close

Вход

Забыли?

вход по аккаунту

?

Т. А. Спиченко культура японии

код для вставкиСкачать
 ФЕДЕРАЛЬНОЕ АГЕНТСТВО ПО ОБРАЗОВАНИЮ
Государственное образовательное учреждение высшего профессионального образования
"ТОМСКИЙ ПОЛИТЕХНИЧЕСКИЙ УНИВЕРСИТЕТ"
Т.А. Спиченко
КУЛЬТУРА ЯПОНИИ
Хрестоматия-практикум
Рекомендовано в качестве учебного пособия Редакционно-издательским советом
Томского политехнического университета
Издательство
Томского политехнического университета
2009
ББК Ч111(5Я) я
УДК 304(520) (07)
С 728
Спиченко Т.А., автор-составитель
Культура Японии: хрестоматия-практикум. - Томск: Изд-во Томского политех-нического университета, 2009. - 118 с.
Хрестоматия-практикум представляет собой сборник извлечений (фрагментов) из различных источников: текстов классической японской литературы различных эпох, памятников фольклора (пословицы, поговорки, сказки, мифы, народная поэзия), трудов учёных-специалистов по японской культуре. Хрестоматия выстроена по хронологическому принципу. Каждый раздел пособия сопровождается краткой исторической справкой, перечнем вопросов к текстам, что позволяет использовать его на практических занятиях (семинарах) по курсу "Культура Японии". Предложен также краткий глоссарий (словарь) основных терминов и понятий, список использованной литературы.
Хрестоматия-практикум предназначена студентам специальности "Регионоведение", а также может представлять интерес для всех, интересующихся историей и культурой Японии.
УДК 304(520)(07)
ББК Ч111(5Я) я
C 728
Рецензенты
Кандидат исторических наук, доцент СибГМУ
Е.И. Кириленко
Кандидат исторических наук, доцент ТГУ
Т.А. Бяликова
(c) Спиченко Т.А., 2009
(c) Томский политехнический университет, 2009
(c) Оформление. Издательство Томского политехнического университета, 2009
СОДЕРЖАНИЕ
Предисловие .......................................................................................4
Раздел I. Культура Японии в древнейшую эпоху.......................................4 Раздел II. Культура Японии в VI-VIII вв. ...............................................24 Раздел III. Культура Японии периода Хэйан (IX-XII вв.) ..........................39
Раздел IV. Культура Японии эпохи раннего и зрелого средневековья (XII-XVII вв.).................................................................................70 Раздел V. Культура Японии периода Токугава (нач. XVII в. - 1868 г.) .........87
Глоссарий .......................................................................................113 Список литературы ........................................................................116 ПРЕДИСЛОВИЕ
Предлагаемое вашему вниманию пособие предназначено для студентов специальности "Регионоведение", изучающих курс "Культура Японии". Цель данного пособия - помочь им в углубленном изучении этой дисциплины.
Пособие построено по хронологическому принципу, состоит из пяти частей в соответствии с общепринятой периодизацией истории Японии. Составитель ставил своей целью представить материалы, характеризующие культурно-исторический процесс преимущественно времен традиционного японского общества. Поэтому освещаются явления классической японской культуры от истоков цивилизации до второй половины девятнадцатого века (революции Мэйдзи).
В хрестоматии представлены извлечения из различных источников: японского фольклора (сказки, мифы, пословицы, легенды), государственных актов и документов древней Японии (указы, хроники, кодексы), произведений анонимной и авторской прозы (моногатари, гунки, дзуйхицу, т.е. эссе), поэтических произведений разных жанров (песни, танка, хокку), драмы (пьесы театра Но, кёгэн). Автор-составитель широко использует также научные исследования по различным аспектам культуры Японии, как отечественных, так и зарубежных авторов ( А.А. Накорчевский - Университет Кэйо, Токио, А.Н. Мещеряков, Т.П. Григорьева, Дж.М. Китигава, др.)
Все разделы пособия сопровождаются вопросами, в том числе, проблемного характера, к представленным фрагментам. Эти вопросы-задания предназначены для самоконтроля, образования, текущего и итогового контроля.
В заключительной части пособия предложен краткий глоссарий, а также список использованной литературы. РАЗДЕЛ I. КУЛЬТУРА ЯПОНИИ В ДРЕВНЕЙШУЮ ЭПОХУ
Древнейшая история архипелага представлена несколькими сменившими друг друга культурами: Дзёмон (до 3 века до н.э.), Яёй (300 г. до н.э. - 300 г. н.э.), Кофун (культура курганов) - 300-552 гг. Письменных памятников эти эпохи не оставили. Однако источники более позднего периода, в частности периода Хэйан, позволяют судить о формировании мифологического комплекса синтоистской религии японцев, о становлении национального характера, складывании системы этических норм и культурных традиций. Однако следует иметь в виду, что первые японские хроники, в которых отражены устные предания народа, значительно удревняют историю государства (Ямато) и правящей династии, относя их к легендарной дате - 660 г. до н.э. Однако лишь в период Кофун (его также называют Ямато) формируется протояпонское государство с этим же именем.
Из народных сказок Японии
Генезис японских сказок и легенд очень сложен. Устные предания приходили из всего Дальневосточного региона: Китая, Кореи, Индокитая, из Индии. Отголоски проникали из Греции и Рима через Кушанское царство или по "шелковым путям". В Японии чужеземный фольклор соединялся с автохтонным. Европа познакомилась с японским фольклором в конце позапрошлого столетия. В России первым обратил внимание на сказочное наследие японского народа Лев Толстой. Создавая книги для народного чтения, он пересказал несколько японских сказок и преданий, в том числе древнюю легенду индийского происхождения о гусенице-шелкопряде "Золотоволосая царевна". Легенда эта появилась вместе с особо почитаемым ремеслом и закреплена в народном веровании. Японская народная сказка имеет высокую художественную и морально-этическую ценность, она неповторимо своеобразна и передает национальный характер и дух народа.
Боб, соломинка и уголек
Жила на свете старуха. Однажды задумала она приготовить приправу к рису и замочила бобы в воде. Стали они мягкими. Положила она бобы в котел, а тут один боб покатился-покатился - и в самый угол двора.
Старуха подумала: стоит ли беспокоиться? Всего-то один боб! Пошла она и принесла охапку соломы для растопки. Но тут подул ветер, одна соломинка выпала из рук старухи и полетела в тот же угол, где лежал боб. Старуха думает: "Да ну, всего-то одна соломинка..." - и не стала ее искать. Разжигает огонь и не видит, как один красный-красный уголек выпал из очага и покатился-покатился туда, где уже спрятались боб и соломинка.
Стали совещаться втроем уголек, соломинка и боб и порешили:
- Совершим паломничество в Исэ! Вот шли они, шли, и попался им по дороге ручеек. Остановились они в смущении - что теперь делать?
Соломинка и говорит:
- Я вон какая длинная-длинная, перекинусь через речку, как мост. Тогда вы двое сможете перейти на другой берег.
Обрадовались уголек и боб: хорошо придумано. Соломинка перекинулась через речку, и вышел мост на славу. Боб и уголек заспорили, кому идти первому. Слово за слово, закипела ссора.
Уголек победил в споре и пошел первым. Но только дошел до середины, как испугался. Не может со страху идти дальше.
Соломинку припекло жаром. Стала она торопить уголька:
- Скорее, скорее!
Торопит она, торопит, и кричит, и молит - а уголек ни с места!
Пережгло соломинку в середине, и упала она с угольком вместе в речку. А боб глядел с берега и приговаривал:
- Так угольку и надо! Зачем полез первым?
И давай злорадно хохотать. Так смеялся, так смеялся, что лопнул.
Заплакал боб горькими слезами. Но тут, на счастье, пришел портной, спрашивает:
- Что ты плачешь?
Рассказал ему боб все, как было. Пожалел его портной:
- Нет у меня зеленой нитки, ну да куда ни шло, зашью черной. И так сойдет.
Зашил он бобу живот черной ниткой. Вот почему до сих пор на бобах черная полоска.
(Легенды и сказки Древней Японии. С. 276-278)
Зять-обезьяна
Жил где-то один старик. Однажды он отправился выкапывать корни лопушника. Но крепко сидят эти корни в земле, так и не смог он добыть ни одного.
Стал старик думать, как теперь быть, что делать. Вдруг прибежала обезьяна и говорит:
- Дедушка, дедушка, хочешь, я помогу тебе?
- Что ж, помоги, а я тебе в награду за труды отдам в жены одну из моих дочерей.
- Вправду отдашь? - обрадовалась обезьяна. - Так помни, я через три дня приду за своей невестой. Старик-то думал про себя: "Глупости какие! Чтобы обезьяна взяла в жены девушку? Такого быть не может!"
- Ладно, ладно! - сказал он обезьяне.
Смотрит - обезьяна, в самом деле, взялась за работу, повыдрала из земли целую груду корневищ. Тут старик встревожился. Смотри ты, как ловко! А вдруг и в самом деле явится за обещанной невестой?
Много времени не прошло, обезьяна собрала весь лопушник до единого, сколько его было на поле, а потом и говорит:
- Дедушка, я и вправду приду за твоей невестой. - И убежала.
"Ох, и в самом деле придет!" - подумал старик. - Но как отдать родную дочь в жены обезьяне? Что же мне делать? Три у меня дочери, которую же отдать? Посоветуюсь-ка я с дочками".
Огорченный, побрел он домой. - Вот что случилось сегодня, - стал он рассказывать дочерям. - Через три дня явится сюда эта наглая обезьяна - просить одну из вас в жены. Согласишься ли ты? - спросил он старшую дочку.
Но куда там!
- Нашел дуру идти замуж за обезьяну, - наотрез отказалась старшая дочь. Тогда старик спросил среднюю дочку.
- Ну не глуп ли ты, отец? Ни одна девушка, если она в своем уме, не согласится. Не пойду и я тоже. Кому надо! - сердито ответила средняя дочь. Подумал старик, что и младшая откажется, но спросить ее все же надо, раз обещал.
- Доченька, доченька! Твои сестры отказались идти замуж за обезьяну. А ты что скажешь? Может, согласишься? Подумала-подумала младшая дочка и ответила:
- Что ж, отец, если ты обещал, я пойду в жены к обезьяне.
Обрадовался старик:
- Верно ли ты говоришь? - Я послушна родительской воле. Но дай мне с собой три вещи, - попросила девушка.
- А что это за вещи? Скажи мне, ни в чем отказа не будет.
- Дай мне большую тяжелую ступку, тяжелый крепкий пест и в придачу один то риса.
- Как, только и всего? Это нетрудно, - согласился отец и сразу же принес дочери все, что она пожелала.
Через три дня явилась обезьяна за своей невестой. Младшая дочь и говорит:
- Почтенный мой жених-обезьяна, я пойду за тебя замуж. Но исполни мою просьбу. В горах мы натолчем риса и сделаем моти. Ты должен нести ступку, пест и мешок с рисом.
Поглядела обезьяна: ох, тяжело! Но раз невеста велит, как отказаться? Взвалила обезьяна тяжелую ношу себе на спину и стала карабкаться вверх по склону горы.
А как раз была пора четвертой луны. По обе [ЧВЛ1]стороны дороги вишневые деревья стояли в полном цвету. А дальше открылась перед путниками глубокая долина, и бежит там горный поток. Склонились над стремниной цветущие ветви.
Стала невеста просить:
- Посмотри, как прекрасны вишневые цветы! Сорви для меня ветку, прошу тебя. Захотела обезьяна исполнить желание невесты.
- Хорошо, мигом сорву! - и полезла на дерево. Сорвала нижнюю ветку.
Девушка, стоя под деревом, крикнула:
- Теперь сорви для меня ветку, что растет повыше.
Лезет обезьяна вверх, а невеста все просит сорвать то одну, то другую ветку.
Вот осталась самая верхняя, тонкая, ветвь. На спине у обезьяны тяжелая ноша, ветка и подломилась. И полетела обезьяна вниз, в горный поток! Тяжелая ступка потянула ее на самое дно.
Утопая, сложила она предсмертное стихотворение:
Погибнуть не страшусь.
Я - только обезьяна,
Но жизни мне не жаль.
Одно меня печалит:
Мне жаль моей невесты А девушка, радостная, вернулась домой. (Легенды и сказки Древней Японии. С. 196-198)
Дворец королевы кошек
У огневой горы Асо несколько вершин. Одна из них зовётся Нэнодакэ - Кошачьей горой.
В старину жила на её склоне королева кошек. Каждый год в ночь накануне праздника Сэцубун собирались к ней с поздравлениями все почтенные кошки из соседних селений. В это время повсюду на этой горе можно было услышать кошачье мяукание. Иные даже видели торжественное шествие кошек.
Как-то раз шёл там по тропинке один запоздалый путник. Начало уже смеркаться. Как ни торопился он, а до конца пути ещё было далеко. Кругом одни пустынные луга тянутся, сухой ковыль шуршит.
Путник уже был не в силах ни повернуть назад, ни идти дальше, так он устал. Жутко у него было на душе, да и голод давал себя знать. Сел он на тропинке посреди высокого ковыля и начал растирать одеревеневшие от ходьбы ноги.
- Ах, если бы где-нибудь здесь найти приют на ночь! - вздохнул путник. Солнце зашло за края гор, и вокруг сразу потемнело.
Вдруг слышит он где-то над собой человеческие голоса.
"Значит, тут неподалеку есть жильё", - подумал путник. С трудом поднялся он на ноги и заковылял в ту сторону, откуда слышались голоса. Вскоре увидел он высокие ворота, а за ними великолепный дом.
"Кто бы мог подумать! Здесь - в такой глуши - и такие богатые палаты! - удивился он. - Может, пустят меня переночевать на одну ночь..."
И путник смело вошел в ворота. У входа в дом он окликнул хозяев. Выглянула на его зов какая-то женщина, как видно, служанка.
- Я сбился с пути, а на дворе уже темно. Позвольте мне переночевать здесь.
- Милости просим, - ответила женщина тихим ласковым голосом. - Заходите в дом, - и провела его во внутренние покои. Оставшись один, путник вытянул свои усталые ноги и снова начал растирать их. Голод всё сильнее мучил его. Подождал он, подождал и снова позвал хозяев. Тут вышла к нему другая женщина и склонилась перед ним в таком низком поклоне, что спина у неё стала совсем круглая.
- Прости меня, но я с самого утра ничего не ел. В глазах темно. Не найдется ли у вас что поужинать?
- Не извольте беспокоиться, сейчас подам. А может, тем временем хотите выкупаться? Горячая вода в чане готова, - услужливо предложила женщина. Указала она ему, как пройти в баню, и удалилась.
Путник, очень довольный, встал с места, чтобы идти в баню. Вдруг вошла в комнату ещё одна женщина, не первой молодости. Поглядела она ему в лицо и ахнула от изумления. Потом, с опаской оглядевшись по сторонам, дружески с ним заговорила:
- Тебе, верно, не в догадку, кто я такая, но я-то тебя сразу признала. Скажи, как ты сюда попал? Странно это показалось путнику. Незнакомая женщина разговаривает с ним, словно старая приятельница! Начал он ей рассказывать, как заблудился в горах.
Вдруг женщина шепнула ему:
- Сюда вам, людям, ходить нельзя. Здесь для вас гиблое место. Беги отсюда без оглядки, не то пропадёшь!
- А что здесь может случиться со мной плохого? - удивился путник.
Замялась женщина: - Не хочу я ничего плохого говорить про этот дом. Одно скажу! Скорей убегай, спасайся! - повторила женщина, и так сердечно да ласково! Нельзя было ей не поверить.
- Ну что ж, послушаюсь тебя, уйду, коли так. Но нельзя ли мне сначала хоть поужинать, ведь я с голода умираю. Да не худо было бы и отогреться в горячей воде, - начал было путник, но женщина ещё больше встревожилась.
- Не должна бы я тебе ни слова говорить, но пять лет тому назад, когда я ещё жила у своих хозяев, ты очень любил меня. Бывало, вечером вылезу я из-под плетня по дороге к себе домой, а ты меня и по головке погладишь, и посадишь на колени, и за ушком почешешь. Я не забыла твоей ласки. Ведь я та самая пестрая кошка, что, помнишь, жила у твоих соседей. А здесь дворец нашей королевы. Если ты поешь тут и выкупаешься, то всё тело у тебя обрастёт шерстью и превратишься ты в кота. Понял теперь?
Вконец испугался путник. Поблагодарил он женщину от всей души и бросился бежать, но, видно, успели пронюхать об этом в доме. Погнались за ним по пятам три молодые девушки с ушатом воды.
Бежит путник из последних сил, падая и спотыкаясь. Добежал он до крутого спуска в долину и оглянулся. Видит: вот-вот его настигнут. Не помня себя от страха, помчался он стремглав вниз с горы. Тут схватила одна из девушек черпачок и плеснула на него сверху горячей водой. Но путник уже был далеко. Всего лишь несколько капель до него долетело: одна упала ему на шею под самым ухом, а две-три на его голые икры.
Наконец добрался путник до города, а оттуда благополучно вернулся к себе домой. Первым делом спросил он у соседей, куда делась их пестрая кошка. Ушла, говорят, из дома и не вернулась. Стали подсчитывать, когда она пропала. Оказалось, ровно пять лет назад.
Скоро стал тот человек замечать, что растут у него клочки кошачьей шерсти на шее возле уха и на ногах, всюду, куда попали брызги воды. Часто он говаривал потом: - Помедли я ещё немного, непременно попал бы в свиту королевы кошек.
(Золотая книга мифов, легенд и сказок Японии. С. 290-293.)
Деревянный будда и золотой будда
Жил когда-то бедняк в услужении у богача. И был у этого богача великолепный будда из чистого золота. День и ночь думал слуга: "Ах, если бы у меня был такой будда! Может быть, он послал бы мне лучшую долю. Ведь мой хозяин всегда говорил, что нет на свете ничего сильнее золота". Но при его бедности это была пустая мечта.
Как-то раз пошел слуга в горы рубить дрова и приметил чурбан, немного похожий на статую будды. Принес он его в свою каморку и начал по три раза в день ставить перед ним столик с кушаньем.
- Поешь, мой чурбанчик, а я тебе расскажу, как мне плохо живется.
Так делал слуга многие годы, и все в доме потешались над ним, а хозяин больше всех.
Слуга был честным и работящим. Стал думать богач, как бы заставить его работать всю жизнь даром, и вдруг вспомнил про деревянного будду.
- Придумал! - обрадовался богач и зовет слугу. - Слушай, устроим сумо между твоим божком и моим золотым буддой. Если чурбан будет побежден, то будешь ты мне служить без всякой платы до конца своих дней, а если мой золотой будда даст себя победить - я отдам тебе все мое богатство.
Собрал богач всех слуг и служанок и торжественно поклялся перед ними, что сдержит свое обещание. А бедняк пошел в свою клетушку сам не свой и говорит чурбану:
- Послушай, какая беда над нами стряслась! Трудную задачу задал мне хозяин! Велит тебе победить в борьбе его золотого будду, а не то придется мне даром служить всю свою жизнь. Лучше я взвалю тебя на спину и убегу отсюда.
Божок ему в ответ: - Полно, не тревожься, не падай духом! Ничего страшного нет. Неси меня к хозяину без страха. Попробую я одолеть золотого будду.
Торопит хозяин слугу скорее устроить сумо. Нечего делать, понес бедняк свой чурбан в парадные покои. Хозяин тоже принес туда своего золотого будду. Слуг и служанок собралось там видимо-невидимо.
Обратился богач к буддам с такой речью:
- Дал я клятву, что если ты, мой золотой будда, победишь, то будет мне служить этот работник даром всю свою жизнь. Если же победишь ты, деревянный будда, то твой хозяин получит все мое богатство. Помните это вы оба! - И с этими словами, взмахнув своим веером, он подал знак начинать борьбу.
И - о диво! - оба будды встали на ноги и медленно, враскачку стали сходиться. Вот они схватились и стали бороться в обнимку. То один одолевает, то другой. Целых два долгих часа длилась борьба! Зрители кричали наперебой:
- Ара! Ара! Ну-ка, чья возьмет?! Глядите! Глядите!
Слуги и служанки старались подбодрить деревянного будду.
- Эй, чурбанчик, держись, не сдавайся! Не сдавайся! Не дай хозяину победить!
У хозяина глаза налились кровью. Он тоже все время кричал охрипшим голосом:
- Золотой будда, не сдавайся! Золотой будда, не отступай!
С золотого будды пот катится градом. Стал он двигаться все медленнее, с трудом и, наконец, зашатался в изнеможении. У хозяина тоже заструился пот по лицу, он побагровел и завопил:
- Золотой будда, не сдавайся! Держись! Тебе ли не воздавали почести в моем доме, тебе ли не поклонялись? Неужели ты поддашься простому чурбану, жалкой деревяшке? Покажи всем, что нет на свете ничего сильнее золота! Ах ты жалкий трус! - И в гневе хозяин стал поносить золотого будду бранными словами, но чем больше он бранился, тем больше слабел золотой будда и, наконец, громко заплакал, застонал и повалился на пол.
Обрадовались слуги и стали засыпать золотого божка насмешками. Потребовали они, чтобы сдержал богач свое обещание. Нечего делать, пришлось богачу убираться вместе со своим золотым буддой. Досталось все его богатство бедняку. Щедро оделил бедняк всех остальных слуг, и пошло веселье в доме, где раньше лились слезы.
Стал богач скитаться по свету. Скоро у него ни одной монетки не осталось. Как-то раз заночевал он в открытом поле и начал со слезами упрекать золотого будду:
- Ах, зачем ты дал себя побороть какому-то чурбану? Из-за твоего малодушия я с позором изгнан из своего дома, и хозяйничает в нем нищий оборвыш. А я-то на тебя понадеялся! Разве не отлил я тебя из чистого золота?
Золотой будда ему в ответ:
- Напрасно ты меня винишь. Пеняй на самого себя! Вспомни, как ты кормил меня! Только два раза в год, по большим праздникам! А слуга делился всем, чем мог, со своим простым чурбаном. Вот и стал чурбан сильнее золота. Горькая моя судьба, что мне такой хозяин достался! Одно мне осталось утешение: стукать тебя по спине на каждой кочке. Узнаешь, сколько весит золото!
Пришлось хозяину нищенствовать до скончания своих дней да еще таскать на спине тяжелого золотого будду.
(Легенды и сказки Древней Японии. С. 246-248.)
Японские народные пословицы и поговорки
Этот пласт фольклорного творчества имеет древние корни. В пословицах и поговорках рельефно запечатлелись мировоззрение, быт, национальные особенности характера народа, общественные и семейные отношения; в них представлен своеобразный японский юмор. Язык, слово, речь, молва
За пустым столом скучна беседа. Не слово, а игла в темя.
На чужой рот не навесишь ворот.
По говору узнают родину.
Народная молва металл плавит.
Не слово, а игла в темя.
Рот и кошелек лучше держать закрытыми.
Через рот и добро и зло идёт.
За языком и на четвёрке коней не угнаться.
Послушаешь - рай, посмотришь - преисподняя.
Тигр оставляет после смерти шкуру, человек имя.
Кто много говорит, тот мало делает.
И камни говорят.
Не вопросы губят, а ответы.
Говорить - легко, делать - трудно.
Молчание - чудесный цветок.
Труд, трудолюбие, прилежание, лень
Прилежность - мать благополучия.
Усердие золото приносит.
И из яйца можно квадрат вырезать.
Он мух подбородком отгоняет.
Душу выложишь - все сможешь.
Тяжелее хаси ничего не поднимал.
Подождешь - и из косточки хурма вырастет.
Колодезная веревка колодезный сруб перетирает.
Человек, взаимоотношения людей
Жди - будут и ясные дни.
Где права сила, там бессильно право.
Кто людей грабит, тех на плаху ведут, кто страну грабит, того на трон сажают.
Лишь тогда тих, когда ест за двоих.
Чрезмерная вежливость переходит в наглость.
Платье в заплатах, зато сердце из злата.
По виду Будда, а в душе сатана.
Пляшет под чужую свирель.
После дождика о зонтике забывают.
Лошадь узнают в езде, человека в общении.
Когда два сердца слиты воедино, они и землю в золото превратят.
Кто пьет, тот не знает о вреде вина; кто не пьет, не знает о его пользе.
На своём зонтике снег не кажется тяжелым.
Опыт, знание, сила, невежество
Лучше знать одно ремесло хорошо, чем сто - плохо.
Спросить - денег не платить.
Кто торопится, тот мастером не станет.
Чем меньше умения, тем больше самомнения.
Опыт старика надежнее панциря черепахи.
И сеть не порвать, и рыбу поймать.
За осой и оводом разом не угнаться.
Сидя дома, проповеди не услышишь.
Дети, семья, родственники
Сперва добром обзаведись, а потом уже женись.
Каковы родители, таковы и дети.
Чем дитя глупее, тем оно милее.
О ткани судят по ширине, о муже - по жене.
Жена - что сковорода: чем старше, тем лучше.
Варёный рис - что жена: никогда не надоедает.
В семейную ссору и собака не вмешивается.
Ум, глупость, недостатки, достоинства
Ждать, пока Хуанхэ отстоится.
Строить мост меж облаками.
Смешал в кучу жемчуг с галькой.
Пренебрегает курицей, а тянется за фазаном.
Оценивает шкуру неубитого барсука.
Зимою снег продавать.
На животе чай кипятить.
Все равно, что раковиной море черпать.
Через соломинку небо рассматривать.
Ушами не сморкаются.
Птицу за горохом посылать.
Смелость, трусость, осторожность, справедливость
И вор свою дверь запирает.
Ошпаренная кошка и холодной воды боится.
На чужого коня не садись.
Кто нашёл - тому половина.
Удобного случая дождаться трудно, а упустить легко.
Его за пазухой носили, и под зонтиком растили.
Кто удирает, дороги не выбирает.
Вовремя не срежешь ножом, придётся рубить топором.
Зачем кошку гнать - лучше рыбу убрать.
Счастье, несчастье, горе, радость
Чирей не спрашивает, где ему сесть.
Ловил воробья, а поймал гуся.
Кто рано встает, к тому счастье придет.
Дал тыкву, а получил алмаз.
Повезёт, так и на дереве лепёшки вырастут.
Пришла беда, полагайся на себя.
Кому везёт, того и боги не наказывают.
Загнанная мышь сама кошку кусает.
Если нрав горяч, жди неудач.
Богатство, деньги, жадность, щедрость
Выгода на миг, доброе имя на век.
Богач - что пепельница: чем полнее, тем грязнее.
Нечестно нажитое впрок не пойдёт.
Коль влюблён, так запоёшь, коли, беден, украдёшь.
Мокрыми руками просо сгребает.
Куриной косточки не выбросит.
Кто с мотыгой дружит, тот не тужит; кто книги носит, тот у других просит.
Деньги без ног, а уходят.
Кто с деньгами, тот и с друзьями.
И жемчуг на стол подаёт, и лавром печи топит.
Жизнь, смерть, молодость, старость, болезнь
Мир вечен, да жизнь коротка.
Живая собака лучше мёртвого тигра.
Молодой тростник легко гнётся.
Жить - что по бревну поток переходить.
На мёртвого вола помои не льют.
И мотылёк живёт целую жизнь.
Лодка тонет и от лишнего пёрышка.
Воробей и до ста лет будет прыгать.
Старея, и жираф клячей становится.
Плохо, хорошо, лучше
Лучше быть обжорой, чем развратником.
И в тени груши созревают, да невкусные.
Плохо иметь нахлебника, но ещё хуже им быть.
Салат хорош с уксусом, мужчина - с характером.
Чем длиннее рукава, тем красивее танец.
Лучше смерть, чем позор.
Чем огонь просить, лучше его высечь.
Лучше одна кляча, чем десять паланкинов.
Лучше хорошее настроение, чем сладкий пирожок.
Живая кляча лучше мёртвого рысака.
Красота, любовь, дружба, помощь
Полюбится, так и рябой красавцем покажется.
Персик и слива себя не расхваливают, а дорожка к ним всегда протоптана.
Цветок-то хочет сорвать, да до ветки не достать.
Чем чище вода, тем меньше в ней рыбы; чем человек умнее, тем меньше у него друзей.
Чужой цветок всегда красивее.
Друзья - что маринованные сливы: чем старше, тем лучше.
Красивые цветы не дают хороших плодов.
Когда милые бранятся, и собака не скулит.
У собаки свои друзья, у сокола - свои.
Сравнения
На скудной земле и бобов - как обезьяна наплакала.
Жизнь человека подобна утренней росе.
Греет, как костер на другом берегу.
Тихо, как после наводнения.
С кошкин лоб.
Как пирожок с потолка.
Такому долговязому только масло из уличных фонарей таскать.
Одели ступу в кимоно.
Как одинокая сосна в поле.
У него ещё уголки губ жёлтые.
Худой, как скелет комара.
Как лотос среди грязи.
Разные
Большая рыба в маленьком пруду не водится.
У зайцев рогов не бывает; на черепахе мех не растёт.
Чаем долго сыт не будешь.
На дынной плети баклажан не растёт.
Упущенная рыба всегда кажется большой.
Торчащий гвоздь забивают.
Пролитую воду снова в ведро не соберёшь.
Голодная собака палки не боится.
И на жемчуге бывают царапины.
Крестьянин унесёт своё поле на ладони. Ветви ивы под тяжестью снега не ломаются.
Кукушка кукует сладко, да до жаб падка. Государства гибнут, а горы и реки остаются.
(Японские народные пословицы и поговорки. С.15-93)
Из Кодзики
"Кодзики" (Запись о деяниях древности) - один из древнейших японских литературных памятников, созданный в 712 г. по приказу императора. Составитель - О-но Ясумаро. Первая часть - синтоистская космогоническая мифология и легенды, записанные со слов сказителей, даёт нам возможность судить об устном - поэтическом и прозаическом - творчестве японского народа до начала VII века, знакомит с божествами синтоистского пантеона.
...Когда впервые раскрылись Небо и Земля, имена богов, явившихся на Равнине Высокого Неба, были: Бог-Правитель Священного Центра Небес, Бог Высокого Священного Творения, Бог Божественного Творения. Эти три бога явились каждый сам по себе и не дали себя увидеть.
Имена богов, что явились за ними из того, что пробилось на свет подобно побегам тростника, в то время, когда земля ещё не вышла из младенчества, и, подобно всплывающему маслу, медузой носилась по морским волнам, были: Юноша-Бог Прекрасных Побегов Тростника, Бог Навечно Утвердившийся в Небесах. Эти два бога тоже явились каждый сам по себе и не дали себя увидеть.
Пятеро богов, о которых сказано выше, суть особые небесные боги.
Имена богов, что явились за ними, были: Бог-Навечно Утвердившийся на Земле, Бог Обильных облаков над Равнинами. Эти два бога тоже явились каждый сам по себе и не дали себя увидеть.
Имена богов, что явились за ними, были: Бог Всплывающей Грязи, Богиня Осаждающегося Песка, Бог Твёрдых Свай, Богиня Таящих Жизнь Свай, Бог Больших Покоев, Богиня Больших Покоев, Бог Совершенного Облика, Богиня Трепет Внушающая, Идзанаги-но ками - Бог, Влекущий к себе, Идзанами-но ками - Богиня, Влекущая к Себе.
Тут все небесные боги повелели двум богам Идзанаги-но микото и Идзанами-но микото: "Закончите дело с этой носящейся по морским волнам землей и превратите её в твердь", при этом драгоценное копьё им пожаловали.
Поэтому оба бога, ступив на Небесный Плавучий Мост, то драгоценное копье погрузили, и, вращая его, хлюп-хлюп - месили морскую воду, и когда вытащили его, вода, капавшая с кончика копья, сгустившись, стала островом. Это Оногородзима - Сам Собой Сгустившийся остров.
На этот остров они спустились с небес, воздвигли небесный столб, возвели просторные покои. Тут спросил Идзанага богиню Идзанами-но микото, свою младшую сестру "Как устроено твоё тело?" "Моё тело росло-росло, а есть одно место, что так и не выросло", - ответила та. Тут Бог Идзанаги-но микото произнес: "Моё тело росло-росло, а есть одно место, что слишком выросло. Потому, думаю я, то место, что у меня на теле слишком выросло, вставить в то место, что у тебя на теле не выросло, и родить страну. Ну, как, родим?" Когда так произнёс, богиня Идзанами-но микото ответила: "Это будет хорошо!"
Тут бог Иидзанаги-но микото произнёс: "Если так, я и ты, обойдя вокруг этого небесного столба, супружески соединимся". Так условившись, тут же: "Ты справа навстречу обходи, я слева навстречу обойду", - произнёс, и когда, условившись, стали обходить, богиня Идзанами-но микото первой сказала: "Поистине, прекрасный юноша!" а после неё бог Идзанаги-но микото: "Поистине, прекрасная девушка!" И начали они брачное дело, и дитя, что родили, было дитя-пиявка. Это дитя посадили в тростниковую лодку и пустили плыть.
