close

Вход

Забыли?

вход по аккаунту

?

АЮС 26

код для вставкиСкачать
1
Государственное образовательное учреждение высшего профессионального образования «Кемеровский государственный университет»
Кафедра археологии
АРХЕОЛОГИЯ ЮЖНОЙ СИБИРИ
Выпуск 26
Сборник научных трудов,
посвященный 80-летию со дня рождения
Анатолия Ивановича Мартынова
КЕМЕРОВО
2013
2
УДК 902/904(058)”502”
ББК Т4(2Рос5)2с.я54
А87
Издание осуществлено при финансовой поддержке Министерства образования и науки Российской Федерации, соглашение 14.B37.21.0954;
ГАУК КО Музея-заповедника «Томская Писаница»
Печатается по решению редакционно-издательского совета Федерального государственного бюджетного образовательного учреждения высшего профессионального образования «Кемеровский государственный университет»
Редакционная коллегия:
канд. культурологии Н. А. Белоусова
докт. ист. наук, проф. Н. М. Зиняков
докт. ист. наук, проф. Л. Ю. Китова
канд. ист. наук А. Н. Мухарева
докт. ист. наук, проф. О. С. Советова
А87 Археология Южной Сибири. К 80-летию А. И. Мартынова Вып. 26. – Кемерово: РИО КемГУ, 20131. – 196 с., 8 с. цв. вкл. – ISBN 978-5-8353-1128-6
Сборник научных трудов кафедры археологии Кемеровского государственного университета посвящен 80-летию со дня рождения доктора исторических наук, профессора Анатолия Ивановича Мартынова – известного организатора науки, создателя и первого заведующего кафедрой архео- логии КемГУ, автора учебника «Археология», содержит статьи, связанные с различными пробле- мами археологии и древнего искусства Евразии, вопросами истории археологии, сохранения памят- ников наскального искусства, этнологии. Сборник адресован археологам, историкам, искусство- ведам, музейным работникам, краеведам. Оформление: А. Н. Мухарева В фотоколлажах и оформлении сборника использованы фотографии Г. Н. Полухина, а также из личного архива А. И. Мартынова.
ISBN 978-5-8353-1128-6 ББК Т4(2Рос5)2с.я54
©Авторы статей, 2013
©ФГБОУ ВПО «Кемеровский государственный университет», 2013
3
МОЙ ПУТЬ В НАУКУ
Скоро мне исполнится 80 лет. Из них 60 я связан с археологией. Археология стала моей профессией, смыслом моей жизни. У меня никогда не было сом- нений, сожалений в выбранной профессии, что бы я ни делал в своей жизни, основным для меня всегда была археология. Сейчас, когда мне уже немало лет, появился интерес оглянуться в прошлое – почему так получилось? Почему я стал археологом?
Путь в науку был желанным для меня, романтич- ным и, наверное, естественным, однако он был не легким. Его сопровождали сложности системы, не- понимание окружающих, предательства, зависть. В трудные минуты я часто вспоминаю слова моего учителя – талантливейшего археолога ХХ в. Алек- сея Павловича Окладникова. Всегда в минуты труд- ностей, разочарования он любил говорить: «Не об- ращай внимания, помни древнюю поговорку – «Со- баки лают, а караван идет», вот увидишь, пройдет время и все встанет на свое место, все образуется». Так обычно и случалось.
Моя родина – маленький, но известный подмо- сковный город Звенигород. Детство прошло в окру- жении памятников и памятных мест российской ис- тории и культуры. Вот как описывается моя родина в одной из книг, посвященных Звенигороду: «Еще издали, с правого берега реки открывается дивный вид на высокий холм древнего городища с неболь- шим белым храмом Успения Богоматери, поставлен- ным как «свеча на свечнице» и панорама Саввино-
Сторожевского монастыря с золотой главой собора и маленькими куполами на шатровых завершениях колокольни. Весь высокий берег реки зарос веко- выми деревьями, за которыми едва видны неболь- шие посадские домики XIX – начала XX века. Каж- дого, кто приходит полюбоваться этим заповедным местом, удивляет необыкновенное искусство древ- них зодчих, которые с таким мастерством вписали свои создания в ландшафт, не нарушая его гармонии. Творения природы и рук человека слились здесь воедино, создав гармонию и поэтичность» [Никола- ева, 1978, с. 6]. Памятники отечественной истории, исторические места и ландшафты окружали меня в детстве, они манили, притягивали, возбуждали мое детское воображение. Исторический ландшафт еже- дневно был перед моими глазами. Мальчиком я рос впечатлительным и все, что я видел своим детским взглядом, меня волновало. Церковь Успения – одна из древнейших в Подмосковье. Она построена в 14 в. 4
сыном Великого князя Дмитрия Донского – Юрием, который был удельным звенигородским князем. Древний город располагался на холме, на вершине которого до сих пор сохранился окружавший его вал. В Соборе после войны были обнаружены иконы Ан- дрея Рублева. В храме всегда проходили службы, в то время, когда все соборы и церкви в округе были закрыты, переоборудованы или разрушены. За рекой, совсем рядом видны стены Саввино-Сторожевского монастыря, основанного Саввой Звенигородским преподобным, сподвижником Сергия Радонежского. Монастырь был крепостью, защищавшей Москву с запада от Польши и Литвы. Об этом я еще до школы узнал от своей бабушки. В нем сохранились храмы: Рождественский собор 1404-1405 гг. с удивительным иконостасом, фресками конца XV в., иконами Ан- дрея Рублева начала XV в. – Спаса Вседержателя, Архангела Михаила, Апостола Павла; великолепны- ми иконами XVII в.; Троицкая церковь, Царицыны палаты. Монастырь с крепостными стенами был за-
городной резиденцией царя Алексея Михайловича, а позже – правительницы Софьи. Поражали два обстоя- тельства: величественный, могучий, красивый комп- лекс монастыря на возвышенном берегу Москвы- реки и мощный колокол, каким-то образом уцелев- ший, он своим звоном, раздававшимся на 7–8 км в округе, трижды в день собирал отдыхающих распо- ложившегося в монастыре санатория. Мальчишками мы любили играть на крепостных стенах монастыря, лазить внутри башен, смотреть через бойницы, за- глядывать в кельи, в сводчатые окна закрытого со- бора Рождества. Каменные величественные храмы возвышались повсюду над несколько унылым, бед- ным, деревянным в то время Подмосковьем. На горе в центре города стоял пятиглавый храм, который был разрушен перед самой войной. Закрытые церкви и храмы, приспособленные под склады, дома куль- туры, санатории возвышались повсюду, заявляли о себе как памятники нашей истории. Они все же сы- грали в то сложное время свою роль символов исто- рической памяти, хранителей русской культуры, ис- торического прошлого. А вокруг в редких подмо- сковных лесочках возвышались группами и пооди- ночке курганы славянского племени вятичей.
Культурное наследие, как мы говорим сейчас, то- же мощно заявляло о себе на моей Родине. Рядом с монастырем в маленькой деревушке Дюдьково нахо- дилась дача композитора А. С. Танеева. В городе бы- ла деревянная, бывшая земская больница имени Ан- тона Павловича Чехова, в которой он в молодые годы работал земским врачом и начал писать свои первые рассказы. Там же стояла огромная старая липа со скамейкой, где он любил отдыхать. Где-то рядом располагались дачи поэтов Ф. И. Тютчева, А. Н. Май- кова, любимое А. С. Пушкиным Захарово, где жила его няня и он в детстве, а потом в зрелом возрасте часто бывал там. Здесь же рядом находятся лю-
бимые места русских художников: К. А. Коровина, А. К. Саврасова, И. И. Левитана. Храмы разных ве- ков как бы перекликаются с подмосковными дво- рянскими усадьбами Голицыных, Воронцовых, Юсу- повых; помещичьими домами. Про их владельцев местные бабушки могли рассказывать целые исто- рии. Совсем недалеко, к западу от Звенигорода на- ходится Бородинское поле и совсем близко – Истра с разрушенным немцами Новым Иерусалимом. Этот мощный пласт нашей культуры, архитектуры, исто- рии Отечества впитывало мое детское сознание. Звенигород – место удивительное. Городок как бы уснул, законсервировался в советское время. В нем не было никакой серьезной промышленности, его обошли стороной сталинские пятилетки. Он жил своей стариной и природой, так называемой подмо- сковной Швейцарией: санатории, дома отдыха, дачи. Дачники, наполнявшие его окрестности летом и уез- жавшие в Москву осенью, были разные. Одни семья- ми снимали обычные дома у одних и тех же хозяев, другие жили в пристройках. Дворцов своих не строи- ли, богатством не хвастались. Среди них были инте- ресные люди. В Звенигороде снимала на лето дачу Любовь Орлова, отдыхали академики, писатели, ком- позиторы. Совсем рядом – Николина гора, Мозжин- ка, где после войны возник дачный поселок Акаде- мии наук. В моей школе учился Андрей Зелинский – младший сын последней жены знаменитого акаде- мика Зелинского. Звенигород – город маленький, древний, с дере- вянными частными домами и огородами. Жители почти все знали друг друга и знали свою старину, поэтому дети в такой среде все это впитывали в се- бя еще до школы. Природа звенигородского Подмо- сковья удивительная, мягкая, ласковая. Она тоже бы- ла важным фактором моего воспитания. Наш дере- вянный дом, в котором прошло мое детство, стоял одиноко, окруженный лугами чистой мягкой травы, рядом неспешно текущая река Москва с чистыми песчаными пляжами. Природа нас манила, поглоща- ла с утра до позднего вечера, ежедневно босиком на траве играли или до посинения купались на реке, ло- вили пескарей. Природу нельзя было не любить. С детства формировалось представление о каком-то единстве, неразделенности природы и исторических символов. В нашем деревянном доме прошло мое детство до поступления в институт. Он был простой, как и тысячи домов тогда в Подмосковье. В центре стояла 5
большая печка, на которой мы – ребятишки – люби-
ли греться зимой, замерзнув на улице, простая ме- бель и часы-ходики с боем и гирями. Часы были ста- рые и постоянно отставали, поэтому к гирям приве- шивали какой-нибудь груз: гвозди, клещи, подкову или еще что-нибудь. Часы – это память моего самого раннего детства. Для меня они были самым загадоч- ным в доме предметом: они издавали звуки, я пред- ставлял отца и смотрел, как крутятся колесики внут- ри. Взрослые говорили, что часы ходят, и я пытался узнать, как они ходят и куда? Перед тем как пробить время, часы пели, и только потом раздавались удары. Где они сейчас, часы моего раннего детства?
Мои родители – потомственные подмосковные крестьяне, как и все мои многочисленные дяди и тетя. Подмосковное крестьянство XIX-XX вв. нельзя считать в полном смысле крестьянством потому, что земли в наличии имелось мало, она малоплодородна (сероземы), а плотность населения была большая, поэтому все крестьяне зимой занимались ремеслом, связанным с мануфактурами. Семья моей бабушки по отцу делала матрацы, жгли древесный уголь и продавали его в московские трактиры. Дедушка и его старший сын были надомными мастерами по производству посуды. Мой отец до войны работал на местной фабрике каким-то средним начальником, где делали балалайки, мандолины и гитары, а мама на ручной вязальной машинке изготавливала носки и сдавала их на местную чулочную фабрику. В такую ремесленную мануфактуру были втянуты многие в довоенном Подмосковье. Мои крестьянские корни дали мне многое, прежде всего трудолюбие. Обязан- ности были с детства: вода, дрова, огород, печка и прочее. Я считаю, что труд породил упорство, осто- рожность, стремление помочь семье, близким и во- обще желание помогать людям, радоваться, что смог помочь, доверчивость и открытость.
Я счастлив, что судьба распорядилась таким обра- зом: родиться мне посчастливилось в центре русской государственности и культуры, насыщенном истори- ческими ландшафтами, памятниками и духом стари- ны. Осознавал ли я тогда все это? Думаю, что нет, но детским сознанием и воображением, через увиден- ное, услышанное я все это по-своему, по-детски впи- тывал всем: глазами, ушами, пятками, бегая босиком с весны до осени по теплой земле окрестностей род- ного Звенигорода, играя на стенах монастыря, загля- дывая в окна закрытых храмов, купаясь в Москве-
реке. Наверное, потом все это стало основой моего уже профессионального интереса к истории.
Школа. В школу я пошел в год начала войны, в 1941 г., а в октябре наша школа была занята под го- спиталь. Еще раньше, в августе, начались бессонные ночи – массированные бомбежки Москвы, воздуш- ные бои не давали уснуть. С 1943 по 1947 гг. в Под- московье голодали все. Карточки, очереди за хлебом, постоянно хотелось есть, похоронки. В 1941–1942 гг. мы оказались на линии фронта под Москвой. Мона- стырь, до которого надо было вброд перейти только речку, был оккупирован немцами. Каждую ночь во- круг горели деревни, зарева освещали все кругом. Многие деревни были сожжены полностью. Немцы были рядом, но Звенигород не был оккупирован.
