьеристов, домохозяек и начинающих писателей, актрис и служащих – всех социальных типов.
Следует отметить особенный стиль А.Т. Аверченко: в отличие от ед-
кого и уничижающего стиля М.Е. Салтыкова-Щедрина он лишен злой иронии. А.Т. Аверченко, как и М.М. Зощенко, часто сам надевает маску героя, которого высмеивает, он не дистанцируется от описываемых явле-
ний и проблем. Часто, как и герой-обыватель М.М.Зощенко, он наивен, неграмотен, однако его чувства и устремления остаются человеческими. Автор с сочувствием относится к проявлениям мелких слабостей героя, указывая на то, что в жестоких современных условиях все труднее про-
тивостоять пошлости. Исследователь Погребняк Г.А. указывает на формирование двух ти-
пов героев в русской сатирической литературе начала XX в.: носителя «массового» сознания и носителя «наивного» сознания. Эти типы про-
тивопоставлены друг другу. «Первый отстаивает право на свой самосто-
ятельный взгляд, каким бы нелепым и по-детски прямолинейным этот взгляд ни казался окружающим. Второй живет по принципу – «быть как все», легко растворяется в уравнивающей всех и вся толпе. Массовый человек – человек с клишированным, стандартным сознанием, с непод-
вижной ценностной шкалой» [5, с. 2].
Типичного представителя клишированного сознания мы видим в боль-
шинстве рассказов А.Т. Аверченко. Обычно автор отстраняется от героя и комичная ситуация, в которой тот оказывается, иллюстрирует не только его духовную пустоту, но и приверженность героя массе. Герой показан в неразрывной связи со средой, его воспитавшей. Однако в некоторых не-
многочисленных рассказах можно наблюдать носителя наивного созна-
ния – обычно повествование в них ведется от первого лица («Лакмусовая бумажка»). Это объясняется возможностью показать в таком случае мир обывателей глазами человека, еще не захваченного пошлостью и жадно-
стью. Он как будто с удивлением открывает для себя и читателей мир, в котором почти не действуют нормы морали. Так, главный герой рассказа «Лакмусовая бумажка» понимает, что всякий человек имеет какую-либо отрицательную черту характера, которая никогда не откроется при обык-
новенных обстоятельствах, но только в условиях угрозы его жизни, опас-
ности, возможного быстрого обогащения.
226
В рассказе «Хлопотливая нация» автор недоумевает, почему ему нуж-
но «хлопотать» ради отпуска в Крым, как и другим писателям: процесс «хлопот» он представляет буквально, как суетливое бегание из угла в угол и размахивание руками. Бессмысленный, по сути, процесс хлопот верно отражен в сознании героя, ведь многочисленные просьбы к чиновникам об отпуске остаются без ответа.
Таким образом, образ «маленького человека» в дореволюционных рассказах А.Т. Аверченко имеет две ипостаси: традиционный для русской литературы образ несчастного бедняка и тип расчетливого обывателя, легко подстраивающегося под любые обстоятельства. Следует отметить, что уже в постреволюционный период творчества тональность рассказов писателя резко меняется: от созерцательной грусти о судьбе «маленького человека» он переходит к язвительному обличению типа нового челове-
ка, которого формирует советская действительность.
ЛИТЕРАТУРА:
1. Аверченко А.Т. Собрание сочинений в шести томах. – Т. 2. Круги по воде. – М.:Терра, Республика, 1999. – 464 с.
2. Аверченко А.Т. Собрание сочинений в шести томах. – Т. 4. Сорные травы. – М.:Терра, 2007. – 448 с.
3. Левицкий Д.А. Жизнь и творческий путь Аркадия Аверченко. – М.: Русский путь, 1999. – 552 с.
4. Литература русского зарубежья (1920-1990): учеб.пособие/ под общ. Ред. А.И. Смир новой. – М.:Флинта: Наука, 2006. – 640 с.
5. Погребняк Г.А. Поэтика парадоксального в малой сатирико-юморис-
тической прозе первой трети XX века (А. Аверченко, Саша Черный): Авто-
реферат дис. канд. филол. наук : 10.01.01. – Самара, 2003. – 19 с.