За ним Авасима - Пенный остров - родили. И его тоже за дитя не сочли.
Тут два бога, посоветовавшись, сказали: "Дети, что сейчас родили мы, нехороши. Нужно изложить это перед небесными богами." Вместе они поднялись на Равнину Высокого Неба и испросили указания небесных богов. Тут небесные боги изъявили свою волю: "Потому нехороши были дети, что женщина первой говорила. Снова спуститесь и заново скажите".
И вот тогда, спустились обратно и снова, как раньше, обошли тот небесный столб. Тут бог Идзанаги-но микото, первым: "Поистине, прекрасная девушка!" - произнёс, после него богиня Идзанами-но микото, жена: "Поистине, прекрасный юноша!" - произнесла. И когда, так произнеся, соединились, дитя, которое родили, был остров Авадзи-но-хоно-са-вакэ.
За ним остров Иё-но футана, Двуимённый, родили.
За ним остров Окиномицуго, Трёхимённый, родили.
За ним остров Цукуси родили.
За ним остров Ики родили.
За ним остров Цусима родили.
За ним остров Садо родили.
За ним остров Оо-ямато-тоёакидзусима родили.
И вот, потому, что эти восемь островов раньше других рождены были, они зовутся Оо-ясимагуни - Страна Восьми Больших Островов.
Уже закончив рождение страны, богов родили. И вот, имя рождённого ими бога было Оо-котооси-о-но ками - Бог-Муж Великого Деяния.
За ним Ивацути-бико-но ками - Юношу-Бога Каменистой Земли - родили.
За ним Ивасу-химэ-но ками - Деву-Богиню каменистого песка - родили.
За ней Оо-тохи-вакэ-но ками - Бога Большого Входа в Жилище - родили.
За ним Амэ-но-фуки-о-но ками - Бога-Мужа Небесного Настилания Кровли - родили.
За ним Оо-я-бико-но ками - Юношу-Бога Большой Кровли родили.
За ним Кадзамоцу-вакэ-но-оси-о-но ками - Бога-Мужа Отводящего Ветер - родили.
За ним бога моря - имя ему Оо-вата-цуми-но ками Бога-Духа Великого Моря - родили.
За ним бога проливов - имя ему Хаяакицу-хико-но ками - Юношу-Бога ранней Осени - родили.
За ним Хаяакицу-химэ-но ками - Деву-Богиню Ранней осени, младшую сестру родили.
Боги, Хаяакицу-хико и Хаяакицу-химэ, разделившись между собой, стали владеть - один реками, другая морями. Имена рождённых при этом богов были: Бог Пены на Воде, Богиня Пены на Воде, Бог Пузырящейся поверхности воды, Богиня Пузырящейся Поверхности Воды, небесный Бог Распределения Воды, Земной Бог Распределения Воды, Небесный Бог Зачерпывания Воды, Земной Бог Зачерпывания Воды.
За ними бога ветра - имя ему Юноша-Бог Ветра - родили.
За ним бога деревьев - имя ему Бог-Дух Ствола - родили.
За ним бога гор - имя ему Оо-яма-цуми-но ками - Бог-Дух Больших Гор - родили.
За ними богиню равнин - имя ей Дева-Богиня Травянистых Равнин - родили. По-другому Нодзути-но ками - Божество-Дух Равнин зовётся. Эти два бога, Оо-яма-цуми-но ками и Нодзути-но ками, разделившись между собой, стали владеть - один горами, другая равнинами.
И ещё родила Идзанами Бога Огня.
Из-за того, что это дитя родили, опалилось лоно богини Идзанами, она слегла в болезни и умерла.
И вот, Идзанаги похоронил Идзанами на горе Хиба-но-яма.
Спустя какое-то время Идзанаги, желая увидеться со своей женой, отправился за нею в Страну Мёртвых. И вот, когда она вышла ему навстречу из дверей, преграждавших вход, Идзанаги молвил-сказал: "Моя возлюбленная жёнушка-богиня! Страна, что я и ты создавали, ещё не до конца создана. Потому должно тебе вернуться". Тогда богиня Идзанами сказала в ответ: "Прискорбно мне, что раньше не пришёл. Уже отведала пищи я с очага Страны Мёртвых. И всё же, мой возлюбленныймуженёк-бог, смущена я тем, что ты явился сюда. Потому посоветуюсь-ка я с богами Страны Мёртвых о том, что намерена вернуться. Не изволь на меня смотреть". Так сказав, вошла обратно в свои покои, и очень много времени прошло, так что заждался её Идзинаги. И вот, выдернул он толстый зубец из священного сияющего гребня, что держал пучок волос у него над левым ухом, зажёг огонь и увидел у неё в теле несметное количество червей. А в голове у неё Громадина-гром сидел, в груди Огонь-гром сидел, в животе Тьма-гром сидел, в тайных местах Разрыв-гром сидел, в правой руке в Землю Ударяющий гром сидел, в левой ноге Грохот-гром сидел, в правой ноге Травы Пригибающий гром сидел.
Тут Идзанаги при виде этого испугался и обратился в бегство, а Идзанами: "Ты мне стыд причинил!" - сказала и пустила в погоню за ним фурий Страны Мёртвых. Тогда Идзанаги снял с головы чёрную сетку и бросил её. Тут же родились из неё плоды дикого винограда. Пока фурии их подбирали и пожирали, дальше побежал, а они снова пустились в погоню, и тогда он вытащил сияющий гребень, что держал пучок волос над правым ухом, и бросил его, и тут же родились из него побеги бамбука. Пока фурии их выдергивали и пожирали, дальше побежал. Теперь богов грома пустила в погоню, а с ними и воинство Страны Мёртвых, в тысячу пятьсот числом. Тогда Идзанаги обнажил меч в десять пястей, что его опоясывал, и, за спиной им размахивая, дальше побежал, а они снова за ним, и, когда достиг прохода Ёмоцухира, сорвал три персика с дерева, что у того прохода находилось, дождался воинства и атаковал его, и все они обратно побежали. Тогда Идзанаги сказал тем персикам: "Как меня вы спасли, так же должны спасать земную поросль людскую, что обитает в Тростниковой Равнине - Серединной Стране, когда попадёт она в пучину бед и горевать и жаловаться станет!"
Напоследок Идзанами сама пустилась в погоню. Тогда Идзанаги скалу, что лишь тысяче человек была бы под силу, к тому проходу Ёмоцухира придвинул-загородил, и, когда они по обе стороны той скалы, друг, против друга стоя, свой брак расторгали, Идзанами сказала: "Мой возлюбленный муженёк-бог! Если так поступишь, я поросль людскую в твоей стране по тысяче в день душить стану". Тогда Идзанаги сказал: "Моя возлюбленная женушка-богиня! Если ты так поступишь, я по тысяче пятьсот домиков для рожениц в день возводить стану"
Потому-то на тысячу человек, что непременно в день умирает, непременно по тысяче пятьсот человек в день нарождается.
Потом Идзанаги сказал: "Я в нечистой скверне-стране побывал. Совершу очищение, - так сказав, прибыл к устью реки Татибана и там совершил очищение.
И вот, имя божества, что явилось, когда Идзанаги свой левый глаз омывал, было Аматэрасу оо-ми-ками - Великая Священная Богиня, Освещающая Небо.
Имя бога, что явился затем, когда свой правый глаз омывал, было Цукуёми-но микото - Бог Счёта Лун.
Имя бога, что явился затем, когда свой нос омывал, было Такэхая-Суса-но-о-но микото - доблестный Быстрый Ярый Бог-Муж. Тут бог Идзанаги-но микото, сильно обрадовавшись, сказал: "Я детей рождал-рождал, и напоследок трёх высоких детей получил". Тут же он снял с шеи ожерелье из жемчужин и, тряся его так, что звенели они, передал его великой Священной богине Аматэрасу оо-ми-ками и сказал: "Ты, богиня, ведай равниной Высокого Неба". Затем богу Цукуёми-но микото сказал: "Ты, бог, ведай страной, где властвует ночь". Затем богу Такэхая-Суса-но-о-но микото сказал: "Ты, бог, ведай равниной моря"....
... И вот, когда Суса-но-о -но был изгнан с небес, спустился в Ториками - местность в верховьях реки по имени Хи, в провинции Идзумо. Там жили старик и старуха, при них же - молодая девица. И плакали. И когда он их вопросил: "Плачете вы почему?" - старик промолвил: "Восемь было сначала у меня дочерей. Но змей восьмиглавый из Коси приходил каждый год и пожирал по одной. И теперь опять время настало, когда он снова придет. Вот поэтому - плачем!". Тогда он спросил, каков на вид этот змей. И старик сказал в ответ: "Как кровь, красны его глаза. При теле одном он имеет восемь голов и восемь хвостов".
Сказал тогда старцу Хая-Суса-но-о-но: "Раз это дочь твоя, то не отдашь ли ты ее мне?" - Он, отвечая, сказал: "Хоть не достоин тебя вопрошать, но все же не знаю, как ты зовешься". Тот отвечал: "Я старший брат Великой священной Богини Аматэрасу оо-ми-ками. И теперь я спустился с небес". Тогда отвечали старик и старуха: "Если так, то с почтением тебе мы ее отдаем".
Суса-но-о-но микото взял тогда эту девушку и, в частый гребень её превратив, засунул его в прическу свою. И сказал он: "Сварите восемь раз варимое сакэ. Возведите вокруг здесь ограду и в этой ограде сделайте восемь ворот. У каждых ворот поставьте вы по высокому помосту, и на каждый помост поставьте по сосуду для сакэ, и наполните каждый сосуд сакэ и ждите!"
И вот, когда они исполнили все по его приказанию и ожидали, - действительно, как было сказано, змей восьмиглавый явился. По голове он опустил в каждый сосуд и начал сакэ лакать. И вот опьянел он, и все его головы склонились и заснули. Тогда Хая-Суса-н-о-но микото вынул свой меч в десять пястей, которым он был опоясан, и разрубил на куски того змея так, что, в кровь изменяясь, речка Хи потекла.
(Кодзики. Цит. по: Золотая книга мифов, легенд и сказок Японии. С.5-16)
О ханива
В эпоху Кофун в Японии бытовал особый вид погребальной пластики, не отмеченный ни до, ни после - ханива (букв. " глиняный круг). Этот вид ранней скульптуры развился из глиняных столбиков-цилиндров, изгородью из которых обносился курган с захоронением знатного человека. Это магическое табу должно было защитить усопшего. Ханива имела форму домов, утвари, животных, позже - и людей. Полагают, что ханива заменила живых людей, которых прежде предавали смерти вместе с господином. Один из древнейших памятников японской письменности "Нихон сёки" ("Нихонги") зафиксировал легендарную версию того, как это произошло.
"...Зимой 28 года, в день Каноэ-но ума 10 месяца, когда новолуние пришлось на день Хиноэ-но тора, скончался единоутробный младший брат государя Ямато-пико-но микото.
В день Хиното-но тори 11 месяца..., он был похоронен на склоне горы... Тогда же собрали его приближенных и похоронили их стоймя заживо как ограду вокруг гробницы. В течение нескольких дней они были еще живы и днем и ночью стонали и рыдали. Потом к ним пришла смерть, и их (тела) начали гнить, и тогда собаки и вороны стали их терзать.
Государь, слыша их стоны, изволил скорбеть в сердце своем. И повелел вельможам: "Очень тяжело это, когда живые следуют за мертвым из преданности ему. Хоть этот обычай идет из старины, но если он нехорош, зачем же его придерживаться? Отныне мы думаем его пресечь", - так рёк. ......Весной 32 года... скончалась супруга государя... Пока собрались ее похоронить, прошло несколько дней. И государь рёк вельможным сановникам: " Я уже и раньше понял, что путь следования (живых) за мертвыми нехорош. Как же нам поступить теперь, чтобы (отправить государыню) идти (по её дороге)? Тогда Номи-но сукунэ выступил вперед и сказал: "И впрямь нехорошо хоронить живых стоймя вокруг государевых гробниц. Стоит ли передавать (такой обычай) последующим поколениям? Задумал я дать одно поручение (своим слугам), позволь (мне поступить по моему замыслу)", - так сказал.
И вот, послал он гонцов, те скликали сотню людей из рода Панибэ, гончаров, из Идумо, и сам он ими распоряжался. Взял глину и сделал множество фигурок в виде людей и лошадей и поднёс их государю, говоря: "Отныне вместо живых людей этих глиняных можно ставить вокруг гробниц, и такой закон передать последующим поколениям". Государь был весьма обрадован и сказал...: "Твой замысел и впрямь пришелся мне по сердцу".
Стало быть, впервые такие фигурки из глины (яп. пани) были поставлены (яп. татэ) вокруг гробницы Пибасу-пимэ-но микото. Поэтому эти вещи из глины называют панива, "глиняное кольцо". А ещё называют татэмоно, "стоящие вещи".
И вот государь огласил повеление: "Отныне и впредь вокруг гробницы непременно ставить такие фигурки. Людей не губить"...
(Нихон сёки. Т .1. С.228-229)
О синто
...Религия эта не имела изначально самоназвания, как, впрочем, не было его и у дохристианской веры наших предков. Корни её уходят вглубь веков, но лишь в императорской хронике "Нихон сёки", или "Нихонги" ("Анналы Японии"), составление которой было завершено в 720 году, она получает имя. Под 586г., на который приходится правление императора Ёмэй, записано: "Император верил в учение Будды и почитал путь богов". "Путь богов" - это перевод слова "синто", которое с тех пор и стало названием этой исконно японской религии. Состоит оно из двух иероглифов, первый из которых значит "божество", а второй - "путь". Выбор слова "путь" - не случаен - в отличие от буддизма, христианства, даосизма и прочих религий, чтящих своих основателей и потому называемых по-японски "учение", синто никем и никогда не было создано. Это естественный, природный "путь", существующий с незапамятных времен, и им должен следовать всякий рождённый в этой стране.
... С одной стороны, объяснить, что такое синто, не столь трудно. Явление это специфическое, но не уникальное. В мире существует множество религий, подобных синто. Часто их называют "примитивными" религиями, так как сохраняются они в основном у первобытных племён, обитающих в дальних, не затронутых цивилизацией, уголках Азии и Африки. Туда ещё не добрались мировые религии..., оснащенные хорошо разработанным учением, изощрённым ритуалом и набором моральных заповедей. Однако я бы предпочёл называть такие религии либо по времени их создания, либо по их субъекту, то есть в зависимости от того, кто является их носителем.
В первом случае такие религии можно было бы назвать доосевыми. Дело в том, что немецкий философ Карл Ясперс в начале нашего (двадцатого - авт.) века вёл понятие осевого времени. Это был особый период в истории человечества, длившийся около 600 лет, примерно с 800 по 200г. до н.э. Что же происходило в это время?
Внешним признаком этой совершенно удивительной эпохи было появление в разных культурах людей, определивших духовную жизнь человечества на многие столетия вперед. В Китае появляются основатели конфуцианства - Конфуций и даосизма - Лао-цзы и закладываются основы всех главных философских учений. В Индии создаются священные писания индуизма Упанишады и проповедует Будда. В Иране Заратустра учит об извечной битве добра со злом, а в Израиле это время великих пророков - Илии, Иеремии, Исайи. В Греции творят великие сказители и философы - Гомер, Парменид, Гераклит, Платон.
В эту осевую эпоху создаются все будущие мировые религии и закладываются основы философского осмысления бытия, которыми мы пользуемся и по сей день. На смену мифологическому восприятию мира приходит попытка его более систематического осмысления. Но самое главное - из общей массы впервые выделяется личность, вполне сознающая свою уникальность и отдельность от всех других. Именно к индивиду и обращена проповедь новых религиозных учений, которые поэтому и можно назвать индивидуальными религиями.
Ранее же, в эпоху, которую Карл Ясперс называет мифологической, личность ещё не выделяется из массы... Поэтому и религия не является проблемой личного выбора, личной веры, а воспринимается как неотъемлемая часть традиции... Такие религии обращены к определённому сообществу людей, их носителем являются не отдельные личности, а вся община в целом, поэтому их можно назвать общинными религиями. Именно к такому типу религий и относится синто. И в этом смысле синто не уникально.
Удивительно другое: как такой тип религии, ныне встречающийся в основном среди примитивных племён..., сумел сохраниться в Японии, обществе, отождествляемом многими с самыми передовыми достижениями цивилизации. Именно в этом заключена действительная особенность синто, внимание к которому со стороны исследователей не иссякает. Ведь во всех так называемых "развитых" обществах мировоззрение, воплощаемое в "примитивных" религиях типа синто, практически исчезло. В чем же причина уникальной живучести синто? Ответ на этот вопрос надо искать скорее не в особенностях синто, а в особенностях японского общества и его исторического пути.
(А.А. Накорчевский. Синто. С.11-14)
Вопросы
1. Назовите основных богов японского мифа о сотворении Японии.
2. Какое отражение в фольклоре нашли перемены в обществе эпохи становления государственности? 3. Какие человеческие качества почитались древними японцами, а какие порицались?
4. О чем свидетельствует полулегендарная история о появлении ханива?
5. Какие аналоги японским пословицам и поговоркам вы можете припомнить из пословичного наследия русского народа?
6. Какие религиозные воззрения были характерны для древних японцев? В чем заключаются особенности синто?
7. Используйте общие знания по истории Японии и дайте ответ на вопрос о причинах удивительной живучести синтоистской веры. Раздел II. Культура Японии в VI -VIII вв.
Древняя история Японии охватывает периоды Асука, Хакухо и Нара. На них пришлись крупнейшие социальные, политические и духовные сдвиги. Централизованно и интенсивно заимствовались из Китая основы государственного устройства, законодательство, письменность, теория и практика управления. Впервые была отстроена настоящая столица - Нара (неподалеку от совр. Киото), произошла смена названия страны - с "Ямато" на "Япония" (от "Нихон" или "Ниппон" - "там, откуда восходит Солнце"). Осуществлялось активное строительство бюрократического аппарата по образцу китайского. Появились первые письменные памятники (мифологическо-летописные и законодательные своды, поэтические антологии). Важнейшим для последующего развития культуры страны событием стало появление в Японии буддизма (начало периода Асука). Из буддийской литературы
Слово о нищенке, разбогатевшей благодаря почитанию тысячерукой канон.
Ама-но Цукай Миномэ жила на втором проспекте, девятой улице левой части столицы Нара. У нее было девять детей, бедна она была неслыханно и средств на жизнь не имела. Год почти молила она о богатстве тысячерукую (Каннон) в храме Анахо. Во время правления государя О-хи, зимой седьмого года эры Тэмпе-хо-дзи, десятого дня десятой луны десятого года Зайца, к ней нежданно-негаданно пришла ее младшая сестра и принесла кожаный сундучок. Оставила его и ушла. Ножки (сундучка) были испачканы конским навозом. (Сестра) сказала: "Я скоро вернусь, а эта вещь пусть побудет у тебя".
(Миномэ) ждала (сестру), но та не приходила. Тогда она отправилась к младшему брату и стала расспрашивать его. Брат отвечал: "Ничего не знаю". Исполнившись сомнений, (Миномэ) открыла сундучок и нашла там сто кан монет. Купив, по обычаю своему, цветов, благовоний и масла для светильников, она совершила приношение Тысячерукой и тут увидела, что ноги ее - в конском навозе. Тогда она догадалась, что деньги были дарованы бодхисатвой.
Прошло три года. Обнаружилось, что из денег на строительство храма Тысячерукой исчезло сто кан. Тогда уразумели: монеты в кожаном сундучке были из тех денег. Верно говорю - Каннон одарила ими (Миномэ).
В похвале говорится: "Добродетельна была мать из семьи Ама-но Цукай. Утром она видела голодных детей и обливалась кровавыми слезами, а вечером возжигала благовония и молилась Каннон. (Каннон) откликнулась, и деньги вошли в дом. Окончились печали бедности, святая (Каннон) исполнила молитвы и даровала счастье, заструился источник благополучия, стало, на что детей накормить и одеть". Верно говорю - сострадательная (Каннон) пришла на помощь (Миномэ), вознаградив ее за купленные ею благовония. В сутре "Нэханге" говорится в подтверждение: "Мать, любящая своих детей, да возродится на небе Бонтэн". Такие вот чудеса.
(Нихон Реики. Японские легенды. С.152-153)
Из Нихонги
Нихонги - это первая официальная летопись Японии, она была составлена в 720 г. В ней описываются события, начинающиеся со "времен богов" и до времени правления императрицы Дзито (687-696 гг.). Составителями сборника являлись принц Тонэри и сановник двора Ясумаро. Нихонги была написана по-китайски, за исключением песен, которые фонетическим методом были записаны иероглифами, но на японском языке.
...Зимой в 10-ю луну 1-го года правления Киммэй (552 г.) государь Пэкче послал некого Киси и двух других человек из западной провинции с изображением Будды Сяка из сплава золота и меди, несколько священных хоругвей, балдахинов и несколько свитков священных сутр в дар государю Ямато.
Кроме того, была преподнесена также особая грамота, восхваляющая рвение к религиозному учению, проникшему из соседней страны. В ней говорилось: "Это учение среди всех учений самое лучшее, но его трудно объяснить и трудно понять....
Учение это может привести к почитанию и воздаянию без меры и границ и ведет к полному достижению высокой мудрости...
Всякий молящийся получает удовлетворение и ничего более не желает.
Из отдаленной Индии это учение распространилось и во владения трех Хань, и там не осталось никого, кто бы с благоговением не воспринял проповедь этого учения..."
Тэнно (государь) опросил друг за другом своих приближенных, промолвив: "Должны ли мы принять буддизм, занесенный к нам из Западной страны?"
Сога-но оми, Инамэ-но сукунэ ответил: "Все западные страны приняли буддизм, так почему только страна Ямато должна отказываться?" Окоси Мононобэ - но омурадзи и Камако Накатоми-но мурадзи молвили: "Государи нашей страны всегда заботились о поддержании культа 180 божеств Неба и Земли весной, летом, осенью и зимой и культа божества зерна. Если вместо них мы станем поклоняться чужеземным богам, то разгневаем собственных богов"...
Вскоре вспыхнула эпидемия чумы, от которой умирало множество народа. Положение становилось все хуже и хуже, и не было никакого лекарства. Окоси Мононобэ-но омурадзи и Накатоми-но мурадзи обратились с жалобой к государю: "Ты не внял советам своих слуг и из-за этого ныне гибнет народ. Если ты сумеешь быстро и до конца искупить свою вину, то обретешь счастье в будущем".
Государь ответил: "Пусть будет по-вашему", - и тогда слуги взяли и сбросили в воды канала Нанива изображение Будды. Затем они подожгли храм так, что ничего от него не осталось. И хоть на небе не было ни облачка и ветер не дул ниоткуда, внезапно вспыхнул пожар, и дворец Будды был уничтожен.
(Нихон сёки. Анналы Японии. (Нихонги). Т.2. С.53- 54)
О роли буддизма в становлении японской цивилизации
...Шел 552 год от Рождества Христова, а по японскому летоисчислению - 13 год правления государя Киммэй. Япония, именовавшая себя в то время страной Ямато и находившаяся на самой периферии сферы культурного и политического влияния великой Срединной империи - Китая, в течение уже почти двухсот лет была вовлечена в военный конфликт между тремя корейскими княжествами. Японцы оказывали поддержку княжеству Пэкче, находившемуся ближе всего к Японии, на самой оконечности полуострова, но силы его к середине 6 века были на исходе. Через два года пэкчийская армия будет разгромлена, а упомянутый в хронике властитель Пэкче ван Сонмен погибнет вместе со своим войском. Подарок, сделанный им заморскому союзнику, скорее всего, был жестом отчаяния - корейский ван посылает японскому микадо самое драгоценное, что у него было, в надежде получить дополнительную помощь и поддержку. Но Пэкче уже ничего не могло спасти. После поражения союзника Япония уйдет из Кореи почти на тысячу лет, получив напоследок бесценный дар, благодаря которому картина духовной жизни этого островного государства коренным образом изменилась. Этим даром был буддизм, сыгравший в истории Японии ту же роль, что и христианство на Руси, - помимо безусловных собственных духовных достоинств эти мировые религии стали проводниками высокой культуры развитых цивилизаций. Русичам через православие открылось наследие Византии, а через нее - и античного мира, японцы же знакомились и вбирали в себя все, что накопил за тысячелетия Китай, преломивший в себе и индийскую мудрость. Варвары входили в лоно цивилизаций, проходя в освоении доставшегося им наследия одни и те же этапы - ученичество, подражание, собственное творчество. Учителя перерастали учителей, гордо и самоуверенно называя себя впоследствии кто "вторым Иерусалимом" и "третьим Римом", кто "третьей Индией" и "вторым Китаем"...
(Накорчевский А.А.Японский буддизм. С.14-15)
Из "Нихонги". Закон из 17 статей
Закон из 17 статей был составлен по приказу регента императрицы Суйко Сетоку тайси (принц Умаядо, 572-621 гг.). Он известен как ревностный защитник буддизма. Ему приписывается также введение табели о рангах.
...Зима.
12 луна, 5-й день. Впервые были введены ранги: дайтоку, сётоку, дайнин, сёнин, дайрай, сёрай, дайсин, сёсин, дайги, сёги, дайти, сёти - всего 12 рангов. Для каждого ранга была пошита одежда особого цвета... Цветы в причёске полагалось носить только в первый день Нового года.
(604 год). 12-й год, весна, 1-я луна, 1-й день. Впервые ранги были дарованы сановникам, каждому - свой.
Лето, 4-я луна, 3-й день. Престолонаследник сам составил "Уложение", в котором было семнадцать статей.
1. Гармония - превыше всего, и всякого поощрения и похвалы достойно пресечение любого неправедного неповиновения. Взгляды всех людей зависят от того, к какому кругу они принадлежат. Лишь некоторые из них мудры... Некоторые не подчиняются своим господам и отцам и уходят в соседние селения. Однако, когда наверху царит гармония, то и внизу все спокойно и при обсуждении дел достигаются согласие и верный взгляд. Тогда все оказывается возможным и нет ничего, что не могло бы быть сделано.
2. Велико почитание трех сокровищ. Три сокровища - суть Будда, его Закон и Монашество, являющиеся окончательным прибежищем существ четырех рождений, конечной целью веры во всех странах. Что за человек, и в каком возрасте может он начать почитать закон? Некоторые люди плохи, их можно научить следовать закону. Но если они не прибегают к трем сокровищам, что же тогда поможет выправить их неверный путь?
3. При получении приказа государя следует ему полностью повиноваться. Господин - это Небо, слуга - это Земля; Небеса покрывают сверху, а Земля поддерживает. Так следуют в определенном порядке четыре времени года и духи природы проявляют свое могущество. Когда Земля стремится покрыть сверху небеса, наступает крушение. Вот почему, когда господин говорит, подчиненный слушает, когда высший действует, низший дает согласие. При получении приказа государя следует его исполнять полностью.
4. Сановники и чиновники! Ритуал - основа всего. Основа управления народом не что иное, как ритуал. Если высший не следует этому правилу, низшие впадают в смуту. Когда господин и подчиненные соблюдают нормы, ранги не смешиваются. Когда народ ведет себя надлежащим образом, государство управляется само собой.
5. Долг чиновника - справедливо, не поддаваясь соблазну обжорства и алчности, рассматривать жалобы, ему подаваемые. За один день народ приносит до тысячи просьб. Раз их столько скапливается за один день, насколько же больше их должно быть за несколько лет? Когда при рассмотрении жалобы пренебрегают причиной и рассчитывают на выгоду (взятку), тогда жалоба богатого подобна камню, брошенному в воду, а жалобы бедняка - воде, сомкнувшейся над камнем. При таких обстоятельствах бедняк не может знать, как поступить. Долг чиновника привести всё в соответствие.
6. Одно из добрых правил древности заключалось в наказании дурного и поощрении хорошего. Поэтому не скрывай то хорошее, что видишь у людей, и не упускай возможности исправить дурное. Льстецы и обманщики - острое оружие, подрывающее государство, отточенный меч, нацеленный на пагубу народа. Льстецы любят указывать высшим на проступки их подчиненных, а перед низшими они порицают высших. Всем подобным людям недостает верности своему господину и надлежащей любви к народу. Отчего в народе и происходит великая смута.
7. Каждый человек должен выполнять свой долг, и не следует смешивать обязанности разных людей. Когда мудрый человек занимает должность чиновника, кругом раздаются похвалы, когда чиновник - человек развращенный, пренебрегающий своим долгом, - неурядицы и смута умножаются. В мире рождается мало людей, обладающих знаниями; мудрость достигается путем серьезного размышления. Поэтому в древности мудрые правители искали людей для исполнения должности, а не искали должность для людей.
8. Сановники и чиновники должны являться ко двору рано утром и покидать службу поздним вечером. Государственные дела не терпят нерадивости. Дня едва хватает для их завершения. Если спешат приступить к выполнению долга, затруднений нет, но когда рано оставляют службу, дела остаются незавершенными.
9. Верность - основа справедливости. Верность должна быть в каждом деле. Доброе и дурное, победа и поражение непременно имеют источником верность. Когда господин и подчиненный живут в доверии друг к другу, что тогда является для них неосуществимым? Если же меж ними нет доверия, любое дело постигнет крах.
10. Не следует допускать злобы в душе и смотреть с гневным видом. Не следует также таить зло и обиду, если другие люди отличаются по положению и убеждениям. Ибо все люди имеют сердце и в каждом сердце свои убеждения. То, что верно для другого, - неверно для меня, и, наоборот, то, что правильно для нас, для них - неправильно. Мы не мудры, безусловно, также как и они не абсолютно невежественны и глупы. Все мы - обыкновенные люди, никто не может установить мерила для определения мудрости или невежества. Все мы подобны кругу, лишенному концов. Поэтому, хотя иные и дают волю гневу, нам следует, наоборот, страшиться своих ошибок, и хотя бы я один и знал истину, поступать надо, следуя воле большинства.
11. Следует быть проницательным при оценке заслуг и проступков и воздавать по заслугам, награждая и карая. В то время как в эти дни заслуги не получают награды, а провинности не караются должным образом, долг высших сановников, ведающих государственными делами, навести порядок в отношении наград и наказаний.
12. Куни-но моти - чиновники провинций и куни-но мияцуко - местная знать не должны быть алчными. В провинции не могут быть два господина, народ не может иметь двух хозяев. Народ всей земли имеет одного государя. Все чиновники, получившие должность от государя, ему подвластны. Как же осмеливаются они наряду с правительством облагать народ тяжкой податью?
13. Всем чиновникам, занимающим определенные должности, следует хорошо выполнять свои обязанности. В случае болезни чиновника или его отлучки допускается невыполнение порученного. Но если условия обычны и чиновник может являться в должность, он обязан выполнять свой долг, как и прежде, и ему не следует откладывать дела государства ради своих личных дел.
14. Министрам и чиновникам не следует быть завистливыми. Мы завидуем людям, а они завидуют нам. Зло, которое приносит зависть, не знает предела. Когда другой превосходит нас умом, мы не рады этому, если же он превосходит нас талантом, это вызывает зависть.
15. Отвернуться от личных интересов и обратиться к государственным - вот Путь подданного. Человек, движимый личными интересами, обязательно испытывает чувства обиды и не может быть в дружеских отношениях с другими людьми; в этом случае он непременно жертвует делами государства ради своих интересов. Когда поднимается злоба, она сталкивается с порядком и наносит ущерб закону. В статье 1 сказано: "Высшие и низшие должны жить в мире". Смысл ее подобен настоящей статье.
16. Народ следует заставлять работать в соответствии с временами года. Это - древнее и доброе правило. Поэтому заставляйте народ работать (на общественных работах) в зимние месяцы, когда крестьяне свободны. Но с весны по осень, когда они заняты на полевых работах или уходом за тутовником, их не следует загружать, ибо что станут они есть, если оторвать их от полевых работ, или из чего станут они делать платье?
17. Одному человеку не следует разрешать важные дела. Их непременно надо обсуждать со многими. Менее важные дела обсуждать с большим числом людей не обязательно, только если возникают трудности и опасность неудачного разрешения, следует прибегнуть к опросу других, чтобы прийти к правильному решению дела.
(Нихон сёки. Анналы Японии. Т.2. С. 94-98)
Указ об исполнении принцессой перед императрицей танца госэти
На формирование японской музыки в древности оказала большое влияние китайская и корейская музыка. Самобытные особенности японской музыки связаны с народными мелодиями, а также со спецификой японских музыкальных инструментов. Музыка всегда была тесно связана со словом и танцем. В древности музыке приписывался сакральный характер. ... Согласно великому повелению государеву так изрекается:
"Известились мы, что государь великий, мудрец, о коем молвят с трепетом, что правил великой страной восьми островов из дворца Киемихара в Асука, желая Поднебесную обустроить и выровнять, дабы между верхами и низами царила стройность и согласие, и они без сдвигов резких спокойно жили, помыслил божественной сутью своей, что надобно две вещи разом учредить - ритуал и музыку, чтобы ровно и долго длились они.