Начальная школа – это тревоги, война и наши иг- ры в войну, тетради из газетной бумаги и выполне- ние уроков при свете коптилки. Их делали из гильз от патронов. Электричества не было. Учился я, прямо скажу, не ровно. Мой интерес к предметам в средней школе был очень избирательным. Все науки в моем детском и юношеском сознании делились на «не ну- жные» мне и «нужные», понятные, близкие мне. Я органически «не переваривал» математику, плохо знал алгебру, еще хуже – тригонометрию. Вся моя любовь к познанию концентрировалась на литерату- ре, истории, географии и биологии. Более-менее «пе- реносил» физику и геометрию. Они позволяли ду- мать, мечтать и казались мне интересными. Я совер- шенно не понимал и не понимаю до сих пор химию. В школе я впервые столкнулся с археологией, при- чем неожиданно. Летом мы, ребятишки, любили иг- рать на Городке, на горе около храма, близ которого стояли несколько деревянных домов, сады и огороды. На городке было спокойно, безлюдно и нам никто не мешал. В один из дней мы увидели незнакомых лю- дей, которые размечали участок земли под раскоп недалеко от храма. С любопытством мы провели весь день, наблюдая за их работой. Потом были там не раз, смотрели как расчищают обломки сосудов, ко- стяные и стеклянные вещи. Это был 1944 год, там проводила раскопки экспедиция Б. А. Рыбакова [Ры- баков, 1949]. Мне было 11 лет и я впервые увидел ар- хеологические раскопки и археологов. Тогда понял, что от древнего города, который раньше был на этом холме, остались только каменный храм, валы по кра- ям, а все остальное находится в земле, надо раскапы- вать. Для меня это было большим личным открыти- ем. Я знал, что на будущий год археологи опять при- едут проводить раскопки. Я ждал, и мне пятиклас- снику, и Юре Краснову, который учился в той же школе на год старше меня, в следующем году позво- лили расчищать. Ю. А. Краснов потом тоже стал ар- хеологом и работал в Институте археологии в Москве. Мне лично в становлении моего интереса к исто- рии вообще и к археологии в частности дали школь- ные учителя. Историю преподавали два учителя – мужчины. Сергей Владимирович – пожилой, с доре-
6
волюционным образованием, преподавал древний мир и средние века. Мы его звали Плебс. Второй – молодой Рувим Ефимович, прекрасно преподавал новую и новейшую историю и историю СССР в стар- ших классах. В школе было интересно на уроках по любимым предметам, работало много разных круж- ков. Я с увлечением занимался в историческом круж- ке, где основным были походы по окрестностям. Тогда-то я и узнал об археологических памятниках района, о поселениях, курганах, культурном слое.
В 1951 г. я окончил школу, получил аттестат зре- лости и поехал один в Москву поступать в институт. Поступали сами, никаких родителей, никаких взя- ток, репетиторов, об этом даже не было и речи. Вы- бор тоже был вполне самостоятельный – куда хо- чешь, туда и поступай. Куда же я хотел? В техниче- ские вузы не хотел. Хотел в МГУ, но боялся, что не поступлю. Выбор был между историей и биологией. Почему-то биологию я воспринимал в то время со- вершенно практически – в виде своего огорода, в ко- тором надо работать и в образе Сельхозакадемии, которая находилась на окраине Москвы, надо было далеко ехать на трамвае, таким образом, биология отпала. Я сдал документы в педагогический инсти- тут на исторический факультет. Конкурс был боль- шой – 8 человек на одно место. Много юношей, муж- чин после армии, намного старше нас – выпускни- ков школы. Волнения закончились к концу августа, меня зачислили. Институт. Учился я, можно сказать, «взахлеб», с огромным интересом, учебе отдавался сполна, да и возможности для этого были хорошие: Москва, му- зеи, выставки, театры. Простаивал в очередях ноча- ми, чтобы купить заветные билеты на месяц вперед в Большой, Малый, МХАТ, Современник и другие театры. За год я посетил почти все музеи, а с крае- ведческим кружком, где мы только не были: Абрам- цево, Мураново, Бородино, Останкино, Кусково, по- сетили почти все историческое Подмосковье. Эти поездки по историческим местам дали очень много конкретных знаний, к тому же общение с руководи- телем кружка – добрым, милым человеком, доцен- том Соломоном Лазаревичем Морголиным, одним из соавторов учебника по Истории России, дали очень много мне. Он же читал нам лекции по истории Рос- сии IX–XVII вв. Археологию читал сначала молодой Борис Александрович Рыбаков, потом его сменил Константин Федорович Смирнов. С ним я и поехал на первую в своей жизни археологическую практику в Поволжье. Первобытное общество я слушал у про- фессора Владимира Капитоновича Никольского. Ав- тор учебника, великолепный, экспрессивный, яркий лектор. Он буквально порхал по аудитории, его лек-
ции были предельно эмоциональны, он обладал уди- вительной жестикуляцией и жизненной энергией, к концу лекции его галстук мог быть уже за спиной. Древний мир вела Юлия Семеновна Крушкол, кото- рая позже по моему приглашению некоторое время работала у нас в Кемеровском университете. Исто- рию средних веков читал спокойный, знающий свое дело профессор – С. Д. Сказкин, новую и новейшую историю тоже читали видные в то время профессо- ра. Многие из них были авторами или соавторами учебников.
В нашем учебном плане было много курсов лите- ратуры: древнерусская (проф. Кокорин), античная (мифы, «Илиада», «Одиссея», древнегреческая ли- рика – Сапфо и др.), зарубежная средневековая, ли- тература раннего средневековья, рыцарская (песнь о Роланде, цикл «Нибелунги» и «Золото Рейна»). Чи- тали эти курсы значительные ученые. Большой след в формировании знаний составил отдельный общий курс по истории русского искусства, начиная с ико- нописи. Он проводился на базе Третьяковской гале- реи и музея изобразительных искусств им А. С. Пуш- кина. МОПИ, в котором я учился, смело могу сказать, был тогда хорошим столичным вузом, способным многое дать своим студентам. Но процесс обучения всегда имеет обратную связь: способен ли ты, обу- чающийся, взять эти знания. Сейчас я смело могу сказать, что готов был брать эти знания не только на лекциях и семинарах, но и в кружках, походах по Подмосковью, на экскурсиях, в археологических эк- спедициях, в моих посещениях в студенческие годы ИИМКа (так тогда назывался Институт археологии) и Государственного исторического музея. Студентов МГУ и нашего института приглашали на ежегодные Пленумы ИИМК, которые проходили в академиче- ском зале на Волхонке. На них тогда собирались по- чти все археологи страны. Их было не так много, как сейчас. Нас студентов-историков приглашали также на заседания секторов ИИМК, куда можно было за- просто прийти, сесть и слушать доклад или какое- нибудь обсуждение. Особенно запомнились ежегод- ные весенние Пленумы ИИМК, посвященные ито- гам полевых работ археологов. Собирались почти все: маститые ученые, приезжали ученые из респуб- лик, студенты, участвовавшие в экспедициях. Это был праздник археологии, заслушивались пленарные доклады, работали секции. Впечатления яркие, неза- бываемые: М. Е. Массон-старший, высокий, в тюбе- тейке, делает доклад со слайдами о раскопках Ста- рой Нисы, С. В. Киселев в неизменной военной гим- настерке своим зычным голосом: «Кочуя здесь и там, монголы…» рассказывает о раскопках Кара-Корума в Монголии. Он тогда возглавлял монгольскую эк-
7
спедицию. Здесь же милый, седенький, в элегантном костюмчике Александр Яковлевич Брюсов, кажется, он тогда был директором ИИМК, большой, рыжева- тый, заикающийся, с полным ртом золотых зубов, светящийся добротой Борис Борисович Пиотровский докладывал о раскопках Кармир-Блура; Е. И. Круп- нов рассказывал о раскопках на Кавказе. Обязатель- ными были доклады по античной археологии. Бла- ватский, маленький, худенький, в окружении своих дам-античниц, делал доклад об успехах античной ар- хеологии. На пленумах я слышал доклады М. К. Кар- гера, Н. Н. Воронина, Л. А. Евтюховой, Е. И. Круп- нова, П. Н. Третьякова, О. Н. Бадера, П. И. Борисков- ского, А. П. Окладникова, М. П. Грязнова – они все были на каждом ежегодном пленуме. Среди женщин- археологов выделялись своей безукоризненной дво- рянской внешностью, статным видом, гладкой при- ческой, манерой говорить Татьяна Сергеевна Пассек, Камила Владимировна Тревер. Т. С. Пассек убеди- тельно рассказывала о своих новых открытиях лю- бимой трипольской культуры. Пленумы проходили вместе с этнографами и на них постоянно был Сер- гей Павлович Толстов с докладами о раскопках в Ка- ракалпакии. Во время пленумов можно было подой- ти, задать вопрос, поговорить с археологами. Там стояла атмосфера радости, встреч, воспоминаний, шло общение, обнимались, целовались, фотографи- ровались.
Потом, с 1970-х гг. пленумы начали проводить не в Москве, а в союзных республиках. Уже будучи в Сибири, в начале 1970-х гг. я был на пленуме в Са- марканде. Из сибирских археологов там мы были с Татьяной Николаевной Троицкой. Потом состоялся пленум археологов в Тбилиси, на котором было уже трое сибиряков – мы с Галиной Семеновной и Евге- ния Ивановна Деревянко. Последним был пленум в Баку, в конце 1980-х гг.
Летом 1952 г., после первого курса, мы с группой студентов поехали на практику в Сталинградскую область, на работу в археологическую экспедицию, в отряд, которым руководил Константин Федорович Смирнов. Он был моим первым учителем на раскоп- ках савроматских курганов в Заволжье. Это был мо- лодой, полненький, кругленький, мягкий и исключи- тельно добрый человек, он постоянно курил папиро- сы. Собирались долго, с мучительными ожиданиями: не давали машину, надо было запастись продуктами, получить лимит на бензин и еще много чего, что сейчас трудно представить. Собрались. В Москве тогда было все, но отъехав 100 км от столицы, в ма- газинах не было ничего, кроме ржавых, вонючих се- ледок, пряников каменной твердости, банок шпро- тов и крабов, которые стояли горками в любой сель-
ской лавке. Их тогда никто не брал, народу не это нужно было. Автозаправок тоже не было. Бензин нужно было не покупать, а получать по лимиту на бензобазах и хранить в бочках или везти с собой. Машина – грузовая полуторка, все находились в ку- зове, с нами бочка с бензином, продукты, личные вещи, две палатки. Ехали своим ходом через Тулу, Воронеж, Пензу, Камышин, Сталинград. Ночевали в музеях в Воронеже и Сталинграде. Машина старая, часто останавливались ремонтировать: менять коле- са, клеить камеры, паять радиатор, который потек. Однако все, даже эти трудности были интересны: проезжали разрушенный Воронеж; весь в руинах, тянущийся вдоль Волги Сталинград; поднимались на пропахший кровью, усеянный гильзами, проби- тыми касками и рваной одеждой солдат Мамаев кур- ган. Это был 1952 год.
Наконец, мы на месте в Заволжье у с. Политот- дельское. Жили в частном с закрытыми ставнями доме. Жара стояла невыносимая, все было выжжено до такой степени, что земля была покрыта больши- ми трещинами. Кроме нас, студентов пединститута, в отряде работали Владимир Иванович Морковин, который рисовал, помогая Константину Федоровичу, а также молоденькие студентки из МГУ – миловид- ная Маша Погребова и деловая, и очень хороший товарищ Зоя Абрамова. Все они стали известными археологами. С нами в отряде еще была пожилая ар- хеологическая дама – своего рода классика археоло- гических экспедиций, кажется, ее звали Варвара Александровна: худая, с большим носом, с кожаной полевой сумкой, в сатиновых шароварах она, не пе- реставая, курила папиросы. В каких только экспеди- циях она ни была. Кажется, всю свою жизнь она про- вела в экспедициях. Внешне она была похожа на старуху Изергиль, но по характеру добрая, немного наивная, верящая всему. Мы ее любили, хотя немно- го подшучивали по молодости. Жизнь и работа в экспедиции была тяжелая. Ра- но, в 6 часов утра вставали, иначе нельзя – наступа- ла жара, на машине ехали на курганы. В 12 часов пе- рекус – хлеб и арбуз. Когда наступала жара, ехали до- мой, обедали, отдыхали, а вечером опять на работу.
Наши трудовые подвиги заканчивались радостью расчистки савроматских могил. Их было много, со- хранность скелетов хорошая, масса сосудов, нако- нечников стрел, деформированные черепа, украше- ния. На такси к нам приезжал палеолитчик Сергей Николаевич Замятнин – грузный мужчина в черном костюме, начальник экспедиции по исследованию археологических памятников в зоне строительства Сталинградской ГЭС. В составе этой экспедиции работал наш отряд. Приезжал начальник соседнего
8
отряда – ленинградский археолог Валентин Павло- вич Шилов. Он был бывший фронтовик, раненый, контуженный, хромал и показался нам, студентам, очень злым, нервным человеком.
После этой практики я как-то внутренне сам для себя решил, что это мое и стал усиленно интересо- ваться археологией. Сблизился с Константином Фе- доровичем, со студентами кафедры археологии МГУ: Зоей Абрамовой, Машей Погребовой, Светланой Студзицкой, испанцем Хуаном Дукее, аспиранткой ИИМК и сейчас ведущим специалистом Института археологии РАН Мариной Глебовной Машковой. Я посещал камеральную лабораторию ИИМК, ходил туда на доклады. Все мы на следующий год, включая мою подругу и будущую жену Галю, поехали опять в Поволжье продолжать раскопки.
После двух лет полевой работы на Волге образо- вался круг людей, которые знали меня в полевых ус- ловиях. После третьего курса меня уже пригласили на работу в большую скифскую археологическую эк- спедицию на Украину, в которой участвовали десят- ки ученых ИИМК, кандидаты и доктора наук. Экс- педицию возглавлял один из крупнейших ученых Борис Николаевич Граков – заведующий тогда сек- тором скифо-сарматской археологии. В нашей груп- пе были Анна Ивановна Милюкова, Надежда Нико- лаевна Погребова, Петр Дмитриевич Либеров, кото- рый впоследствии, в 1975 г., был назначен лично Б. А. Рыбаковым официальным оппонентом по моей докторской диссертации, которую я защищал в Но- восибирске.
Мы вели раскопки на огромном скифском посе- лении – Каменском городище. Фактически это было поселение городского типа, обнесенное огромным ва- лом, с отдельными поселениями разного рода реме- сленников внутри и цитаделью на берегу протоки Днепра, огороженной каменной стеной и остатками каменных строений внутри. Мне с группой студентов пришлось расчищать эти археологические объекты.