Кангелари Майя Алексеевна (Москва, Россия)
«БУДЬ КАК БУДЕТ! НЕ ТОРОПИСЬ…» К ВОПРОСУ О РУССКОМ ВЕРЛИБРЕ
Верлибр и, в частности, русский верлибр является одним из наиболее интересных, и, как следствие, спорных явлений в стихотворной культуре. Современный литературовед Ю. Орлицкий отмечает, что «поэты, крити-
ки и литературоведы дискутируют обо всем – от происхождения русского верлибра и его «возраста» до уместности самого этого термина» [2, с. 10]. Достаточно широкое распространение эта свободная форма получила в ХХ веке, однако использоваться начала гораздо раньше. Существует мне-
ние, что прообраз верлибра следует искать в эпосе древнерусской литера-
туры (в частности, в «Слове о полку Игореве») и даже в Евангелии. 227
В современной литературе принято считать верлибром метод стихос-
ложения, в котором отсутствуют или могут частично отсутствовать такие признаки классической стихотворной речи, как рифма, метр, равенство строк по числу ударений и слогов, строфы. К разновидностям верлибра сегодня относят: – акцентный стих, строящийся на равном количестве ударений в каж-
дой строке, но при этом лишенный рифм;
– белый стих, представляющий собой нерифмованный или частично рифмованный стих с легко угадываемым классическим размером;
– и, наконец, вольный стих, который отличается непостоянством рит-
ма и может не иметь рифм и размера.
Верлибром написаны многие произведения (зачастую эксперимен-
тальные) Владимира Маяковского, Сергея Есенина, Александра Блока, Велимира Хлебникова.
Среди известных русскоязычных верлибристов такие поэты, как Арво Метс, Геннадий Айги, Генрих Сапгир, Владимир Бурич, Лев Рубинштейн и другие.
Верлибр, или свободный стих, не случайно господствует в совре-
менной поэзии. А время это, будучи на первый взгляд упорядоченным и механизированным, на деле крайне высокоскоростное и хаотичное. Ис-
кусство в таких свободных проявлениях еще никогда не было настолько «быстровоспроизводимо». И все донельзя упрощается: возникает идея, образно обозначаемая в обычном сознании человека резким амплитудным скачком, и, моменталь-
но воплощенная «на выходе» быстро выстроенным для нее проектом, тут же становится предметом всеобщего внимания, а впоследствии восхище-
ния или осуждения. Вероятно, в равном соотношении. Является ли это развитием человеческой натуры или же, наоборот, символизирует некую деградацию, точно определить пока не представляется возможным. Од-
нако, рассмотрим теперь такое явление в современной культуре, как сво-
бодный стих, и соотнесем его с вышесказанным. Верлибр – явление того же порядка, что и современное искусство в целом. Как отмечает Е. Степанов, «Верлибр стоит оценивать не только как литературное явление. Но и как явление социальное. Он позволяет самым широким массам почувствовать себя поэтами, общественно-значимыми личностями. Написание верлибров делает человека полноценным худож-
ником, в то время как написание плохих силлабо-тонических стихов пло-
дит ряды графоманов» [4, с. 28]. Многие из современных литераторов, же-
лающих приобщиться к искусству слова, чувствуют себя по-настоящему свободно (а именно о свободе идет речь) только в этой литературной фор-
ме и активно стремятся выразить себя в сотнях «нерифмованных строк». Однако нерифмованные строки – это что, собственно? Суть свободно-
го стиха? Вспомним время футуризма, рваные строки Маяковского:
228
По мостовой
моей души изъезженной
шаги помешанных
вьют жестких фраз пяты.
Где города
повешены
и в петле облака
застыли
башен
кривые выи – иду
один рыдать,
что перекрестком
распяты
городовые [1, с. 32].
С одной стороны, перед нами набор слов, кое-как разбросанных по строкам, которые вполне могли бы быть записаны без такого распреде-
ления. Но у читателя возникает невольное ощущение того, что этот текст может и обязан звучать и выглядеть именно так и никак иначе. Значит, все же есть какой-то секрет, и, возможно, немалую роль играет здесь сама личность и интуиция автора.
Что считать по сути верлибром? Одним из определяющих моментов является то, что в ряде случаев для создания завершенного литературного поэтического произведения все-таки необходим, в первую очередь, ритм. Ритм в самом прямом му-
зыкальном смысле этого слова. Проза – это речь. Поэзия – песня. А для песни нужна музыка. Точно также и поэзии нужна музыкальность (при-
равняйте это к гармонии вселенской красоты). «Ритм верлибра четче и явнее, нежели ритм прозы. Верлибр можно петь» [6, с. 3]. Когда, создавая плетение из слов, обогащаемое смысловой нагрузкой, художник создает метр и ритмический рисунок на нем, впечатление от создаваемого произ-
ведения создается куда более глубокое, нежели от разбитых по строчкам беззвучных плоских «изречений». Но поскольку впечатление как таковое, вещь вторичная (во многих аспектах), речь пойдет уже о более сложном смысле создания истинно гармоничного произведения. Важно создавать объем, наслаивать, и создавать многоуровневое пространство. Пример такой тонкой