И тогда танец этот изволил он затеять и создать. И известивши о том, повелели мы: Путь, как деянию непрестанному, Что вместе с Небом-Землей впредь
Передается и исполняется,
Наша принцесса наследная тому обучится
И то усвоит,
И перед государыней нашей почтительно
исполнит.
(Государевы указы. С. 398)
Из "Манъёсю"
"Манъёсю" - первый письменный памятник японской поэзии, в котором собраны песни многих поколений, датированные IV-VIII веками, а также жемчужины народной поэзии, уходящие корнями в глубокую древность. В этой первой антологии поэзии наряду с песнями древних правителей, известных поэтов помещены также песни пограничных стражей, рыбаков, землепашцев и других простых людей Японии. В 20 книгах сборника собраны более 4500 произведений около 500 авторов. Помимо анонимной и фольклорной поэзии, в "Манъёсю" включены и шедевры авторской поэзии, в частности, двух гениев японского стихосложения - Какиномото Хитомаро и Ямабэ Акахита. Первый признан как мастер торжественный од и элегий, второй является основоположником пейзажной лирики и мастером малой формы - танка.
Правление императора Юряку (457-479 гг.), песня, сложенная им
Ах, с корзинкой, корзинкой прелестной в руке
И с лопаткой, лопаткой прелестной в руке,
О, дитя, что на этом холме собираешь траву,
Имя мне назови, дом узнать твой хочу!
Ведь страною Ямато, что боги узрели с небес,
Это я управляю и властвую я!
Это я здесь царю и подвластно мне все,
Назови же мне дом свой и имя своё!
(Манъёсю. Т.1.с. 67)
Правление императрицы Когёку (642-644 гг.) Песня принцессы Нукада
Все думаю о временном приюте
В столице Удзи.
О ночах былых
Под кровлей, крытою травой чудесной,
Что срезана была на золотых полях...
(Там же. С. 68)
Правление императрицы Дзито (687-696 гг.) и императора Момму (697-707 гг.). Песня, сложенная императрицей (Дзито)
Проходят быстро дни весны,
Как видно, летняя пора настала, Там, где гора небес - Кагуяма,
Одежда белотканная видна,
Что сушится, сверкая белизною.
(Там же. С.77)
Песня девицы из рода Тонэри, сложенная во время следования за паланкиномэкс-императрицы (Дзито)
Рыцарь доблестный,
В руках, сжимая стрелы счастья,
Целится, стреляя в цель перед собой.
Эта бухта Цель, когда посмотришь, Отличается кристальной чистотой.
(Там же. С.84)
Песня, сложенная Кикиномото Хитомаро, когда императрица (Дзито) ночевала на холме Икадзути
О! государыня великая, недаром
Являешься ты богом на земле,
И потому приют нашла себе
На Икадзути, что слывет приютом грома,
Живущего в небесных облаках! (Там же. С. 165)
Песня, сложенная во время пребывания императора Момму во дворце Нанива министром церемоний Фудзивара Умакаи
Туда, где срезают жемчужные травы морские, Вряд ли мой челн выйдет в дальнее плаванье ныне...
Ту, что лежит на моем изголовье
На шелковой ткани,
Я позабыть и оставить не в силах...
(Там же. С. 165)
Из народной поэзии
Песни пограничных стражей
Ах, уйти, оставив здесь тебя,
Жалко сердцу, милая моя,
Хорошо бы - нет другой мечты,
Чтоб у лука рукояткой стала ты!
Мне остаться, проводив тебя,
Мой любимый, - погубить себя.
Как хотела б
Обратиться даже в лук,
Чтобы быть с тобою, милый друг!
(Там же. Т. 2. С. 549)
Старинная песня
Через щели занавеси той,
Где подвешен жемчуг дорогой
Постарайся проскользнуть ко мне!
Если спросит мать,
Вскормившая меня, "Это ветер", я отвечу ей!
Из песен-аллегорий
Если вниз надену это платье,
Густо крашенное
В ярко-красный цвет,
Люди на меня когда посмотрят, Блеск его увидят или нет?
Корабль, что на отмели стоит там, где живут орлы
Наверно, ждет прилива вечернею порой,
Чтобы отплыть скорей.
Но я во много раз сильнее
Прихода жду возлюбленной моей.
Из песен-плачей
Тебя, которым любовалась я,
Как зеркалом прекрасным ране,
Случайно я нашла
В полях Абанону,
Как жемчуга опавших померанцев...
Когда сказали люди мне,
Что было на полях Акацуну,
Подумав о тебе, чей бренный прах
Развеяли сегодня поутру.
Я не могу унять моей печали...
Из песен-перекличек (диалогов).
Коли сердцем ты со мной,
Приходи, любимый мой!
Там, где ивы у плетня,
Буду ветки я срывать, они завянут,
Я же буду все стоять и ждать тебя!
В море суетном молва -
Слов бесчисленных листва, -
Пусть она густа,
Ты вступай с молвою в спор
И не выдавай меня!
Отправляясь нынче в храм святой,
Что указывает людям день работ,
Каждый раз, как на колени юных дев
Ты в столице склонишь голову свою,
Вспомни обо мне, любимый друг!
Из поэзии Какиномото Хитомаро
Две песни из сборника Какиномото Хитомаро
Руки дев любимых служат изголовьем
На горе Макимукуяма...
Та гора вечна.
А тот, кто нас покинул,
Не обнимет больше никогда!
Как пена на волнах прозрачных рек,
что с грохотом бегут по склону гор
Макимукуяма, -
Таков и человек, что в мире здесь живет,
Таков и я!
В странствии
Ах, к дому дальнему,
Где милая живет,
Что виден лишь в колодце облаков,
Давай скорее станем добираться, Шагай же, вороной мой конь!
Из песен-аллегорий
Сравнивает с платьем
Ныне сшитое Пестрое платье
Привлекает к себе мои взоры,
И о нем я мечтаю все время,
Хоть ни разу надеть не случалось.
В ярко-алые цвета хочу
Я окрасить платье,
Но боюсь,
Как надену, засверкает алый цвет,
И узнают люди про мою любовь!
Сравнивает с деревом, цветком, с рекой, с морем
Сердца тайники
Где я любовь скрываю,
Как скрывают облака от взоров горы.
Но, наверно, обо всем узнают
На деревьях зеленеющие листья!
Цветок, что рос внизу
Под алою листвою
Средь этих гор,
Лишь мельком увидав,
Теперь еще сильнее я тоскую.
Говорили напрасно:
"По этой реке
Дозволено плыть кораблю".
На каждой речной переправе в пути
Здесь сторож стоит на посту.
Если беда случится
У пристани, где наблюдают
За этим огромным морем, -
Куда меня уведешь ты,
Чтобы скрыться от страшной бури?
Из разных песен
Когда увидел я теченье той реки,
Что унесла навек от нас, тебя,
Прекрасное дитя,
Такой еще тоски....
Не знала никогда моя душа!
Средь гор осенних -
Клён такой прекрасный
Густа листва ветвей -
Дороги не найти!...
Где ты блуждаешь там?
Ищу тебя напрасно:
Мне неизвестны горные пути. Песня Какиномото Хитомаро, сложенная в провинции Ивами в печали о самом себе, когда приближался час его кончины
Возможно ль, что меня, кому средь гор Камо
Подножье скал заменит изголовье,
Все время ждет с надеждой и любовью,
Не зная ни о чем,
Любимая моя? (Манъёсю. Т. 1. С. 158)
Плачи, сложенные Ёсами, женой Какиномото Хитомаро, когда он скончался
О, разве люди не сказали мне,
Что ты, кого я ожидала,
О ком я думала: вот-вот придет домой, -
На берегах далеких Исикава
С ракушками смешался навсегда...
И встреч наедине, и просто встреч
Уже не будет больше никогда!
Вставайте и плывите, облака,
Ко мне сюда мз дальней Исикава, -
Глядя на вас, о нем я буду вспоминать!
(Манъёсю. Т. 1. С. 158)
Из наследия Ямабэ Акахито
Песня, сложенная, когда он проезжал бухту Минумэ.
Возле берегов морских
В тихой бухте Минумэ,
От которой недалек
Остров Авадзисима,
Где подносят в дар богам
Урожая славный плод,
У пустынных берегов
Водоросли я возьму,
Водоросли "вглубь-взгляну".
Бухту обогнув кругом,
Срежу нежную траву,
Что зовут "не-говори".
Словно водоросли, я
В сердца вглубь взглянуть хочу,
Но подобен я траве,
Что зовут "не-говори",-
Имя берегу свое
И не шлю тебе гонца, Хоть, тоскуя о тебе,
Не могу на свете жить!
Песня, сложенная Ямабэ Акахито, когда он проезжал остров Карани.
Птицы адзи шумной стаей Пролетают надо мною,
И глаза не видят милой,
Рукав из мягкой ткани
Ты не стелешь в изголовье.
На ладье, что смастерил я
Из коры деревьев вишни,
Весла закрепив,
Поплыл я.
Вот селение Нусима,
Что в Авадзи,
Миновал я,
И меж островов Карани,
Миновав Инамидзума,
Посмотрел когда,
Где дом мой -
Среди дальних гор лазурных,
Я не смог его увидеть!
В тысячи слоев сгрудились
Белых облаков громады,
И за каждой, каждой бухтой,
Что оставил за собою,
И за каждым, каждым мысом,
Где скрывался я порою,
Через всех путей изгибы, -
О, куда б ни приплывал я,
Все тоска со мной о доме...
Слишком долги дни скитаний!
Я в весеннее поле пошел за цветами,
Мне хотелось собрать там фиалок душистых.
И поля
Показались так дороги сердцу,
Что всю ночь там провел средь цветов до рассвета!
Когда бы вишен дивные цветы
Средь распростертых гор всегда благоухали
День изо дня,
Такой большой любви,
Такой тоски, наверно, мы не знали!
Я не могу найти цветов расцветшей сливы,
Что другу показать хотела я:
Здесь выпал снег, -
И я узнать не в силах,
Где сливы цвет, где снега белизна?
Вопросы
1. Какое именно значение, по Вашему мнению, имело распространение буддизма в Японии для развития её культуры?
2. Влияние каких иноземных идей и воззрений прослеживается в Законе 17 статей?
3. Как Вы считаете, почему первое летописание было осуществлено по государственному заказу?
4. Каковы основные поэтические жанры, представленные в первой поэтической антологии - "Манъёсю"?
5. Какие художественные особенности присущи японской лирике в этот период?
РАЗДЕЛ III. КУЛЬТУРА ЯПОНИИ В ПЕРИОД ХЭЙАН (IХ-ХII ВВ.)
Назван так по местонахождению новой столицы страны - Хэйан (букв.: "столица мира и спокойствия", совр. Киото, формально остававшийся столицей, т.е. резиденцией императора, до 1868 г.). Это время отмечено упадком государственной власти. Контакты с Китаем и Кореей на официальном уровне прекращаются. Зато возникает блестящая аристократическая культура, в искусстве формируется национальный японский стиль. Создаётся национальная письменность - на основе китайской иероглифики и изобретённой в Японии слоговой азбуки.
На развитие культуры Японии в переходный от древности к средневековью период классического государства Хэйан (794 -1185 гг.) существенное влияние оказало распространение нового течения в буддизме - "тайного" (эзотерического) буддизма. Девизом художественного творчества хэйанской аристократии становятся слова "грустное очарование вещей", навеянные буддийской идеей об иллюзорном и преходящем характере всего сущего. В эту эпоху возникает жанр "моногатари" и создается "Исэ-моногатари" (Х в.) В этот же период происходит удивительный расцвет "женской" придворной литературы: Мурасаки Сикибу (978-1014 гг.) создает роман "Повесть о Гэндзи", Сэй Сёнагон (966-1017 гг.) - "Записки у изголовья". Одним из древнейших памятников женской художественной прозы является также "Дневник эфемерной жизни" знатной японки Митицуна-но хаха (10 век). Для женской прозы типичными сюжетами были описания светских придворных развлечений, личных забот и переживаний, зарисовки японской природы.
В этот же период основным жанром в поэзии становится танка - маленькое стихотворение в пять строчек, состоящее из 31 слога, составленное по определенным правилам. Большинство прозаических произведений - моногатари (повесть) и дневники, как правило, включают в себя и танка.
Об особенностях эзотерического буддизма
...Спустя три года после переезда государя в новую столицу произошло, казалось бы, совсем незначительное событие, изменившее отношение Камму (император Японии) к буддизму и оказавшее огромное влияние на судьбу этого вероучения в Японии. В 797 году в число придворных мастеров медитации был включен монах по имени Сайтё, получивший впоследствии посмертное имя "Великого учителя, передавшего Учение (Дэнге-дайси).
Он был ярким представителем нового поколения монашества, которое в корне отличалось от господствовавшего в период Нара типа служителей Будды. Это был уже не монах-чиновник, самим государством приписанный к неистребимой когорте бюрократов и поэтому волей-неволей втягиваемый в сферу интересов отнюдь не духовных, а вольный искатель истины и спасения, принадлежавший к прежде преследуемому и гонимому племени никому неподконтрольных анахоретов и аскетов. Однако, в отличие от последних, представители нового типа искателей истины в уединении гор и лесов были уже зачастую не малограмотными полузнахарями-полушаманами, нахватавшимися каких-то отрывочных знаний и умений, часто имевших к буддизму лишь весьма опосредованное отношение, а людьми, получившими систематическое буддийское образование в государственных монастырях и храмах, но для которых буддизм стал не государственной службой, а смыслом их человеческого существования и вожделенной дорогой к спасению для себя и других. Можно сказать, что буддисты этого нового поколения впервые в Японии восприняли буддизм прежде всего как цельное учение о спасении человека, путь к которому есть гармоничное сочетание мудрости и милосердия, теории и практики. В поиске, в стремлении достичь этого идеала они и уходили от спокойной и сытой жизни в бюрократизированных и коррумпированных госмонастырях. Если светская власть могла бежать от коррумпированного духовенства только "по горизонтали", меняя одну пригодную для обширного строительства равнину на другую, то исход недовольных сложившимся положением монахов был более радикален и символичен - они уходили вверх "по вертикали" - в горы....
...Суть учения школы Тяньтай-Тэндай составляло провозвестие возможности достижения спасения всеми без исключения живыми существами. Как мы помним, эта истина в самом общем виде была впервые провозглашена в "Лотосовой сутре", благодаря чему она стала одним из наиболее чтимых и читаемых в Китае буддийских текстов. Именно она и легла в основу учения школы Тяньтай-Тэндай, главной целью которой было теоретическое обоснование и, самое главное, разработка методов, позволяющих всем живым существам достичь обетованного спасения....
....Учение школы Тэндай было известно в Японии еще до Сайтё, но оставалось невостребованным в течение довольно долгого времени. Причина в том, что учение Тэндай было ориентированно, прежде всего, на спасение людей, индивидов, через их морально-этическое и психофизическое самосовершенствование, а не на "защиту государства" с помощью магико-религиозных манипуляций, чем главным образом и были заняты буддийские школы периода Нара.
Вышесказанное отнюдь не означает, что в учениях нарских школ не было положения о личном спасении, а в учении Тэндай не затрагивался вопрос о "защите государства". Отнюдь нет, но все дело в приоритетах. До периода Хэйан число индивидов, осознавших себя как личности, отдельные и выделяемые из тотальности общинного бытия, было столь незначительным, что провозвестие буддизма о личном спасении было во многом гласом вопиющего в пустыне. Если нет личности, то кому нужно учение о личном спасении? Помните, когда мы говорили о появлении веры в "мстительных духов" - онре, то отмечали, что возникновение подобных представлений можно расценивать как свидетельство того, что в элите японского общества начинает складываться представление об индивиде как самостоятельно действующей личности, выделяемой из клановой безликости. Если учесть, что подобные представления начали формироваться среди японской элиты лишь в 8 веке, то что же говорить об основной массе? Можно сказать, что главной отличительной особенностью периода Хэйан было "возникновение" индивидов, личностей, причем в достаточном количестве, чтобы обеспечить успех буддийских школ, в их числе и Тяньтай-Тэндай, проповедующих о личном спасении. Именно на этом этапе в Японии и складывается то, что можно назвать истинным пониманием буддизма как учения о спасении через моральное и психофизическое самосовершенствование индивида.....
... Почему из всего многообразия буддийских учений Сайтё выбрал именно Тяньтай-Тэндай? ... На мой взгляд, причина привлекательности... заключалась, прежде всего в том, что в ней не просто провозглашалась эта истина, не только доктринально обосновывалась, но и указывались практические методы, помогающие ее реализации. Если в разработке вопросов нравственности и дисциплины Тэндай не могла сравниться со школой Рицу, а философия Кэгон по своей глубине отнюдь не уступала умозаключениям тэндайских теоретиков, то одно из трех главных сочинений фактического основателя этой школы под названием "Великое прекращение и созерцание" ..... было непревзойденным по систематичности и скрупулезности, теоретическим и практическим пособием по медитации и прочим вспомогательным практикам, имевшим к тому времени хождение...
(Накорчевский А.А. Японский буддизм. С. 238-243)
О новых тенденциях в развитии японской культуры в период Хэйан
...О становлении японской национальной культуры можно говорить века с шестого. Именно тогда по-настоящему формируется государственность, а вместе с ней начинает постепенно проявляться и этническое самосознание. И, подобно людям во всем остальном древнем мире, японцы смотрят в это время на мир как бы через увеличительное стекло. Поэтому наиболее зримым свидетельством той эпохи являются гигантские погребальные курганы, предназначенные для захоронений знати. Достаточно сказать, что самые большие из ныне известных курганов имеют более ста метров в диаметре, а длина погребального сооружения, приписываемого императору Нинтоку, составляет 486 метров.
Расчеты дотошных археологов показывают, что для возведения кургана Нинтоку были проделаны земляные работы общим объемом в 1 405 866 кубических метров. Если предположить, что переноска земли осуществлялась на расстояние в 250 метров, и один человек был в состоянии перенести один кубический метр за один день, то для выполнения этого объема работ потребовалось бы около 1 406 000 человеко-дней. При допущении, что каждый день на постройке кургана трудилась тысяча человек, сооружение кургана заняло бы приблизительно четыре года. Для перевозки такого объема грунта требуется 562 347 рейсов пятитонного грузовика.
Стремление государства увековечить себя в чем-нибудь исключительно крупномасштабном продолжается вплоть до 9 века. Лучшим тому подтверждением служит построенный усилиями самого государства гигантский буддийский храм Тодайдзи ("Великий храм Востока"), занимавший в столичном граде Нара площадь в девяносто гектаров. Размеры же основного храмового помещения ("Золотого павильона") - ныне самого большого в мире деревянного сооружения (он сохранился со значительными перестройками и в масштабе два к трем по отношению к первоначальной постройке) - составляют: высота - 49 метров, длина - 57 и ширина - 50 метров. На выплавку шестнадцатиметровой статуи Будды, помещенной в этом храме, пошло около четырехсот тонн меди. Она тоже оказалась самой большой бронзовой статуей в мире. Вот вам и лишенная всяких ресурсов "крошечная" Япония!
И, конечно же, исполнение подобных гигантских проектов (а среди них - прокладка общенациональной сети дорог, размножение ксилографическим способом текста буддийской молитвы тиражом в один миллион экземпляров и т. д.) требовало напряжения всех сил этой в общем-то не слишком большой страны с тогдашним население в 5 600 000 человек. Однако этот приступ государственной гигантомании заканчивается довольно быстро, и японцы начинают смотреть на мир почти теми же "близорукими" глазами, что и сегодня. Происходит это приблизительно в десятом веке. Отчасти это связано с бедностью архипелага минеральными ресурсами и его не слишком большими размерами (вступает в свое законное право принцип минимизации потребностей), отчасти с тем, что государство утратило былую мощь (а с нею и самомнение) и прекратило свою территориальную экспансию (север Хонсю, Хоккайдо и Окинава не входили тогда в его состав), утеряв интерес и к событиям и на материке (командирование посольств в Китай и Корею было прекращено). Однако в тот же период впервые проявилось труднообъяснимое для науки стремление японской души упираться взглядом во что-нибудь малюсенькое. Ведь даже в японском мифе (а миф, как известно, склонен к сильным преувеличениям), мы не встречаемся ни с какими великанами или гигантами...
Одним из символов "перемен к меньшему" может считаться прекращение составления в 10 веке официальных исторических хроник, работа над которыми велась по прямому указанию правителя. А хронист - это именно тот человек (вполне условный, разумеется, - хроники на самом деле составлялись "редакционной коллегией", то есть множеством людей), который обладает широтой взгляда, достаточной, чтобы обозреть всю страну. Вместо хроник теми же самыми императорскими указами предписывалось создание поэтических антологий. И вот поэзия становится тем видом творчества, по которым мы и судим о японской душе и о японском взгляде.
В сверхкоротких (31 слог) японских стихах этого времени нет никаких необъятных просторов. Смена времен года, наблюдаемая на цветах и растениях, любовные переживания - вот основные темы японских поэтов. И потому пространство страны как бы "свертывается" до пределов столицы, или государева дворца, или собственного дома и тела.
Первыми (как то и было положено им по социальному статусу) начинают вглядываться не в большое, а в малое высокообразованные и утонченные хэйанские аристократы, но потом все больше и больше японцев перенимает эту манеру. Все чаще они вглядываются не в даль, а себе под ноги, обживая пространство, прежде всего телесное и околотелесное.
Очень хорошо это видно на примере той же самой поэзии, которая всегда считалась японцами намного более важной, чем проза. Так, в поэтической антологии восьмого века "Манъёсю" ("Собрание десяти тысяч поколений") мы часто встречаемся с упоминаниями о различных животных, птицах и рыбах, которых вряд ли можно было каждый день наблюдать в густозаселенной (по различным оценкам - от ста до двухсот тысяч человек) столице Нара. Скажем, с оленем. Или диким гусем. Поскольку японцы в то время еще не разлюбили путешествовать и по-пионерски покорять пространство, то и добрый конь тоже входит в поэтический словарь той эпохи.
Что же до чуть более позднего времени, то эти представители фауны перестают служить источником поэтического вдохновения. И недаром: аристократы прочно обосновались в столице Хэйан, а крестьяне - сели на покрытую прямоугольниками рисовых полей землю. И те и другие почти перестали путешествовать. За полной ненадобностью или невозможностью: аристократам было в столице спокойно и комфортно, а крестьянину свое рисовое поле, требующее постоянного ухода, бросать тоже было не с руки.
Что же это такое - оседлый народ, в который теперь превратились японцы? Это народ, занимающийся одомашниванием ближнего пространства. Вся жизнь его проходит внутри четко ограниченного пространственного круга, где каждая вещь находится на положенном ей месте - внутри, а не вне его - в страшном, неупорядоченном хаосе, от которого никогда не знаешь, чего ждать. Вот и проводили японцы целые века на своих циновках, беседуя о погоде, или же в поле, до которого рукой подать.
Поэтому и современные японские здания оказываются внутри намного больше, чем они кажутся снаружи (у русских наоборот: строение может быть и большим, а внутри него не повернешься). Этот поразительный зрительный эффект достигается чрезвычайно продуманной организацией интерьера, его умелым использованием: каждая вещь находится на своем месте и предельно функциональна.
Аристократы же, вместо того, чтобы с помощью длительных и утомительных путешествий искать физического контакта с дикой и страшной природой, решили приблизить ее к собственному дому. И здесь они поступили в соответствии с одним из своих древних мифов. Когда божество земли Идзумо поняло, что управляемая им земля чересчур мала, оно решило увеличить ее пределы. Но не за счет столь привычного европейцам завоевания, военного похода в дальние земли с последующим их заселением; оно просто взяло и притянуло своей мифологической веревкой другие территории.
Хэйанские аристократы поступили похожим образом: "притянули" к своему жилищу часть природного мира. Но при этом сильно уменьшили его размеры. И тогда на свет появились знаменитые японские декоративные сады - миниатюрный слепок с живой природы (я не говорю сейчас о появившихся чуть позже и на самом деле не слишком многочисленных дзэнских "сухих" садах камней). В этих садах есть и море и острова, горы и реки, и леса. Только очень маленькие и, к тому же, целиком окруженные стенами усадьбы.
В саду бывал, устроен даже буддийский рай. Дело в том, что крошечные островки в "океанском" пруду нередко соединялись с сушей горбатыми мостиками. И только к одному из островов, называемому "Райским", никакого моста не вело, потому что и в "настоящий" рай попасть не так просто.
Именно в этих садах, а не в настоящих лесах и чащобах, и произрастают многочисленные виды воспеваемых японцами растений, именно туда прилетают птицы, возвещающие приход весны. А если в саду закуковала кукушка (которая, может быть, на самом-то деле никогда туда и не залетала) - значит, уже и лето пришло. Но никаких "крупных" животных или рыб (за исключением карпа) в этих садах с прудами не водилось. Конь тоже исчезает из быта аристократов. Передвигались же они - по преимуществу в пределах столицы - пешком, в паланкине или же в повозке, в которую впрягали медлительных волов. И уехать хоть сколько-нибудь далеко за город на них было нельзя. Да не очень-то и хотелось - хлопотно, суетно, страшно.
Кроме одомашнивания и миниатюризации дикой природы стоит отметить еще одно свойство японского взгляда на мир. К тому времени уже было понятно, какие места красивы, а какие - не очень. Самыми же поэтичными и замечательными считались пейзажи, о которых говорилось в стихах древности, когда стихотворцы еще имели желание, энергию и потребность покидать пределы своего дома. И хотя эти пейзажи (в основном горы, где, как считалось, обитали бесчисленные синтоистские божества) располагались далеко от столицы, аристократы очень любили, не покидая ее границ, воспевать их красоты, оставаясь на вполне приличном и безопасном расстоянии. Так что если мы встречаемся в стихотворении хэйанского аристократа с каким-нибудь топонимом - названием горы, реки или острова, то это отнюдь не обязательно означает, что стихотворец на самом деле бывал там. Просто он обладал достаточной начитанностью и доподлинно знал о существовании такого уже не раз воспетого другими поэтами пейзажа, помянуть который лишний раз считалось делом эстетически правильным.
Итак, человек Хэйана неподвижно пребывал в центре искусственного садово-паркового мира, со вниманием наблюдая из своего окна за природными переменами. Немудрено, что пространство, охватываемое в это время взглядом человека Хэйана, решительно сужается. Он даже перестал замечать звезды - столь необходимый компонент поэтического мира всех времен и народов. О звездах не писали стихов, а тогдашние астрономы даже разучились предсказывать время солнечного затмения.
И теперь мир этого человека можно назвать "свертывающимся": японцы становятся "близоруки" на всю оставшуюся часть истории. Обозреваемый ими тип пространства не развертывается, а сворачивается вместе с их взглядом. Поэтому в их поэзии даже столь любимый японцами ветер ничего вдаль не уносит - он приносит (в основном запахи); взгляд, а вместе с ним и все другие органы чувств, отслеживает не удаление ветра, но его неминуемое приближение...
...Несмотря на свою неоспоримую любознательность, средневековые японцы не имели хоть сколько-нибудь точного представления об общих очертаниях архипелага, на котором они обитали. И потому карты того времени не могли служить серьезным подспорьем ни путешественникам, ни мореплавателям. Зато их взгляд был в состоянии фиксировать самые мельчайшие детали, даже травинки и цветы, росшие рядом с домом. Потому и планы дома, земельного владения или окрестности были очень точны.
Привычка глаза фокусироваться на малом и близком видна не только в способе зрительного освоения природного мира, но и в том, как люди Хэйана видели самих себя.
Для того, чтобы было лучше понятнее, о чем идет речь, приведу наудачу какой-нибудь пассаж из своего перевода дневника прославленной писательницы Мурасаки-сикибу (автора "Повести о Гэндзи"), в котором до утомительности подробно рассказывается об одеяниях придворных дам, состоявших из многих слоев накидок, надеваемых одна на другую. При этом в запахе и рукаве каждый нижний слой чуть высовывался из-под верхнего. Эстетическая задача "модницы" состояла в том, чтобы эти слои максимально гармонировали, друг с другом по цвету. Итак:
"Я заглянула за бамбуковую штору и увидела там нескольких дам. На них были, как то и полагалось, нижние накидки желто-зеленого или же алого цвета с узором по белому полю. Верхние накидки были из темно-алого шелка... В нарядах дам перемешались все оттенки осенних листьев; нижние же одеяния выглядели по обыкновению весьма пестро: густой и бледный шафран, лиловый на голубой подкладке, шафран - на голубой, на иных в три слоя... на дамах постарше были нижние накидки желто-зеленые или темно-алые с пятислойными обшлагами из узорчатого шелка. От яркости их подолов с изображением морских волн рябило в глазах, а пояса были украшены вышивкой. Нижние одеяния в три или пять слоев были окрашены в цвета хризантемы различных оттенков".
После этого пассажа читателю, может быть, станет понятнее, почему и современные японцы способны различать своим глазом или словом намного больше оттенков цветов, чем европейцы. И потому не случайно, что японские дизайнеры признаны сегодня лучшими в мире....
...Умение японцев называть произрастает из того же корня, что и умение видеть. Ибо для того, чтобы назвать, надо сначала увидеть. Лингвисты давно обратили внимание на то, что и в памятниках классической словесности, и в современной литературе, и в бытовом общении японцы употребляют намного больше слов, чем европейцы. Каждая вещь, любое действие или свойство должны по-японски быть названы своим особенным именем. Получилась очень интересная вещь: заимствовав иероглифическую письменность, японский язык (который по своему грамматическому строению не имеет ничего общего с китайским) вобрал в себя китайскую лексику, но одновременно сохранил и свой собственный словарный запас. То есть произошло как бы удвоение этого словаря и за счет этого - развитие богатейшей синонимии....
...Да, японцы видели в ближнем пространстве очень много. Отсюда - постоянный "крупный план" в их средневековой литературе и обилие в них детальных описаний: природы, душевных состояний, самых пустяковых действий, персонажей. Западная литература в лице Пруста или Джойса пришла к этому только в двадцатом веке.
Оттого и в любом произведении японской литературы с такой назойливостью повторяются грамматические конструкции типа: "он увидел, что..." Словно кто-то обязательно должен присутствовать при том, как герой ходит, вздыхает, сочиняет стихи. Получается, что условием описания чего бы то ни было, становится присутствие некоего "соглядатая" - будь то сам автор (если повествование от первого лица) или же какой-нибудь персонаж. Оттого хэйанская литература, уделяющая столь много места изображению любви, как бы чурается "нескромных" сцен. И это происходит не столько по причине стыдливости, сколько потому, что в этот момент никто тебя не видит, а значит, и не может написать об этом.
Подобное утверждение может показаться парадоксальным, но даже нынешние наэлектронизированные японцы не слишком "доверяют" современным средствам связи - телефону, например. В отличие от Америки, в Японии ни один действительно важный вопрос по телефону не решается. Телефон служит лишь для того, чтобы назначить встречу - в этой стране не проводятся "селекторные совещания". Нахождение собеседника в поле зрения считается непременным условием для решения дел. Именно по этой причине Япония - наверное, первая в мире страна по количеству ресторанов и конференц-залов на душу населения. Так получается, что древняя литература идет рука об руку с нынешней деловой жизнью, ибо обе они произрастают из одного культурно-зрительного корня.
Наблюдаемые в литературе "мелочность" и "близорукость" ограничивают возможность "отлета", отвлечения мысли от изображаемого автором, что является непременным условием развития абстрактного мышления. Пожалуй, это свойство японского взгляда - одна из главных причин неразвитости японской философской традиции, не подарившей миру мыслителей первой величины. И здесь, как это ни странно, Япония оказывается (при всей их несхожести) в одной упряжке с Россией: и здесь, и там - множество превосходных писателей, поэтов и художников. А вот с философами - как-то не слишком густо. Потому что в России мысль с неизбежностью разливается по необъятной равнине, а в Японии - с такой же фатальностью упирается в гору.
Только в отличие от своих российских коллег, японские писатели и художники видели не лес, а дерево. Не дерево, а ветвь. Не ветвь, а листок. И даже не листок, а прожилку на нем. Японские художники предпочитали изображать не рвущийся за раму пышный букет полевых васильков или ромашек, а один-единственный цветок.....
...Итак, после восьмого века японцы ощутили, что строить большое они вполне уже научились. Научившись же, стали смотреть на мир по-другому. Потому и вещи, которыми они окружают свое тело, меняют свой масштаб, становясь все меньше и меньше.