Общаться нам, студентам, с учеными в полевых условиях было очень интересно. Нами непосредст- венно руководила Надежда Николаевна Погребова, маленькая, аккуратненькая, хлопотливая женщина. Примерно в 10–12 часов раскопы обходил Борис Ни- колаевич Граков. В одежде того времени – соломен- ной шляпе, белом чесучовом костюме, парусиновых туфлях, с тростью, аккуратной бородкой. Он был по- хож на чеховского героя конца XIX в. – образец про- фессора. Его все уважали и побаивались. Он был шумный, категоричный, иногда вспыльчивый, мог обозвать дураком даже какого-нибудь кандидата на-
ук. Второй раз он обходил раскопы под вечер, к кон- цу работы, смотрел, разговаривал с нами, рассказы- вал случаи из археологии и часто давал нам несколь- ко рублей на бутылку «Степовы квиты» – украин- ский вермут. Я был потом зимой дважды у него на даче в Солнечногорске, был поражен его огромной библиотекой.
За студенческие годы я сблизился с Константи- ном Федоровичем Смирновым, его семьей, часто бы- вал у них дома, а летом его семья с детьми жила у нас в Звенигороде. В Москве у них была одна ком- ната в коммунальной квартире в центре, на улице Герцена. В этой комнате со стеллажи книг, вещами, большим старым столом, кроме КФ (так его звали все), теща и трое его сыновей.
Так я постепенно входил в археологическое сооб- щество Москвы, складывался круг друзей, куда вхо- дили студенты, старшие товарищи из ИИМК, ГИМ. Еще в студенчестве я познакомился с А. П. Смирно- вым и его сыном Кириллом, позже с Павлом Кожи- ным, Анатолием Хазановым, Марианной Дэвлет, Ви- талием Волковым, Валерием Алексеевым, Еленой Кузьминой и Элеонорой Новгородовой. Уже позже, в 1989 г., она подарила мне свою книгу о древнем ис- кусстве Монголии с надписью: «Великим сибирским землепроходцам Мартыновым от автора, навеки по- двешенного между Москвой и Якутском, но все еще не теряющего веру в справедливость». Э. Новгоро- дова, 1989 г., Москва. Мы все знали друг друга по экспедициям, конференциям, докладам, по работе в лабораториях.
Наполненным судьбоносными событиями ока- зался для нас с женой 1955 год. Мы поженились, окончили институт, получили дипломы историка и преподавателя истории, провели прощальный вечер в шикарном московском ресторане «Прага» и уехали по направлению работать в Сибирь, в Кемеровскую область. В декабре у нас родился сын. И все это про- изошло в один год. В этом же 1955 г. меня рекомен- довали в аспирантуру по первобытной истории на кафедру Древнего мира МОПИ к профессору Влади- миру Капитоновичу Никольскому, хотя заниматься первобытным обществом у меня особого желания не было. Я уже тогда понимал, что это какая-то стран- ная наука – соединение археологии, этнографии, фи- лософии, эволюционизма, сдобренная в то время ци- татами из классиков марксизма-ленинизма. Мне хоте- лось более конкретного, вещественного – археологии. Но произошло печальное событие – внезапно умер В. К. Никольский – и я остался без руководителя
1
.
Сибирь. Кузбасс. О Сибири, Кузбассе мы с женой знали мало и не думали, что вся последующая жизнь, наше становление как личностей, как специалистов
1
Ред. – В. К. Никольский (1894–1953).
9
Там же рядом мы сняли комнату в частном деревян- ном доме. Музей, где мне предстояло работать ди- ректором, представлял странное зрелище. Формаль- но он был, числился как Кемеровский областной краеведческий музей, но на самом деле его не было как полноценного учреждения культуры. Настоящий музей, как я скоро убедился, был в Новокузнецке – с фондами, экспозицией, штатом сотрудников. В Ке- мерове же краеведческий музей, открытый в 1929 г., был закрыт в годы войны и его второе открытие со- стоялось только в 1957 г. До этого в двух комнатах третьего этажа Дворца труда находились упакован- ные в ящиках экспонаты: этнографические предме- ты шорцев и телеутов, чучела птиц и животных, не- сколько картин, образцы продукции местных заво- дов и музейная библиотека. И ни одного археологи- ческого предмета. Во Дворце Труда была сосредото- чена, кажется, вся областная культура – кроме об- ластного драматического театра и музея там же бы- ла областная филармония, радиокомитет, общество по распространению политических и научных зна- ний, планетарий и культснаб. Штат музея состоял из директора, т. е. меня, и одного научного сотрудника, Павла Фотиевича Шахматова. Павел Фотиевич – быв- ший фронтовик, кемеровчанин, краевед-самоучка, начитавшийся книг. В его голове было все: джунга- ры, чудь-голубоглазая, китайцы, ирокезы, славяне в Сибири и прочее. В нем что-то было от образа Ва- силия Теркина. Добрый, по-мужицки мудрый, любя- щий свой край и прикипевший к музею человек. Все это меня не очень обрадовало: музея фактически не было, археологических коллекций тоже, город не уютный, жилья нет. И я в ноябре отправился в Мо- скву поступать в аспирантуру в ИИМК по скифо-
сарматской археологии. Моя молодая жена осталась в Кемерове. Нас было двое на одно место: я и быв- ший фронтовик без руки – Иван Иванович Артемен- ко. Мы набрали одинаковое количество баллов, но приоритет отдали ему: бывший фронтовик, старше меня и многое другое. Потом он долгие годы рабо- тал директором Института археологии Украины. Я возвратился в Кемерово, в свой музей с укрепив- шейся в своем сознании мыслью, что здесь, в Сиби- ри, в Кемерове, я должен работать. Начали создавать первую временную экспозицию. К нам присоединил- ся Эмиль Биглер – художник-оформитель Областно- го драматического театра, который располагался в этом же здании. Он – полунемец из Майкопа, увезен- ный в годы войны в Германию. После войны ему оп- ределили место жительства в Кемерове. Он с семьей жил в развалюхе, расположенной во дворе Дворца труда. Человек удивительный, великолепный ху- дожник – график, любивший музыку, романтичный, произойдет здесь. Сибирь и Кузбасс стали нашей вто- рой родиной. От К. Ф. Смирнова я узнал, что здесь работали его однокурсники по Московскому инсти- туту философии, литературы и истории (МИФЛИ) – репатриированный калмык У. Э. Эрдниев и М. Н. Ель- кин. Так мы с женой очутились в Сибири, в Кеме- рове. В свои 22 года я был назначен директором фак- тически не существовавшего Областного краеведче- ского музея.
Почти пять суток пути от Москвы до Кемерово и 15 августа 1955 г. мы с женой приехали по месту рас- пределения. Поезд пришел вечером на старый вок- зальчик, расположенный чуть ли не на территории коксохимзавода. Совсем рядом из коксовых печей извергались огромные огненно-красные куски кокса: пламя, запах газа, кругом гарь. Нас, учителей, прие- хало немало. Встретили, посадили в кузова полуто- рок и повезли на ночлег в школу № 41 на Кузнецком проспекте. На следующий день – распределение на работу по городам области. Мы хотели в Новокуз- нецк, знали, что это большой и благоустроенный го- род по сравнению с Кемерово, который в то время был совсем другим, не похожим на современный. Центральная часть города заканчивалась фактически за Искитимкой, где сейчас стоит здание цирка, а дальше были деревянные постройки, огороды, поля. Телецентр, потом выстроенный, находился уже за го- родом. Самым благоустроенным был Кировский рай- он с многоэтажными домами довоенной постройки. В центре города море деревянных одно-двухэтажных домов, старых, покосившихся, с туалетами на улице. Советский проспект только обозначался: стояли три многоэтажных дома на современном перекрестке улиц Советской и Кирова, деревянный цирк, двухэ- тажный универмаг, еще несколько домов, современ- ная мэрия, выстроенная военнопленными, несколько старых кирпичных домов на Притомской набереж- ной и в Соцгороде, кинотеатр Москва. По Совет- скому проспекту ходил единственный трамвай № 1. Трамвайное кольцо было на том месте, где сейчас стоит памятник Ленину. В этом городе мы начали свою новую жизнь.
В ОблОНО нам, двум историкам, вместе места не нашлось, но отпускать нас, судя по всему, не хо- тели, наверное, чувствовали – семья приживется здесь, мы нужны Кузбассу. Мне предложили долж- ность директора Областного краеведческого музея, а Галя стала работать лаборанткой на кафедре исто- рии КПСС в пединституте. Я решил, что музей – это то, что мне нужно, у меня будет возможность зани- маться археологией. Музей располагался на третьем этаже одного из старейших каменных зданий по- стройки 1920-х гг. – Дворце труда на ул. Угловой. 10
ведки по Ине, Яе, Кие, Урюпу, Кондоме. Моя работа в музее и пединституте давала свои результаты: я создал археологический кружок, камеральную лабо- раторию в подвале музея, где занимались вместе студенты и школьники (склеивали сосуды, рисовали предметы). Я приобрел опыт самостоятельной поле- вой работы, получал «Открытые листы». Я понял, что в моем случае ждать помощи не от кого, все мои исследования тех лет, да и потом велись по собстен- ной инициативе и на общественных началах. Архео- логический кружок стал основой всего последую- щего развития археологии в Кемерове. Студенты Генрих Кокорев, Анатолий Ларюков, Людмила Бары- кина, Людмила Шиндулиди (по мужу), Марк Рудник, позже Владимир Бобров, Анатолий Кулемзин, Ана- толий Балбеко, Николай Слепцов и многие другие прошли через этот кружок. Потом, с накоплением материалов и обретением пединститутом нового здания (корпус 2 КемГУ) была открыта Лаборатория археологических исследований. Первыми лаборан- тами в ней были Э. И. Биглер и Ю. М. Бородкин. Учебник. Учебник «Археология», который пере-
издавался уже семь раз с 1973 года – это часть моей жизни археолога, преподавателя, предмет моей гор- дости, несмотря на критику. В первые годы работы в пединституте мне пришлось вести разные лекци- онные курсы: Историю Древнего мира, археологию, историю Зарубежной Азии. Я не жалею об этом. Это мне, как молодому преподавателю, помогло сформи- ровать достаточно широкое представление об исто- рическом процессе. Вместе с тем я понял, как неспра- ведливо мало места в профессиональном историче- ском образовании занимает археология. Социально-
политическая история с акцентом на историю совет- ского периода, классовость, формационное объясне- ние исторического развития и на фоне этого полное отсутствие даже упоминания об археологии в мас- совом школьном историческом образовании были характерны тогда и, к сожалению, остаются до сих пор особенностью нашего общего исторического образования. В те годы был скромный, маленький учебник А. В. Арциховского «Введение в археоло- гию», в котором почти ничего не было сказано о Си- бири, все сводилось к перечню мертвых археологи- ческих культур, не раскрыто значение археологии в истории человечества. Такое отношение к археологии мало изменилось и в наше время. Археология, как часть истории человечества с ее фундаментальными ценностями остается не востребованной в современ- ной системе изучения истории. Так получилось по
тому, что все массовое и в значительной степени про- фессиональное историческое образование построено на изучении социальной истории. Основное, что я преданный, добрый, умеющий ценить дружбу. Эмиль Иванович до конца своей жизни был предан архео- логии. Мы втроем и создали первую послевоенную экспозицию Кемеровского областного краеведче- ского музея, которую открыли к 40-летию Октябрь- ской революции, на третьем этаже Дворца Труда.
Моя первая самостоятельная археологическая эк- спедиция состоялась в 1956 г. В Тисульском районе, около с. Большое Пичугино был раскопан курган. В начале 1956 г. я выпросил командировку в Томск, где познакомился с музеем ТГУ, поработал в библио- теке, познакомился с В. И. Матющенко, Р. А. Урае- вым и другими томичами. Там я просмотрел «Отчеты Археологической комиссии» и монографию И. А. Та- лицкой с картой и описанием археологических па- мятников Западной Сибири. Я уже знал об археоло- гических памятниках на севере Кемеровской обла- сти, о работах Г. О. Оссовского в зоне строительства Транссиба, его раскопках около Барандата, Кайчака, сведениях в его отчетах о расположении Большепи- чугинских курганов, Ягуни, Серебряковских курга- нов, Алчедата, Чумайских и Михайловских курганов.
Среди экспонатов в витринах первой экспозиции Кемеровского Областного краеведческого музея бы- ли и бронзовые предметы Большепичугинского кур- гана тесинской культуры. Это были результаты пер- вой археологической экспедиции, проведенной на- шим музеем. Осенью после раскопок мне пришлось показывать археологические предметы руководству Управления культуры. Им было интересно, что мы там откопали, зачем, нужно ли это нам, строящим социализм, тем более, здесь, в Кузбассе. Многое при- шлось доказывать.
В том же 1956 г. я начал работать в пединституте ассистентом. Тогда возникла потребность в специа- листах-историках. В школах работало много учите- лей с неполным высшим образованием (трехгодич- ный учительский институт). На историко-филологи- ческом факультете был создан для них еще третий курс, где по полной программе надо было читать ис- торию древнего мира, археологию и все остальное по программе пединститута. Меня пригласил на ра- боту декан факультета Анатолий Федорович Гоголин. Они с женой тоже выпускники МОПИ, он окончил исторический факультет и аспирантуру по истории партии, а Валентина Михайловна географический факультет. Мы долгие годы дружили с ними семьями.
В последующие годы экспедиционные работы музея стали проводиться ежегодно. Были раскопаны Тамбарский курган и курганный могильник, распо- ложенный прямо в деревне Большое Пичугино, на- чались работы на Томской писанице, на комплексе Бичикту-Бом в Горном Алтае, были проведены раз-
11
хотел сделать – это представить археологию не как вспомогательную историческую дисциплину с набо- ром археологических культур, а как единственную науку, способную представить исторический процесс в археологические периоды, показать, что они дали человечеству.
Намерения мои выглядели в то время, по крайней мере, наивно, а возможно, и нахально. Тогда сущест- вовало, по крайней мере, до создания Сибирского от- деления Академии наук, представление о том, что все настоящие ученые живут в Москве и Ленинграде, там же должны писаться (и писались) все учебники. Эти характерные для нашей страны представления, по-моему, не преодолены и до сих пор.