Это и крошечные сады, и бонсай (искусство выращивания карликовых деревьев), и стихи, состоящие всего-навсего из тридцати одного (танка) или семнадцати слогов (хайку). Уже в семнадцатом веке они пользовались телескопическим шестом и разборной переносной лодкой. И даже складным светильником, сделанным из бумаги. И складной веер, похоже, придумали тоже японцы (очень удобен для ношения в широком рукаве японских одежд), да и складной зонтик - тоже. И умещающийся на ладони телевизор, и самую маленькую видеокамеру. И это притом, что ни один из вышеперечисленных предметов не был изобретен ими. Но именно японцы сумели сделать их предельно компактными. И традиционная живопись у них - не "настенная" (огромное полотно в золоченой раме), но "свертывающаяся", загнанная в свиток, в складывающуюся ширму...
(А.Н. Мещеряков. Книга японских обыкновений. С. 11-25)
Из Предисловия к сборнику "Кокинсю"
"Кокинсю" (сборник стихов древних и современных) - первая из японских официальных, издаваемых по указу императора, поэтических антологий (905 г.) В нее вошли 1 100 стихотворений, составивших двадцать частей. Сначала идут "Старые песни", далее следуют произведения так называемой "эпохи шести гениев поэзии", и заканчивается она разделом "Новые песни", где помещены стихи самих составителей сборника.
Под именем "шести гениев поэзии" в литературе значатся поэт Аривара Нарихира, буддийский священнослужитель Хэндзё, отшельник Кисэн, поэты Бунья Ясухидэ и Отомо Куронуси, поэтесса Оно-но Комати. Предисловие написано одним из составителей - поэтом Ки-но Цураюки.
...Эта песня живет с тех пор, как появились земля и небо. Но те песни, которые поют и теперь в этом мире, созданы были впервые на простертом извечно небе богиней Ситатэру-химэ, а на земле, насыщенной металлом, они начались с бога Сусаноо.
Так появились лепестки речи - слова, говорящие о любви к цветам, о зависти к птицам, о сожаленье при виде тумана, о грусти при взгляде на росу...много разных слов появилось.
Как дальний путь, что начинается с одного шага и длится потом месяцы и годы; как высокая гора, что начинается с пылинки подножья и простирается ввысь до тропы небесных облаков, - такая была песня.
Песни Нанивадзу... они начинались с Микадо. Лепестки речи - слова о горе Асака... их распевают со времени шутки-забавы придворной прелестницы. И эти две песни, словно мать и отец прочих песен... Те, кто учится песням, с них начинают.
Ныне же весь этот мир пристрастился лишь к внешнему блеску, сердце обуяло тщеславие, и потому стали слагаться лишь пустые, забавные песни. Оттого и в домах, где блеск этот любят, песнь, что зарытое древо, никому не известна; а там, где люди серьезны, там эта песня, что цветущий тростник, не дающий, однако, колосьев.
Ах, если бы вспомнили о том, как началась песня, то этого не могло бы случиться.
(Ки-но Цураюки. Предисловие к поэтической антологии Х в. Кокинсю. С. 127)
Из стихов Ки-но Цураюки
И днем и ночью
Любовался я...
О сливы лепестки, когда же вы успели,
Не пожалев меня, так быстро облететь,
Что не заметил я печальной перемены?
Ах, каждый раз, когда идет весенний дождь
И я сушу потом любимого одежды, - Их блекнет цвет...
Зато блестят сильней
Зеленые поля, пропитанные влагой!
Деревья, травы, что кругом растут,
Погружены зимой в глубокий сон,
Но снег пошел...
И вот уже цветут
Весны не знающие белые цветы! Отрывки из "Кокинсю" (народные песни)
Песни весны
Тот соловей, что приютился в ветках сливы,
Чтобы весна пришла, - ей песнь свою поет.
Но все равно...
Напрасны все призывы -
Весны все нет... И снег идет, идет...
Песни лета
Ах, захотел прилечь я ночью летом,
Но голос плачущей кукушки услыхал
И вот...
Уже сменилась ночь рассветом,
Заря зажглась, пока я ей внимал....
Песни осени
Осенний вид не привлекает взора!
В горах безлюдна ныне глубина...
Цветы осыпались...
И только листья клена -
Как ночью золотистая парча!
Песни зимы
Вот выпал снег у дома моего
И землю, падая, снежинками застлал.
Дороги нет...
И нету никого,
Кто б навестил меня и снег тот растоптал!
Приветственные песни
Как мелкие песчинки у песка,
Лежащего по моря берегам,
Нельзя пересчитать
Бесчисленно велик счет прожитым годам!
Песни разлуки
Я полон грусти расстаюсь с тобой...
Слезинки чистые дрожат на рукаве,
Как яшма белая...
Я их возьму с собой
Пусть это будет память о тебе!
Песни любви
Как сквозь туман - вишневые цветы,
Цветы той вишни, что в горах белеет,
Сквозь тот туман
Так промелькнула ты,
И сердце страстью жжет и пламенеет!
Песни скорби
Сегодня поутру кукушка куковала,
И голос плачущий, когда я услыхал,
Я вспомнил...
Вспомнил день, когда тебя не стало,
Ах, с той поры год целый миновал!
Кокинсю Из "Исэ - моноготари"
Эта повесть создана в начале. X в. неизвестным автором и раскрывает историю жизни и любовных похождений знаменитого японского поэта Аривара Нарихира (825-880 гг.). А так как стихи были взяты из его фамильных собраний, то существует предположение, что автором "Исэ-моногатари" является он сам. ...В давние времена кавалер и дама жили в провинции глухой. Кавалер был должен ко двору на службу отправляться и, о разлуке сожалея, ушел.
Прошел так год, другой и третий - и всё не возвращался он, так что дама, ждать его устав, с другим - человеком, к ней относившимся весьма заботливо и нежно - сегодня к вечеру быть вместе сговорилась, и как раз явился тот кавалер. "Дверь мне открой! - стучал он, но, не открывая, она, стихи, сложив, проговорила:
"Сменяющихся лет -
уж целых три я жду,
и ждать тебя устала...
И только в ночь сегодня
Я ложе новое делю..."
Так ему сказала, а он в ответ:
"Лук "адзуса", лук "ма",
лук "цуки", - их много...
Ну что ж... Люби
Его, как я
Любил тебя все эти годы".
Сказал он и собрался уходить, но дама:
"Лук "адзуса"... - Натянешь
иль нет его, но все же...
с начала самого душа
моя, как прежде, тебе принадлежит".
Хоть и сказала так, но кавалер ушел обратно. В большом горе дама за ним вслед побежала, но настигнуть не удалось ей, и у ручья с водою чистой ниц она упала. Там на скале кровью, с пальца взятой, она написала:
"Того, кто не любит,
кто ушел от меня,
удержать я не в силах!
Настал, видно, миг, когда жизнь
Уже исчезнуть должна..."
Написала она, и не стало ее.
(Исэ-моногатари. С. 62-63)
... Во времена давние кавалер в провинции Митиноку познакомился с дочерью одного незначительного человека и, к его удивлению, она показалась ему совсем не такою, какою быть бы должна. Поэтому он:
"Гора любовных мечтаний!"
Ах, если б нашелся
Путь тайный путь к тебе...
Хотел бы узнать я
Сердца тайны её".
Дама была счастлива беспредельно, но...в таком варварском месте, - можно ли было что-либо сделать?
(Исэ-моногатари. С. 51-52)
... Во времена давние кавалер познакомился с дамой, игравшей любовью. Не уверен, что ли, в ней был он, но только:
Если ты не со мной, -
Не развязывай нижней шнуровки,
Хоть и будь ты вьюнком, -
Цветочком, не ждущим
Вечерних теней...
Она в ответ:
Ту шнуровку, что вдвоём
Завязали мы,
Одна я, вплоть до встречи
С тобой, и не сумею,
Видно, развязать!
(Исэ-моногатари. С.68-69)
Из "Гэндзи-моногатари"
"Повесть о Гэндзи" ("Гэндзи-моногатари") - один из самых ранних образцов большого повествовательного жанра, появившегося около 1000 г., когда ничего похожего на реалистический, обладающий детально разработанной фабулой, построенной на бытовом материале роман в мировой литературе еще не было. Автор - Мурасаки Сикибу - прославленная поэтесса и писательница, причислена к тридцати шести гениям эпохи Хэйан. Настоящее имя и точные годы жизни неизвестны, происходила она из знатного рода Фудзивара. Служила в свите императрицы и была ее наставницей в изучении китайской поэзии. Дерево-метла
Основные персонажи:
Гэндзи, 17 лет - сын императора Кирицубо и наложницы Кирицубо
То-но тюдзё - сын Левого министра, брат Аон, первой супруги Гэндзи
Дочь Левого министра (Аон) - супруга Гэндзи
Левый министр - тесть Гэндзи...
Блистательный Гэндзи... Несомненно, имя значительное, но бывает, что и у обладателя оного оказывается немало слабостей, кои, вызывая пересуды, могут умалить его блеск...Правда, Гэндзи старался скрывать от людских взоров, опасаясь, что слух о его шалостях дойдет до будущих веков, закрепив за ним славу неисправимого повесы, но ведь в мире и самое тайное обычно становится явным - воистину злы людские языки. Впрочем, чаще всего он вел себя крайне осмотрительно и степенно, а потому почти ничего замечательного, достойного внимания с ним не происходило....
Имея пока еще чин тюдзё, Гэндзи большую часть времени проводил во Дворце, лишь иногда наведываясь в дом Левого министра.
Разумеется, там возникали иногда подозрения - не слишком ли смятенным был узор на платье, но надо сказать, что Гэндзи вовсе не имел обычной для юношей его круга склонности к вполне заурядному, откровенному любострастию. Зато у него было другое, причем весьма досадное свойство: словно наперекор самому себе вдруг целиком предаваться какой-нибудь безрассудной страсти, нередко побуждавшей его к непозволительным действиям.
Однажды, когда шли долгие беспросветные дожди, а во Дворце были дни Удаления от скверны, Гэндзи совсем перестал бывать в доме министра, и там волновались и досадовали, однако же, продолжали присылать ему заботливо сшитые великолепные наряды и разные другие мелочи, а сыновья министра, желая услужить Гэндзи, частенько наведывались в его дворцовые покои. Один из них, То-но тюдзё, рожденный принцессой крови, сошелся с Гэндзи ближе, нежели другие, он был неизменным участником всех его забав и развлечений, и отношения между юношами установились самые непринужденные. Как видно, То-но тюдзё тоже не пришлось по душе жилище тестя, где лелеяли его безмерно, - он был большим ветреником, охочим до любовных похождений. То-но тюдзё позаботился о том, чтобы его покои в доме Левого министра были убраны как можно роскошнее, и, когда там появлялся Гэндзи, друзья не расставались. Дни и ночи, часы занятий и часы досуга проводили они вместе, причем То-но тюдзё ни в чем не уступал Гэндзи. Он повсюду следовал за ним, и юноши, естественно, привыкли не чиниться друг перед другом, не скрывали друг от друга ничего, что волновало их души, - словом, привязались друг к другу необычайно.
Как-то тихим вечером, когда, не переставая, лил тоскливо-томительный дождь, а во Дворце было безлюдно, Гэндзи расположился в своих покоях, где также стояла непривычная тишина, и, придвинув к себе светильник, рассматривал разные книги. То-но тюдзё, подойдя к стоявшему неподалеку шкафчику, извлек из него разноцветные листки писем, и на лице его отразилось горячее желание немедленно прочесть их, однако Гэндзи не позволил, сказав:
- Разумеется, я покажу тебе отдельные письма, но ведь некоторые просто не подобает показывать.
- Да, но как раз на такие, написанные свободно, мне и хотелось бы взглянуть, - недовольно возразил То-но тюдзё. - Обычных, заурядных писем достает и в переписке столь недостойного человека, как я. Нет, меня интересуют совсем другие письма - либо написанные в порыве досады и полные упреков, либо сочиненные в сумерках и передающие тоску ожидания...
Что ж, скорее всего у Гэндзи не было причин беспокоиться - письма особенно ему дорогие, которые должно тщательно скрывать от чужих глаз, он наверняка запрятал куд-нибудь подальше, а те, что хранились в этом доступном всем шкафчике, вряд ли представляли для него большую ценность.
И вот уже То-но тюдзё разглядывает их одно за другим.
- Какие разные письма, говорит он и наугад спрашивает: - Это от такой-то? А это...- причем иногда угадывает правильно, иной же раз, оказываясь крайне далеким от истины, принимается донимать Гэндзи ревнивыми подозрениями, немало того забавляя, но, отделываясь ничего не значащими словами, Гэндзи так и не раскрывает своих тайн и наконец, отобрав у То-но тюдзё письма, прячет их.
- У тебя самого должно быть полным-полно писем, - говорит Гэндзи. - Вот бы взглянуть на них хоть одним глазком! Тогда бы и я с радостью превеликой открыл для тебя этот шкафчик.
- Вряд ли у меня найдется что-нибудь стоящее, - отвечает То-но тюдзё, затем продолжает:
Я все больше утверждаюсь в мысли, что мудрено отыскать женщину во всем совершенную. Разумеется, вокруг немало достойных особ, на первый взгляд вполне утонченных, владеющих кистью, способных прилично случаю, складно ответить на письмо. Но если попытаешься выбрать истинно совершенную, вряд ли хоть одна выдержит испытание. Слишком уж много у них пороков: чванливы, надменны, на всех смотрят свысока. А бывает, пока воспитывается девушка за занавесями в доме родителей, которые пекутся о ней неустанно, никто и не знает о ней ничего, только слухи о её достоинствах, распространяясь, волнуют сердца. Пока она хороша собой, простодушна, пока светская суета ещё не коснулась её, она стремится усвоить какие-то незначительные навыки от окружающих и, естественно, в чем-то достигает особенных успехов. Домашние обычно замалчивают её недостатки и, приукрашивая достоинства, превозносят их повсюду, и разве можно без всяких на то оснований отнестись к их словам с недоверием - да не может, мол, того быть! - и пренебречь ею? Нет, думаешь: "Ах, неужели?" - и ищешь с ней встречи. И всегда тебя ждет разочарование.
- Тут То-но тюдзё вздохнул, и Гэндзи невольно позавидовал его искушенности, а поскольку кое-что из сказанного совпадало с его собственными мыслями, он, улыбнувшись, спрашивает:
- А разве есть в мире женщины, вовсе лишенные достоинств?
- Наверное, есть, но таким просто никого не удается обмануть. Впрочем полагаю, что женщин никчемных, не вызывающих ничего, кроме презрения, столь же мало, сколь и во всем безупречных, о которых можно сказать: "Вот она, само совершенство!"
Женщина, принадлежащая по рождению своему к самому высокому состоянию, взлелеянная заботливыми родителями, чаще всего сокрыта от чужих взоров, и в ней можно предполагать любые достоинства. Но возьмем женщин среднего состояния - здесь сразу видны присущие каждой свойства и наклонности, потому-то и разобраться в большинстве случаев куда легче. Что же касается женщин из низших слоев, то о них и говорить не стоит, - отвечает То-но тюдзё, причем вид у него такой, словно нет для него в мире тайн, и Гэндзи, подстрекаемый любопытством, спрашивает:
- Что ты имеешь в виду, говоря о состоянии, и кого к какому состоянию должно причислить? Бывает ведь, что человек благородного происхождения по воле судьбы оказывается внизу, ранг имеет невысокий, его и не замечает никто... Или наоборот, какой-нибудь простолюдин, вдруг возвысившись, становится знатным вельможей, начинает кичиться: "Вот, мол, я каков, посмотрите" наполняет свой дом всякими причудами роскоши и о том лишь печётся, как бы не оказаться хуже других. К какому состоянию должно их причислить?
Тут пришли приехавшие во Дворец, дабы прислуживать Государю в дни Удаления от скверны, Главный левый конюший Хидари-но ума-но ками и То-сикибу-но дзо из Церемониального ведомства. А так как оба они большие повесы, да и краснобаи изрядные, То-но тюдзё, словно только их и ждал, сразу же вовлек их в спор о том, кого к какому состоянию причислить должно. И сказано ими было немало такого, что противно слуху.
Как бы высоко ни поднялся человек, если не благородного он рода, люди всё равно будут относиться к нему с предубеждением, - говорит Ума-но ками. - Но бывает и так, что человек безупречного, казалось бы, происхождения, лишившись опоры в мире и потеряв прежнее влияние, оказывается в бедственном положении. Душа его, разумеется, остается благородной, но ему приходится терпеть нужду, а это не может не сказаться на отношении к нему окружающих. Поэтому обоих я отнес бы к среднему состоянию. Или вот люди, называемые правителями, радеющие о делах провинций, - казалось бы, мы имеем дело с вполне определенным сословием, но и там есть свои различия, в нынешние времена можно назвать немало правителей, вполне достойных быть причисленными к среднему состоянию. Право, скороспелому вельможе я всегда предпочту того, кто, не имея ещё звания советника, остановился на Четвертом ранге, но успел заслужить немалое уважение в мире. Часто такой человек и в родовитости не уступает прочим, живет он спокойно, держится с достоинством и впечатление производит самое приятное. Дома у него во всем достаток, дочери содержатся в роскоши и ни в чём не испытывают нужды, из подобных семейств нередко выходят вполне достойные женщины. Известно немало случаев, когда дочь такого человека, поступив на службу во Дворец, оказывалась счастливее более знатных своих соперниц.
- То есть в любом случае должно иметь дело с женщинами из богатых семей, - смеясь, замечает Гэндзи.
- Кто-то другой и мог бы так сказать, но ты...- сердится То-но тюдзё.
- Трудно себе представить, чтобы женщина из семейства не только родовитого, но и влиятельного была чем-то нехороша. Если и встретишь такую, не сможешь сдержать удивления: "Как же её воспитывали?" Зато никто не удивляется, обнаружив, что выросшая в почтенном семействе особа превосходит своими достоинствами других женщин. "Что ж, так и должно быть", - подумает каждый. И вряд ли кто-то станет восторгаться её совершенствами. Впрочем, не мне, ничтожному, судить о высших из высших.
- По-моему, куда больше причин для восторга бывает тогда, когда в каком-нибудь домике за воротами, увитыми хмелем, в уединенном, пустынном месте повстречаешь неожиданно прелестную особу, о существовании которой никто и не подозревает. "Такая - и здесь?" - подумаешь пораженный, и сердце невольно устремится к ней.
Или ещё. Отец - старый, грубый толстяк, брат - безобразнее его свет не видывал... Казалось бы, при всем желании невозможно отыскать в их доме ничего замечательного, и вот где-нибудь в дальних покоях встречаешь женщину с нежной, возвышенной душой, сумевшую достичь редкой утонченности в самых пустяковых навыках и умениях. И даже если таланты её проявляются лишь в какой-нибудь незначительной области, разве может не привлечь к ней внимания сама неожиданность подобного открытия?
- Разумеется, если задаешься целью найти женщину, наделенную только совершенствами и вовсе лишенную недостатков, то такая, может быть, и не подойдёт, но, уверяю вас, расстаться с ней будет непросто....- Говоря это, Ума-но ками бросил взгляд на То-сикибу-но дзо.
"Похоже, что он имеет в виду мою сестру, о которой как раз начинают говорить вы мире", - догадался тот, но промолчал.
А Гэндзи подумал: "И это теперь, когда даже среди высших трудно найти достойную..."
Облаченный в мягкое белое платье, поверх которого кое-как наброшено одно носи, с распущенными шнурками, он полулежит, облокотясь на скамеечку-подлокотник, его лицо, озаренное огнём светильника, невыразимо прекрасно. Вот если бы он был женщиной! Так, для него хоть лучшую из лучших выбери - и та не подойдёт.
Между тем юноши продолжают перебирать разных женщин.
- Увы, так бывает всегда, - говорит Ума-но ками, - даже если речь идёт о женщинах безупречных во всех отношениях. Когда приходится из многих выбирать одну, чтобы, назвав её своей, сделать опорой в жизни, оказывается просто невозможным остановить на ком-то свой выбор. Всем известно, как нелегко найти мужа, который, прислуживая Государю, мог бы стать надёжным столпом Поднебесной, редко у кого есть необходимые для этого достоинства. Как ни мудр человек, никогда не бывает так, чтобы один или двое ведали всеми делами правления. Высшим помогают низшие, низшие склоняются перед высшими - любые дела улаживаются путем взаимных соглашений и уступок. Когда же идёт речь о выборе женщины, которой предстоит ведать делами сравнительно небольшого семейства, то получается, что она непременно должна сочетать в себе множество разных, совершенно необходимых качеств. А ведь чаще всего бывает так, что женщина, преуспевая в одном, в другом проявляет полную неосведомленность. Недаром говорят: "Одно обретаешь...". Трудно отыскать такую, с присутствием которой можно было бы примириться, глядя сквозь пальцы на её недостатки.
Дело вовсе не в том, что нам нравится перебирать женщин, потакая собственному любострастию, Нет, просто каждый хочет найти одну-единственную, способную стать ему надёжной опорой в жизни. В конце концов, всё равно придётся остановить на ком-то свой выбор - от этого никуда не уйдёшь, потому-то и хочется отыскать женщину, если не совершенную, то, по крайней мере не вовсе дурную, которая не требовала бы постоянного внимания и не имела бы неискоренимых пороков. Но, увы, даже это нелегко.
Бывает, что мужчина, полагая для себя невозможным порвать однажды завязанные узы, оказывается соёдиненным с женщиной, которая ему вовсе не по душе. Имя его овеяно славой честного мужа, а в женщине, с ним связанной, предполагают особые душевные качества. И всё же... Поверьте, сколько любовных союзов ни видел я на своем веку, ни один не показался мне безупречным. Я уж не говорю о вас - выше вас нет, какая женщина окажется вас достойной? Но ведь даже в нашей среде, хоть и не скажешь, что выбор невелик...
Женщины молодые, миловидные о том лишь заботятся, как бы какая былинка к ним не пристала. Получишь от такой письмо - слова самые утонченные, строки бегут тончайшей паутинкой, словно кисть едва касалась бумаги, и взволнуешься, конечно. Начнешь мечтать: "Как бы рассмотреть её получше?", но всевозможными уловками тебя заставляют ждать. Когда же удастся приблизиться к ней настолько, чтобы голос её услыхать, она, ловко скрывая свои недостатки, старается говорить как можно меньше, да к тому же так тихо, словно не слова, а вздохи срываются с её губ. Покорённый её скромной женственностью, сблизишься с ней, окружишь заботами, а она окажется ветреницей. Ветреность же должно считать наипервейшим для женщины пороком.
Поскольку важнейшей обязанностью женщины является забота о муже, можно подумать, что ей ни к чему изысканные манеры, умение проникать в душу вещей и по любому поводу высказывать свою чувствительность. Однако же разве лучше, когда женщина, словно простая служанка, постоянно хлопочет по дому с озабоченным выражением лица и волосами, заложенными за уши, совершенно не заботясь о впечатлении, которое производит? Станешь ли ты рассказывать постороннему человеку о том, что произошло на службе, какие новости при дворе и о том или ином семействе, что случилось хорошего, что дурного - словом, обо всём, что поразило зрение, взволновало слух? Разумеется, каждому захочется поделиться с человеком близким, способным выслушать его и понять. А что остаётся мужу такой особы? Он то смеётся сам с собой, то плачет. Вот что-то рассердит его, возмущение просится наружу, но - "что толку ей о том рассказывать?" - подумает и, отвернувшись, улыбается потихоньку своим мыслям или вздыхает тайком, а жена лишь растерянно глядит на него снизу вверх: "Да что это с ним?" Ну, разве не досадно?
Казалось бы, можно взять жену по-детски простодушную, кроткую и самому заняться её воспитанием. Как ни много о ней забот, приятно чувствовать, что старания твои не напрасны... И в самом деле, видя такую женщину рядом с собой, многое ей прощаешь - уж очень мила. Но что делать, ежели придется оставить её на время одну? Наставляешь её как полагается однако даже с самыми простыми повседневными обязанностями не умеет она справиться самостоятельно, ни на что недостает ей разумения, будь то важное дело или какой-нибудь пустяк. Обидно до крайности, да и как положиться на неё? Так вот и мучишься. Напротив, женщина обычно суровая, неласковая может вдруг проявить себя с лучшей стороны.
Ума-но ками говорил так, словно не было для него тайн в мире, но, увы, и он не смог прийти к какому-то определенному заключению и только вздохнул:
− Оставим же в стороне вопрос о происхождении и не будем говорить о наружности. Если женщина не проявляет удручающе дурных наклонностей, если она благоразумна и не строптива, этого вполне достаточно, чтобы мужчина решился остановить на ней свой выбор. Благодари судьбу, если обнаружишь в супруге редкие дарования и душевную чуткость, и не старайся придирчиво выискивать недостатки. В женщине важен кроткий, миролюбивый нрав, а дополнить эти качества внешней утонченностью не так уж и мудрено...
... У-ма но ками, окончательно освоившись с ролью знатока по части женских достоинств и недостатков, продолжает разглагольствовать. "Послушаем, что он ещё скажет", - жадно внимает ему То-но тюдзё, поощряя к дальнейшим рассуждениям.
- Посмотрите, как обстоит дело в других областях. Возьмём, к прим еру, столярное ремесло. Некоторые мастера охотно делают разные вещицы из дерева, вырезают, как им заблагорассудится, но ведь всё это не имеет истинной ценности, так, безделушки, возникшие вследствие мгновенной прихоти вне всяких правил и канонов. Глядя даже на самые вычурные из них, подумаешь: "Да, в этом тоже что-то есть..." - и только. Подобные изделия интересны лишь как дань вкусам времени, не более. Бесспорно, некоторые из них по-своему привлекательны. Но попробуйте их сравнить с вещами по-настоящему прекрасными, изготовленными согласно канонам, с полным пониманием их значения, и сразу поймёте, чем отличается рука подлинного мастера.
В Дворцовых живописных мастерских немало знатоков своего дела, там собраны лучшие рисовальщики. Рассматривая их работы, сразу и не скажешь, кто одарённее. Находятся живописцы, которые, не жалея красок, изображают удивительные, поистине невероятные вещи: недоступную человеческому взгляду гору Хорай, чудовищную рыбу посреди бушующего моря, свирепых зверей Китайской земли, страшных демонов, которых не дано видеть простым смертным. Давая волю собственному воображению, стремятся они поразить людские взоры и им совершенно неважно, что в жизни не бывает ничего подобного.
Но, когда надо изобразить обыкновенные горные склоны с бегущими по ним ручьями, привычные глазу человеческие жилища на фоне простых, но милых сердцу пейзажей, так чтобы невозможно было усомниться в их подлинности, когда надо расположить друг над другом отрешенные от мирской суеты далёкие горные вершины, поросшие густым лесом и не пугающие своей крутизной, перенести на бумагу то, что находится за близлежащей оградой, и всё это сделать в соответствии с канонами - для посредственного художника многое оказывается недоступным, и руку истинного мастера отличишь сразу.
То же и в искусстве каллиграфии. Возьмётся за кисть человек, не особенно глубоко проникший в тайны мастерства, и напишет так, что только диву даёшься: здесь, там - вытянутые линии, какие-то странные завитки... Другой же, строго следуя истинным законам искусства, на первый взгляд вроде бы ничего замечательного и не создаст, но сравните с предыдущим образцом и без труда поймёте, который вышел из-под кисти настоящего мастера.
Так обстоят дела в обыденной жизни. Что же говорить о человеческом сердце? Никогда не стоит полагаться на чувства, преувеличенно пылкие, нарочно выставляемые напоказ. Вот послушайте, что произошло когда-то со мной. Боюсь только, что рассказ мой может показаться вам немного фривольным... - говорит Ума-но ками, подвигаясь ближе к Гэндзи, и тот просыпается...
−Так вот, давным-давно, будучи ещё весьма низкого звания, я вступил в связь с одной милой женщиной. Наружность её была далека от совершенства... и я, к беспутству юности склонный, вовсе не собирался останавливать на ней окончательный выбор. Имея к ней неизменную доверенность, я, тем не менее, не умел ограничиться ею одной и частенько искал развлечения в других местах, заставляя её терзаться от ревности. Она не упускала случая попенять мне за непостоянство, и это мне не нравилось. "Неужели так трудно владеть собой?" - досадовал я. - Будь она снисходительней к моим шалостям..." Так, с одной стороны, меня тяготили её постоянные, иногда совершенно необоснованные подозрения, с другой - я невольно ей сочувствовал. "Что за незавидная судьба - сосредоточить все помышления свои на столь ничтожном муже?" - думал я и старался вести себя благоразумнее. Отличалась же эта женщина тем, что готова была сделать всё, даже то, что выходило за пределы её возможностей, лишь бы мне угодить. Изо всех сил старалась она скрывать свои недостатки, дабы не огорчать меня, стремилась предупреждать любое моё желание. Я предполагал в ней характер властный, деятельный, но она оказалась на редкость кроткой и ласковой, во всём послушной моей воле. Желая сохранить мою привязанность, она постоянно заботилась о своей наружности, надеясь сделать её по возможности привлекательной, и никому не показывалась, дабы не навлечь на меня нелестной молвы, - словом, вела себя в высшей степени благоразумно.
Постепенно привыкнув к ней, я перестал находить её такой уж недостойной, и только её ревнивый нрав по-прежнему удручал меня. И вот пришла мне как-то в голову такая мысль: "Она, несомненно, привязана ко мне и боится меня потерять. Что, если попробовать напугать её - для того лишь, чтобы проучить. Может, это заставит её одуматься, и она перестанет докучать мне своими жалобами. Сделаю-ка я вид, что, устав от её подозрений, готов разорвать наш союз. Если она действительно привязана ко мне, это будет для неё хорошим уроком". Так решив, я стал притворяться, что совсем охладел к ней, когда же женщина, по обыкновению своему, вознегодовав, принялась осыпать меня упрёками, сказал ей следующее: "Если жена обладает вздорным нравом, даже самый прочный союз может распасться, и супруги никогда больше не увидят друг друга. Если вам угодно положить конец нашим встречам, продолжайте преследовать меня неразумными подозрениями. Но ежели вы рассчитываете и далее идти со мной по пути, что лежит перед нами, вам придётся примириться с моими слабостями и, как ни тяжело это, сносить их молча, тем более, что таков удел женщины в этом мире. Если вам удастся превозмочь себя, моя нежность к вам лишь умножится. А когда я выбьюсь в люди и окончательно встану на ноги, вам нечего будет бояться соперниц".
Я говорил с большим воодушевлением, весьма довольный своей находчивостью, но стоило мне замолчать, как она усмехнулась и сердито сказала: "Когда бы речь шла лишь о том, чтобы перетерпеть какое-то время, мирясь с вашим низким, прямо сказать, ничтожным положением и ожидая дня, когда вы, наконец, выбьетесь в люди, это ничуть не волновало бы меня, я могла бы ждать сколько угодно, не высказывая никакого неудовольствия. Но сносить ваше поведение, теша себя несбыточной надеждой, что настанет, наконец, время, когда вы исправитесь, - это выше моих сил, а потому, пожалуй, нам и в самом деле лучше расстаться".
Слова её привели меня в ярость, много неприятного наговорил я ей, а она, не в силах, видно, совладать с собой схватила меня за руку и укусила за палец. Притворившись, что мне очень больно, я стал громко кричать: "Ах, вы ещё и изувечили меня! Как я покажусь во Дворце? Моё звание и так слишком ничтожно! Что поможет мне теперь выдвинуться? Одно остаётся - удалиться от мира!" Затем грозно воскликнул: "Итак, с этого дня между нами всё кончено!"" и бросился вон, но напоследок, потрясая рукой с укушенным пальцем, произнёс:
"Считая по пальцам
Всё, что вытерпеть здесь пришлось мне,
Могу ли сказать,
Что одним этим пальцем исчерпан
Счёт тобой нанесённым обидам?
Теперь вы вряд ли посмеете упрекать меня". Услыхав мои слова, она всё-таки заплакала и ответила:
"Тайно в душе
И сама я вела счёт обидам.
И всё ж не могу
Поверить в то, что навеки
Мы руки должны разнять...".
На самом деле у меня вовсе не было намерения порывать с этой женщиной окончательно, однако долгое время я жил, предаваясь мимолётным утехам, и даже не писал к ней. Но однажды, поздним вечером, когда сеялся унылый не то дождь, не то снег, я, глядя, как придворные, завершив приготовления к Чрезвычайному праздненству Камо, расходятся по домам, вдруг призадумался и понял, что мне-то, кроме как к ней, идти некуда. "Ночевать одному во Дворце неприятно, если же пойти к кому-нибудь из дам, которые ни на миг не забывают о своей утончённости, придётся дрожать всю ночь от холода, любуясь снегом", - подумал я, да и любопытно стало: "Как-то она теперь?" И вот, стряхивая с платья снег, я отправился к ней. Признаюсь, чувствовал я себя весьма неловко, но, в конце концов, решил: "Будь что будет, может, она смягчится, увидев, что я пришёл в такую непогоду". И что же? Смотрю: светильник отодвинут к стене, и озаряет комнату слабым светом, тёплое домашнее платье греется, разложенное на подставке, все занавеси, какие только можно поднять, подняты, словно надеялась она: "Уж этой-то ночью..." "Впрочем, ничего другого я и не ожидал", - самодовольно подумал я, но, увы, самой женщины дома не оказалось. Меня встретили прислужницы, от которых я узнал, что госпожа ещё вечером уехала в родительский дом.