Учебник я написал скромный, фактически это было изложение моих лекций, моего видения архео- логии как учебной дисциплины. Я на всякий случай указал, что он предназначен «Для педагогических институтов» и в 1970 г. представил на суд кафедры. Обсуждение прошло спокойно, с полным непонима- нием зачем я это сделал и неверием в то, что этот учебник, написанный каким-то доцентом из Сибири, когда-нибудь будет опубликован. Самая яркая наша сотрудница, доцент Т. П. Костина высказала общее мнение примерно так: «Какой может быть учебник здесь в пединституте. Это несерьезно, но пусть про- бует, вряд ли что получится». Никого не интересо- вало, что я там написал. С молчаливого согласия ка- федры рукопись учебника я представил, как и поло- жено, в научно-методический совет при Министер- стве просвещения СССР. Это был орган, состоящий из ученых разных специальностей, который утверж- дал учебники и программы. Меня вызвали на засе- дание в Министерство. Вдруг открывается дверь и выходит Леонид Романович Кызласов. Оказывается, он был членом этого Совета. Позже на этой общест- венной должности его сменил я. Он сказал мне не- сколько слов о том, что я сделал смелый поступок, что поддерживает меня, но не знает, как пройдет об- суждение и что получится. Обсуждение было недол- гим. Л. Р. Кызласов ознакомил членов Совета со сво- ей рецензией, задали несколько вопросов и решили с подачи Леонида Романовича, что учебник для пед- институтов нужен, его надо одобрить и дополнитель- но обсудить на кафедре археологии МГУ. Через не- которое время это обсуждение состоялось. Обста- новка была, скорее, комичная, нежели деловая. Чув- ствовалось, что им не хочется обсуждать, а не об- суждать нельзя – прислано из Министерства сопро- водительное письмо, где указывался срок подачи им результатов обсуждения. Собрались, решали какие- то текущие вопросы, я сидел и скромно ждал, затем Артемий Владимирович Арциховский сказал, что у него назначенный заранее обед с дамой и он должен уйти, передав решать вопрос Валентину Лаврентье- вичу Янину. Меня ни о чем не спрашивали. Леонид Романович представил свое, известное мне, заклю- чение, сделал несколько замечаний, и решили под- держать, с некоторым сомнением, что учебник по археологии для пединститутов нужен. Так в 1973 г. издательством «Высшая школа» был выпущен мой учебник по археологии. Сразу же появилось несколь- ко рецензий на него. Самая «убойная» была коллек- тивная от Института археологии. Потом, кажется, все ее авторы – М. В. Косарев, Н. Л. Членова, у кото- рой потом мне пришлось быть официальным оппо- нентом на защите докторской диссертации, и другие высказывали сожаление об участии в этой рецензии. Все они остались моими друзьями. Я написал под- робный ответ на их рецензию, но его не опубликова- ли. Позже были рецензии Т. Н. Троицкой, А. П. Уман- ского, В. И. Матющенко, Л. М. Плетневой и др. По- следняя рецензия Я. А. Шера на 5-е издание была опубликована в «Российской археологии». Спасибо редакции журнала, которая сделала из полного зло- бы и непонимания текста что-то хотя бы отдаленно похожее на рецензию. В ней, к сожалению, было больше ненависти, величественных поучений, так присущих этому человеку, чем дельных советов, тем более удивительно то, что о рецензии я попросил его сам, подарив ему учебник. В связи с этим вспо- минается русская мудрость: «Не делай добра, не по- лучишь зла». Я всегда воспринимал эту притчу, как какую-то нелепость. Оказывается, правда – есть та- кое. Но есть и другое. Тысячи людей обучались, обу- чаются и будут обучаться по моим учебникам. Сов- сем недавно появился еще один ученик, подготов- ленный коллективом авторов и опубликованный из- дательством МГУ. К сожалению, он больше похож на энциклопедию современной отечественной архео- логии, чем на учебник для студентов, только сопри- коснувшихся с археологией. Вопрос об учебнике по археологии, каким он дол- жен быть – далеко не частный и не может сводиться к тому, кто его написал, все ли открытия и археологи- ческие культуры в него включены. Вопрос совсем в другом – как мы, археологи, представляем сами свою науку, ее роль в исторических знаниях, как видим ее влияние на современное общество, ее место в позна- нии исторического процесса. Вот в чем проблема и здесь, к сожалению, большой разброс мнений.
А. П. Окладников в моей жизни. Четыре года работы директором областного музея и одновремен- но в пединституте, ежегодные разведки и раскопки археологических памятников позволили мне собрать значительный фонд археологических источников, 12
изучить коллекции в ГИМе и Гос. Эрмитаже, соста- вить представление об археологическом прошлом территории лесостепной части Южной Сибири – от Новосибирска до Красноярска. Я начал работать над кандидатской диссертацией. Судьба подарила мне учителя и старшего друга на долгие годы, удивитель- ного человека, крупнейшего и талантливейшего ар- хеолога ХХ в. – Алексея Павловича Окладникова.
Вспоминается наша первая встреча зимой 1959-
60 гг. В строящийся Академгородок приехал А. П. Ок- ладников. Он жил временно в гостинице-квартире. До этого я его лично не знал. Позвонив из Кемерова, договорился о встрече и поехал к нему с рюкзаком археологических материалов и чертежей. Зима, мо- роз, солнце, подхожу к дому и вижу за окном перед самоваром, в домашней рубашке сидит мужчина с шевелюрой непокорных рыжеватых волос, улыба- ется и машет мне рукой. Так мы впервые встрети- лись и тогда началась наша многолетняя дружба.
Создание на рубеже 1950-60-х гг. Сибирского отделения Академии наук, переезд в Новосибирск А. П. Окладникова стало началом развития совре- менной археологической науки в крае. До переезда А. П. Окладникова в Сибирь, здесь практически не было археологов. Картина была удручающая. В Том- ске с 1940-х гг. трудились некоторое время сослан- ные сюда – археолог, античник К. Э. Гриневич и про- фессор А. П. Дульзон. Местных кадров археологов, можно считать, не было, они только намечались. Во второй половине 1950-х гг. в Забайкалье, а потом в Магадане начал работать Н. Н. Диков, в Новоси-
бирск переехала из Крыма Т. Н. Троицкая, в Томске начали работать Р. А. Ураев, В. И. Матющенко и М. К. Косарев, а в Кемерове – автор этих строк. Ра- боты, которые проводились местными кадрами, но- сили, в основном, краеведческий характер и не бы- ли направлены на решение больших проблем в ар- хеологии. В то послевоенное время большие иссле- дования в Сибири проводили только приезжавшие сюда на раскопки археологи из Москвы и Ленингра- да. В результате появлялись монографии, посвящен- ные этим исследованиям. Однако в самой Сибири не было ни Совета по защитам диссертаций по архео- логии, не было аспирантуры, почти не было местных ученых-археологов. Все это носило странный харак- тер и было очень похоже на какую-то «колониаль- ную археологию»: приехали, раскопали, собрали материал и уехали, не создав ничего на месте. Я пи- шу об этом не случайно, а чтобы была понятна роль и значение Алексея Павловича Окладникова в разви- тии современного этапа археологической науки в Сибири. То, что мы имеем сейчас, не произошло са- мо собой, это результат организаторской деятель- ности этого крупного ученого современности. Он
шел к этому, казалось, незаметно, может быть даже спонтанно. Как личность он не всегда укладывался в необходимую тогда плановость, скорее наоборот, для него была характерна импульсивность поступ- ков, кажущаяся хаотичность, а в конечном счете все было направлено на какую-то глобальную цель. А цель была – создать то, что мы имеем сейчас в Сибири. Это решение глобальных проблем науки, создание местных научных кадров. Он дал начало научным археологическим центрам практически по всей Сибири: в Иркутске, Красноярске, Томске, Кемерове, Омске, Барнауле, Чите, Тюмени. Как ли- дер и организатор нашей науки, Алексей Павлович увлекал, будоражил всех, при этом решались гло- бальные научные проблемы: Берингоморье и палео- лит Америки, ранний палеолит Сибири, неолит Якутии и Дальнего Востока, наскальное искусство, связь археологии, этнографии и исторического язы- кознания.
Большим толчком в развитии в целом историче- ской науки в Сибири стала его организаторская дея- тельность по подготовке многотомной «Истории Си- бири». В написании первой главы первого тома, па- раграфов по андроновской и карасукской культурам, пришлось участвовать наряду с другими и мне [Ис- тория Сибири, 1968]. В то интересное время все бы- ло первым. Первый гуманитарный совет по защитам при только что открытом НГУ, первые защиты кан- дидатских и докторских диссертаций, первые моно- графии, написанные сибирскими учеными, первое многотомное издание «Истории Сибири», первая, открытая в Сибири в Кемеровском госуниверситете кафедра археологии, первые крупные экспедиции, организованные не из столиц, а у нас – в Сибири. Вместе с тем было удивительное ощущение един- ства, где бы мы – молодые археологи, не трудились: в Томске, Новосибирске, Кемерове, Чите, Иркутске или Владивостоке, ощущали свое единство, нуж- ность, того, что мы делали. Достаточно было одного слова «надо», сказанного Алексеем Павловичем, и мы ехали в экспедиции, оппонировали диссертации, писали разделы и параграфы для «Истории Сибири». Так, поступив осенью 1961 г. в аспирантуру, в мае 1963 г. я был назначен А П (так Алексея Павловича звали все близкие ему люди) руководителем боль- шой Дальневосточной археологической экспедиции СО АН СССР. Сборы, заказ железнодорожных кон- тейнеров, продуктов, оборудования. С мая по ноябрь мы работали в поле: о. Урильский, Сергеевка, Кон- дон, Благовещенск, Хабаровск, Комсомольск-на- Амуре, Владивосток. Там со мной работали студен- ты НГУ и Благовещенского пединститута: А. Дере- вянко, Б. Сапунов, А. Мазин, А. Бурилов, С. Глин- ский, потом приехали к нам с Галей в Кондон В. Боб- 13
ров, Ю. Бородкин, В. Ларичев с женой Инной. После раскопок в Кондоне поздней осенью мы с А П по- ехали во Владивосток. Там нас встречал молодой Д. Бродянский. Позже мне пришлось быть офици- альным оппонентом на его защите кандидатской диссертации. Так закончилось лето моего обучения в аспирантуре. В аспирантуру я поступил в отдел гуманитарных исследований Института экономики СО АН к заме- стителю директора института А. П. Окладникову. Я был первым в Сибири аспирантом первой в Сибири в то время аспирантуры по археологии. Надо заме- тить, что в Сибирском отделении гуманитарные нау- ки делали первые шаги. Сначала был создан Совет по гуманитарным наукам при Президиуме СО АН, потом отдел при Институте экономики, преобразо- ванный стараниями Алексея Павловича в научно- исследовательский институт (ИИФиФ). В аспиран- туру я пришел более-менее подготовленный: читал лекции по археологии в пединституте, имел несколь- ко опубликованных работ (первая моя публикация появилась в 1959 г.), у меня был опыт полевой рабо- ты в европейской части России и в Сибири, собран- ный самостоятельно археологический материал, не- которое представление о том, какой должна быть моя будущая диссертация и сданные экзамены кан- дидатского минимума. Экзамен по археологии я сда- вал комиссии в ЛОИА.
Работа над диссертацией большей частью прохо- дила в Академгородке, в доме моего учителя. Алек- сей Павлович жил в маленьком, двухэтажном, на две семьи голубом коттедже. За стеной жила большая дружная семья филологов Аврориных, переехавших тоже из Ленинграда. Синий коттедж был символом житейской простоты и демократичности. Это надо было видеть и наблюдать. Простейшая мебель совет- ского производства, шатающиеся столы, вечно зава- ленные письмами и рукописями, покосившиеся стел- лажи, деревянные табуретки, раскладушки, спальные мешки; повсюду на полу в комнатах, на террасе – ко-
робки с археологическими находками; книги и чер- тежи тоже лежали везде – на столах, диване, на полу. Были магнитола и масса пластинок с классической музыкой Моцарта, Грига, Баха, Бетховена, Петрова, под звуки которой Алексей Павлович любил рабо- тать, она его вдохновляла.
Коттедж был открыт всем, туда запросто прихо- дили аспиранты, которым негде было переночевать; студенты-археологи, приехавшие из другого города. Ночевали, пили чай, сами готовили что-нибудь на кухне. Такая атмосфера поддерживалась самим Алек- сеем Павловичем. Он любил людей. Часто под вечер ходили с ним на лыжах или шли в гости к Аврори- ным на пироги. Заходили, как он говорил, к бабушке Берс (Елизавета Александровна Берс, археолог), ко- торая жила с сыном математиком Андреем, в малень- кой квартире или к алтайке-этнографу Екатерине Макаровне Тощзаковой. Пили чай, обсуждали, на- мечали разные планы, рождались интересные мысли. Такое общение очень многое давало, я узнавал мно- гое об археологах. В коттедже происходили часто неожиданные и интересные встречи. Там я познако- мился, разговаривал с антропологом Георгием Фран- цевичем Дебецем, его учеником, ставшим мне потом другом, Валерой Алексеевым, Вадимом Массоном, Рудольфом Итсом, американкой Ольгой Софер, с ко- торой я в 1980 г. потом встречался в США. Она орга- низовывала мою лекцию в университете Милвоки. Приезжали монголы, корейцы, японцы, венгры, не- которые выступали с докладами. Были интересные встречи с монгольским археологом Перле, немцем Карлом Йетмаром, венгром Михалом Хоппалом, который позже подготовил нашу с А. П. Окладни- ковым книгу к изданию в Венгрии [Sziberial Szikla- rajsok, 1983], общался с Эммануилом Анати, с кото- рым мы несколько раз встречались позже в Италии в его Валкамонике. На долгие годы голубой коттедж стал моим вторым домом. Приезжая в Академгоро- док, я постоянно там останавливался, иногда жил в нем недели и месяцы.
В следующем году после меня в аспирантуру по- ступил А. П. Деревянко, позже в Академгородок приехала его жена Евгения Ивановна с дочкой Ле- ночкой. Мы все жили в гостеприимном коттедже Алексея Павловича.
Учеба в аспирантуре проходила как-то естествен- но, напоминала древнегреческую гимнасию: разго- воры, встречи, работа над статьями и книгами, над диссертацией. Никаких лекций по философии или педагогике не было, никаких инструкций, только собственная ответственность и конечный результат – диссертация, которую я защитил перед новым годом, в декабре 1963 года. Оппонентами у меня были два прекрасных человека, которые много сделали для развития сибирской археологии – Татьяна Никола- евна Троицкая и профессор Томского пединститута Андрей Петрович Дульзон, энциклопедически обра- зованный, добрейшей души человек.
За три года с 1960 по 1963 гг. сибирская археоло- гия приобрела своего лидера, будущего академика, Героя социалистического труда – Алексея Павловича Окладникова, и трех кандидатов наук – В. И. Матю- щенко, защитившегося первым среди нас в Москве, В. Е. Ларичева, защитившегося в Ленинграде, и ме- ня, защитившегося первым в только что открытом совете по гуманитарным наукам в Новосибирске. На том же гуманитарном Совете по защитам при НГУ спустя некоторое время мне пришлось выступать в
14
качестве официального оппонента кандидатской дис- сертации будущего академика Анатолия Пантеле- евича Деревянко. Я горжусь этим.
С созданием Института ИФиФ был открыт Совет по защитам диссертаций по истории, археологии и этнографии. Нехватка кадров археологов ощущалась тогда на всем пространстве от Урала до Сахалина и мне довольно часто в конце 1970-х гг. приходилось выступать на защитах диссертаций в качестве офици- ального оппонента. Думаю, что их наберется не менее двух десятков. Наиболее значительные для меня и, очевидно, для науки, вслед за защитой А. П. Деревянко, были защиты докторских и канди- датских диссертаций А. И. Мазина, Р. С. Василев-
ского, Д. Л. Бродянского, А. П. Уманского, Т. Н. Тро- ицкой, Л. А. Чиндиной, В. А. Ранова, Н. Л. Членовой, А. Н. Марьяшева.
От своего учителя я получил очень много. Нау- чился смотреть на археологию профессионально, не как на науку об артефактах и археологических ра- скопках, а шире, в ее связи с историческим процес- сом, как часть его. Научился стойкости, ценить то, что мне дано судьбой, не предавать близких, не ки- читься и не демонстрировать себя, уважительно и одинаково относиться ко всем, будь то ученый, сту- дент, представитель любой профессии. Каждый де- лает свое дело.
Прежде всего, я благодарен А. П. Окладникову, что он ввел меня в науку, влиял на меня своим обще- нием, совместной работой, делился со мной мысля- ми, образом жизни и многим другим. Во-вторых, по- казал своим примером, что ученый должен обладать не только знаниями, умением работать, но, что очень важно – талантом, способностью к творчеству, ви- дением исторического процесса, широтой взглядов. Он был очень талантлив. Талант его, как говорится, от Бога и не всем дается. Он научил меня делиться своими знаниями, не забывать, что ученый – лич- ность публичная. Я искренне говорю: спасибо тебе, Алексей Павлович, за науку жизни.
Кафедра археологии. Кафедра археологии была открыта в 1975 году приказом Минвуза РСФСР спу- стя год после создания Кемеровского Государствен- ного университета. Не раз указывалось, что в то вре- мя это была первая в Сибири, вторая в России и пя- тая в СССР кафедра археологии. Событие большое для науки, высшего образования и нашего, только что созданного университета.
Открытие кафедры археологии в молодом Кеме- ровском университете не было случайностью. Этому событию предшествовал ряд причин. В то же время нельзя сказать, что мы шли к этому целеустремлен- но, специально ставя перед собой задачу – создание кафедры археологии. Ничего этого не было хотя бы
потому, что в пединституте в то время вообще нельзя было это сделать, не соответствовало задачам и структуре педагогических институтов.
Мы просто делали свое дело, занимались архео- логией в той мере, в какой это можно было делать кафедре всеобщей истории, которую я возглавлял в 1960-е – начале 1970-х гг. в Кемеровском пединсти- туте. Что же такое было сделано, что позволило по- том открыть кафедру археологии? Прежде всего, был создан и существовал не формальный, как мы сейчас сказали бы, коллектив студентов, молодых препода- вателей, увлеченно занимавшихся археологией ис- ключительно практически под моим руководством. В пединституте были студенты, полюбившие архео- логию: проводившие разведки и раскопки могильни- ков Ягуня, Серебряковского, Тисульского и других памятников в Тисульском районе; Шестаковского и Михайловского поселений и могильников в Чебулин- ском районе. На Ине и Косьме в Промышленновском и Ленинск-Кузнецком районах была проведена пер- вая разведка на лодке по Кондоме, проведено изуче- ние наскальных изображений на Томи и Бичикту-
Боме на Алтае. Это были первые шаги. Мы все были вместе: преподаватели и замечательные студенты – Генрих Кокорев, Марк Рудник, Анатолий Ларюков, Людмила Борыкина, Анатолий Кулемзин, Владимир Бобров, Светлана Полковникова, Николай Слепцов, Анатолий Ливанов, Юрий Бородкин, Марат Абсаля- мов, Александр Васютин, Юрий Галактионов, Алек- сей Батурин; в конце 1970-х – нач. 1980-х гг. и по- зднее – Виктор Бобков, Александр Коротаев, Сергей Ковякин, Евгений Попов, Сергей Маркин, Юрий Горелов, Виктор Добжанский, Ирина Новгородчен- кова (Окунева), Наталья Белоусова, Екатерина Раби- нович, Людмила Китова, Ольга Черняева (Совето- ва), Наталья и Анна Покровские, Елена Миклаше- вич, Игорь Ковтун и многие-многие другие самоот- верженно, просто из-за любви к археологии в раз- ные годы работали со мной. Без них было бы невоз- можно развитие археологической науки в нашем ву- зе. Археология многое дала им в жизни, некоторые стали классными специалистами. Они были акти- вными участниками нашего археологического круж- ка, открывали археологические памятники, участво- вали в раскопках, в работе РАЭСКов, их влекла ар- хеология. Они чувствовали, как интересно можно соединять историческое образование с живой нау- кой, с открытиями.
Мы стали именоваться «Лабораторией археоло- гических исследований». Именно именоваться, так как никто нас не создавал, не открывал официально, была просто помощь и понимание ректора педин- ститута Н. Н. Чистякова. В то время в вузах стали со- здавать проблемные научные лаборатории по раз-
15
ным направлениям наук. Попытались создать лабо- раторию по археологии Западной Сибири и мы. Не- сколько лет переписки, сбор поддержек, решения Министерства просвещения и Кемеровского Обкома КПСС, и результат – Минвуз открыл Лабораторию археологии и этнографии в ТГУ.
Следующим важным моментом на пути к созда- нию кафедры стал учебник и серия наших сборни- ков научных статей, которые мы назвали «Известия лаборатории археологических исследований» Кеме- ровского госпединститута. Парадокс, в какой-то сте- пени авантюризм – юридически никакой лаборато- рии не было, но на самом деле она была потому, что были люди, которые бескорыстно работали, были дела, о которых знали, были сборники, была под- держка и понимание моего учителя академика А. П. Окладникова.
Археология – наука затратная, требующая средств, организаторских способностей и упорства. Педин- ститут – это практика студентов, некоторая матери- альная помощь, транспорт (старый грузовик воен- ных лет) и все. Материальная помощь пришла к нам от профсоюза почти неожиданно. Спасибо Марии Яковлевне Доладо. Это она вместе со мной угово- рила Обком профсоюза открыть молодежный архео- логический лагерь «Родина». Мы попали в точку. Летние молодежные лагеря по интересам в начале 1970-х гг. начали тогда только создаваться в стране. Прямо надо сказать – это было грандиозное меро- приятие, которое нам многое дало, прежде всего ма- териальное обеспечение: палатки, спальные мешки, электростанцию, штаты лагеря, питание. Мы присту- пили на деньги Облсофпрофа к строительству ста- ционарной археологической базы в Тисуле, т. к. ос- новные полевые исследования проводили на северо- востоке нашей области и в Красноярском крае. База была серьезная: большой многокомнатный дом, склады, столовая, медпункт. Нам представилась воз- можность работать несколькими отрядами, сложи- лось удивительно органическое сочетание: занятость школьников по интересам, летняя археологическая и одновременно педагогическая практика студентов, соединение науки и процесса обучения, и достаточно мощная материальная поддержка археологии, разви- вающейся в Кемеровском пединституте. Мы приоб-
ретали известность, стали превращаться в некоторый центр археологических исследований, обрастать на- учными кадрами и связями. Важным фактором на-
шего развития, как некоего центра археологических исследований в Сибири стало выполнение нами хоз- договорных работ по исследованию археологических памятников на объектах КАТЭК в Красноярском крае. Намечались работы по исследованию зоны Крапивинского гидроузла. Все это было немаловаж- но при решении вопроса об открытии кафедры ар- хеологии. Вопрос, как говорится, назрел.
В 1974 г. приехал в пединститут зам. министра высшего образования посмотреть, что они приобре- тают, создавая университет на базе пединститута. Кемеровский Государственный – пединститут до- статочно хороший – переходил в подчинение дру- гого министерства. На этой встрече речь шла и о научном потенциале пединститута. На это совеща- ние я принес все наши издания, подарил их замести- телю министра (не помню его фамилию) вместе со своим учебником по археологии. Я выступал в двух лицах: как ученый, создавший серьезную научную базу по археологии, и как секретарь парткома вуза, которым я был тогда, и вручил краткую справку о наших делах, передал письмо-поддержку А. П. Ок- ладникова и внес предложение об открытии кафед- ры археологии. Прошло немного времени и среди первых распоряжений Министерства, касающихся нашего теперь уже университета, появился в 1975 г. приказ об открытии кафедры археологии. В только что созданном Кемеровском государственном уни- верситете начался новый этап развития археологи- ческой науки в Кузбассе.
Я стал первым заведующим кафедрой. Со мной в составе кафедры работали к.и.н., доцент Г. С. Мар- тынова, к.и.н. В. В. Бобров, ассистент Ю. М. Бород- кин, учебный мастер Э. И. Биглер и лаборант А. Губ- ская. На втором этаже ныне корпуса № 2 универси- тета в конце коридора отделили фанерной перего- родкой маленькое помещение с окном, к нему при- мыкала скромная комнатка камералки, в которой сидел Э. И. Биглер. Так начала свое существование крупнейшая сейчас в вузах азиатской части страны кафедра археологии.
А. И. Мартынов
Библиография
Археологические исследования в северном Кузбассе // Некоторые вопросы древней истории Сибири. Вып. 3. – Томск, 1959. История Сибири. Т. 1. – Новосибирск, 1968. Николаева Т. В. Древний Звенигород. – М., 1978. Рыбаков Б. А. Раскопки в Звенигороде (1943–1945 гг.) // Материалы и исследования по археологии СССР. № 12. – М.; Л., 1949. Sziberial Sziklarajsok. – Budapest, 1983 (на венг. яз.). 1934 г. А. Мартынов.
1986 г. А. И. Мартынов с внуками.
1972 г. О. В. Мартынова.
1972 г. Г. С. Мартынова.
17
1982 г. Шахта Распадская.
???
1971 г. Архоелогический кружок.
???
1959 г. Михайловка. 1966 г.
Кондрашка. Галина Семеновна и Лена Мартыновы.
А. П. Окладников.
М. Гимбутас.
Э. И. Биглер.
А. П. Деревянко, А. П. Окладников, А. И. Мартынов.
1980 г. Чикаго. 1981 г. С Т. Н. Троицкой.
1986 г. У телеутов. 1981 г. Тбилиси. 1982 г. Алма-Ата. 1981 г. Тбилиси. 1983 г. 50-летие. 1976 г. С выпускниками КемГУ. 19?? г. Открытие первой экспозиции музея. 1990 г. Курган Салбык. 23
Археология Южной Сибири. К 80-летию А. И. Мартынова. Вып. 26. – Кемерово, 2013
Л. Ю. Китова Кемеровский государственный университет, Кемерово
АНАТОЛИЙ ИВАНОВИЧ МАРТЫНОВ – СОЗДАТЕЛЬ КЕМЕРОВСКОЙ АРХЕОЛОГИЧЕСКОЙ ШКОЛЫ
Формирование кемеровской школы археологов связано с именем Анатолия Ивановича Мартынова, который после приезда в 1955 г. в Кемерово начал проводить систематические, планомерные археоло- гические исследования, создал творческий коллек- тив и кафедру археологии в Кемеровском госуни-
верситете. До приезда А. И. Мартынова археологов в г. Кемерово не было. Он начал создавать археоло- гический центр с нуля.
Здесь уместно вспомнить, что в таких старых го- родах Сибири, как Томске, Иркутске, Красноярске, Минусинске, Барнауле еще с XIX в. имелись тради- ции исследования археологических памятников, сбо- ра археологических коллекций и создания археологи- ческих экспозиций в местных музеях [Китова, 2012, с. 235–241]. В 1920-е гг. в Томске и Иркутске впер- вые были предприняты попытки неофициальной подготовки археологов на базе естественного отде- ления физико-математического факультета в ТГУ и факультета общественных наук в ИГУ. Ничего этого в молодом г. Щегловске (с 1932 г. переименован в г. Кемерово) не было. Конечно, уничтожение провин- циальных археологических центров на рубеже 1920– 1930-х гг. означало ликвидацию базы для развития археологической науки в Сибири в целом [Китова, 2007, с. 30–31, 51, 68–70]. Тем не менее, восстанав- ливать археологические центры легче, чем создавать их на пустом месте. В сибирских университетах историческое обра- зование было возрождено в 1940 г. Томскому уни- верситету повезло больше чем Иркутскому. В Томск были сосланы археолог профессор К. Э. Гриневич и филолог профессор А. П. Дульзон, первый препода- вал в университете, второй – в пединституте. Однако Великая отечественная война отодвинула подготовку историков еще на несколько лет. Систематические археологические исследования в Томской области они начали в конце войны. Вокруг К. Э. Гриневича и А. П. Дульзона стала складываться молодая группа единомышленников, однако в 1948 г. была проведена очередная «чистка», и К. Э. Гриневич был уволен из университета за «низкопоклонство перед Западом» [Матющенко, 2001, с. 121].