С того дня, как мы расстались, она хранила упорное молчание, я не получал от неё ни любовных стихов, ни писем со значением, у меня даже возникла мысль, что, разочаровавшись во мне, она бранила и попрекала меня нарочно, чтобы ускорить наш разрыв. Правда, никаких доказательств у меня не было, но какая-то смутная тревога постоянно терзала душу, и что же я вижу - совсем, как прежде лежит приготовленное для меня платье, сшитое ещё искуснее, чем бывало, оттенки, покрой - лучшего и желать нечего, сразу видно, что, даже будучи брошенной, женщина не переставала думать обо мне.
"Похоже, что она все-таки не собирается от меня отказываться", - возрадовался я и попытался возобновить наши прежние отношения. Женщина не избегала меня, не скрывалась: "Пусть, мол, помучается", отвечая, не старалась уязвить, но твёрдо стояла на своём: "Я не потерплю измен и согласна встречаться с вами, только если вы остепенитесь и распроститесь с прежними привычками".
Однако же, полагая, что раньше или позже она всё равно уступит, и упорствуя в своём намерении преподать ей урок, я не стал давать никаких обещаний: "Хорошо, дескать, исправлюсь" - и нарочно продолжал вести себя по-прежнему. Женщина тосковала, плакала и в конце концов скончалась. Только тогда я понял, сколь опасны подобные шутки.
Теперь-то я знаю, что именно на такую женщину можно положиться совершенно во всём. Она была мне надёжной помощницей и советчицей в любых делах: и в пустяковых, и в самых мудрёных. Я уже не говорю о том, какой искусной была она мастерицей - с самой девой Тацута могла бы соперничать, да и Небесной Ткачихе вряд ли в чём-нибудь уступила бы. (Мурасаки Сикибу "Повесть о Гэндзи" С. 21-31)
...Настала ночь, а спорящие так и не пришли к единому мнению. Но вот, наконец левые извлекли последний из оставшихся у них свитков - свиток с видами Сума, и сердце Гон-тюнагона затрепетало.
Правые (в тексте - первые) тоже оставили напоследок свой лучший свиток, но что могло сравниться с замечательным творением Гэндзи, этого удивительного мастера, который, очистив сердце от суетных помышлений, сумел в движения кисти вложить сокровенные движения души. Все, начиная с принца Соти, были расстроганы до слез.
Когда Гэндзи был в изгнании, многие печалились и сочувствовали ему, но мог ли кто-нибудь вообразить?... Только теперь, глядя на свиток, люди словно переносились на пустынный морской берег, проникали в мысли и чувства изгнанника. Кисть Гэндзи с величайшей точностью запечатлела место, где жил он долгие годы: никому неведомый залив, дикие скалы... Надписи, сделанные китайскими скорописными знаками и каной, перемежались трогательными песнями, которых не найдешь в настоящих суховато-подробных дневниковых записях, - словом, хотелось смотреть и смотреть без конца. Показанные прежде картины были забыты, и внимание растроганных и восхищенных зрителей целиком сосредоточилось на свитке с видами Сума. Все остальное уже не имело значения, и стало ясно, что победа на стороне левых.
(Мурасаки Сикибу "Повесть о Гэндзи")
Из "Повести о Гэндзи" (о музыке)
Никакими знаниями нельзя овладеть вполне, не отдавая учению всех душевных сил. Поскольку на каждой стезе существуют свои наставники и свои способы обучения, постольку все ученики, усваивая те или иные приемы, могут достичь уровня своих учителей. И здесь не имеет значения, стремятся ли они проникнуть в глубины или предпочитают оставаться на поверхности. Только искусство кисти и игра в го, как ни странно, требуют от человека в первую очередь особой предрасположенности духа. Даже какой-нибудь неуч может научиться неплохо, писать или играть в го, ежели есть к тому у него склонность. Так что же говорить о детях благородных родителей? Среди них еще больше таких, которые, обнаруживая необыкновенные дарования, легко достигают успехов на любом поприще. Покойный государь с удивительным рачением воспитывал своих детей, внушая им знания, приличные полу каждого. Вас же он любил более других, а потому уделял вашему обучению особое внимание, и, как видно, не зря. "Значение книжных премудростей не подлежит сомнению, - изволил наставлять нас государь, - но если говорить о прочем, то прежде всего вам следует овладеть искусством игры на китайском кото кин, а затем освоить продольную флейту, бива и кото со". Остальные придерживались того же мнения, поэтому я всегда считал живопись просто забавой для кисти в часы досуга. Мог ли я предполагать, что вам удалось достичь такого совершенства? Боюсь, что даже прославленные старые мастера разбегутся кто куда, увидев ваше творение. "Ну не дурно ли это?" - говорит захмелевший принц Соти, и Гэндзи вдруг так живо вспоминается ушедший государь, что он не может сдержать слез. Впрочем, не хмель ли тому виною?
На небо выплывает двадцатидневный месяц и, хотя свет его еще не достиг места, где расположились придворные, все вокруг озаряется чудесным сиянием. Распорядившись, чтобы из Книжного отделения принесли музыкальные инструменты, государь вручает Гон-тюнагону японское кото. Ведь что ни говори, а в игре на кото мало кто может с ним сравниться. Принц Соти берет кото со, министр - кин, а бива отдают госпоже Сесё. Отбивать такт поручают придворным, обладающим превосходным чувством ритма. Получается великолепно!
(Мурасаки Сикибу. Повесть о Гэндзи. С. 151-152)
Из "Дневника" Мурасаки Сикибу
...Тринадцатый день Девятой Луны.
На третий день Таданобу и другие служители дворца устраивали пир в честь новорожденного. Начальник Правой стражи преподнес государыне праздничную еду, столик из благовонной древесины аквилярии и серебряные миски. Но я их не успела рассмотреть. Тюнагон Минамото-но Тосиката и советник Фудзивара-но Санэнари преподнесли одежду и постельное белье для новорожденного. И обивка ларца для одежды, и полотно, которым он был покрыт, и ткань, в которую были завернуты сами одежды, и покрывало для столика с подарками - были обычного для таких случаев белого цвета, но, тем не менее, во всем ощущался и собственный вкус. Сдается мне, что остальные приготовления прошли под началом управителя земли Оми-Такамаса.
Высшие сановники сидели в западной галерее восточного крыла, расположившись в два ряда с севера на юг, а места остальных придворных находились в направлении с запада на восток в южной галерее. Ширмы, украшенные белым узором, были обращены лицом наружу и стояли вдоль бамбуковых штор, что отделяли галерею от залы.
(Мурасаки Сикибу. Дневник. С.43-44)
Восемнадцатый день Одиннадцатой Луны.
Следующий день государыня посвятила осмотру полученных накануне даров. Вещи в ларце для гребней были так красивы, что не сказать словами, - не наглядишься. В паре других ларцов были тетради белой узорчатой бумаги с переписанными в них стихотворными собраниями - "Кокинсю", "Госэнсю", "Сюисю" - каждое собрание в пяти тетрадях. Стихи были переписаны Тюнагоном Юкинари в чине дзидзю и монахом Энканом так, что в каждой тетради поместилось по четыре свитка. Обложки были обтянуты превосходным привозным шелком - таким же, из которого были сделаны тесемки. Книги лежали в ларцах сверху. Внизу же находились личные собрания поэтов прошлого и нынешних - таких, как Ёсинобу и Мотосукэ. Книги, переписанные Энканом и Юкинари, были поистине превосходны - так и тянуло взять их в руки. Я никогда не видела, чтобы книги изготавливались с таким тщанием и столь отвечали духу времени.
(Мурасаки Сикибу. Дневник. С. 88)
С Первого по Третий День Первой Луны.
...Однажды государь изволил слушать, как кто-то читал вслух "Повесть о Гэндзи". "Эта женщина читала даже "Анналы Японии". Похоже, она действительно образованна", - промолвил он. Саэмон-но Найси прознала про это и, повторяя, "Она говорит, что очень образованна", разнесла молву по высшему свету, так что я получила прозвище "госпожа Анналы".
Это просто смешно! Даже служанкам в своем доме я стесняюсь показать свои знания. А уж при дворе-то - и подавно!
Когда мой брат, делопроизводитель ведомства церемоний, был еще мальчиком и учился чтению, я приноровилась слушать его. Места, где он запинался или же забывал, я помнила на удивление хорошо, и отец, отдавший книгам все свое сердце, постоянно досадовал: "Какая жалость! Была бы ты мальчиком!"
Однако я то и дело слышала, как люди повторяли: "Даже мужчинам учёность счастья не приносит", и я перестала учиться. Даже иероглиф "единица" толком написать не могу. Так и получилось, что выросла я совсем неграмотной. Что же до книг, которые я когда-то читала, то я совсем забросила их. И все же до меня продолжали доходить обидные мне слова и, беспокоясь о том, что же подумают люди, услышавшие их, я стала делать непонимающее лицо даже при виде написанного на ширме. Когда же государыня попросила меня прочесть кое-что из стихов Бо Дзюйн - она желала узнать побольше о таких вещах - для того чтобы избежать посторонних глаз, мы выбрали время, когда никого вокруг не было, и, начиная с лета позапрошлого года, я тайно читала ей два свитка баллад, хотя и не могу сказать, что я слишком искусна. И государыня тоже скрывала наши занятия, но Митинага с государем все-таки прознали про них и заказали несколько превосходных свитков, которые Митинага преподнес государыне. Но я никогда не слышала, что эта сплетница Саэмон-но Найси догадывается, что государыня просила меня заниматься с ней. Ах, если бы знали, сколько на этом свете злых языков и как много в нем печали!
А сейчас я буду совершенно откровенна. Что бы люди там ни говорили, а я решила все помыслы обратить к будде Амиде и сутрам. Беды этого мира - лишь недолговечная роса и не должно душе заботиться ими и не стоит жалеть сил, дабы прилепиться к праведности. Но ведь если даже и решу отвернуться от мира, еще будут минуты слабости - вплоть до тех пор, пока не вознесусь на облако. Вот и колеблюсь. Но годы подходят. Когда состарюсь, глаза ослепнут, сутры будет читать невмочь и порыв мой ослабнет. Может показаться, что я лишь подражаю людям с чувствами истинно глубокими, но сейчас мысли мои действительно заняты только одним. Разумеется, грешникам вроде меня спастись не так просто. Стоит лишь вспомнить о прегрешениях в прошлых рождениях, и печаль охватывает тебя.
(Мурасаки Сикибу. Дневник. С. 126-128) Из "Записок у изголовья" Сэй Сёнагон
Сэй Сёнагон (Х в.) - писательница, поэтесса. Подлинное имя и даты жизни неизвестны. Родилась в высокообразованной семье, отец и дед были известными поэтами. Служила при дворе, находилась близко к императорской семье. Наиболее ярко ее литературный талант проявился в эссе "Макура-но соси" ("Записки у изголовья"), которое стало образцом для писателей последующих эпох. Известна также как поэтесса, ряд её стихотворений вошли в поэтические антологии. Закончила жизнь буддийской монахиней.
...Забавная сумятица происходит и в те дни, когда ждут новых назначений по службе.
Пусть валит снег, пусть дороги окованы льдом - все равно в императорский дворец стекается толпа чиновников четвертого и пятого ранга с прошениями в руках. Молодые смотрят весело, они полны самых светлых надежд. Старики, убеленные сединами, в поисках покровительства, бредут к покоям придворных дам, и с жаром выхваляют собственную мудрость и прочие свои достоинства.
Откуда им знать, что юные насмешницы после безжалостно передразнивают и вышучивают их?
- Пожалуйста, замолвите за меня словечко государю. И государыне тоже, умоляю вас! - просят они. Хорошо еще, если надежды их сбудутся, но как не пожалеть того, кто потерпел неудачу!..
То, что утончённо - прекрасно
Белая накидка, подбитая белым, поверх бледно-лилового платья.
Яйца белого гуся.
Сироп из сладкой лозы с мелко наколотым льдом в новой металлической чашке.
Чётки из хрусталя.
Цветы глицинии.
Осыпанный снегом сливовый цвет.
Миловидный ребёнок, который ест землянику.
...Мужчины, что ни говори, странные существа. Прихоти их необъяснимы.
Вдруг один, к всеобщему удивлению, бросит красавицу жену ради дурнушки...
Если молодой человек хорошо принят во дворце или родом из знатной семьи, он вполне может выбрать из множества девушек красивую жену себе по сердцу. Предположим, избранница недоступна, так высоко она стоит. Но все равно, если в его глазах она совершенство, пусть любит ее, хотя бы пришлось ему умереть от любви.
Бывает и так. Мужчина никогда не видел девушки, но ему наговорили, что она - чудо красоты, и он готов горы своротить, лишь бы заполучить ее в жены.
Но вот почему иной раз мужчина влюбляется в такую девушку, которая даже на взгляд других женщин уж очень дурна лицом? Не понимаю. Я помню, была одна дама, прекрасная собой, с добрым сердцем. Она писала изящным почерком, хорошо умела слагать стихи. Но когда эта дама решилась излить сердце в письме к одному мужчине, он ответил ей неискренним ходульным письмом, а навестить и не подумал.
Она была так прелестна в своем горе, но мужчина остался равнодушным и пошел к другой. Даже посторонних, брал гнев: какая жестокость! Претил холодный расчет, который сквозил в его отказе...
Мужчина, однако, ничуть не сожалел о своем поступке.
(Сэй Сёнагон. Записки у изголовья. 23-24, 66, 248-249)
Из "Дневника эфемерной жизни" ("Кагэро никки") Митицуна-но хаха
Один из старейших памятников старояпонской литературы. Автор - знатная японка, жившая в 10 веке, отразила в своём дневнике события своей личной жизни, переживания, чувства и размышления на протяжении более двадцати лет.
...В конце девятой луны небо было очень волнующим. Подряд вчера и сегодня дул холодный ветер, сыпал мелкий осенний дождик, навевая трогательные воспоминания. Когда я посмотрела на дальние горы, они были словно покрыты лазурью и выглядели при этом так, "будто там идёт град".
- Хорошо бы, говорила я, - отправиться куда-нибудь на паломничество, любуясь по дороге этими красивыми полями.
Мои дамы сейчас же откликнулись:
- Действительно, как бы это было прекрасно! Давайте отправимся в Хассэ, только на этот раз потихоньку ото всех.
Но я уныло добавила:
- Давайте сначала посмотрим, к каким результатам привело нас прошлое паломничество в Исияма, а уж весной съездим в Хассэ. Думаю, что моя горькая жизнь ещё продлится до тех пор.
Ведь было время:
Рукава мои
От горьких мыслей намокали.
Теперь я мокну Лишь от осеннего дождя.
Это была пора, когда вся моя жизнь казалась мне совершенно бессмысленной. И так, от рассвета до сумерек, прошло двадцать дней. С рассветом я вставала, когда темнело - ложилась; настроенная очень неуверенно, каждый раз думала, что сегодняшний день опять не принесёт мне ничего нового.
Однажды утром я выглянула наружу: на крышах ярко белел иней. Мальчишки в ночных халатах выбежали, очень радостные, и кричали:
- Давайте сотворим заклинание от обморожения!
- Ой, как холодно! Этот иней лучше всякого снега! - закрыв рты рукавами, в таком виде стали просить меня, как хозяйку. Мне очень странно было слышать их бормотание.
Десятая луна тоже прошла в постоянной тоске от чувства одиночества
В одиннадцатую луну было то же самое. Двадцатого числа появился Канэиэ, а потом он не показывался больше двадцати дней. Раза два только были от него письма. И хотя душа моя не успокоилась, я уже устала от мыслей, у меня кончились душевные силы... А тут от Канэиэ принесли удивительно тёплое письмо, где в числе прочего было написано: "Четыре дня у меня тянулось религиозное воздержание. Теперь я думаю, что сегодня буду у тебя". Это было в шестнадцатый день заключительной луны.
Немного погодя, всё небо вдруг нахмурилось, пошёл дождь. Я выглянула наружу и подумала, что вряд ли он рискнёт теперь выехать: всё вокруг потемнело, казалось, наступает ночь. Дождь лил и лил, и мне казалось, что скорее всего он станет помехой для Канэиэ... И в то же время я вспоминала старые времена, когда такой дождь не мешал ему... Заливаясь слезами, переполненная чувствами, отправила я к нему посыльного, написав стихотворение:
Как жаль,
Что ты откажешься приехать, Ведь бог Исоноками, Как меня учили,
Так не поступал.
И когда я ждала, что посыльный вот-вот прибудет обратно, за южной стеной дома, где ставни были закрыты, кто-то как будто появился. Домашние ещё ничего не могли знать, только мне показалось, будто что-то изменилось, и вдруг, распахнулась дверь в спальню, и вошёл Канэиэ. Ливень был в самом разгаре, поэтому звуков было не слышно. Теперь только я услышала громкие голоса:
− Скорее вводи экипаж!
- Хотя ты и сердишься на меня годы и месяцы, - говорил мне между тем Канэиэ, - но за сегодняшний мой приход, я думаю, ты мне должна всё простить. Дело в том, что завтра другое направление для меня будет запретным, а послезавтра у меня начинается религиозное воздержание, так что некоторое время я не смогу приходить, - утешал он меня.
Я подумала, что мой посыльный разминулся с ним, и испытала облегчение. Ночью дождь не кончился, и Канэиэ вернулся к себе, сказав на прощание:
- Вечером приеду опять.
Поскольку другое направление ему было запрещено, я ожидала, что он выполнит своё обещание, но Канэиэ так и не показался.
"Прошлой ночью у меня были гости, а потом было уже поздно, и я не поехал к тебе, а вместо этого читал сутры. Видимо, ты думаешь, обо мне как обычно", - писал он назавтра. После моего затворничества в горах меня прозвали Амагаэру - Дождевою лягушкой - или по-другому - "Монахиня вернулась", я так отвечала на это письмо: "Уж коли не ко мне, то куда же мог поехать ты ещё - то направленье было для тебя запретным...
И боги
Листьев подорожника
Не помогли.
Лягушка понадеялась На обещанье.
(Митицуна-но хаха. Дневник эфемерной жизни. С. 226-230)
Вопросы
1. Чем можно объяснить распространение учения эзотерического буддизма в Японии именно в данный период? В чём особенности этой секты?
2. Назовите первые классические японские романы. Что, как правило, составляло основу их сюжетов?
3. Каковы особенности поэзии хэйанской эпохи?
4. Чем были обусловлены и в чём проявились изменения в восприятии и отражении окружающего мире в искусстве хэйанцев?
5. Почему литературу Хэйан называют "женской"?
6. Что Вы можете сказать о типичных способах проведения досуга аристократией?
7.Насколько глубоко, по-вашему мнению, буддийское мировоззрение влияло на поступки, настроения, ощущения хэйанцев? Проиллюстрируйте это, используя отрывки текстов.
8. Какие критерии предъявлялись к произведениям мастеров хэйанской эпохи: живописцев, музыкантов, каллиграфов?
РАЗДЕЛ IV. КУЛЬТУРА ЯПОНИИ В ЭПОХУ РАННЕГО И ЗРЕЛОГО СРЕДНЕВЕКОВЬЯ (XII -XVII ВВ.)
Период Камакура (1185-1333 гг.) открывает в истории Японии эпоху сёгуната, особого политического режима, просуществовавшего в стране до 1868 г. Ставка первого военного правителя - сёгуна рода Минамото и дал название этому периоду. Следующим кланом, поставлявшим сёгунов, был род Асикага. Это имя носит время с 1392 по 1568 год, иначе обозначаемое как период Муромати (ставка новых сёгунов, район совр. Киото). Номинальным главой государства, верховным жрецом синтоизма оставался вплоть до окончания сёгуната император и попыток свержения правящей династии не наблюдалось.
Это было время, когда на арену вышло новое сословие - воинов (буси или самураев) с их интересами и идеалами. На культурные процессы существенное влияние оказали и бесконечные междуусобные войны (особенно во второй половине эпохи), и рост городов, сопровождавшийся развитием городской светской культуры, и первые контакты с европейцами. Широкое распространение среди интеллектуальной элиты и самураев нового течения в религии- дзэн-буддизма - во многом определило дальнейшее развитие самобытного японского искусства.
Из "Записок от скуки" Кэнко-Хоси
Кэнко-хоси - монашеское имя Урабэ Канэси (1283-1350), в молодости он 20 лет прослужил при дворе, затем постригся в монахи, но продолжал заниматься литературой. "Записки от скуки" написаны им в монашеской хижине, которую он построил себе у подножия горы в провинции Ига.
...Мужчина, который не знает толк в любви, будь он хотя семи пядей во лбу, - неполноценен и вызывает такое же чувство, как яшмовый кубок без дна. Это так интересно - бродить, не находя себе места, вымокнув от росы или инея, когда сердце твое, боясь родительских укоров и мирской хулы, не знает и минуты покоя, когда мысли мечутся то туда, то сюда; и за всем этим - спать в одиночестве и не единой ночи не иметь спокойного сна!
При этом, однако, нужно стремиться к тому, чтобы всерьез не потерять голову от любви, чтобы не давать женщине повода считать вас легкой добычей.
.....
Если бы жизнь наша продолжалась без конца, не улетучиваясь, подобно росе на равнине Адаси, и не уносясь, как дым над горой Торибэ, ни в чем не было б очарования. В мире замечательно именно непостоянство. Посмотришь на живущих - нет никого долговечнее человека. Есть существа вроде поденки, что умирает, не дождавшись вечера, и вроде летней цикады, что не ведает ни весны, ни осени. Достаточно долог и год, если его прожить спокойно.
Если ты жалеешь, что не насытился жизнью, то, и тысячу лет прожив, будешь испытывать чувство, будто это был сон одной ночи. Что станешь делать в мире бесконечной жизни, дождавшись, когда облик твой станет безобразным! "Если жизнь длинна, много примешь стыда". Поэтому лучше всего умереть, не дожив до сорока лет.
Когда переступаешь этот возраст, перестаешь стыдиться своего вида; стремясь смешаться с толпой, на закате дней печешься о потомках, хочешь жить до тех пор, когда увидишь их блестящее будущее; лишь мирскими страстями одержима твоя душа, а сам ты перестаешь постигать очарование вещей - это ужасно.
(Кэнко-Хоси. Записки от скуки. С. 214)
Из "Непрошенной повести" Нидзё
У этой книги удивительная судьба. Созданная в самом начале 14 столетия придворной дамой, она пролежала в забвении без малого семь веков и только в 1940 г. была обнаружена в недрах дворцового книгохранилища.
...Государыне предстояло разрешиться от бремени в восьмую луну. В ожидании родов она переехала в Угловой павильон. Во дворце все очень тревожились, ибо государыня была уже не так молода и к тому же предыдущие роды проходили у нёе тяжело, неудачно. Поэтому служили молебны, непрерывно возносили молитвы, общеизвестные и самые сокровенные; молились целителю Якуси во всех его семи ипостасях, богу Фугэну, продлевающему жизнь, защитнику веры Конгододзи, богу Айдзэну и Пяти Светлым богам - Фудо, Гундари, Конго-яся, Годзандзэ и Дайтоку. По заведенному обычаю, молебны богу Фудо совершались на средства края Овари, но на сей раз мой отец, правитель Овари, пожелал проявить особое усердие и взял на себя также устройство молебнов богу Конгододзи. Для заклятия злых духов во дворец пригласили праведного монаха из храма Вечная Обитель - Дзедзюдзи.
Двадцатого числа начался переполох - начались роды. Мы ждали, что ребенок вот-вот родится, но миновал день, другой, третий... Не описать всеобщего беспокойства! Тут сообщили, что состояние роженицы, непонятно почему, внезапно резко ухудшилось. Доложили об этом государю, он распорядился, чтобы заклинатель творил молитвы в непосредственной близости от роженицы, как можно ближе к ней, отделенный только переносным занавесом. Кроме него к государыне привезли праведного священника из храма Добра и Мира, Ниннадзи, он расположился совсем рядом, с внутренней стороны занавеса.
- Боюсь, она совсем безнадежна...- обратился к нему государь.- Что делать?! - Будды и бодхисатвы властны, изменять даже закон кармы, они торжественно в том поклялись, - ответил ему святой отец. Ни о чем не тревожьтесь, все завершится благополучно! - И он начал читать молитвы. Одновременно по другую сторону занавеса заклинатель молился перед рисованным изображением бога Фудо - если не ошибаюсь, то было прославленное изображение, к которому взывал праведный монах Сёку, когда бог Фудо, воплотившись в него, сохранил ему жизнь. Перебирая четки, заклинатель вещал:
Каждого, каждого карма ведет,
Судьбы изначальной нить.
Много превратностей в жизни ждет
Но карму как изменить?
Ты в моленьях усердье удвой, утрой,
О спасенье вечном радей -
И тогда заслужишь в жизни земной
Перемену кармы своей!
- С детских лет я проводил в молитвах все ночи, - продолжал заклинатель, - а, возмужав, долгими днями подвергал свою плоть суровым испытаниям. Стало быть, светлый бог не может не внять моим молитвам! - говорил он, и казалось, государыня вот-вот разродится, а заклинатель еще усерднее раздувал ритуальный огонь, так что клубы дыма вздымались к небу...
(Нидзё. Непрошенная повесть. С. 25-26)
Об одежде
...Я сопровождала государя и ехала с ним в одной карете. На этот раз я надела тройное длинное одеяние - цвет изменялся от желтого к светло-зеленому - и поверх еще одно из легкого алого шелка на лиловом исподе, а так как после назначения наследника все женщины при дворе стали носить парадную китайскую накидку, я тоже набросила поверх моего наряда парадное красное карагину...
...С наступлением утра послали людей за Сайгу - карету, слуг, стражников. Для встречи с Сайгу государь оделся с особым тщанием: надел светло-желтый кафтан на белой подкладке, затканный цветочным узором, сверху - длинное бледно-лиловое одеяние с узором цветов горечавки, и такого же цвета, только чуть потемнее, хакама (разновидность шаровар. - Сост.), тоже на белой подкладке, все густо пропитанное ароматическими снадобьями...
Вечером прибыла Сайгу. Встреча состоялась в покое на южной стороне главного здания. Повесили занавеси тусклых, серых тонов, поставили ширмы. Перед тем, как встретиться с Сайгу, госпожа Омияин послала к государю прислужницу, велев сказать: "Пожаловала прежняя жрица богини Аматэрасу. Соблаговолите и вы пожаловать и поговорить с ней, без вас беседа не будет достаточно интересной!" - и государь тотчас же пришел. Как обычно, я сопровождала государя, несла за ним его меч. Госпожа Омияин, в темно-сером парчовом монашеском одеянии с вытканными по нему гербами, в тёмной накидке, сидела у низенькой ширмы таких же тёмных тонов. Напротив, роскошное тройное красное косодэ принцессы на лиловой подкладке и поверх него синее одеяние были недостаточно изысканны. Её прислужница - очевидно, ее любимица - была в пятислойном темно-лиловом кимоно на светло-лиловой подкладке, но без парадной накидки...
(Нидзё. Непрошенная повесть. С. 66-67)
Отрывки из произведения Камо-но Тёмэй "Записки из кельи" ("Ходзёки")
Представитель лагеря побежденных (столичной аристократии), он стал в старости отшельником. Крушение хэйанской эпохи и бедствия, связанные с борьбой за власть в стране воспринимал как проявление общего закона жизни: всё течёт, всё изменяется.
Из второй части первого раздела
С той поры, как я стал понимать смысл вещей, прошло уже более чем сорок весен и осеней и за это время постепенно накопилось много необычного, чему я был свидетелем.
Пожар
Было это давно; как будто в годы Ангэи, в 28 день четвертой луны (1177). В неспокойную ночь, когда неистово дул ветер, около пяти часов вечера в юго-восточной части города начался пожар и распространился до северо-западной стороны...
При дующем во все стороны ветре огонь, переходя то туда, то сюда, развернулся широким краем, будто раскрыли складной веер. Дома вдалеке заволакивались дымом, вблизи всюду на земле стлалось пламя...
Люди же среди всего этого...могли ли они еще сохранить свой здравый рассудок? Одни, задохнувшись в дыму, падали наземь; другие, объятые огнем, умирали на месте; третьи..., пусть сами кой-как и спасались, - но имущество вынести не поспевали, так что все драгоценности, все сокровища так и превращались в пепел. А сколько все это стоило?
В тот раз домов высших сановников сгорело шестьдесят, а сколько других - и число неизвестно! Говорят, всего по всей столице число сгоревших построек достигало одной ее трети, мужчин и женщин погибло несколько тысяч, а коней и волов - им и конца не знали!
Средь всех людских забот, вообще таких бессмысленных, поистине самая бесплодная, это - озабочивать свое сердце, тратить сокровища, с тем, чтобы построить себе жилище в этой ненадежной столице...
Из третьей части первого раздела
Вот какова горечь жизни в этом мире, вся непрочность и ненадежность и нас самих, и наших жилищ. А сколько страданий выпадает на долю нашего сердца в зависимости от отдельных обстоятельств, в соответствии с положением каждого - этого не перечесть!
Вот люди, которые сами - бедняки и живут по соседству с домом богатых: каждое утро уходят они, каждый вечер приходят крадучись, так как стыдятся своего неприглядного вида. Посмотришь, как их жены и дети, все домочадцы завидуют этим богатым; послушаешь, как те из богатого дома их не ставят ни во что, - и вся душа поднимается и ни на мгновение не приходит в покой!
Вот люди, что живут в городской тесноте: приключится вблизи их пожар, - не избежать беды и им; а вот люди, что живут на окраинах: в сношениях с городом у них так много неудобств; к тому же постоянно случаются нападения воров и разбойников.
У кого могущество, - тот и жаден; кто одинок, - того презирают; у кого богатство, - тот всех боится; кто беден, - у того столько горя; на поддержке других, - сам - раб этих других; привяжешься к кому-нибудь, сердце будут полонено любовью; будешь поступать как все, - самому радости не будет; не будешь поступать как все, - будешь похож на безумца. Где же поселиться, - каким делом заняться, чтобы хоть на миг найти место своему телу, чтобы хоть на мгновенье обрести покой для своей души?
(Кано-но Тёмэй "Записки из кельи")
Из "Хэйкэ-моногатари" ("Повесть о Тайра")
Автор неизвестен, очевидно фольклорное происхождение (от гунки - былинного эпоса периода междуусобиц и выхода на историческую арену нового военно-служилого сословия - буси). Позже неоднократно подвергалось литературной обработке. Одно из самых популярных произведений средневековой японской литературы.
Смерть правителя-инока (Киёмори)
...Вскоре после этих событий все воины Сикоку присоединились к Митинобу Кавано. Даже тандзо, наместник Кумано, уж, на что был обласкан семейством Тайра, и тот отвернулся от них и, по слухам, перешел на сторону Минамото. Весь Восток и весь Север отложился от Тайра. На Западе и на юге дело кончилось тем же. Одна за другой доходили в столицу тревожные вести о бунтах и восстаниях, угрожая великой смутой, заставляя сердца сжиматься от страха. "Миру угрожает скорая гибель!" - горевали и сокрушались не только отпрыски дома Тайра, но и все люди с сердцем и совестью.
В двадцать третий день той же луны вельможи собрались на совет. Князь Мунэмори доложил:
− Мы посылали воинов усмирить Восточные земли, но они вернулись ни с чем. Нужно снова отрядить туда войско. Я, Мунэмори, сам поведу отряды!
− Прекрасно! - согласились вельможи, раболепностараясь ни в чем не перечить Тайра.
Высочайшим указом велено было всем благородным и знатным, имевшим воинский чин и владевшим искусством стрельбы из лука, выступить на усмирение Севера и Востока...
В двадцать седьмой день той же луны, когда войско уже готовилось покинуть столицу, Правитель-инок внезапно заболел, и поход отложили. На следующий день разнесся слух, что болезнь его необычна. "Это неспроста!" - шептались в Рокухаре и повсюду в столице.
С того дня, как Правитель-инок заболел, он даже капли воды не мог проглотить. Тело охватил такой жар, словно Правитель-инок горел в огне. Так нестерпим был жар, что никто не мог подойти к ложу... Он ничего не говорил, - только стонал... Видно было, что болезнь сия необычна. Начерпали воды со Святой Горы Хиэй из колодца Тысячерукой Каннон, налили в каменный водоём и Киёмори погрузился в него, дабы остудить жар, но вода забурлила, закипела и вскоре вся испарилась. Тогда, чтобы облегчить его муки, стали поливать его из бамбуковых трубок, но вода шипела, как будто падала на раскаленный камень или железо, и вовсе не достигала тела больного. А те струи, что всё же касались тела, превращались в огонь и пылали; черный дым заволок все покои, пламя, крутясь, вздымалось высоко к небу.