Возобновление исследований в Красноярском крае связано с именем Э. Р. Рыгдылона, который в 1945–1949 гг. проводит небольшие, в основном ре- когносцировочные работы на юге. В Иркутске научная жизнь едва теплилась. П. П. Хо- роших в конце 1940-х гг. смог вернуться из западно- сибирской ссылки в Иркутск. И практически стал единственным археологом и этнографом в городе. Он занимался сбором подъемных материалов, откры- тием новых памятников, однако самостоятельных раскопок не вел. Его интересы были сосредоточены на пещерах Сибири. В результате исследования пе- щер им будут обнаружены стоянки от палеолита до эпохи железа, анализ материалов которых будет обобщен в кандидатской диссертации «Пещерные стоянки Сибири как исторический источник» [Хо- роших, 1955]. Все масштабные, систематические и планомер- ные исследования в 1940–1950-е гг. ведутся в Сиби- ри учеными из Москвы и Ленинграда: С. В. Киселе- вым, Г. П. Сосновским, А. П. Окладниковым, С. И. Ру- денко, М. П. Грязновым и В. Н. Чернецовым. Однако центральных экспедиций было явно недостаточно для изучения такого огромного региона [Китова, 2011, с. 154–155, 173–269].
Развенчание теории стадиальности в начале 1950-х гг. и оттепель, наступившая после XX съезда КПСС, благоприятно отразились на сибирской ар- хеологии. В середине XX столетия начался новый этап археологического изучения Сибири, связанный прежде всего с очередным формированием местных научных центров, продолжающих успешную дея- тельность до настоящего времени. С начала 1950-х гг. в Барнауле начинает работать А. П. Уманский, в Том- ске В. И. Матющенко (1952), в Кемерове – А. И. Мар- тынов (1955), в Новосибирске – Т. Н. Троицкая (1957). В 1957 г. принято постановление «О создании Сибир- ского отделения АН СССР». В 1961 г. переезжает в Новосибирск А. П. Окладников. В г. Кемерово, растущем индустриальном центре, происходят перемены в системе подготовки кадров, в том числе в 1949 г. на базе педагогического техни- кума (1928–1949 гг.) был создан учительский инсти- тут, преобразованный в 1953 г. в педагогический (1953–1974). В 1954 г. в КГПИ был открыт историко- филологический факультет с двумя отделениями. В этот период на юге Кузбасса работали такие иссле- 24
летье, когда жили впроголодь, а в теплое время года ребятня бегала по улицам босиком. Тем не менее, о детстве у него остались самые радужные воспоми- нания. Он до сих пор с теплотой вспоминает о своей малой Родине – Звенигороде с его историческими па- мятниками: древними городищами, храмами, мона- стырями. Одиннадцатилетним мальчиком А. И. Мар- тынов впервые увидел археологические раскопки Б. А. Рыбакова в Звенигороде, а в 12 лет принимал в них участие. Окружающая действительность с ма- лолетства формировала у него любовь к истории. История стала одним из любимых предметов и в школе, поэтому выбор факультета был почти предо- пределен. В 1951 г. Анатолий Иванович поступил в Московский областной педагогический институт им. Н. К. Крупской (МОПИ) на исторический факуль- тет (фото 2). Его учителями по археологии и древ-
ней истории были Б. А. Рыбаков, К. Ф. Смирнов, В. К. Никольский, Ю. С. Крушкол. С К. Ф. Смирно- вым он ездил на археологическую практику в По- волжье. Археология увлекла молодого исследова- теля, и он далее стал участвовать в раскопках сармат- ских памятников на Волге, в раскопках Каменского городища скифского времени на Украине под руко- водством Б. Н. Гракова. А. И. Мартынов стал посе- щать камеральную лабораторию и слушать доклады старших коллег в ИИМК. Занятия археологией он продолжил в Сибири. В 1955 г. после окончания МОПИ А. И. Марты- нов приехал по распределению в г. Кемерово вместе с женой и однокурсницей Галиной Семеновной Мар- тыновой (фото 3). В течение пяти лет с 1955 по 1960 гг. он работал директором областного краевед- ческого музея. Именно под руководством А. И. Мар-
Фото 2. А. И. Мартынов – выпускник МОПИ. 1955 г. Фото 1. Родители. 1957 г. дователи, как У. Э. Эрдниев в Сталинске (Новокуз- нецк), М. Г. Елькин в Прокопьевске, которые внесли свой вклад в изучение археологических памятников Кемеровской области. У. Э. Эрдниев в 1946–1951 гг. преподавал на историческом факультете Сталинско- го пединститута [Ширин, 2006, с. 103–108]. В 1956–
1958 гг. он получил место старшего преподавателя Кемеровского пединститута, но в Кемерово приезжал только для проведения занятий, его дом и семья ос- тавались в Сталинске. У. Э. Эрдниев был одним из первых исследователей в Кузбассе, который в 1950– 1957 гг. занимался охранными раскопками и прово- дил изыскания археологических памятников от эпо- хи неолита до этнографической современности. В 1960 г. он возвратился в Калмыкию. М. Г. Елькин учительствовал в Прокопьевске, вел археологический кружок в школе, проводил небольшие археологиче- ские исследования. Такова была обстановка в Куз- бассе к моменту появления здесь А. И. Мартынова. В этом сборнике опубликованы воспоминания са- мого юбиляра, этапам творческого пути А. И. Марты- нова посвящена статья В. В. Боброва, написанная в честь 70-летнего юбилея исследователя [Бобров, 2003, с. 3–5], поэтому ограничусь информацией об основных веках жизни и деятельности Анатолия Ивановича, привлекая некоторые новые архивные материалы.
А. И. Мартынов родился 11 марта 1933 г. в не- большом подмосковном городке Звенигороде в семье мастера местной музыкальной фабрики Ивана Ильи- ча Мартынова. Мать – Ольга Васильевна (фото 1), занималась надомным производством носков для чулочной фабрики. Школьные годы Анатолия Ива- новича пришлись на военное и послевоенное лихо- 25
тынова сотрудники музея, получив новое помеще- ние, будут его осваивать и строить новые экспози- ции, обрабатывать коллекции. Собственно Анатолий Иванович создал первую археологическую экспози- цию в музее и разработал экскурсию на тему «Пер- вобытнообщинный строй на территории Кемеров- ской области» [НА КОКМ, д. 124]. Создание архео- логической экспозиции в краеведческом музее и раз- работка экскурсии стали возможны после целена- правленных исследований на территории Кузбасса. А. И. Мартынов начал собирать информацию об ар- хеологических памятниках Кемеровской области, сначала по литературе и архивным материалам, а за- тем в 1956 г. им были проведены разведки по северу Кузбасса [НА КОКМ, д. 64] и первые самостоятель- ные раскопки кургана около с. Большое Пичугино Тисульского района [НА КОКМ, д. 44]. С 1956 г. Анатолий Иванович начинает преподавать в Кеме- ровском государственном педагогическом институте (КГПИ), сначала в должности ассистента, затем старшего преподавателя. Это дает ему возможность увеличить объем полевых работ. В процесс поиска и раскопок древних памятников в 1957 г. было вклю- чено 50 человек – студенты 2–3 курсов историко-
филологического факультета КГПИ и учащиеся школ № 4, 17, 23 г. Кемерова (фото 4). Исследования проводились тремя отрядами у сел Тисуль, Большое Пичугино и Тамбар. В результате изысканий был получен материал нескольких культур эпохи бронзы и раннего железного века [НА КОКМ, д. 2-ТР, л. 1]. С 1956 г. благодаря деятельности А. И. Мартынова, археологические разведки и раскопки на севере Ке- меровской области стали проводиться ежегодно (фото 5). В 1959 г. вышла в свет его первая публи-
кация по археологии [Мартынов, 1959]. Постепен- но в круг интересов исследователя попадают памят- ники всего Обь-Чулымского междуречья. К 1961 г. А. И. Мартынов собрал сведения о более 500 курга- нах, грунтовых могильниках, стоянок каменного ве- ка, поселений эпох бронзы и железа [НА КОКМ, д. 115; 124, л. 3].
В 1960 г. Анатолий Иванович переходит на по- стоянную работу в педагогический институт, а в 1961 г. поступает в аспирантуру при Отделе гумани- тарных исследований Института экономики и про- мышленного производства Сибирского отделения АН СССР к А. П. Окладникову (фото 6). В 1963 г. А. И. Мартынов защищает кандидатскую диссерта- цию «Обь-Чулымская лесостепь в эпоху бронзы и раннего железного века» в специализированном со- вете СО АН СССР. Он стал первым в Кузбассе архео- логом, получившим ученую степень кандидата наук. Анатолий Иванович, приобретя новый научный статус, проявил исключительный организаторский
Фото 3. Анатолий Иванович и Галина Семеновна Мартыновы на набережной р. Томи. 1960 г. талант. Он проводит широкомасштабные исследова- ния археологических памятников всей лесостепи и предгорной зоны Кемеровской области, начинает изыскания на сопредельных территориях: на Горном Алтае и в Хакасско-Минусинской котловине (фото 7). Одним из научных направлений его деятельности становится первобытное искусство. В 1964 г. впер- вые была организована экспедиция на Томскую пи- саницу для копирования наскальных рисунков, в 1967 г. будут исследованы петроглифы Новорома- новской и Тутальской писаниц. Итогом изысканий станет фундаментальная монография «Сокровища Томских писаниц» [1972], написанная совместно с А. П. Окладниковым и опубликованная в издатель- стве «Искусство».
Одна из главных заслуг А. И. Мартынова состоит в том, что он смог создать работоспособный коллек- тив, образовав в 1965 г. на общественных началах лабораторию археологических исследований. Кроме сотрудников (Э. И. Биглера и Ю. М. Бородкина) там работали студенты, собирался археологический кру- жок (фото 8). Археологические кружки и кабинеты 26
создавались и в школах г. Кемерова [Кулемзин, 2003, с. 9]. С 1967 г. лаборатория стала издавать специали- зированный периодический сборник – «Известия ла- боратории археологических исследований». Состав авторов не ограничивался только археологами Си- бири, также здесь публиковались исследователи из Москвы и Ленинграда. В 1963 г. историко-филологический факультет КГПИ был разделен на два факультета, а из кафедры истории выделены две кафедры: истории СССР и всеобщей истории [ГАКО, ф. Р-104, оп. 1, д. 58, л. 191]. Авторитет А. И. Мартынова среди коллег был так высок, что после отъезда бывшего заведующего кафедрой всеобщей истории В. Г. Мирзоева возгла- Фото 5. А. И. Мартынов на раскопках Ягуни в 1960 г.
Фото 4. Раскопки А. И. Мартынова в 1950-е гг.
27
Фото 7. Молодой археолог А. И. Мартынов.
Фото 6. А. П. Окладников, 1963 г.
Фото 8. А. И. Мартынов (пятый слева) с Э. И. Биглером (первый слева)
28
была опубликована монография «Лесостепная та- гарская культура». Таким образом, уже к середине 1970-х гг. в Кемерове формируется один из сильных коллективов, успешно работающий в области сибир- ской археологии.
Анатолий Иванович энергично прилагал усилия в течение 1966–1970 гг. для открытия в Кемерове проблемной археологической лаборатории СО АН СССР. Его начинания поддерживал академик А. П. Ок- ладников. Однако в министерстве положительного решения принято не было. Наконец, в 1974 г. на базе КГПИ был создан Кемеровский государственный университет (КемГУ), и в 1975 г. приказом Минвуза РСФСР была образована кафедра археологии КемГУ – третья в Российской Федерации, первая – в Сибири, возглавляемая А. И. Мартыновым со дня основания и до 1998 г. На кафедре была открыта специализа- ция по археологии, приглашены для работы из Мо- сквы к.и.н., античник В. Н. Карасев (1976–1977 гг.), из Красноярска – к.и.н., этнограф Р. В. Николаев (1979–1990 гг.), ленинградские археологи – к.и.н. Б. Н. Пяткин и Т. В. Николаева (1978–1985 гг.), к.и.н. М. Н. Пшеницына и А. С. Поляков (1982–1984 гг.), д.и.н. Я. А. Шер (1985–2011 гг.). Среди читаемых дисциплин особой популярностью у студентов поль- зовались разработанные Анатолием Ивановичем «Историография археологии Сибири» и «Проблемы археологии Евразии в скифо-сарматскую эпоху». Учебно-методические материалы этих дисциплин позже будут аккумулированы в учебных пособиях [Мартынов, 1983; Мартынов, Алексеев, 1986]. Во второй половине 1970-х Анатолий Иванович активно набирал в состав научно-исследовательского сектора КемГУ молодых перспективных выпускни- ков других вузов. Так, распределение на кафедру по- лучили: в 1977 г. – Н. М. Зиняков (ТГУ), в 1978 г. – В. Н. Добжанский (НГУ), в 1979 г. – И. В. Окунева (МГУ), в 1980 г. – В. М. Кимеев и А. Н. Садовой (ЛГУ). В 1980-е гг. кафедра в основном пополнялась собст- венными выпускниками (Н. А. Белоусова, Е. М. Ра- бинович, О. С. Черняева (Советова), Л. Ю. Китова, В. М. Любченко, А. В. Бобков, закончивший аспи- рантуру и защитивший диссертацию в Венгрии, Е. А. Миклашевич, Е. М. Илюшин и др.), или выпу- скниками, которые с 3-его курса КемГУ были отправ- лены для дальнейшего обучения в ЛГУ (С. В. Мар- кин, Ю. И. Михайлов, В. В. Иванчук). В 1986 г. на кафедру были приняты для прохождения стажировки бывшая выпускница Карагандинского госуниверси- тета Л. Н. Ермоленко и выпускник АГУ – Ю. П. Але- хин, затем выпускник Омского госуниверситета А. Н. Герасимов. В 1980-х – первой половине 1990-х гг. все молодые сотрудники работали в научно-исследо-
Фото 9. Работа над диссертацией.
вил кафедру в 1970 г. Анатолий Иванович. В этот пе- риод он активно работает над учебником по археоло- гии, первое издание которого вышло в свет в 1973 г., а всего учебник выдержал 7 изданий. В 1970 г. по инициативе А. И. Мартынова был от- крыт в пос. Тисуль областной молодежный археоло- гический лагерь «Родина» для школьников старших классов, который действовал до 1976 г. включитель- но. Здесь же была организована стационарная архео- логическая база с мощной материально-технической основой. Тисульский район богат археологическими памятниками и наличие стационарного лагеря спо- собствовало успешному проведению археологиче- ской практики студентов. До середины 1990-х гг. Ти- сульская база служила кемеровским археологам местом дислокации, камеральной лабораторией, пе- ревалочным пунктом, в котором можно было полу- чить оборудование для экспедиций в соседние Кра- сноярский край, Хакассию, Туву. В первой половине 1970-х гг. качественно возрос кадровый потенциал археологов КГПИ. Были защи- щены кандидатские диссертации Г. С. Мартыновой (1971 г.), первыми студентами А. И. Мартынова по КГПИ В. В. Бобровым и А. М. Кулемзиным (1973 г.). Появились новые молодые ученики Анатолия Ива- новича, выпускники КГПИ, связавшие свою судьбу с археологией – А. М. Коротаев, М. Б. Абсалямов, А. С. Васютин. В 1975 г. А. И. Мартынов защитил докторскую диссертацию «История лесостепных та- гарских племен в VI–I вв. до н. э.». Скифо-сибирская проблематика в этот период стала составлять основ- ное направление его деятельности (фото 9). В 1979 г. 29
вательском секторе КемГУ на договорной основе. Анатолием Ивановичем была разработана комплек-
сная долгосрочная программа исследований – «Ар- хеология Южной Сибири и степной Евразии», ут- вержденная Институтом археологии АН СССР и ИИФФ СО АН СССР. Она соединяла учебную и на- учную деятельность кафедры (фото 10). Профессор Мартынов инициировал деятельность хоздоговор- ных групп, которые включились в изучение древ- них памятников в зонах промышленного строитель- ства (Крапивинский гидроузел, Канско-Ачинский топливно-энергетический комплекс, автодороги и др.). В 1980-е – начале 1990-х гг. Южно-Сибирская археологическая экспедиция КемГУ насчитывала десяток отрядов, работавших не только в Кемеров- ской области, но и в Красноярском крае, на Алтае, в Туве, Казахстане, Киргизии, Таджикистане, Украи- не, Болгарии.
Создание специализированной кафедры закрепи- ло не только квалификационный рост состава кеме- ровских археологов, но и становление в универси- тете самостоятельной научной школы в области ар- хеологии. Подготовке специалистов способствовали лекции известных ученых страны: докторов исто- рических наук П. И. Борисковского, В. М. Массона, Фото 10. Кафедра археологии в 1983 г.
Д. Г. Савинова, В. И. Кузищина, которые были при- глашены для чтения спецкурсов. Кафедра прини- мала известных ученых из США: М. Гимбутас, Д. Шимкина и У. Обри. В 1979 г. А. И. Мартыновым была открыта аспи- рантура по специальности «археология», а с 1982 г. в КемГУ стал действовать специализированный диссертационный совет. Таким образом, завершение формирования научной школы не ограничивалось развитием собственного кадрового потенциала ар- хеологов. Через аспирантуру кафедры обучение прошли свыше пятидесяти специалистов, в том чис- ле из Новосибирска, Красноярска, Алма-Аты, Кара- ганды, Барнаула, Иркутска, Семипалатинска, Горно-
Алтайска. Разрабатывая проблемы скифо-сибирской архео- логии, А. И. Мартынов выступил зачинателем про- ведения целой серии конференций по данной тема- тике: «Скифо-сибирское культурно-историческое единство» (1979), «Искусство и идеология скифо-
сибирского мира» (1984 г.), «Проблемы археологии степей Евразии» (1987 г.), «Скифо-сибирский мир» (1989 г.). Эти конференции сформировали современ- ный подход к оценке историко-культурных процес- сов в степной Евразии, заложили основы концепции
30
кочевнической цивилизации раннего железного века. Они стали хорошей профессиональной школой для археологов всего Советского Союза. По инициативе А. И. Мартынова в КемГУ был создан музей археологии и этнографии Южной Си- бири, в Кемеровской области открыт музей-заповед- ник «Томская писаница». Эти музеи не просто хра- нилища древностей, они стали базой для проведения археологической и музейной практик КемГУ, Кеме- ровского госуниверситета культуры. Они, по сути, являются лучшими научно-просветительскими уч- реждениями Кузбасса. Сегодня Анатолий Иванович работает над созда- нием лаборатории практической археологии. Поже- лаем ему успехов во всех творческих начинаниях! С юбилеем!
Библиография
Бобров В. В. Профессор Анатолий Иванович Мартынов // Археология Южной Сибири. – Новосибирск, 2003.
Китова Л. Ю. История сибирской археологии (1920–1930-е годы). – Новосибирск, 2007.
Китова Л. Ю. Концепции и направления археологических исследований в Сибири конца XIX – середины XX вв. Дисс. … докт. ист. наук. – Кемерово, 2011.
Китова Л. Ю. Сибирская археология: взаимоотношения местных центров и власти (XVIII – первая половина XX вв.) // Региональная история, локальная история, историческое краеведение в предметных полях современного исторического знания. – Ижевск, 2012.
Кулемзин А. И. Гражданская позиция Анатолия Ивановича Мартынова // Археология Южной Сибири. – Новосибирск, 2003.
Мартынов А. И. Археологические исследования в северном Кузбассе // Некоторые вопросы древней истории Сибири. Вып. 3. – Томск, 1959. Мартынов А. И. Историографии археологии Сибири: учеб. пособие. – Кемерово, 1983.
Мартынов А. И., Алексеев В. П. История и палеоантропология скифо-сибирского мира: учеб. пособие. – Кемерово, 1986. Матющенко В. И. 300 лет истории сибирской археологии. Т. I. – Омск, 2001. Окладников А. П., Мартынов А. И. Сокровища Томских писаниц. – М., 1972.
Хороших П. П. Пещерные стоянки Сибири как исторический источник // Автореферат канд. дис. – Иркутск, 1955.
Ширин Ю. В. Вклад У. Э. Эрдниева в исследование древней истории Кузнецкого края // Кузнецкая старина. Вып. 8. – Новокузнецк, 2006.
31
Археология Южной Сибири. К 80-летию А. И. Мартынова. Вып. 26. – Кемерово, 2013
Л. Ф. Кузнецова
Кемеровский областной краеведческий музей, Кемерово
РОЛЬ А. И. МАРТЫНОВА В СТАНОВЛЕНИИ КЕМЕРОВСКОГО ОБЛАСТНОГО КРАЕВЕДЧЕСКОГО МУЗЕЯ
Должность директора музея – первая ступень в послужном списке Анатолия Ивановича Мартыно- ва. Выпускник исторического факультета Москов- ского педагогического института имени Н. К. Круп- ской приехал в 1955 г. в Кемерово, планируя, как и означено в распределении, заняться преподаватель- ской и исследовательской работой в местном педин- ституте. Однако жизнь распорядилась иначе – сто- личного специалиста уговорили принять руковод- ство музеем.
Образованный в 1929 г. по инициативе Щеглов- ского отделения общества изучения Сибири, музей со дня своего открытия занимал небольшое – 100 м² – помещение во Дворце Труда. Фонды пополнялись, росли коллекции, и хотя теснота не позволяла соз- дать полноценную экспозицию, музей достойно играл роль культурного и образовательного центра города, который ежемесячно посещали до 5 тысяч человек.
С началом Великой Отечественной войны ситуа- ция изменилась. Под эвакуированные с Запада пред- приятия освобождали все, что возможно, в том чис- ле одно из самых больших зданий города – Дворец Труда. Экспонаты музея упаковывали в спешке, в спешке они перевозились, поскольку уже прибывали станки и заводское оборудование, призванное выда- вать нужную фронту продукцию.
Директор музея В. С. Даниленко как могла заботи- лась о сохранности фондов, но ее усилий оказалось недостаточно, а перед руководством города стояли другие задачи. В информации о работе музея за 1951 г. она сообщает: «…с 1941 по 1947 гг. плохо упакованные экспонаты 6 раз перевозились из од- ного складского помещения в другое. В результате большое количество экспонатов пришло в негодность, а остальная часть утратила научную ценность ввиду потери научных паспортов. В 1947 г. музею возвра- тили помещение, но в штате осталось 2,5 единицы (директор, мастер-таксидермист и совместитель бух- галтер). 7 штатных единиц в 1946 г. по распоряже- нию Совета Министров РСФСР, как вакантные были аннулированы, а ходатайство о восстановлении от- клонено.… В 1952 г. в области – 3 музея, но Кемеров- ский музей носит название областного, вероятно, только потому, что находится в областном центре. По базе и штатам он слабее своих районных» [ГАКО, ф. Р-1088, д. 23, лл. 9, 1].
Далее в отчете указывается, что несмотря на все трудности, музей принимал посетителей. В 1949 г. открылась выставка «Растительный и животный мир Кемеровской области», в 1951 г. – еще две выс- тавки: «За мир» и «На великих стройках комму- низма», которые посетили 1332 человека. Выросли фонды – на начало 1951-го насчитывалось 5802 еди- ницы хранения, за год добавилось 607 предметов.
Однако эти маленькие победы отнюдь не радо- вали Веру Семеновну Даниленко, она продолжала стучаться во все двери, где умоляя, где требуя обра- тить внимание на бедственное положение Кемеров- ского музея. В 1954 г. она, устав от бесконечных хождений по кабинетам, увольняется. Но хлопоты В. С. Даниленко не пропали втуне – Кемеровский горисполком «решением от 23.02.1955 г. за № 99 предоставил областному музею помещение на пер- вом этаже строящегося дома (угол Советской – Теат- ральной) общей площадью около 1000 м²» [ГАКО, ф. Р-1088, д. 20, л. 18]. Преемница Даниленко, Н. С. Стрижевич, реализовать ничего не успела – ушла в декретный отпуск. Для музея, стоящего на пороге кардинальных перемен, стало большой уда- чей, что руководство принял Анатолий Иванович Мартынов, который не только вернул ему былую славу, но и сделал его научно-исследовательским центром области. К своим обязанностям новый директор приступил в сентябре 1955 г. 22 сентября был составлен акт ко- миссией в составе бывшего директора Н. С. Стри- жевич и вновь назначенного – А. И. Мартынова, в рисутствии бухгалтера музея В. С. Попова, научного сотрудника П. Ф. Шахматова о списании недостаю- щей литературы (11 книг), экспонатов научно-
вспомогательного фонда и разбитой посуды на сум- му 113 рублей [ГАКО, ф. Р-1088, д. 43, л. 5]. В ко- миссию входили все сотрудники музея, их было всего 2 человека. Это очень мало, если учесть пред- стоящие задачи. На просьбу увеличить штаты от- кликнулись – на начало 1956 г. в штатном расписа- нии музея значится, кроме директора, четыре науч- ных сотрудника, которые должны были перевезти музей в новое помещение.
32
Анатолий Иванович, несмотря на молодость, при- нимал зрелые решения. Им был составлен план под- готовительной работы, который предусматривал:
«1. Разработку для стройорганизаций программы приспособления помещения под музей…
3. Через министерство решить вопрос о выделе- нии из фондов музеев Сибири экспонатов по Куз- бассу из дуплетных экземпляров.
4. Организовать работу по созданию ТЭПов (те- матико-экспозиционных планов – Л. К.) по догово-
рам со специалистами…
5. К созданию экспозиции привлечь ВУЗы и на- учные сообщества. Установить связь с Новосибир- ским филиалом АН СССР (А. И. Мартынов плани- ровал ознакомиться с тематикой дипломных работ студентов и предложить в планы научно-исследова- тельской работы институтов включить вопросы по истории Кузбасса).
7. Изучение фондов и привлечение к сбору обла- стную туристическую станцию ОблОНО.
8. ТЭП отдела природы разработать до 20 апреля 1956 г. Экспозицию подготовить к 15 декабрю 1956 г.
9. При областном управлении культуры создать совет по созданию экспозиции» [ГАКО, ф. Р-1088, д. 21, л. 30].
Намеченная программа была почти полностью выполнена.
Много времени, по воспоминаниям А. И. Марты- нова, отнимало новое помещение. Первоначально оно предназначалось под магазин, долго пришлось убеждать строителей сделать перепланировку сог- ласно его предложениям. И перепланировку сделали.
В феврале 1956 г. при управлении культуры был создан постоянный музейно-краеведческий совет. Наряду с представителями обкома партии и управ- ления культура в совет введены ученые (З. Г. Кар- пенко, зав кафедрой истории Кемеровского педин- ститута, П. И. Макаров, кандидат геологических наук, преподаватель Горного института), руководи- тели предприятий (И. О. Систер, кандидат химиче- ских наук, главный инженер Химкомбината). Кроме того, в списке значатся: директор областной туристи- ческой станции П. И. Чепкасов, председатель крае- ведческой секции областного книжного издатель- ства К. П. Лобанова, библиограф областной библио- теки В. П. Соколова, природовед края из Мариинска И. В. Зыков [ГАКО, ф. Р-1088, д. 35, л. 8]. Все они на протяжении многих лет успешно сотрудничали с музеем. Химкомбинат и многие предприятия города и области не только поставляли свою продукцию в фонды музея, но и помогали оснащать его матери- ально-техническую базу. Юные туристы под руко- водством И. П. Чепкасова привозили из походов па- леонтологические, геологические находки и пред- меты быта для пополнения фондов музея. К. П. Ло- банова помогала на полиграфической базе Кемеров- ского книжного издательства печатать рекламную продукцию для музея. Созданный совет оказался хорошим помощником молодому директору.