В древности преподобный Ходзо, настоятель Великого Восточного храма Тодайдзи, отправился проведать свою матушку во владения царя Эммы, властелина подземного мира, где она пребывала после своей кончины. Преисполнившись сочувствия к его сыновнему благочестию, царь Эмма приказал одному из служителей преисподней проводить монаха в ад Раскалённый; монах вошёл в железные ворота, а там пламя, как хвост кометы, вздымалось ввысь, на несколько тысяч ри... Точь-в-точь так же выглядели теперь покои князя Киёмори!
Госпоже Ниидоно, супруге Правителя-инока, приснился сон - поистине страшное сновидение! Снилось ей, будто в ворота въезжает карета, вся охваченная огнем. Карету окружают служители ада с бычьими и конскими мордами, а на передке кареты виднеется железная доска, и на ней написан один-единственный знак "Без...".
"Откуда эта карета?" - спрашивает Ниидоно во сне, и ей отвечают: "Она прибыла за Правителем-иноком Тайра из ведомства царя Эммы!" "А что это за доска?" - спрашивает Ниидоно, и ей отвечают: "За грех сожжения священной статуи будды Вайрочаны в Южной столице земного мира Правитель-инок будет ввергнут в ад Безвозвратный - так решено в судилище Эммы. Иероглиф "Без.." уже написан, а слово "возвратный" - ещё нет!" Испугалась Ниидоно, вся покрылась холодным потом, а когда она поведала свой сон людям, у всех от страха волосы встали дыбом.
В синтоистские и буддийские храмы, известные чудодейственной силой, разослали щедрые пожертвования - золото, серебро, всевозможные драгоценности, вплоть до коней, сёдел, панцирей, луков со стрелами и мечей, - чтобы там возносили молитвы во здравие Правителя-инока, но молитвы не помогали. Сыновья и дочери собрались у ложа больного, горюя и плача, но видно было, что моленья их тщетны.
Во второй день второго месяца високосного года Ниидоно, превозмогая палящий жар, приблизилась к ложу Киёмори и горько плача сказала:
"Если есть у тебя какое-нибудь желание, и ты в состоянии с мыслями собраться, соизволь его высказать! Ведь надежд с каждым днем все меньше и меньше".
Правитель-инок, обычно столь величавый, теперь на смертном одре так страдал, что, только, еле дыша, прошептал:
" Со времен годов Хогэн и Хэйдзи я не раз усмирял ослушников государя и за то сверх меры осыпан милостями трона. С благоговением скажу - я стал дедом самого императора и первым его министром. Мне нечего больше желать на свете! Лишь об одном жалею - что не довелось мне увидеть отрубленную голову Ёритомо, жителя края Идзу! Только это мешает мне умереть со спокойной душою! После смерти моей не нужно никаких панихид! Не нужно ни храмов строить, ни часовен! Но сейчас же отправьте войска в Камакура, отрежьте голову у Ёримото и повесьте ее на моей могиле! Вот мое желание".
На четвертый день той же луны устроили дощатый настил, облили водой, и Киёмори катался по этим доскам, чтобы как-нибудь облегчить невыносимые муки, но и это не смягчило его страдания. Так, корчась в нестерпимых мучениях, он, в конце концов, умер...
(Повесть о доме Тайра. С. 288-291)
Краткое содержание и композиционная схема пьесы Дзэами Мотокиё Бо Лэтяня
Дзэами Мотокиё - сын и продолжатель основоположника классического театра Но Каннами. При нем театр Но стал вершиной искусства эпохи Муромати.
Знаменитый китайский поэт Бо Лэтянь еще при жизни снискал огромную популярность не только у себя на родине, но и в Японии. Как гласит предание, звуки его стихов заворожили страну, где "солнца источник", и заставили все свое родное, национальное отступить на задний план. Строфы Бо Лэтяня почти совсем заглушили тихий рокот японских танка, и японские боги решили сами вступиться за родную поэзию и показать гордому китайцу, что поэтическое чувство и искусство в стране, где "солнца источник" - не слабее и не ниже, чем в Китае. И вот они лицом к лицу с гордым Бо Лэтянем сразились на сцене поэтического искусства и устыдили его, одержав победу над ним его же оружием - поэзией, а после того как устыдили, сказали: "иди назад и знай, что ни один чужеземный поэт не заставит умолкнуть голос японской поэзии, пока есть еще сила у японских богов!" - так говорит поэтическое предание, превращенное Дзэами в театральное действо.
Пьеса Бо Лэтянь
Японская лирическая драма
Действующие лица:
Бо Лэтянь - знаменитый танский поэт.
Старый рыбак, затем - Бог Сумиёси
Отрок - спутник старого рыбака
Композиционная схема пьесы
Пролог
Действие первое (одна сцена)
Запев о начале пути и о самом пути в Японию. Прибытие в Японию.
Действие второе (три сцены).
Представление главного героя публике и изложение поручения разведать, "каковы умы и сердца у японцев".
Сцена первая:
Описание картины природы.
Сравнение природы Японии и Китая.
Описание Китая
Сцена вторая:
Диалог Бо Лэтяня с рыбаком, взаимное ознакомление, первая завязка.
Подготовка столкновения в разговоре о том, что более всего любят в каждой стране.
Первая фаза столкновения, состязание китайца и японца в сложении стихов.
Сцена третья:
Завязка второй фазы столкновения. Бо Лэтянь пытается узнать, кто же такой этот старик-рыбак.
Вторая фаза столкновения, Бо Лэтянь терпит поражение в состязании со стариком в сложении песен.
Апофеоз второй фазы. Бо Лэтянь убеждается в поэтическом превосходстве Японии над своей страной.
Эпилог
Действие третье (одна сцена)
Подготовка к танцу Бога Сумиёси.
Танец.
Заключительная песнь хора, воспевающего бога Сумиёси и его победы над Бо Лэтянем.
О чайной церемонии
Чай завезли в Японию из Китая в VII веке. В Китае его ценили как лекарственное растение, помогающее от усталости, болезни глаз, ревматизма, потом - как утонченное времяпровождение. Но такого культа чая, как в Японии, пожалуй, не было ни в одной стране. С чайной церемонией японцев познакомил японский монах Эйсай (1141-1215), который проповедовал дзэн, основав монастырь в самурайской резиденции Камакура и в Киото при поддержке самого императора.
В самурайских кругах в XVII веке вошла в моду игра - "чайное соревнование". Чай привозили из разных мест. Выпивая чашку чая, участники должны были определить его родину. С тех пор чай полюбился японцам, чаепитие вошло в обычай. Появились знаменитые чайные плантации, вроде той, о которой писал Кавабата, - в районе Удзи возле Киото. И теперь лучшими сортами считается чай, собранный в Удзи или в Сидзуока.
Японцы уверовали: "Вкус чая и есть вкус дзэн". То и другое очищает душу и тело. С XV века японские монахи осваивают технику чайного ритуала, в XVI веке она достигает вершины. Одним из первых изложил суть тя-но ю (искусства чая) Мурата Сюко (1423-1502). Это он ввел японскую чайную утварь. До него ею пренебрегали, предпочитая китайскую. Но Сюко, долгие годы практиковавший дзэн, увидел скрытую красоту простой чайной утвари, постигаемую глубинами души.
В год кончины Сюко родился мастер Такэно Дзёо (1502-1555). Кажется, он за тем и родился, чтобы продолжить путь Сюко. Дзёо считал, что дорогостоящие, ценные вещи лишь отвлекают внимание, мешают сосредоточиться, противоречат духу дзэн: "для истинного чая не нужна утварь"... Предметов должно быть как можно меньше. Он же показал красоту "естественного беспорядка", "красоту безыскусного" вроде рассыпанной у очага золы. К этой кажущейся небрежности, неупорядоченному порядку трудно привыкнуть европейцу. Лишь постигнув изящество Пустоты, он ощутит благость Покоя чайной церемонии.
Учеником Дзёо был прославленный мастер Сэн-но Рикю (1521-1591), придавший чайной церемонии тот вид, который она сохраняет до сих пор. Это Рикю ввел стиль ваби, охарактеризовав его словом со - грубоватость, простота. Рикю уменьшил размер чайной комнаты от 6 до 2 татами, сделал низкий вход, как в рыбачьих хижинах... - 60 см в высоту и в ширину. Тот, кто входил, должен был склониться, "оставив меч за порогом". Рикю изменил форму ниши- токонома, сделал ее глубже, приглушил освещение. Ниша чайной комнаты располагается как раз напротив входа, и свиток, камень или цветок сразу бросаются в глаза, настраивая гостя на определенный лад. Для того мастер и придал чайной утвари стиль ваби, простоты и естественности, чтобы внешний блеск, замысловатый узор не отвлекали внимания на себя. Зато каждая придуманная им вещь неповторима.
Мастера чайной церемонии предпочитали иметь дело с простыми формами: вещь сама по себе ведёт ум дальше, она как бы вовсе исчезает из поля зрения, выполнив свою роль, возбудив ёдзё - сверхчувство. Нет ни объекта, ни субъекта в мире "единого сердца". Мастер начинает ощущать вещь, как ощущает мать свое дитя под сердцем. Идут сердечные токи, без помех, от одного к другому, соединяя все между собой. Гости, хозяин, чайная утварь - единый организм, подчиненный единому ритму.
Мастера Японии искали не правильные пропорции, не идеал прекрасного, скажем, принцип золотого сечения, а стремились к созданию атмосферы беспрепятственного общения, согласия, естественности.
В атмосфере тишины, покоя, благожелательности человек ощущает себя свободно, не скован правилами, даже правилами этикета. Высшее проявление этикета - его отсутствие, когда все происходит само по себе.
Наверно, ваби отвечало самурайскому духу. К Пути чая самураи приобщились при сёгуне Асикага Ёсимаса. Сам бесстрашный Ода Нобунага, покоритель мятежников, был почитателем чая: строил чайные дома, собирал чайную утварь по всей стране и устраивал чайные церемонии...
... Существуют различные школы тя-но ю. Характер чайной церемонии во многом зависит от повода для встречи и от времени года. Мужчины одеваются в однотонные шелковые кимоно с тремя или пятью фамильными гербами и тоже белые таби..., женщины - в строгие кимоно с фамильным гербом и тоже в белые таби. У каждого небольшой складной веер.
Гости (как правило, пять человек) сначала в сопровождении хозяина следуют по дорожке родзи (земля росы) сквозь полумрак сада. Чем ближе к чайному дому (сукия), тем более отдаляются от суетного мира. Подойдя к небольшому бассейну с прозрачной водой, омывают руки и рот. Вход в чайный дом низкий, и гостям приходится чуть не вползать, смиряя свой нрав.
Небольшой по размеру чайный дом разделен на три части: тя-сицу (чайная комната), ёрицуки (комната ожидания) и мидзу-я (подсобное помещение).
"Низко наклоняясь, один за другим, они проходят в дверь, оставляя обувь на специальном камне. Последний из вошедших задвигает дверь. Хозяин появляется не сразу. Гости должны привыкнуть к освещению комнаты, внимательно рассмотреть картину в токонома, оценить утонченную прелесть единственного цветка, внутренне почувствовать, угадать подтекст церемонии, предлагаемый хозяином. Если в токонома помещен свиток каллиграфии, исполненный методом хихаку, то и роспись чашки будет отмечаться такими же свойствами. Отзвуком нежных линий осенних трав в букете окажется тонкая изысканность рисунка на керамическом блюде типа нэдзумисино.
Только после того как гости освоились с обстановкой, появляется хозяин и глубоким поклоном приветствует гостей, молча садится напротив них, у жаровни, над которой уже заранее подвешен котелок с кипящей водой. Рядом с хозяином на циновке расставлены все необходимые предметы: чашка (самая драгоценная реликвия), коробочка с порошком зеленого чая, деревянная ложка, бамбуковый венчик, которым сбивают чай, залитый чуть остуженным кипятком. Тут же стоят керамические сосуды - для холодной воды, для ополаскивания и другие предметы; все старинное, но безукоризненно чистое, и только ковш для воды да льняное полотенце новые, сверкающие белизной".
Входя в чайную комнату, где стоит жаровня для чайника, гость становится на колени перед токонома и вежливо кланяется. Затем, держа перед собой складной веер, выражает восхищение висящим в нише какэмоно (свитком). Закончив осмотр, благодарные гости садятся и приветствуют хозяина. Все стадии ритуала проходят в строгом порядке. Присев, гости приступают к сладостям. Затем хозяин приглашает их в сад. О начале церемонии возвещает гонг - пять и семь ударов (заметьте, размер танка).
После гонга гости покидают сад и возвращаются в чайную комнату. В комнате теперь светлее, отодвинута бамбуковая штора за окном, а вместо какэмоно в нише - ваза с цветком. Хозяин вытирает чайницу и ложку специальной тканью - фукуса - и моет мешалочку в горячей воде, которую наливает из чайника ковшом. Затем кладет три ложки порошкообразного зелёного чая в чашу, заливает ковшом горячей воды и взбивает чай мешалочкой, пока он слегка не загустеет. Крепкий зеленый чай - кои-тя (а именно с него в былые времена начиналась церемония) приготавливался из молодых листьев чайных кустов в возрасте от двадцати до семидесяти лет и более. Главный гость кланяется, ставит чашу на ладонь левой руки, поддерживая правой. Сделав небольшой глоток, оценивает вкус чая; делает еще несколько глотков, вытирает пригубленное место специальной бумагой и передает чашу следующему гостю, который после нескольких глотков отправляет ее дальше, пока, пройдя по кругу, чаша не вернется к хозяину.
(Григорьева Т.П. Красотой Японии рождённый. Т. 1. С. 139-144)
Кёгэн (фарс)
"Женщина, вымазавшаяся тушью"
Действующие лица:
Д а й м ё
Ж е н щ и н а
С л у г а
Д а й м ё. Я прославленный даймё из дальних мест. Надолго задержался я в столице, зато все тяжбы разрешены в мою пользу, и новых земель даровано мне немало. Это ли не удача! Позову слугу Таро и порадую его. Эй, Таро, где ты?
С л у г а. Здесь.
Д а й м ё. Где здесь?
С л у г а. Да тут, перед вами.
Д а й м ё. Позвал я тебя вот зачем. Долго мы с тобой пробыли в столице, зато все тяжбы благополучно разрешены в мою пользу, и новых земель даровано мне видимо-невидимо. Это ли не удача?
С л у г а. Уж верно, удача, как вы изволите говорить.
Д а й м ё. А потому на днях отправляемся мы с тобой в обратный путь, на родину. Не знаю, когда ещё доведётся мне встретиться с моей возлюбленной, вот и надумал навестить её сегодня и попрощаться. Что ты скажешь на это?
С л у г а. Это вы хорошо придумали. Д а й м ё. Тогда не будем время терять. И ты со мной пойдёшь.
С л у га. Слушаюсь, ваша милость!
Д а й м ё. Ну, пошли, пошли!
С л у г а. Иду, иду.
Разговор в пути.
Д а й м ё. А на родине-то нас с тобой ждут со дня на день, наверно, слыхали про наши удачи.
С л у г а. Уж как не ждать. Ваша милость, за разговором-то мы и не заметили, как пришли. Я доложу о вашем приходе, а вы тут подождите.
Д а й м ё. Ладно.
С л у г а. Есть ли кто дома? Мой господин самолично к вам пожаловать изволил.
Ж е н щ и н а. Вот не ожидала! Слуга Таро, да неужели сам господин пожаловал?
С л у г а. Да, сам.
Ж е н щ и н а. Чудо! И каким это ветром вас занесло? Совсем меня забыли, а я в тревоге за вас измучалась вся.
Д а й м ё. И то правда, давненько я у тебя не был. Но, как я вижу, ты, моя милая, в полном здравии и благополучии, а это для меня важнее всего. Эй, Таро, не рассказать ли ей о наших делах?
С л у г а. Что же, ваша милость, расскажите.
Ж е н щ и н а. Уж не случилось ли чего с вами? Говорите скорей!
Д а й м ё. Не беспокойся, ничего со мной не случилось. Ты сама знаешь, как давно живу я в столице, зато все тяжбы мои благополучно разрешены, и потому в скором времени отбываю я на родину. А сегодня пришел проститься с тобой.
Ж е н щ и н а. Что вы говорите? Неужели вы уезжаете домой? И неизвестно, когда доведется нам встретиться снова... Горе мне, горе. (Ставит около себя чашечку с водой, смачивает глаза и делает вид, что плачет).
Д а й м ё. Мне понятно твоё горе. Но запасись терпением. Вернувшись на родину, я сразу же пришлю за тобой гонца.
Ж е н щ и н а. (плачет). Нет! Не верю я! Стоит вам вернуться на родину - и забудете вы меня. От одной мысли об этом слёзы душат меня.
С л у г а. (к зрителям). Да что же это такое? Я думал, она и правда плачет, а оказывается, просто глаза водой смачивает. Ах, негодница! Ваша милость, послушайте меня...
Д а й м ё. Что тебе?
С л у г а. Я вижу, вы ей верите, думаете, она и вправду плачет. А она вас обманывает, водой глаза смачивает, а не плачет.
Д а й м ё. Не может этого быть! Разлука со мной - вот причина её слёз, а ты такую напраслину на неё возводишь.
Ж е н щ и н а. О, куда же вы исчезли? Ведь и так встретились ненадолго. Идите ко мне!
Д а й м ё. Ах, это всё Таро. Сказал, что дело у него какое-то, а оказалось - глупости.
С л у г а. Да что же это такое? Она знай воду льёт, притворяется, а он будто слепой. Ага, придумал! Докажу, что я прав! Подставлю ей вместо чашечки с водой тушечницу. (Заменяет чашку с водой тушечницей.)
Ж е н щ и н а. О, как горько, как грустно мне! ... А я-то мечтала ни на миг не расставаться с вами, но, увы, и пришел час разлуки. Ах, сердце мое не выдержит этого горя.
С л у г а (к зрителям). Вот потеха-то! Даже не заметила, как я тушечницу подставил, теперь тушью по лицу мажет. Ну и рожа! Смотреть страшно! Ваша милость...
Д а й м ё. Что опять тебе?
С л у г а. Вы не хотели верить мне, а я взял да и поставил ей вместо воды тушь. Взгляните на неё.
Д а й м ё. Да, ты прав оказался! Ах, как я обманут! Негодница! Как проучить мне её?.. Ага, придумал! Подарю ей на память зеркало, пусть устыдится, притворщица.
С л у г а. Лучше и не придумаешь!
Д а й м ё. Да, делать нечего, я возвращаюсь на родину и немедленно пришлю за тобой гонца, а пока вот тебе зеркало на память, смотрись в него и вспоминай меня.
Ж е н щ и н а. Зачем растравлять моё бедное сердце? Мне и во сне не снилось получить такой подарок. Нет-нет, не пережить мне нашей разлуки. О! Что это такое? Кто вымазал меня тушью? Ах вот ты как! Это твоих рук дело! Вот тебе!
Д а й м ё. Нет-нет, это всё придумал слуга Таро.
Ж е н щ и н а. Так я и поверила! Не выпущу, пока не разукрашу тебя!
Д а й м ё. Как ты смеешь! В лицо тушью ... Ой, помогите! Пощади! (убегает).
Ж е н щ и н а. А, негодник Таро ещё здесь! Я и тебя сейчас разукрашу. С л у г а. Что вы делаете! Да как же я на улицу покажусь такой размалёванный? Пощадите, пустите!
Ж е н щ и н а. Куда, куда? Ещё добавлю тебе! Стой, не убежишь!
(Ночная песня погонщика Ёсаку из Тамба. Японская классическая драма. С. 123-125) Из книги Д.Т.Судзуки "Очерки о Дзэн-буддизме"
Дайсэцу Тэйтаро Судзуки (1870 - 1966 гг.) - один из величайших авторитетов в дзэн-буддизме, профессор буддийской филологии в университете Отани в Киото. Автор более ста работ, как на японском, так и на английском языках.
...Дзэн в своей сущности является искусством проникновения в природу самобытия, он указывает человеку путь, ведущий из зависимости к свободе. Предоставляя возможность пить прямо из источника жизни, он освобождает нас от всякого ярма, под которым мы, будучи конечными существами, обычно страдаем в этом мире. Можно сказать, что дзэн высвобождает все свойственные нам от природы виды энергии, заключенные внутри нас, энергии, которые в обычных условиях зажаты и искажены, поскольку не находят адекватного канала для своего выражения. Наше тело в чём-то напоминает электрическую батарею, в которой мирно покоится некая таинственная сила. Если эту силу пробуждают неправильным образом, она либо рассеивается попусту, либо деформируется в какую-нибудь аномалию. Таким образом, задача дзэн состоит в том, чтобы обезопасить нас от возможного безумия или увечья. Именно так я и понимаю свободу - как вольную игру всех творческих и благожелательных импульсов, внутренне присущих нашим сердцам. В основном мы остаемся, слепы к тому факту, что располагаем всеми необходимыми способностями для достижения счастья и любви друг к другу. Любые конфликты, которые мы видим вокруг, происходят из-за этого неведения. Поэтому дзэн побуждает нас к открытию "третьего глаза", как это называют буддисты, который прозревает ранее неведомую область, сокрытую от нас в силу нашего неведения. Когда рассеивается облако неведения, взгляду предстаёт бесконечное небо, и мы впервые открываем для себя природу собственного существа...
...Чтобы получить представление о практической и дисциплинарной стороне дзэн, нам следует познакомиться с таким институтом, как зал для медитации. Так называется система образования, характерная для школы дзэн. Большинство основных монастырей этой школы имеет подобные залы, и жизнь в них больше, чем что-нибудь другое в дзэн, напоминает исконно буддийское братство.... Эта система была основана китайским мастером дзэн Хякудзё (Бай- чжан, 720-814) более тысячи лет тому назад. До этого монахи жили в монастырях, принадлежавших школе виная, дух которой не совсем соответствовал принципам дзэн. Поскольку дзэн расцветал все сильнее, увеличивалось количество его последователей и росло их влияние, появилась потребность в собственном учреждении, предназначенном исключительно для достижения дзэнских целей. Согласно Хякудзё, монастыри дзэн должны были стать ни хинаянскими, ни махаянскими, но соединить дисциплинарные методы обеих школ новыми новым и оригинальным образом, наиболее подходящим для осуществления идеалов дзэн, как они понимались мастерами того времени... ...В Японии монастыри дзэн никогда не учреждались на столь мощной основе, как в Китае, и потому там соблюдались не все правила... Однако их дух и всё, что было применимо к японской жизни и её условиям, были восприняты. Идеалы дзэнского образа жизни никогда и нигде не упускались из виду. И прежде чем двинуться дальше, мне хотелось бы вкратце остановиться на одном из таких идеалов, к которому стремились все последователи дзэн, поскольку он связан с наиболее важной и примечательной стороной дзэнской монастырской жизни.
Эта особенность, конечно, отличает дзэн от других буддийских школ... Я имею в виду отношение к работе или службе... Физический труд для монаха считается жизненной необходимостью. Его содержание целиком практично, и в основном это ручной труд, такой как подметание, уборка, приготовление пищи, сбор топлива, обработка почвы или сбор пожертвований по окрестным или отдаленным сёлам. Никакой труд не считается уничижающим достоинство, и среди монахов преобладает совершенное чувство братства и демократизма. Как бы тяжела или отвратительна, с обыденной точки зрения, ни была выполняемая работа, они не чураются её. Они верят в святость ручного труда, занимая себя любым доступным способом. Они не лодыри, как некоторые другие так называемые монахи или нищие странники, например из Индии, которые не трудятся, - по крайней мере, физически.
В этом освящении труда мы видим выражение практической склонности китайского ума. Когда я говорил, что дзэн стал китайской интерпретацией доктрины просветления, дзэнское отношение к труду существенно не влияло на мои суждения. Однако, с практической точки зрения, труд составляет настолько важную часть дзэнской жизни, что одно не может рассматриваться отдельно от другого. В Индии монахи нищенствуют; с целью медитации они удаляются от мирских забот в какое-нибудь тихое место и, поскольку получают экономическую поддержку от своих светских почитателей, не стремятся выполнять какую-либо чёрную работу, как это делают китайские и японские монахи. Спасением дзэн-буддизма от вырождения в квиетизм или просто в интеллектуальную гимнастику, которая с фатальной неизбежностью сопровождала другие школы буддизма, безусловно было его поклонение труду. Независимо от своей психологической ценности он оказался эффективным фактором сохранения здоровья и чистоты дзэн-буддизма на протяжении длительной истории его развития.
Каким бы ни было историческое значение труда, Хякудзё должен был иметь глубокое знание человеческой психологии, если сделал труд руководящим принципом монастырской жизни. Его идея "Нет работы, нет еды" вряд ли основана на экономической или этической оценке жизни. То, что никто не заслуживает своего хлеба насущного, если не зарабатывает его в поте лица, не было единственным его мотивом. Действительно, добродетелью является не есть дармовой хлеб, и уже с ранней эпохи развития буддизма многие его последователи считали очень неблагодарным делом жить за чужой счёт и чужие сбережения. Цель же Хякудзё, которую, возможно, он преследовал бессознательно, была в большей степени психологической, несмотря на то что он открыто заявлял: "Нет работы, нет еды". Эта цель состояла в том, чтобы спасти монахов от психического оцепенения или от негармоничного развития ума, которое часто связано с привычкой монахов к занятием медитацией. Если во имя осуществления духовных истин допускается атрофия мускулатуры или если ум и тело не подвергаются практическому испытанию, такое разделение, в общем, приводит к вредным последствиям. Поскольку философия дзэн состоит в том, чтобы превзойти дуалистическую концепцию плоти и духа, его практическое воплощение естественным образом, говоря дуалистически, будет проявляться в том, чтобы нервы и мускулы находились в постоянной готовности как абсолютно послушные слуги ума, и у нас не было бы повода говорить, что дух уже созрел, а плоть ещё слаба. Какая бы религиозная истина не содержалась в этом последнем утверждении, психологически оно вытекает из отсутствия надёжного канала связи между умом и мускулатурой. Если руки не тренированы для привычного выполнения совместной с мозгом работы, кровь прекращает равномерную циркуляцию по всему телу, она скапливается в одном месте, особенно в мозге. Результатом будет не только нездоровое состояние теле в целом, но и состояние психической вялости или сонливости, при котором идеи плывут, словно облака. Человек может вполне бодрствовать, а сознание при этом остаётся вместилищем дичайших снов и видений, которые совершенно не связаны с действительностью жизни. Фантазии фатальны для дзэн, и те, кто практикует дзэн, считая его формой медитации, рискуют допустить в себя этого коварного врага. Хякудзё настаивал на ручном труде и этим спас дзэн от падения как в яму парадоксализма, так и в яму состояний галлюцинаций.
(Судзуки Д.Т. Очерки о дзэн-буддизме С. 9-10, 376-380)
Вопросы
1. Какие две основные тенденции явно прослеживаются в искусстве Японии данного периода?
2. Почему японскую чайную церемонию считают одним из ярчайших воплощений дзэнской эстетики?
3. Обоснуйте тезис об известном обмирщении и демократизации японской культуры этого времени. Какие новые сюжеты, темы, герои, мотивы появляются в литературе? Чем это было обусловлено?
4. Какие жанры театрального искусства появляются и переживают расцвет своей популярности в данное время?
5. Чем можно объяснить широкое укоренение дзэн-буддизма в Японии именно в данное время? РАЗДЕЛ V. КУЛЬТУРА ЯПОНИИ ПЕРИОДА ТОКУГАВА (НАЧ. XVII В. - 1868 Г.)
Основатель этого сёгуната Токугава Иэясу вывел страну из перманентного состояния гражданской войны, объединил её. Из опасения быть колонизованными Европой, власти изгнали европейцев, запретили христианство, самоизолировались от внешних контактов. Жизнь всех слоёв населения, а также церквей (как буддийской, так и синтоистской), была жестко зарегламентирована. Тем не менее, происходит бурный рост городов, экономики, резко растёт численность населения. В культурной жизни идёт процесс дальнейшего обмирщения и демократизации, появляются новые формы театрального и литературного творчества, окончательно формируется тот менталитет, который мы называем японским.
Из книги Дж.М.Китагава
Кириситан
Одной из труднейших проблем для объединителей Японии ...была религия. С одной стороны, они встретили сопротивление признанных религиозных центров и сплочённых религиозных обществ, а с другой - столкнулись с энергичным миссионерским натиском римского католичества, известного тогда под названием кириситан. Следует заметить, что в связи со своей экспансией на дальнем Востоке в XVI столетии японцы были обречены на то, чтобы столкнуться с европейцами, которые тогда разворачивали торговую и миссионерскую деятельность в этой части света. Первыми европейцами, ступившими на японскую землю, были португальцы...Купцы и разбиравшиеся в коммерции даймё заинтересовались торговыми контактами с европейцами, тогда как на воинов произвела впечатление эффективность европейского огнестрельного оружия... Что касается католичества, то в основном японцы считали его не только религией, но и символом всего европейского. Несомненно, некоторые из ранних кириситан приняли католичество из любопытства или практических соображений, но многое люди из самых разных слоёв общества перешли в новую веру по религиозным причинам... К 1570 г. их количество достигло 30 тысяч... Успехи иезуитов отчасти были связаны с тем, что для объяснения католических доктрин они охотно пользовались местной терминологией... ...вдохновленные иезуитами группы кириситан организовывались по модели тесно сплоченных японских религиозных обществ средневекового периода, таких как секты Чистой земли или нитирэн. Люди, жившие в обстановке социально-политической нестабильности, нуждались в чувстве общности и солидарности, а многие, кроме того, искали достоверного опыта спасения. Иезуиты предложили и конкретную форму религиозной организации, и сакраментальное заверение о возможности спасения души. Неофитов, среди которых были представители различных профессий и социальных классов, учили доктрине равенства всех людей перед богом, а вера в существование рая помогала им переносить тяготы земной жизни.
...Желанием Нобунага покончить с феодальным господством буддийских школ во многом объясняется его благосклонность к кириситан как к их соперникам...При активном содействии Нобунага вера кириситан распространилась не только среди бедняков и других обездоленных слоёв общества, но также в образованных и зажиточных кругах, включая высших военачальников и их жён. Когда умер Нобунага, в стране уже насчитывалось 150 тысяч кириситан и двести церквей, были учреждены коллегии, семинарии, бесплатные диспансеры и другие заведения, а в Мадрид... и в Ватикан была отправлена миссия доброй воли в составе трёх даймё-кириситан...
...После смерти Нобунага его антибуддийскую политику продолжил Тоётоми Хидэёси...Он тепло принимал иезуитов и ценил находившихся у него на службе даймё-кириситан...
Пришедший к власти Токугава Иэясу не был последователен в политике по отношению к кириситан... В начале 1614 г. был выпущен указ о запрете религии кириситан на том основании, что она пагубно сказывается на благополучии страны и противоречит учениям синто, буддизма и конфуцианства. В указе также подчеркивалось, что надзор над религиозным поведением людей должны осуществлять буддийские священники, в результате чего буддизм превратился в часть правительственной структуры. Церкви кириситан были сразу же разрушены, миссионеры депортированы, а верующих-японцев хватали и вынуждали отрекаться от веры или высылали в Манилу, Сиам и Макао... В1616 г. был объявлен ещё более строгий указ, запрещавший кириситан под страхом смертной казни.... С началом в 1639 г. самоизоляции Японии, яркая история кириситанского движения закончилась.
Феодальный режим Токугава...настойчиво стремился обрести и поддерживать политическую и социальную стабильность. В этом деле идеологи режима уверенно полагались на китайские политические нормы...
Неоконфуцианство
...Нет нужды говорить, что конфуцианская учёность в Японии вошла в традицию давно, поскольку её влияние ощущалось ещё до периода Нара...Так называемое неоконфуцианство, которое распространилось в Китае в период Сун, попало в Японию в средние века благодаря дзэн-буддистам. Фактически многие мастера дзэн XV и XVI вв. были также и неоконфуцианцами... Немаловажно и то, что на рубеже XVI и XVII вв. в Японии начался процесс постепенного отхода конфуцианских учёных (дзюся) от буддизма, и вполне закономерно, что японские неоконфуцианцы XVII в. эмоционально критиковали эту религию... Японские дзюся той эпохи были последователями неоконфуцианской школы Чжу Си (1130-1200 гг.), который проанализировал и увязал такие концепции, как Великий Предел, ли (причина, или принцип), ци (материальная сила), человеческая природа и ум...
...Не подлежит сомнению, что конфуцианские учёные, в услугах которых нуждались тогда и сёгунат Токугава, и даймё, вырабатывавшие практическую политику, прилагали все силы, чтобы Япония пошла по "пути древних царей-мудрецов"... Несомненно, однако, что между "путём древних китайских царей-мудрецов" и социально-политической структурой Японии, сложившейся в период правления Токугава, существовало фундаментальное противоречие. Поэтому скорее неоконфуцианство подверглось перетолкованию и модификации, чтобы его можно было приспособить к социальной структуре и политическим институтам Японии, чем наоборот. Так, Хаяси Радзан переосмыслил ли (причина, или принцип) Чжу Си и отождествил его с синто. Он писал: "Путь Богов есть не что иное, как Причина (ли). Ничто не существует без Причины". Если конфуцианские учёные изобретательно переосмысляли неоконфуцианство и вырабатывали философские идеалы, то воины-администраторы переводили философские идеалы на язык практических мер по управлению страной. В результате основные политические институты режима Токугава...на самом деле оказались "практически ничем не обязаны китайским моделям".
Это не означает, что конфуцианская учёность игнорировалась как таковая. Напротив, под патронажем сёгуната и некоторых даймё конфуцианская наука в период Токугава поистине процветала. Существовали три основные традиции конфуцианских исследований - школа Чжу Си (сюсигагу, по-японски), школа Ван Ян-мина (оёмэйгаку) и школа, которая стремилась возродить идеи самих Конфуция и Мэн-цзы (Когаку)...
Официальной сёгунат считал главной школу Чжу Си, которую особенно активно поддерживал пятый сёгун Цунаёси..., построивший государственный конфуцианский храм...О популярности школы Чжу Си свидетельствует тот факт, что только Ямадзаки Ансай подготовил шесть тысяч учеников...
...Когаку (буквально - "наука о древности") была представлена такими достаточно разными людьми, как систематизатор кодекса воинов (бусидо) Ямага Соко (ум.1685), моралисты и просветители Ито Дзинсай (ум.1705) и его сын Ито Тогай (ум.1736)... ...Подлинное значение трёх главных школ конфуцианской науки периода Токугава заключается в их деятельном характере, благодаря которому дзюся (конфуцианские ученые) обратились к политике, экономике, праву и другим практическим аспектам человеческой жизни. И сёгунат, и провинциальные даймё полагались на дзюся как учителей морали, служащих, просветителей и деятелей культуры. Во многих отношениях японские конфуцианские учёные пожертвовали собственной традицией, отказавшись от конфуцианского дуализма между разумом и материей, и сблизились с синто. Вместе с тем, благодаря своему эклектическому духу и заботе о практической морали, японское конфуцианство внесло большой вклад в разработку Кодекса воинов (бусидо), "Великого учения для женщин" (Онна дайгаку)...Японские конфуцианские учителя полагали, что манеры и этикет, изложенные в конфуцианских книгах, должны быть адаптированы "к обычаям определенной страны и определенного места", и они добились на этом поприще выдающихся успехов...По иронии судьбы именно влияние конфуцианских работ способствовали развитию у людей исторического сознания и стимулировало возрождение интереса к синто и японской классике, что и подточило в конечном итоге корни феодального режима.
Буддизм и синто при Токугава
...Религиозная жизнь в период Токугава с неизбежностью отражала социальное и политическое развитие нации. Поначалу активной поддержкой сёгуната пользовался буддизм...Режим Токугава не находил религиозных и философских различий между буддизмом и синто. Сёгунат заботился о том, как держать религиозные учреждения в политической узде и правительство принимало соответствующие меры...Каждому двору надлежало приписаться к определенному буддийскому храму, в результате чего сложилась система "приходов", неизвестная прежде в истории буддизма...
...Буддийские школы как представители официальной религии охотно сотрудничали с режимом и организовывали академии (данрин), привлекавшие множество учеников. Религиозная жизнь пропиталась формализмом... Казалось, что творцы и харизматические лидеры совсем перевелись и наступила пора церковных сановников, систематизаторов и популяризаторов...
...В целом материальное благополучие досталось буддизму дорогой ценой. Задачи перед религией ставил сёгунат, который толерантно относился к доктринальным отклонениям, но требовал подчинения светским властям... ...С религиозной точки зрения значительно более пагубно, чем...репрессии, на буддизме отразилось падение нравов среди духовенства. Если одни церковники, жившие в богатых храмах, направляли свою энергию на учение, то другие использовали свои полуофициальные прерогативы для обирания беззащитных прихожан. В некоторых случаях предприимчивые храмы включались в такую предосудительную, но доходную деятельность, как кайтё (показ священных статуй, обычно сокрытых от глаз публики) и томицуки (лотерея), чем вызывали негодование благочестивых мирян. Моральное и духовное банкротство официального буддизма неизбежно порождало критику и противодействие как внутри, так и извне. Например, в школе Истинной Чистой земли вера превратилась в хидзихомон (секретная передача истинной дхармы) - культ, практиковавшийся ... мирянами в больших складских помещениях частных домов, обычно в полночь, без священников... Такого рода верования широко распространились по стране в период Токугава одновременно с огосударствлением буддизма.
Разумеется, это не означает, что народ презирал всех буддийских священников или что буддизм полностью утратил свое влияние на умы. Скорее всего, праведных священников было больше, чем порочных, но это недостойное меньшинство сослужило плохую службу буддизму в целом. Однако нельзя не отметить, что некоторые священники и буддисты-миряне оказали на общество огромное положительное влияние. Взять, например, поэта Мацуо Басё (1644-1694) бывшего воина, сделавшего величайший вклад в искусство хайку... Живший в яркую эпоху Гэнроку (1688-1703), когда расцвело множество талантов в области искусства и культуры среди представителей невоинского сословия, Басё отразил эклектический дух своего времени. Горожане, отдававшие предпочтение дзёрури (драматические баллады), кабуки (классический театр), кукольному театру, новым стилям живописи, таким как укиё (букв. - "картины быстротечного мира"), и романам, невысоко ценили ортодоксальные буддийские учения. Тем не менее, эти настроенные гуманистически и утвердительно в отношении к жизни и мира люди продолжали находиться под глубоким влиянием буддизма, а также конфуцианства... Однако к официальному буддизму они относились практически безразлично.
...В период Токугава существовало много условий для так называемого обновления синто. Среди них можно назвать исконное народное благочестие, пробуждение самосознания синтоистского жречества, влияние конфуцианских учёных и расширение познаний в истории и древней японской классике... Укреплению синто помогло и движение Сингаку (Учение ума), которое основал Исида Байган. Несмотря на эклектичность сингаку, его адепты прививали населению сознание долга перед государством и ками.
Пробуждение синтоистского жречества произошло в двух аспектах: практическом и теоретическом. Практически приказ режима Токугава каждому японцу обзавестись храмовым удостоверением...шокировал синтоистских жрецов, которым, чтобы не противоречить закону, тоже надлежало номинально стать буддистами. Поэтому синтоистские идеологи неоднократно подавали прошения... в надежде, что синто, будет признано законным вероисповеданием... Невосприимчивость буддийской верхушки... заставила синтоистов сформулировать теоретическое обоснование своей религиозной независимости. Двумя ведущими синтоистскими теоретиками 17 столетия были Дэгути Нобуёси... и Есида Корэтару, идеи которых вдохновили Ямадзаки Ансая (ум.1682 ), ученого неоконфуцианской школы Чжу Си, выдвинуть теорию конфуцианского синто, известную как суйга-синто...
...Вскоре синтоизм нашел себе могущественного идеологического союзника в лице школы национальной учёности, которая подчеркивала важность филологического, исторического и герменевтического изучения японской классики... Так, Мотоори считал, что "японцы и синто, если их избавить от всех иностранных наслоений, представляют собой чистейшее и поэтому наилучшее достояние человечества с божественных времен". Последней заметной фигурой этой традиции был Хирата Ацутанэ (1776-1843), который основательно изучил китайскую философию, а через голландцев познакомился с западной наукой. Его наследие оказало в 19 веке большое влияние на антизападное движение.
...Возрождение синтоизма, интерес к национальной учёности и роялистские настроения, характерные для конфуцианской школы мито, обеспечили идеологический арсенал для тех, кого по разным причинам не устраивало положение дел в Японии при Токугава. Сам же сёгунат начал быстро терять свою силу и престиж... К тому времени основные противоречия феодального режима стали весьма очевидны... Некоторые из могущественных даймё действовали без оглядки на сёгунат... Мероприятия этих владык также противоречили традиционной политике сёгуната в области религии. В этом плане самые решительные перемены произошли в Мито, где в 1843г. были упразднены 190 буддийских храмов, возвращено в мир множество священников, запрещены буддийские обычаи кремации и присвоения посмертных имен усопшим, и, наоборот, стали поощряться погребальные обряды синто. Кроме того, были конфискованы и переплавлены на пушки храмовые колокола, закрепилось отделение синто от буддизма...
(Дж. М. Китагава. Религия в истории Японии. С. 188-234)
Из наследия Мацуо Басё (1644-1694 гг.)
Настоящее имя поэта - Дзинситиро, он выходец из среды небогатых самураев. Основоположник классической японской поэзии хайку, до начала ХХ в. известной как хокку (трёхстишие). Эта поэтическая форма вобрала в себя наиболее своеобразные черты японской культуры, сумела выйти за рамки одной страны и распространиться по всему миру, сделав достоянием мировой литературы особое поэтическое мышление, особое видение, которое уже более столетия пленяет поэтов многих стран. Кроме того, что Басё снискал славу классика и реформатора стихотворного творчества, он также - автор и создатель одного из интереснейших прозаических жанров - "хайбун", о чем известно гораздо менее. Из поэзии Басё
Лягушка
Старый пруд.
Прыгнула в воду лягушка.
Всплеск в тишине.
Весна
Месяц со стыда
Скрылся в облаках совсем - Так красив цветок!
...
Лето близится...
Рот тебе бы завязать
Ветер на цветах!
Лето
Ночь совсем темна...
И, гнезда не находя,
Плачет пташечка.
...
Летом ночью ты
Раз ударишь лишь в ладонь -
И уже светло.
...
Постоянно дождь! Как давно не видел я
Лика месяца.
Осень
Осень началась...
Вот и бабочка росу
С хризантемы пьет.
О! Камелия
Опадая пролила
Воду из цветка.
Осенью такой
Как живется в облаках
Птицам в холода?
Думается мне:
Ад похож на сумерки
Поздней осенью...
Зима
Вот занятно как:
Превратится ли он в снег,
Этот зимний дождь?
Ведь не умерли
Под снегом вялые
Камышей цветы.
Из прозы Мацуо Басё
Из путевых записок
Путешествие в Сарасина
Осенний ветер дул мне в грудь и будоражил душу, постоянно искушая отправиться в Сарасина и полюбоваться луною над горою Обасутэ, да и попутчик нашелся - человек по имени Эцудзин, подстрекавший меня вступить вместе с ним на путь ветра и облаков. Дорога Кисо вьется по диким и крутым горным склонам, поэтому, опасаясь, что столь тяжелый путь окажется нам не по силам, Какэй послал слугу проводить нас. Слуга, хотя и проявлял изрядное рвение, оказался весьма ненадежным: по-видимому, непривычный к дорожным обстоятельствам, он вел себя крайне бестолково и все путал, что было, впрочем, скорее забавно.
По дороге повстречался нам монах, лет так около шестидесяти. В нём не было ничего примечательного или необыкновенного, мрачный и угрюмый, он шагал, семеня и задыхаясь, согнутый столь тяжелой ношей, что мои спутники, невольно пожалев его, взяли у него поклажу, связали ее вместе с теми вещами, что каждый нес на спине, взвалили узлы на лошадь, а сверху всего этого посадили меня. Над головой нависали причудливые горные вершины, слева несла свои воды широкая река, ее обрыв пугал своей бездонной глубиной, ровной земли не было ни пяди, поэтому в седле я не чувствовал себя покойно, Жестокие муки не прекращались ни на миг. Проехав по навесному мосту и миновав стремнину Нэдзамэ с ее причудливыми камнями, приблизились к перевалам Сару-га баба и Тати, дорога, петляя и извиваясь, поднималась все выше и выше, ощущение было такое, будто блуждаешь в облаках. Даже у идущих пешком темнело в глазах, душа уходила в пятки и подкашивались ноги, однако сопровождавший нас слуга как будто не испытывал ни малейшего страха; он постоянно задремывал в седле, каким-то чудом удерживаясь на лошади, вчуже смотреть на него - и то было жутко. Глядя на теснившиеся внизу утесы, я подумал, что, наверное, именно таким является взору Будды наш суетный мир, в самом деле, даже оглядываясь на собственную жизнь, я понимаю, как стремительно изменяется все вокруг, право, по сравнению с этим миром даже водоворот Наруто в Ана кажется безмятежной гладью.
К вечеру, подыскав себе изголовье из трав, мы достали дорожные тушечницы, устроились под лампой и, вспоминая пейзажи, которые днем показались нам достойными внимания, восстанавливая в памяти строфы, случайно сорвавшиеся с губ, принялись, полузакрыв глаза, бить себя по головам и издавать такие тяжкие стоны, что монах, очевидно вообразив, что мы удручены мыслями о превратной участи странника, вознамерился нас утешить. Он стал рассказывать о местах, куда ходил паломником в молодые годы, о нескончаемых благодеяниях и чудесных милостях будды Амиды, о разных, по его мнению, диковинных случаях из своей жизни... Его бесконечные рассказы мешали нам, не позволяя отдаться своим изящным занятиям, и ни одной строки создано не было. Однако, в комнату сквозь щель в стене проникал, просачиваясь между ветвями деревьев, лунный свет, которым ранее мы, увлеченные сочинительством, пренебрегали, издалека доносились звуки трещёток и перекликающиеся голоса оленей. Воистину все, что есть печального и прекрасного в осени, было сосредоточено в этом месте. "Не почтить ли нам луну, отведав вина?" - сказал я, и нам подали чашечки для сакэ. Они были лаковые, чуть крупнее обычных и украшены весьма посредственным узором. Столичные жители, скорее всего, сказали бы, что они слишком грубы, и не притронулись бы к ним, но нам они показались неожиданно занятными, зеленоватые пиалы и чашечки из нефрита тоже были чрезвычайно уместны в такой глуши.
Вдруг захотелось
И её расписать узорами -
Луна над гостиницей.
Висячий мост.
За него цепляются что было сил
Плети плюща.
Висячий мост
Увидишь, и тут же вспомнится:
"Передача коней".
Растаял туман.
Висячий мост взору открылся
До последней доски.
Эцудзин:
Гора Обасутэ:
Плачущая старуха
Увидится вдруг, как живая.
Вместе глядим на луну.
Шестнадцатый день
Луне, а мы еще здесь -
Уезд Сарасина.
О, Сарасина"!
Три ночи подряд гляжу на луну,
На небе ни тучки.
Эцудзин:
О, как хрупки!
А роса с каждым мигом обильней -
Оминаэси.
Пронизывают насквозь
Горечь тертой редьки порывы
Осеннего ветра.
Каштаны Кисо.
Для людей из зыбкого мира -
Лучший гостинец.
Проводы, встречи,
Расставанья, а в завершенье -
Осень Кисо.
Дзэнкодзи:
Лунный свет -
Четыре ученья, четыре теченья-
Единая суть.
Подхваченный ветром, Несется куда-то камень.
Ураган над Асама. (Мацуо Басё. Избранная проза. С. 65-68)
Дневник из Сага
Четвертый год Гэнроку, год Овцы, стихия металла, 18-й день месяца Зайца.
Бродя по Сага, навестил Кёрая в его хижине Опадающей хурмы - Ракусися. Со мной был и Бонтё, но когда смерклось, он вернулся в столицу. Я же остался, ибо таково было желание хозяина, нарочно обновившего сёдзи, очистившего сад от зарослей хмеля и предоставившего мне для ночлега уголок в своей хижине. Он поставил в мою комнату столик, положил тушечницу, разместил рядом сундучок для книг, в котором я нашел собрание произведений господина Бо, Императорскую антологию "От одного поэта по одному стихотворению", "Повесть о передаче мира", "Повесть о Гэндзи", "Дневник из Тоса", Собрание "Сосновая хвоя", приготовил пятиярусную шкатулку из расписного китайского лака, наполненную разными сладостями, и присовокупил к ней кувшинчик отменного сакэ и чарку. Постельные принадлежности, как и кое-какую немудреную снедь, я привез с собой из столицы, а потому всего у меня оказалось вдоволь. И вот, позабыв о всегдашней своей нищете, наслаждаюсь чистотой и покоем.
19-й день.
Примерно в середине часа Лошади отправился в храм Ринсэндзи. Перед ним течёт река Ои, справа высится гора Арасияма, ещё правее - селение Мацуо. На дороге - толпы паломников: одни спешат к храму поклониться бодхисатве Кокудзо, другие бредут обратно. В бамбуковой чаще в Мацуо есть место, которое зовут усадьбой Кого. Впрочем, таких мест в Верхнем и Нижнем Сага - три, и как сказать, какое из них настоящее? Поскольку рядом находится мост Придержи Коня - Комато-мэ-но хаси, у которого якобы осадил своего коня Накакуни, то почему бы не предположить, что это было именно здесь? Могила же находится в бамбуковой роще неподалеку от Трех Чайных домиков. Рядом - вишня, ее посадили нарочно для того, чтобы заметить место. Да, даже тот, кто по милости благодетеля спит на ложе из парчи или узорчатого шелка, в конце концов, становится сором и пылью в бамбуковой чаще. Как тут не вспомнить былые дни, когда зеленели ивы в деревне Чжаоцзюнь и цвели цветы у усыпальницы феи с горы Ушань?
Печально!
Каждый станет ростком бамбука - таков
Удел человека.
Гора Бурь - Араси.
В бамбуковой чаще ветер
Тропу проложил.
Когда солнце стало клониться к западу, вернулся в Хижину Опадающей хурмы. Из столицы приехал Бонтё. Кёрай уехал в столицу. Легли спать.
20-й день.
Пришла монахиня Уко, она хочет посмотреть на праздник в северном Сага.
Из столицы вернулся Кёрай. Прочел строки, которые сочинил по дороге сюда:
Друг друга тузят
Мальчишки - им точно по росту
Поле пшеницы.
Хижина Осыпающейся хурмы не обновлялась с тех пор, как была построена при прежнем хозяине, и кое-что уже обветшало. И все же нынешнее печальное запустение трогает душу куда больше, чем былое благополучие. Покрытые резьбой балки и расписные стены искорежены ветрами, пропитаны влагой дождей, причудливых форм камни и диковинных очертаний сосны исчезли под разросшимся хмелем, но перед бамбуковым настилом галереи благоухает покрытое цветами мандариновое деревце - юдзу:
Цветы мандарина
О прошлом, видно, тоскует
Зала для трапез...
Кукушка
Проникает в чащу бамбуковую
Лунная ночь.
Монахиня Уко:
Я снова приду.
К тому дню подрумяньте ягоды,
Горы Сага.
Жена старшего брата Кёрая прислала нам сладости и разные коренья. Сегодня ночью супруги Бонтё остались ночевать, так что под одним москитным пологом пришлось лечь впятером - голова к голове, спать в такой тесноте было трудно, и едва перевалило за полночь, все поднялись и, вытащив приготовленные на следующий день сладости и чарки, оставшееся до рассвета время скоротали в беседе. Как-то прошлым летом мы заночевали в доме Бонтё и оказалось, что под одним пологом, покрывавшим площадь в два дзё, собрались люди из четырех провинций. Вспомнив теперь сложенные в тот раз строки: "В четырех головах разные мысли// И сновидений// Четыре вида" - мы развеселились. Когда рассвело, Уко и Бонтё вернулись в столицу, Кёрай же остался.
21-й день.
Вчера ночью не спал, настроение скверное, да и погода - не то что вчера: небо хмурится с самого утра, временами принимается идти дождь, поэтому весь день провел в постели. Когда смерклось, Кёрай ушел в столицу. Вечер скоротал в одиночестве, а поскольку целый день лежал, то ночью не смог заснуть, и истомленный бессонницей, извлек свои старые записи, сделанные еще в Призрачной обители, и принялся их переписывать заново.
22-й день.
С утра шел дождь. Сегодня никто не приходил, от скуки записывал всякие пустяки, просто так, чтоб развлечься. Вот кое-что из записанного:
Душой соблюдающего траур владеет печаль, душой пьющего вино владеет радость. Когда преподобный Сайгё сложил: "Тишина и покой.// И когда б не они...", его душой владели тишина и покой. Еще он сложил:
В горную келью
Кого ты еще зовешь,
Зовущая птица,
Ведь я собрался здесь
В одиночестве жить...
Нет ничего более приятного, чем жить в одиночестве. Отшельник Тёсё говаривал: "Ежели гость обретает полдня покоя, хозяин теряет полдня покоя". Содо всегда восхищается этими его словами. Я тоже сложил как-то, когда в одиночестве жил в одном монастыре:
Тягостно жить,
Подари мне покой одиночества, Кукушка.
К вечеру пришел посланец с письмами от Кёрая. Оказывается, в столицу из Эдо вернулся Отокуни и привез с собой множество писем от моих старинных друзей и учеников. Меж ними было и письмо Кёкусая, в котором тот писал, что навестил оставленную мною Банановую хижину и встретился с Соха.
Кто-то в прежние дни
Мыл здесь кастрюли. Цветут
Фиалки в траве.
Еще он писал:
Мое жилище длиной примерно в два лука, рядом не видно никакой зелени, кроме одного-единственного клена.
Коричневеют
Почки на клене, но и им
Красоваться лишь мне.
А вот что написал Рансэцу:
Вараби.
Выбираю из сора бережно
Росточки дзэммай.
Меняют прислугу,
И все ребятишки в доме
Сегодня грустят.
В остальных письмах было много трогательного, милого - и только. ....
(Мацуо Басё. Избранная проза. С. 111-115)
Из прозы хайбун Мацуо Басё.
Этот жанр у Басё, в отличие от предшественников-поэтов, являет собой не просто обрамляющую или поясняющую хайкай (хокку) прозу. Скорее это расширение рамок поэтической формы при максимальном сохранении поэтических приемов, распространение выразительного языка поэзии на прозу, соединение в единое целое свойств поэзии и прозы. Не зря многие современные исследователи сопоставляют прозу "хайбун" с европейскими стихотворениями в прозе. Будучи формально прозой, хайбун обладает всеми свойствами поэзии "хайкай" - лаконичностью и простотой языка, богатством литературных ассоциаций и подтекстов.
Холодная ночь
Сплел себе травяную хижину в Фукагава неподалеку от речной развилины: вдали виднеется снежная вершина Фудзи, вблизи - качаются на волнах корабли, из чужедальних приплывшие стран. Провожая глазами белопенный след, на рассвете оставленный ими, слушая, как в сухом тростнике шумит ветер, уносящий былые сны, коротаю день, когда же склонится он к вечеру, присяду полюбоваться луной - и вздохну о пустом кувшине, прилягу на изголовье - и посетую на тонкое одеяло.
Весла, скрипя,
Бьют по волнам - душа леденеет.
Ночь, слезы
(1681)
Слива у изгороди.
Зайдя как-то навестить одного человека в его убежище, обнаружил, что хозяина нет дома, - как мне сказали, он оправился в паломничество по монастырям, - хижину же охранял какой-то старик. Рядом у изгороди пышно цвела слива. "Вот кто чувствует себя здесь хозяином!" - невольно воскликнул я, старик же ответил: "Но ведь изгородь эта не наша..." На это я сказал:
Нет хозяина дома,
И даже слива цветет сегодня За изгородью чужой.
(1686)
Записки о бумажном одеяле
Старое изголовье, старое одеяло - эти слова, издавна связанные с Ян Гуйфэй, употребляют в "песнях любви" или "песнях печали". Ночной покров, брошенный на роскошное парчовое ложе, расшит уточками-осидори, и, на их крылья глядя, государь с тоской думал о том, к чему привела та давняя клятва. И изголовье, и одеяло когда-то касались тела красавицы, возможно, они сохранили ее аромат, поэтому, наверное, совершенно правы те, кто связывает эти слова с темой "любовь". А вот мое бумажное одеяло не отнесешь ни к "любви", ни к "бренности". Его сделал для меня один человек из местечка Могами провинции Дэва с мыслью, что оно предохранит меня от вшей в бедной рыбачьей лачуге и поможет скрасить мучительные часы ночлега на земляном полу какого-нибудь скверного постоялого двора. Это одеяло было со мной, когда я бродил по землям Эцу, переходя от одного морского залива к другому, в горных гостиницах и сельских домах оно служило мне изголовьем, и на него ложились блики луны, напоминавшей о том, что "до родного края две тысячи ри...", в лачугах, заросших полынью, я подкладывал его под жалкую, холодную от инея циновку, и, улегшись, слушал голоса сверчков, днем же складывал его и взваливал на спину, - так прошел я около трехсот ри по опасным кручам, и в конце концов, поседевший, добрался до местечка Оогаки, провинции Мино. И здесь я подарил одеяло тому, кто с нетерпением ожидал меня, сказав при этом так: "Восприми отрешенность-покой моей души, постарайся не утратить чувств, бедняку присущих".
(1689)
О закрывании ворот
Любострастие порицалось Конфуцием, да и Будда поместил его среди первых пяти заповедей, тем не менее в непредсказуемости этого неодолимого чувства так много пленительно-трогательного. Лежа под цветущей сливой где-нибудь на недоступной для чужих взоров горе Курабу, горе Мрака, неожиданно для самого себя пропитываешься чудесным ароматом, а если вдруг отлучится куда-нибудь страж, охраняющий заставу Людские взоры на холме Синобу, холме Тайных встреч, каких только не наделаешь глупостей! Известно немало случаев, когда человек, на ложе из волн соединивший рукава с дщерью рыбацкой, продавал свой дом и лишался жизни, но я бы скорее простил его, чем того, кто, достигнув старости, алчет долгого пути, сокрушает душу заботами о рисе и деньгах, не умея проникнуть в душу вещей. Мало кому суждено перевалить за седьмой десяток, расцвет же человеческой жизни приходится лет на двадцать с небольшим. Первая старость подобна сну одной ночи. Оставив же позади пять или шесть десятков, человек отвратительно дряхлеет, ночами его одолевает сон, по утрам же, едва поднявшись с ложа, какими вожделениями полнит он свои помыслы? Люди недалекие ко многому устремляются думами. Тот же, кто, приумножая мирскую суету, достигает успеха в одном-единственном мастерстве, обыкновенно превосходит других и в корыстолюбии. Сделав это мастерство своим главным занятием, он живет в мире, где правит демон наживы, сердце его ожесточается, все глубже вязнет он в топкой грязи, утрачивая надежду на спасение - должно быть, именно таких людей и имел в виду старец Южный цветок, говоря, что услада преклонных лет в том, чтобы избавиться от мыслей о прибыли и убыли, забыть о старости и молодости и обрести безмятежность-покой. Приходит гость, и текут бесполезные речи. Или же ты сам выходишь из дома и мешаешь другим в их повседневных трудах, что также достойно сожаления. Сунь Цзин запирал свою дверь, а Ду Улан держал на замке ворота - и что может быть лучше?...Дружусь с одиночеством, в бедности вижу богатство, пятидесятилетний упрямец сам для себя предостережения пишет.
"Утренний лик".
И днем замка не снимаю
С калитки своей.
(1693)
(Мацуо Басё. Избранная проза. С. 125 , 1, 128, 140, 160).
Из новелл Ихара Сайкаку
Ихара Сайкаку (известно и другое имя этого писателя XVII века - Хираяма Того) родился в 1642 г. в семье зажиточных купцов в Осака, начинал творческий путь как поэт, последние десять лет жизни создавал прозаические произведения, в которых сумел увековечить японский город позднего средневековья со всей его причудливой и своеобразной жизнью. Именно поэт Мацуо Басё, драматург Тикамацу Мондзаэмон и прозаик Ихара Сайкаку своим творчеством определили блестящий расцвет городской культуры периода Гэнроку (1688-1704 гг.). Произведения Сайкаку остались в японской литературе под названием "укиё-дзоси" - "повести о бренном мире". Наибольшей популярностью его повести и новеллы о любви - "косёку-моно".
Из цикла "Пять женщин, предавшихся любви"
Предательский сон
О-сан уделяла много внимания рукоделию, за которым женщины проводят дни с утра до ночи. Она самолично возилась с индийской пряжей, а служанок сажала ткать. Она заботилась о добром имени своего мужа, превыше всего ставила бережливость - не давала расходовать лишнее топливо, тщательно вела книги домашних расходов...словом, была образцовой хозяйкой купеческого дома.
Хозяйство их процветало. Радость в доме била ключом.
Но вот однажды пришлось хозяину ехать по делам на восток, в Эдо. Не хотелось ему оставлять столицу, да что поделаешь... Собравшись в дорогу, он отправился в проезд Муромати к родителям своей жены и сообщил им о своей поездке. Родители, беспокоясь о том, справится ли дочь с хозяйством в отсутствие мужа, решили подыскать смышлёного человека, чтобы поручить ему ведение дел. И для О-сан в хлопотах по дому он был бы опорой.
Повсюду одинаково родители пекутся о своих детях. Так и эти: от чистого сердца заботясь об О-сан, послали в дом зятя молодого парня - звали его Моэмон, - который служил у них в течение долгого времени..
Этот парень был от природы честен, за модой не гнался - волос надо лбом не выбривал и рукава носил узкие... Уже придя в возраст, он не только не надевал плетёной шляпы, но и клинка себе не завёл. Изголовьем ему служили счёты, и даже во сне все ночи напролёт он строил планы, как бы скопить деньжонок.
Время было осеннее. По ночам свирепствовали бури, и вот, подумывая о близкой зиме, Моэмон решил сделать себе для здоровья прижигание моксой. А так как известно было, что у горничной Рин легкая рука, то он и обратился к ней со своей просьбой...
Первые прижигания Моэмон кое-как, стерпел,... Чем дальше, тем сильнее жгло,...Моэмон переносил боль, зажмурив глаза и сжав зубы.
При виде этого Рин стало жаль его. Она принялась руками тушить тлеющую моксу, стала растирать его тело и сама не заметила, как в сердце её закралась нежность к Моэмону.
Вначале никто не знал о её тайных терзаниях, затем пошли разговоры, и слухи достигли ушей госпожи О-сан. Но Рин уже не могла справиться с собой.
Рин была простого воспитания, где ей было уметь писать! Она очень горевала, что не может прибегнуть к помощи кисти,...Что оставалось делать? Дни проходили, наступало "неверное время" - сезон осенних дождей.
Госпожа О-сан, отправляя послание в Эдо, предложила Рин заодно написать для неё любовное письмецо. Легко скользя кистью по бумаге, она адресовала его коротко: "Господину М. От меня", перевязала и отдала Рин.
Рин, обрадовавшись, ждала подходящего случая, и вот как-то раз из лавки позвали: "Эй, принесите огонька закурить!" К счастью для Рин, во дворе никого не было, и вместе с "огоньком" она вручила Моэмону своё послание, сделав вид, что сама его писала.
Моэмону и в голову не пришло, что это рука госпожи О-сан - он только решил, что у Рин чувствительное сердце. Он написал затейливый ответ и потихоньку передал его влюбленной горничной. Но та не могла его прочитать и, выбрав момент, когда хозяйка была в хорошем настроении, показала своей госпоже.
" Я не ожидал письма, в котором вы изложили свои чувства. Так как я ещё молод, то для меня тут нет ничего неприятного, только если мы с вами заключим союз, - как бы нам не нажить потом хлопот с повивальной бабкой!
Но всё же, если Вы возьмёте на себя расходы на платье и верхнюю накидку, на баню и всё, что требуется для ухода за собой, то будь по-вашему, хоть мне и не очень хочется".
Таково было это бесцеремонное письмо.
"Просто отвратительно! Неужели больше нет мужчин на белом свете? Ведь такого мужа, как этот Моэмон, Рин нетрудно будет заполучить, даром, что она обыкновенная девушка, - подумала О-сан, - а если ещё раз поведать этому парню все её печали, может быть, удастся смягчить его?" Она написала новое письмо, употребив всё своё красноречие, и переправила его Моэмону.
На этот раз послание тронуло Моэмона. Он уже сожалел, что так посмеялся над Рин, и в тёплых выражениях составил ей ответ, пообещав, что обязательно встретится с ней в ночь на пятнадцатое число, когда все будут ожидать полнолуния.
Теперь О-сан и бывшие при ней женщины хохотали во всю мочь. " Вот уж когда можно будет потешиться!" И госпожа О-сан решила сыграть роль своей служанки. Нарядившись в бумажный ночной халат без подкладки, она заняла обычное место Рин, чтобы ждать там до рассвета.
Но она сама не заметила, как уснула сладким сном.
Было условлено, что служанки...прибегут, едва госпожа О-сан подаст голос. Они притаились, кто, где с палками и свечами наготове. Но они ещё с вечера были утомлены от шума и суеты, и сон понемногу одолел их...
О-сан проснулась и удивилась, что изголовье под её головой сдвинуто, постель в беспорядке, пояс развязан и отброшен, рядом почему-то валяются листки ханагами... Она себя не помнила от стыда. Ведь такое дело не сохранить в тайне. Теперь остаётся только махнуть на всё рукой и стараться хоть как-нибудь прожить, сколько ещё суждено...
Как ни трудно было порвать с прежней жизнью, она сообщила Моэмону о своём решении. У того от неожиданности голова кругом пошла, но - раз уж сел на лошадь, не слезать же! И так как О-сан уже завладела его мыслями, он стал ходить к ней каждую ночь, не думая о том, что люди его осудят. Так он свернул с истинного пути.
А это приводит к тому, что у человека вскоре остаётся только один выбор: позор или смерть. Вот в чём опасность!
Озеро, которое помогло отвести глаза
"Неисповедимы пути любви! - написано ещё в "Гэндзи-моногатари"
В храме Исияма готовилось празднество, и столичные жители потянулись туда один за другим.
Не удостаивая вниманием вишни горы Хигасияма, "проходят и возвращаются... через Осакскую заставу". Посмотрите на них, большинство - нынешние модницы...нет ни одной, что пришла бы на поклонение в храм, заботясь о своей будущей жизни. Желают они лишь превзойти друг друга нарядом да похвалиться своей внешностью.
Даже богине милосердия Каннон должны были казаться смешными такие побуждения.
О-сан, в сопровождении Моэмона, тоже пришла помолиться.
"Наша жизнь - как эти цветы. Кто знает, когда суждено осыпаться её лепесткам? Приведётся ли снова увидеть эту гору Ураяма? Так пусть же сегодняшний день останется в памяти!"
С этими мыслями они наняли в Сэте одну из тех лодок, на которых рыбаки выезжают выбирать невод.
Казалось, что в названии моста Нагахаси - "Долгий мост" - заключена для них надежда. Однако есть ли что-либо на свете короче человеческого блаженства?
Волны омывали изголовье их ложа. Вот выплыла перед ними "Гора-ложе" - Токояма... Не выплыла бы и их тайна наружу... Они хоронились в лодке, с растрепавшимися волосами, с глубоким раздумьем на лицах. Да, в этом мире, где даже гору Зеркальную и ту видишь, словно в тумане, сквозь слёзы трудно избежать "Акульего мыса"!
Возле Катады лодку окликнули. Сразу у них замерло сердце: "Не из Киото ли это? Не погоня ли?"
Они думали: "Наша жизнь ещё длится, не об этом ли говорит имя горы Нагараяма - горы "Долгой жизни", что видна отсюда? Ведь нам нет ещё и двадцати лет - уподобим же себя горе, именуемой "Фудзи столицы". Но ведь и на её вершине тает снег! Так исчезнем и мы..."
Эти мысли не раз вызывали слёзы на их глазах...
- Что ни говори, в мире, чем дольше продолжается жизнь, тем больше в ней горестей, - сказала О-сан. - Бросимся в это озеро и соединимся навеки в стране Будды!
- Мне не жаль этой жизни, но ведь мы не знаем, что будет с нами после смерти, - ответил Моэмон. - Я вот что придумал: мы оба оставим письма для тех, что в столице. Пусть говорят о нас, что мы утопились, а мы покинем этим места, заберёмся куда-нибудь в глушь и там доживём свои дни. О-сан обрадовалась. - Я тоже с тех пор, как ушла из дому, имела такую мысль. У меня с собой в дорожном ящике пятьсот рё.
- Вот на них мы и устроимся.
- Так скроемся же отсюда!
И каждый из них оставил такое письмо:
" Введённые в соблазн, мы вступили в греховную связь. Возмездие неизбежно. Нам негде приклонить голову, и в сей день, и месяц мы расстаёмся с этим миром".
О-сан сняла с себя нательный талисман - изображение Будды размером чуть больше вершка - и приложила к нему прядку своих волос. Моэмон снял с эфеса своего меча, который он постоянно носил при себе, железную гарду в виде свившегося в клубок дракона, с медными украшениями... Оставив эти предметы, которые всякий сразу признал бы за принадлежавшие им, оба скинули верхнее платье и обувь: О-сан - соломенные сандалии, а Моэмон - сандалии на кожаной подошве, и бросили всё это под прибрежной ивой.
Затем они тайно призвали двух местных рыбаков, искусных ныряльщиков...- и, дав им денег, посвятили в свой замысел.
Те сразу же согласились всё выполнить, и осталось ждать глубокой ночи.
Собравшись в дорогу, О-сан и Моэмон приоткрыли бамбуковые ставни в доме, где они остановились, и растормошили сопровождавших их людей.
- Пришёл наш последний час! - сказали они и выбежали из дома.
С сурового утёса еле слышно донеслись голоса, произносившие молитву, а затем раздался всплеск - точно бросились в воду два человека,
Поднялось смятение, послышался плач, а Моэмон подхватил О-сан на плечи и, миновав подножие горы, скрылся в густых зарослях...
Чайная, где не видывали золотого
Перевалив через хребты, они очутились в провинции Тамба. Пробираясь через заросли травы, где не было даже тропинки, Моэмон поднимался всё выше в гору, ведя за руку О-сан. Содеянное страшило их - при жизни оказаться в мёртвых! Пусть это было делом их рук, и всё же такая судьба казалась им ужасной.
Вскоре исчезли даже следы людей, собирающих хворост. Вот беда: сбились с дороги! О-сан выбилась из сил, она была так измучена, что, казалось, вот-вот упадёт замертво. Моэмон собирал на листок родниковой воды, пробивавшейся из скалы, и пытался подкрепить её, но надежды оставалось всё меньше. Все краски сбежали с ее лица... Пульс замирал, каждая минута, могла стать для неё последней... Моэмон ничем не мог ей помочь. Он беспомощно стоял рядом, ожидая ее кончины. Потом внезапно нагнулся и прошептал ей на ухо: "Если пройти еще немножко, будет деревня, где у меня есть знакомые люди. Там мы забудем горе и, соединив наши изголовья, снова вдоволь наговоримся с тобой о любви!" Как только эти слова дошли до слуха О-сан, ей сразу стало лучше...любовь придала ей силы. ...Моэмон ...снова поднял её на спину и продолжал путь. Вскоре они вышли к небольшой деревушке ... К соломенной кровле одного из домов были прикреплены ветки криптомерии - в знак того, что здесь продают сакэ высшего сорта. Продавались и рисовые лепёшки, неизвестно когда приготовленные, покрытые пылью и утратившие белизну.
В другом отделении лавочки они увидели чайные приборы, глиняные куклы, кабуритайко - детские погремушки, наполненные горошинами. Всё это было привычно и немного напоминало Киото.
Радуясь, что здесь можно набраться сил и отдохнуть, Моэмон и О-сан дали старику хозяину золотой, но тот скорчил недовольную мину: это, мол, мне - что кошке зонтик! - и заявил:
- Платите за чай настоящие деньги.
Да, деревня эта находилась всего в пятнадцати ри от столицы, но здесь никогда не видели золотой монеты. Казалось смешным, что есть ещё такие глухие углы. После чайной они отправились в посёлок Касивабара и там зашли к тётке Моэмона, о которой он давно уже ничего не слышал, не знал даже, жива ли она.
Вспомнили прошлое. Так как Моэмон всё же был ей не чужой, тётка обошлась с ним по-родственному. Она даже прослезилась, когда разговор зашёл об отце Моэмона - Москэ.
Проговорили ночь напролёт. А когда рассвело, тётка увидела красоту О-сан и поразилась.
- Кем изволит быть эта особа? - спросила она.
Моэмон растерялся: к такому вопросу он не был готов. И он сказал первое, что пришло ему на ум:
- Это моя младшая сестра. Она долго служила во дворце, но затосковала, столичная жизнь с её трудностями стала ей не по душе. Хотелось бы найти для неё подходящую партию, в каком-нибудь уединённом домике в горах... Она посвятила бы себя деревенской жизни и домашнему хозяйству. С этим намерением я взял её сюда. И деньги у неё при себе: двести рё сбережений.
Куда ни пойди - всюду люди алчны. Тётке запала в голову мысль об этих деньгах.
- Какой счастливый случай! Моему единственному сыну никого ещё не подыскали в жёны. А так как ты нам родня, вот и отдал бы её ему!
Вот уж подлинно - из огня да в полымя! О-сан украдкой лила слёзы, тревожилась о том, что её ожидает. Тем временем наступила ночь и вернулся сын, о котором говорила тётка.
Вид его был ужасен. Роста огромного, всклокоченные волосы в мелких завитках, как у китайского льва на рисунке, борода, словно по ошибке попала к нему от медведя, в сверкающих глазах красные жилки, руки и ноги - что сосновые стволы. На теле рубаха из рогожи, подпоясанная верёвкой, скрученной из плетей глицинии. В руках ружьё с фитилём, в сумке зайцы и барсуки. Видно было, что он промышлял охотой.
Спросили его имя. Оказалось, что его зовут "Рыскающий по горам Дзэнтаро" и что всем в деревне он известен как негодяй.
Услышав от матери, что за него сговорили столичную особу, этот страшный детина обрадовался.
- С хорошим делом нечего мешкать. Сегодня же вечером... - и, вытащив складное зеркальце, он принялся рассматривать свою физиономию, что ему совсем не пристало.
Надо было готовиться к свадебной церемонии. Мать собрала на стол: подала солёного тунца, бутылочки для сакэ с отбитыми горлышками. Затем отгородила соломенной ширмой угол в две циновки шириной, разместила там два деревянных изголовья, два плоских мата и полосатый тюфяк и разожгла в хибати сосновые щепки.
Хлопотала она изо всех сил.
Каково же было горе О-сан и смятение Моэмона!
" Вот ведь, сорвалось слово с языка, а это, видно, возмездие нам обоим, - думал Моэмон. - Мы старались продлить нашу жизнь, что должна была окончиться в озере Бива, и вот новая опасность! Нет, небесной кары нельзя избежать!"
Моэмон взял свой меч и хотел, было выйти, но О-сан остановила его и стала успокаивать:
- Ты слишком нетерпелив. А у меня есть один план. Как только рассветёт, мы должны бежать отсюда. Положись во всём на меня.
Вечером О-сан спокойно обменялась с Дзэнтаро свадебными чарками, затем сказала ему:
- Люди меня ненавидят. Дело в том, что я родилась в год Огня и Лошади.
- Да хоть бы ты родилась в год Огня и Кошки, год Огня и Волка - меня это не тревожит, - отвечал ей Дзэнтаро. - я ем зелёных ящериц, и даже это меня не берёт. Дожил до двадцати восьми лет, а у меня и глисты ни разу не заводились, И вы, господин Моэмон, следуйте моему примеру. Моя супруга столичного воспитания, неженка. Мне это не по нраву, но раз уж я получил её из рук родственника...
Сказав это, он удобно расположился головой на коленях О-сан.
Как ни грустно было обоим, они едва удерживались от смеха.
Но, наконец, он крепко уснул, и они вновь бежали и скрылись в самой глуши провинции Тамба.
Через несколько дней Моэмон и О-сан вышли на дороги провинции Танго. Проводя ночь в молитвах в храме святого Мондзю, они вздремнули, и вот около полуночи во сне им было видение.
" Вы совершили неслыханный поступок,- раздался голос, - и куда бы вы ни скрылись, возмездие настигнет вас. Теперь содеянного уже не исправить. Вам надлежит уйти из этого суетного мира, снять волосы, как вам ни жаль их, и дать монашеский обет.
Живя порознь, вы отрешитесь от греховных помыслов, и вступите на Путь Просветления. Только тогда люди смогут оставить вам жизнь".
"Ну, что бы там ни было в будущем, не беспокойся об этом! Мы, по собственной воле рискуя жизнью, решились на эту измену. Ты, пресветлый Мондзю, изволишь, наверное, знать лишь любовь между мужчинами, и любовь женщины тебе неведома..." - только Моэмон хотел сказать это, как сон его прервался.
"Всё в этом мире - как песок под ветром, что свистит меж сосен косы Хакодатэ..." - отдаваясь таким мыслям, они всё дальше уходили от раскаяния.
(Ихара Сайкаку. Пять женщин, предавшихся любви. С. 61-73)
Стойкий самурай
Случилось как-то раз самураю заночевать в простой крестьянской хижине. Приготовил ему крестьянин постель и спрашивает:
- Не прикажет ли господин прикрыть его чем-нибудь на ночь?
Отвечает ему гордый самурай: - Это вы, мужики, привыкли в тепле нежиться. А я - воин! Мне случалось ночевать под открытым небом в любую непогоду. Я ли стану бояться ночного холодка!
Под утро стало подмораживать. Проснулся самурай, зуб на зуб у него не попадает. Терпел он, терпел, не вытерпел и спрашивает:
- Хозяин, а хозяин! У тебя в доме мыши есть?
- Как не быть, водятся.
- А вы, мужики, моете на ночь лапки мышам?
- Нет, господин, про такой обычай никогда и не слыхивал.
- Ах, так! Тогда накрой меня поскорее чем-нибудь, чтобы мыши не запачкали моей шелковой одежды!
(Легенды и сказки. Древняя Япония. С.359)
Об этике самураев
Дайдодзи Юдзана (1639-1730) изложил принципы "Пути самурая":
"Истинная храбрость заключается в том, чтобы жить, когда правомерно жить; и умереть, когда правомерно умереть.
К смерти следует идти с ясным сознанием того, что надлежит делать самураю и что унижает его достоинство.
Следует взвешивать каждое слово и неизменно задавать себе вопрос, правда ли то, что собираешься сказать.
Необходимо быть умеренным в еде и избегать распущенности.
В делах повседневных помнить о смерти и хранить это слово в сердце.
Уважать правило "ствола и ветвей". Забыть его - значит никогда не постигнуть добродетели, а человек, пренебрегающий добродетелью сыновней почтительности, не есть самурай. Родители - ствол дерева, дети - его ветви.
Самурай должен быть не только примерным сыном, но и верноподданным. Он не оставит господина даже в том случае, если число вассалов его сократится со ста до десяти и с десяти до одного.
На войне верность самурая проявляется в том, чтобы без страха идти на вражеские стрелы и копья, жертвуя жизнью, если того требует долг.
Верность, справедливость и мужество суть три природные добродетели самурая.
Во время сна самураю не следует ложиться ногами в сторону резиденции сюзерена. В сторону господина не подобает целиться ни при стрельбе из лука, ни при упражнениях с копьем.
Если самурай, лежа в постели, слышит разговор о своем господине или собирается сказать что-то сам, он должен встать и одеться.
Сокол не подбирает брошенные зерна, даже если умирает с голоду. Так и самурай, орудуя зубочисткой, должен показывать, что сыт, даже если он ничего не ел.
Если на войне самураю случится проиграть бой, и он должен будет сложить голову, ему следует гордо назвать своё имя и умереть с улыбкой, без унизительной поспешности.
Будучи смертельно ранен, так что никакие средства уже не могут его спасти, самурай должен почтительно обратиться со словами прощания к старшим по положению и спокойно испустить дух, подчиняясь неизбежному.
Обладающий лишь грубой силой недостоин звания самурая. Не говоря уже о необходимости изучения наук, воин должен использовать досуг для упражнений в поэзии и постижения чайной церемонии.
Возле своего дома самурай может соорудить скромный чайный павильон, в котором надлежит использовать новые картины - какэ-моно, современные скромные чашки и нелакированный керамический чайник.
(Цит. по Гриненко Г.В. Хрестоматия по истории мировой культуры. С. 347-348)
Из кодекса самураев ("Бусидо Сёсинсю") Тайра Сигэсукэ
"Кодекс самурая" (по-японски "Бусидо Сёсинсю" - "Бусидо для начинающих") был написан для рыцарей-неофитов новой эпохи. Автор сборника, Тайра Сигэсукэ, знаток Конфуция и военной истории, родился в 1693 году, через год после введения политики национальной изоляции, и умер в 1730 г., застав пик процветания режима Токугавы. Воинские принципы.
В кодексе воинов имеются два вида принципов с четырьмя уровнями.
Два вида принципов - это обычные принципы и принципы на случай критической ситуации (война и т.п.) Принципы, которыми руководствуются в обычное мирное время, включают в себя нормы поведения рыцарей и правила обращения с оружием.
Принципы критических ситуаций определяют поведение воина в военное время и во время сражения.
Нормы поведения обязывают рыцарей мыть руки и ноги и принимать ванну каждое утро и каждый вечер, сохранять тело в чистоте, бриться и причёсываться каждое утро, одеваясь официально в соответствии со временем года и применительно к обстоятельствам, и всегда держать веер за поясом, не говоря уже о длинном и коротком мечах.
Принимая гостей, ты уделяешь им внимание соответственно их положению и избегаешь пустой болтовни. Даже когда ешь рис или пьёшь чай, всегда старайся быть опрятным и аккуратным.
Когда ты на службе, не шатайся праздно в свободное от работы время; читай, упражняйся в каллиграфии, размышляй над древними летописями или анализируй поведение воинов в старину. Прогуливаешься ли ты, спокойно ли стоишь, сидишь или прилёг отдохнуть, твоё поведение и манеры должны выдавать истинного воина. Что касается наставлений в отношении оружия, то первое, что необходимо изучить - это искусство фехтования, затем обращение с копьём, верховая езда, стрельба из лука, ружейная стрельба и другие боевые искусства. Твой долг изучать военную науку, практиковаться и совершенствовать своё умение в этой области, тогда ты будешь всегда готов применить эти навыки.
Когда освоишь два эти уровня - принципы рыцарства и принципы вооружения, ты уже не упустишь ничего из обычных принципов. В глазах простых граждан ты будешь выглядеть настоящим воином, достойным подходящей службы. Однако воины по природе своей - это люди, предназначенные для действия в критических ситуациях. Во времена общественных потрясений они оставляют в стороне свои обычные рыцарские манеры, усваивают военную терминологию в общении со своими хозяевами, соратниками и подчинёнными, сбрасывают официальные гражданские одежды и надевают доспехи, берут оружие и устремляются на врага. Всевозможные способы и хитрости ратного искусства полностью отражены в воинских принципах. Их необходимо знать.
Следующий вопрос - правила поведения в бою.
Когда твои враги и друзья сталкиваются в бою, если твоя диспозиция и маневры проходят так, как планировалось, ты одержишь победу; в противном случае ты упустишь преимущество и потерпишь поражение. Имеются традиционные секреты в части разных диспозиций и маневров; они-то и называются принципами боя или правилами ведения боя. Их необходимо знать.
Военные правила и правила боя - это два уровня принципов для критических ситуаций.
Воин, который освоил четыре уровня принципов поведения в обычное время и в критических обстоятельствах, считается рыцарем высшего класса. Если ты освоил два уровня обычных правил, ты хорош для службы рыцарем, но если не довёл до совершенства два уровня принципов для критических ситуаций, ты не можешь стать военным начальником самураев, лидером группы, судьёй или кем-нибудь вроде них.
С учётом вышеизложенных различий стать воином во всех смыслах - означает постоянно следовать принципам рыцарства и вооружения так же хорошо, как и тайнам военных и боевых наставлений, предписывающим никогда не ослаблять стремления стать совершенным рыцарем.
(Кодекс самурая. Современный перевод "Бусидо Сёсинсю". С. 29-31)
Вопросы
1. Чем привлекало новый политический режим учение Чжу Си?
2. Чем Вы объясните неприятие официальными властями традиционной японской религии - синто?
3. Какие духовные и идеологические предпосылки для падения режима сёгуната созревали в процессе духовных исканий представителей различных конфессий и учений?
4. Сформулируйте основные моральные заповеди самурая, отражённые в "Бусидо".
5. Что можно сказать об отношении простых людей к самурайству, исходя из текстов народных сказок?
6. Какие изменения происходят в системе духовных ценностей горожан, судя по проиведениям Ихара Сайкаку?
7. Какие сюжеты преимущественно прослеживаются в поэзии Мацуо Басё?
8. Что можно сказать о типичном времяпровождении, круге интересов поэтов-интеллектуалов судя по дневниковой прозе Басё?
ГЛОССАРИЙ
Амида - (санскр.: амитабха - неизмеримый свет) - в буддийской мифологии махаяны один из пяти верховных будд. Культ Амиды, возникнув в Индии, широко распространился только в северном буддизме, в том числе, в Японии.
Бодхисатва - в буддийской мифологии - помощник Будды, существо, имеющее право на нирвану, но отказавшееся от неё из-за любви ко всем живущим, дабы указать им путь к спасению.
Буси - то же, что и самурай. Бусидо - средневековый кодекс чести самураев.
Ваби - один из важнейших эстетических принципов классической Японии. Точному переводу не поддаётся, приблизительно означает "скудность", "бедность", "одиночество", "простота". Сформировался в XIV-XV вв. под влиянием учения дзэн-буддизма.
Дева Тацута - богиня осени, покровительница ткачества.
Дзуйхицу (следовать за кистью) - жанр японской литературы, близкий к европейским понятиям эссеистики и дневниковой литературы.
Дзэн, дзэн буддизм (кит. чань буддизм) - школа японского буддизма, получила широкое распространение с XII-XIII вв. В дзэн-буддизме выделяются две основные школы: Риндзай и Сото. Особенность его состоит в исключительной роли медитативных практик для достижения сатори - просветления. Дни Удаления от скверны (моноими-но хи). - В Древней Японии существовал обычай ритуальных запретов, согласно которому в особо установленные дни предписывалось, оставаясь дома, соблюдать строгий пост, не принимать гостей и воздерживаться от всяких увеселений. Исэ (префектура Миэ) - местность в старом культурном центре Японии, где находятся древнейшие синтоистские храмы, главный из них посвящён богине солнца Аматэрасу.
Ками - букв.: "тот, кто находится выше" - в синтоизме многочисленные божества, населяющие небо и землю, горы и реки, деревья и травы. Нередко под эту категорию попадают и люди, и птицы, и звери.
Камикадзе - "Божественный ветер" - ураган, ниспосланный провидением, который спас Японию от монгольского вторжения. (1281 г.).
Кана - японская слоговая письменность, изобретённая в VII-X вв. и восходящая к некоторым китайским иероглифам.
Кёгэн - народный по происхождению фарс, который ставился между двумя пьесами театра Но, весело пародируя их. Оформился как жанр в XV в.
Никки - повседневные записки, личный дневник - литературный жанр.
Мандала (или мандара) - геометрическая схема расположения буддийских святых, отражающая их иконографическую иерархию и призванная дать видимую форму космологической концепции буддизма. Была важнейшим элементом культа так называемого эзотерического (тайного) буддизма.
Моногатари (повествование) - термин, возникший в эпоху Хэйан и объединяющий жанры сюжетной прозы - повесть, рассказ, новеллу.
Моти - толстые лепешки из толчёного вареного риса, которые едят отдельно или в качестве добавок в супе.
Небесная ткачиха - персонаж известной легенды о Ткачихе и Волопасе (звёздах Вега и Альтаир), которые весь год живут в разлуке, разделённые Небесной рекой (Млечным путём), но раз в году встречаются на мосту, образованном слетевшимися сороками.
Носи - верхнее повседневное мужское платье.
Оби - пояс для кимоно.
Рё - старинная японская монета, золотая и серебряная. Ри - мера длины = 3, 93 км Рёбу-синто букв.: двойной путь богов. Религиозное учение, сложилось в Японии в VIII-IX вв. и объединившее синтоистские верования с пантеистическими тенденциями школ эзотерического буддизма Тэндай и Сингон. Синтоистские божества стали трактоваться в буддизме как проявление различных аспектов космического божества Будды.
Саби - одна из центральных категорий дзэнской эстетики - "скрытая гармония вещей".
Сакэ - рисовая водка. Сёдзи - скользящие рамы с деревянными решётками, оклеенные бумагой, пропускающей свет. Служат вместо окон и стенных перегородок. Синто - "путь богов". Термин происходит от китайского "син-то", что является буквальным переводом японского "ками-но-мити", т.е. "путь (местных) богов. Государственная религия в Японии до 1945 г. В отличие от буддизма и конфуцианства, заимствованных из Китая, синто не имеет ярко выраженного канона и зафиксированного свода догм, базируется на мифологии и характеризуется почитанием различных явлений природы, множества обожествленных лиц. Главное божество синто - Аматэрасу. Традиционный синтоизм утверждает, что Япония порождена богами, а её императоры - это живые потомки богов. Боги также продолжают жить во всех японцах, проявляться и действовать через них.
Сумо - один из самых популярных видов традиционной японской борьбы, уходящий корнями в глубокую древность. Тучные борцы-тяжеловесы в набедренных повязках должны столкнуть противника с площадки или опрокинуть его так, чтобы он коснулся земли любой частью тела.Сутры - древнеиндийские философские, религиозные, научные и др. трактаты
Сямисэн - трёхструнный щипковый инструмент. Наибольшее распространение получил в эпоху Токугава. Таби - носки с напальчником.
Танка - букв.: короткая песня. Лирическое стихотворение, состоящее из 31 слога чередованием пяти сложных метрических единиц (5-7-5-7-7). Поэтика танка, сложившаяся в эпоху раннего средневековья, продолжает жить и сегодня.
Татами - соломенные циновки в японском жилище. Их стандартные размеры (190 на 95 см) позволяли определять не только размеры помещения, но и все пропорциональные отношения в интерьере.
То - мера ёмкости, равная 18 литрам.
Токонома - ниша в чайном павильоне или главной комнате японского жилого дома, её пол приподнят по сравнению с остальным уровнем. В ней обычно размещали свиток живописи или каллиграфии, на полу может стоять букет в вазе или курильница с благовониями.
Тясицу - дом для чайной церемонии или специальная комната в большом здании.
Укиё - букв.: бренный мир. Этим термином обозначают различные явления городской культуры эпохи Токугава (живопись - укиё-э, повести - укиё -дзоси и т.д). Термин имеет буддийские корни.
Фудомё-о - божества, охраняющие буддийское учение, храмы.
Фусума - раздвижные внутренние перегородки в японском жилом доме, храме. Состоит из рамы, обтянутой с двух сторон плотной бумагой или шёлком.
Хайку (хокку, хайкай) - лирическое стихотворение, отличающееся предельной краткостью: в 17 слогах (5-7-5) поэт должен выразить многое в немногом, что сближает этот жанр с монохромной живописью.
Хаси - палочки для еды.
Химэ - суффикс почтительности, добавляемый к имени знатной девушки.
Хорай (кит. Пынлай) - сказочная гора-остров, обитель бессмертных.
Чрезвычайное праздненство Камо - один из важнейших синтоистских праздников в древней Японии. Основной праздник храмов Камо, иначе - Праздник мальв (Аон-но мацури), проводился в дни Четвёртой луны, а так называемое Чрезвычайное праздненство храмов Камо - в дни Одиннадцатой луны.
Эзотерический буддизм - буддизм махаянского направления с уклоном в мистику. Этот вид буддизма характеризуется сложной системой обрядов, понятных только посвящённым.
Эдо - древнее название г. Токио, использовалось с 1603 по 1868 г.
Югэн - важнейший принцип дзэнской японской эстетики, обозначающий сокровенную суть, сокрытую красоту предметов, людей, природных явлений, душевных переживаний. Югэн - это неброская красота, в ней всегда присутствует оттенок грусти. Югэн определило эстетику монохромного пейзажа, поэзии, театра Но, икэбаны, чайной церемонии, др. Ямато - исторический период, не имеющий чётких хронологических рамок, происхождение связано с названием местности у горы Мива (о. Кюсю). На равнине Ямато, как считает современная историческая наука, на рубеже III-IV вв. н.э. возникло первое протогосударство на основе одного из племенных союзов. Между тем, древние японские летописные своды датируют это событие 660 г. до н.э., родоначальником государства называют императора Дзимму (Божественный воин), который происходит от Аматэрасу.
До сих пор современные японцы называют свою страну - "страной Ямато", а проявление национального самосознания - "духом Ямато".
Литература
1. Гоголев К.Н. Мировая художественная культура. Индия. Китай. Япония. М.: Айрис-Пресс, 2004.319 с.
2. Григорьева Т. П.Красотой Японии рожденный. М.: Альфа-М, 2005. Т. 1. Путь японской культуры. 358 с.
3. Гриненко Г.В. Хрестоматия по истории мировой культуры. М.: Юрайт, 1998. 672с.
4. Государевы указы. Литература Востока в средние века: тексты. / Под ред. Н..М. Сазоновой. М.: МГУ - Сиринъ, 1996. 487 c.
5. Золотая книга мифов, легенд и сказок Японии. М.: Терра, 1996. 390 с.
6. Легенды и сказки Древней Японии. СПб.: Кристалл, 2000. 505 с.
7. Исэ-моногатари. Пер. с яп. Н.И. Конрада. М.: Наука,1979. 286 с.
8. Ихара Сайкаку. Пять женщин, предавшихся любви. Новеллы. Спб.: Изд-во "Азбука", 2000. 284 с. 9. Китагава Дж.М. Религия в истории Японии. Пер. с англ. СПб.: "Наука", 2005. 586 с.
10. Клири Т. Кодекс самурая. Современный перевод "Бусидо Сёсинсю" Тайра Сигасукэ. Пер. с анг. М.: Астрель, 2005. 123 с.
11. Кодзики. Записи о деяниях древности. СПб, "Кристалл", 2000. 605 с.
12. Культура классической Японии. Словарь-справочник. Ростов-на-Д.: Феникс, 2002. 350 с. 13. Кэнко-хоси. Записки от скуки // Григорьева Т. Красотой Японии рожденный. М.: Наука, 1993.
14. Легенды и сказки Древней Японии. С-Пб.: - Кристалл, 2000, 510 с.
15. Манъёсю ("Собрание мириад листьев") в 3-х томах. Перевод с японского А.К.Глускиной. М.:Главная редакция восточной литературы, 1971.
16. .Мацуо Басё. Избранная проза. С-Пб.: Гиперион, 2000. 287с. 17. Мещеряков А.Н. Книга японских обыкновений. М.: Издательство "Наталис" Рипол классик, 2006. 399 с.
18. Митицуна-но хаха. Дневник эфемерной жизни. (Кагэро никки). Пер. с японского В.Н. Горегляда. СПб., Центр "Петербургское востоковедение", 1994. 347с. 19. Мурасаки Сикибу. Повесть о Гэндзи. В 4-х тт. М.: "Наука", изд. фирма "Восточная литература", 1993. Т.1. 328 с.
20. Мурасаки Сикибу. Дневник. С-Пб.: Изд-во "Азбука", 2000. 150 с. 21. Накорчевский А.А. Синто. СПб.: Издательство "Азбука-классика"" "Петербургское Востоковедение", 2003.443 с.
22. Накорчевский А.А. Японский буддизм. СПб.: Изд-во "Азбука-классика" "Петербургское Востоковедение", 2004. 381с.
23. Нидзё. Непрошенная повесть. М.: Наука, 1986. 267 с.
24. Нихон сёки. Анналы истории. Пер. с яп. СПб.: "Гиперион", 1997. Том 1. Свитки I - XVII. 494 с. Том 2. Свитки XVII - XXX. 427 с.
25. Нихон Реики. Японские легенды о чудесах. СПб.: Гиперион,1995.
26. Повесть о доме Тайра. Пер. со старояп. И.Львовой. М.: Художественная литература, 1982. 704 с.
27. Ночная песня погонщика Ёсаку из Тамба. Японская классическая драма XIV-XV и XVIII веков. М.: Художественная литература, 1989. 493 с.
28. Судзуки Д.Т. Очерки о дзэн-буддизме.Пер. с англ. Ч. 1. СПб.: "Наука", 2002. 470 с. 29. Сэй Сёнагон Записки у изголовья. Пер. с яп. В.Марковой. М.: Художественная литература, 1983. 333 с.
30. Японская лирика. Пер. с яп. В. Соколова. М. - Минск: АСТ ХАРВЕСТ, 2000. 455с.
31. Японские народные пословицы и поговорки. Пер. с яп. П. Петрова. М.: Изд-во иностранной литературы, 1959. 93 с.
Учебное издание
СПИЧЕНКО Татьяна Андреевна
КУЛЬТУРА ЯПОНИИ
Хрестоматия
Научный редактор доктор исторических наук, Н.В. Трубникова Редактор
Вёрстка Дизайн обложки
Подписано к печати 2009. Формат 60х84/8. Бумага "Снегурочка".
Печать XEROX. Усл. печ. л. . Уч.-изд.л. .
Заказ . Тираж экз. Томский политехнический университет
Система менеджмента качества
Томского политехнического университета сертифицирована
NATIONAL QUALITY ASSURANCE по стандарту ISO 9001:2000 . 634050, г. Томск, пр. Ленина, 30. [ЧВЛ1]
2
Автор
indira08222
Документ
Категория
Без категории
Просмотров
591
Размер файла
864 Кб
Теги
культура, спиченко, японии
1/--страниц
Пожаловаться на содержимое документа