Просматривая документы областного музея за 1956 г., удивляешься разнообразию и количеству сделанного А. И. Мартыновым за короткий отрезок времени. Вот акт от 21 апреля 1956 г. по приему эк- спозиции музея, размещенной во временном поме- щении (100 м²). Судя по площади, открыта она была во Дворце Труда. Это была реэкспозиция существо- вавшей экспозиции и явилась своеобразной репети- цией перед переездом в новое здание. В комиссии 9 человек – заведующие, заместители и инструкторы отделов обкомов КПСС и ВЛКСМ, горисполкома и управления культуры, в их числе: Р. И Миронова, зам. председателя горисполкома, М. М. Есипова, на- чальник отдела культурно-просветительной работы областного управления культуры. На суд строгого жюри было «представлено четыре раздела: вводный, природа Кемеровской области, выставки истории Кузбасса и Кузбасс в VI пятилетке, пояснения к кото- рым было сделано научным сотрудником П. Ф.Шах- матовым и директором А. И. Мартыновым. Комис- сия считает возможным открыть музей для обозре- ния экспозиции и предлагает в ближайшее время пополнить материалы выставки “Кузбасс в VI пяти- летке” и шире представить отдел природы, показав растительный мир» [ГАКО, ф. Р-1088, д. 43, лл. 1, 2]. Своим заключением комиссия дала положительную оценку не только экспозиции, но и первому экспози- ционному опыту ее создателя – А. И. Мартынову.
Первоочередной задачей для создания новой эк- спозиции Анатолий Иванович определил комплекто- вание фондов. В министерство культуры отправили письмо с просьбой выделить дуплетные экспонаты. На следующий год было прислано около 100 единиц, но не из сибирских музеев, а из Исторического му- зея г. Москвы. Среди них: мелкая пластика – нагруд- ные иконы, складни, чернильница, кираса, холодное и огнестрельное оружие XVIII–XIX вв. Сегодня они являются украшением музейной коллекции. Одним из источников комплектования по совре- менности служили областные выставки по отраслям промышленности и сельскому хозяйству. С выставки в музей попала модель комбайна ПК (Гуменника), макет Анжерской шахты № 5/6, которые до сих пор стоят в залах музея. Сложнее было с экспонатами от- дела природы. Старые чучела уже обветшали, а новые приобрести было негде. И 26 мая 1956 г. А. И. Мар- тынов пишет письмо начальнику охотуправления
33
т. Новикову с просьбой разрешить отстрел птиц для пополнения коллекции музея. В списке 115 наимено- ваний, среди них гагаобразные (4), аистообразные (8), пластинчатоклювые (30), куриные, совы, чайки, днев- ные хищники [ГАКО, ф. Р-1088, д. 20, л. 9]. Разре- шение было получено и в музее появились новые чучела, часть из которых до сих пор можно увидеть на музейных выставках.
Самым уязвимым местом будущей экспозиции была древняя история – в музее практически от- сутствовали археологические коллекции. Летом 1956 г. Анатолий Иванович организовывает первую археологическую экспедицию на север Кузбасса, на территорию бывшего Мариинского уезда. Она ока- залась удачной. В раскопанном кургане нашли ми- ниатюрные бронзовые изделия тагарской культуры [НА КОКМ, д. 44, л. 8.]. Впоследствии археология стала делом жизни Анатолия Ивановича. Профес- сиональный интерес к ней в какой-то мере пробу- дило знакомство с местными краеведами, которые занимались археологическими раскопками. На юге Кузбасса исследованиями занимался Урюбжур Эрд- ниевич Эрдниев (1913–1999 гг.), преподаватель Ста- линского пединститута. Он обследовал южную часть Кемеровской области, открыв несколько десятков памятников, том числе древнее городище «Маяк» [Ширин, 2006, с. 106]. В центральной части Кузбасса археологическими раскопками занимались учитель Прокопьевской школы Михаил Георгиевич Елькин (1913–1987 гг.) и бывший председатель Гурьевского горисполкома Федор Иванович Александров (1896– 1981 гг.). Михаил Георгиевич ежегодно выезжал со школьниками на территорию Томского железодела- тельного завода, открытого в 1771 г. Вместе с Федо- ром Ильчем он вел раскопки близ Гурьевска в Ше- стаковской промзоне. Найденные материалы через несколько лет заняли свое место в первых экспози- циях городских музеев Гурьевска и Прокопьевска. Объектом исследований Анатолия Ивановича Мартынова на долгие годы стал север области, где он несколько лет вел раскопки могильника тагарской культуры на р. Ягуня в Тисульском районе.
Ознакомившись с положением дел в музеях обла- сти, А. И. Мартынов понимал, что пропаганда и изу- чение целостной истории Кузбасса требует коорди- нации музейных исследований, и не только по архео- логии, но и по всем направлениям. Реализовать идею помог… XX съезд КПСС.
24–27 апреля 1956 г. состоялось областное сове- щание директоров и научных сотрудников музеев Кемеровской области, призванное обсудить решения XX съезда КПСС по коммунистическому воспита- нию [ГАКО, д. 36, л. 2]. Выступая с главным докла- дом, А. И. Мартынов озвучил подготовленный им «План научно-исследовательской и собирательской работы музеев Кемеровской области на 1956–1960 гг.», определявший стратегию деятельности музеев на последующие десятилетия. Состояла она в том, что сферой деятельности каждого музея была близлежа- щая территория, но результаты исследований долж- ны стать достоянием всех.
Основные положения плана вошли в констати- рующую часть решения совещания: «По отделу при- роды музеи считают своей обязанностью пропаган- дировать и помогать внедрению передового опыта по возделыванию почв по системе Т. С. Мальцева, мичуринские методы селекции растений, достижения передовых колхозов. По историческому прошлому Кузбасса совещание поставило цель: в ближайшие годы изучить общественный строй и культуру древ- нейших народов Южной Сибири, возникновение и развитие горнорудной промышленности Кузбасса, историю исследования, историю капиталистического развития и возникновение промышленного пролета- риата, деятельность Западно-Сибирского Союза за освобождение рабочего класса» [ГАКО, ф. Р-1088, д. 36, л. 3]. Советский период включал три раздела: установление советской власти, гражданская война, социалистическое строительство в Кузбассе. В постановляющей части решения говорилось, что к сбору материалов по изучению природы, исто- рии, социалистического строительства «привлечь широкую общественность, школы, турстанции и направлять работу будет комплексная научная экспе- диция музеев из директоров и научных сотрудни- ков» [ГАКО, ф. Р-1088, д. 36, л. 3]. Предлагалось распределить территории следую- щим образом:
«1. Палеонтология и геология. Изучение и сбор материалов. Районы северного и восточного Куз- басса – Кемеровский облмузей, Мысковский, Ташта- гольский, Кузедеевский. Прокопьевский и Кузнецкий – Сталинский музей; Ленинский, Беловский, Гурьев- ский, Промышленновский – Ленинск-Кузнецкий му- зей» [ГАКО, ф. Р-1088, д. 36, л. 4]; 2. Археология, изучение дореволюционного про- шлого Кузбасса. – Провести археологические раз- ведки и на их основании составить карту. Север и восток – Кемеровский облмузей; южный Кузбасс – Сталинский музей; Ленинск-Кузнецкий район – Ле- нинск-Кузнецкий музей [ГАКО, ф. Р-1088, д. 36, л. 6]. «В фондах и архивах собрать необходимые ма- териалы о расселении населения Южного Кузбасса: Горная Шория – Сталинский музей; Мунгат, Верхо- томский, Сосновский остроги – Кемеровский музей; Кузнецкий и Кузедеевский – Сталинский музей. 34
Строительство Томского завода, золото – Сталин- ский музей; Гавриловский завод. Салаир – Кемеров- ский, Ленинск-Кузнецкий музей. С 1957 г. ежегодное изучение жизни исследователей и революционеров Попова, Курако, Яворского, Усова – Кемеровский му- зей; Куйбышева, Курако, Достоевского, Флеровско- го, Наумова – Сталинский музей» [ГАКО, ф. Р-1088, д. 36, л. 7]. «В. И. Ленин и его соратники – все му- зеи» [ГАКО, ф. Р-1088, д. 36, л. 86]. «Издательская работа: 1. Издание трудов Кеме- ровских краеведческих музеев; 2. Путеводитель по памятникам и историческим местам Кузбасса; 3. Аннотированная археологическая карта» [ГАКО, ф. Р-1088, д. 36, л. 7].
Анализ фондов музеев области показывает, что схема, разработанная А. И. Мартыновым, в целом была претворена в жизнь, за исключением археоло- гических материалов – в Ленинск-Кузнецком музее не было краеведов, занимавшихся раскопками, поэ- тому и материалов практически нет. Кроме того, при разработке в 1958 г. новой экспозиции, в которой необходимо было показать всю историю Кемеров- ской области, Кемеровский музей расширил терри- торию сбора материалов.
В 1957 г. музей переехал в новое здание. Как вспоминает З. П. Верховцева, пришедшая в музей летом 1957 г., «Анатолий Иванович провел меня по пустым залам, выстроенным под магазин, показал площадь отдела истории, подвел к вороху бумаг и объемных материалов и спокойно сказал: “Это экспо- наты отдела истории, их нужно научно обработать, паспортизировать и построить экспозицию”» [Вер- ховцева, 1999, с. 39]. За короткий срок Зинаида Про- кофьевна изучила литературу, поговорила с краеве- дами, знатоками истории, познакомилась с достопри- мечательностями Кузбасса и написала экспозицион- ный план, а к осени приступили к строительству эк- спозиции. Вместе с А. И. Мартыновым она создава- ла разделы по истории и социалистическому строи- тельству, П. Ф. Шахматов – по природе Кузбасса. Ос- новой экспозиции стали материалы, перевезенные из Дворца Труда. Газета «Кузбасс» писала, что в но- вом помещении областной музей был открыт накану- не празднования 40-летия Октября – 13 ноября 1957 г. «Четыре месяца готовили сотрудники музея стенды и карты, макеты и модели, таблицы и диаграммы. На торжественное открытие собрались посетители – представители советских и партийных органов, уче- ные, студенты, краеведы» [ГАКО, ф. Р-1088, д. 27, л. 53]. В числе присутствующих были: Юрий Котля- ров (будущий известный журналист) – внук героя ре- волюции. Фото его дела Степана Валентиновича Ба- бушкина (будущего контр-адмирала) висит в зале ре- волюции и сам, Юрий, секретарь комсомольской ор- ганизации Кемеровского пединститута, теперь изу- чает историю первых Советов, он помогал создавать экспозицию музея». Иван Арефьевич Тушманаков, представитель коренных народностей в своем вы- ступлении сказал, что может передать музею старин- ную одежду телеутов, сохранившуюся у его матери.
В новой экспозиции в отделе природы были пред- ставлены таблицы и макеты, рассказывающие о про- исхождении угля, муляжи яблок, которые выращи- вают кемеровские мичуринцы. В отделе истории – национальная одежда шорцев, предметы их дорево-
люционного быта. Целый зал о гражданской войне, о первых годах Советской власти. В зале о Кузбассе сегодня: модель комбайна «Донбасс», макет электри- фицированного участка железной дороги, сделан-
ный руками беловских воспитанников трудовых ре- зервов [ГАКО, ф. Р-1088, д. 27, л. 53].
Созданная экспозиция не удовлетворяла сотруд- ников и после открытия музея началась серьезная работа по ее совершенствованию. С 1957 г. в музее работает первый в его истории научный совет, осу- ществлявший коллегиальное руководство научной деятельностью музея, секретарем его была З. П. Вер- ховцева. На заседаниях совета утверждались и об- суждались темы для научного изучения, маршруты экспедиций, индивидуальные планы работ и учебы сотрудников [ГАКО, ф. Р-1088, д. 60]. Увеличился штат сотрудников. В 1958 г. в музей пришла рабо- тать Ася Аркадьевна Халиулина, она собирала мате- риалы воспоминаний, документы, фотографии участ- ников гражданской войны. Комплектуя материалы по современности, она, как и все сотрудники, ездила по предприятиям, бывала в семьях передовиков про- изводства. Число экспонатов росло, появились новые интересные материалы. Музей становился центром краеведческой работы, здесь были созданы советы ветеранов по гражданской войне, участников Вели-
кой Отечественной войны 303-й стрелковой дивизии.
В 1959 г. А. И. Мартынов разработал тематиче- скую структуру будущей экспозиции по истории Кузбасса [ГАКО, ф. Р-1088, д. 10, л. 1] Создана она была на основе научных разработок сотрудников: «Первобытнообщинный и родовой строй на террито- рии Кузбасса» (А. И. Мартынов), «Кузбасс в эпоху домонополистического капитализма» (З. П. Верхов- цева.), «Кузбасс в годы первой русской революции» (З. П. Верховцева), «Гражданская война в Кузбассе» (А. А. Халиулина), «Социалистическое строитель- ство Кузбасса» (А. А. Халиулина), «Кузбасс в годы Великой Отечественной войны» (А. Г. Патокина).
Реализация этого плана шла поэтапно. В 1959 г. под руководством З. П. Верховцевой впервые была
35
создана выставка о Героях Советского Союза – участ- никах Великой Отечественной войны. К 40-летию освобождения Сибири от колчаковщины открыли выставку и провели конференцию. Почетными гостя- ми на ней были очевидцы и участники тех событий. Большую помощь оказал известный исследователь гражданской войны В. П. Кадейкин (1927–2005 гг.). Основной темой исследования А. И. Мартынова стала древняя история Кузбасса. В 1957 г. он зани- мался исследованием курганных могильников Се- верного Кузбасса [ГАКО, ф. Р-1088, д. 60, л. 3]. С каждым годом территория его исследований расши- рялась. В 1960 г. в районе междуречья Оби и Чулы- ма работали шесть отрядов – вели раскопки Больше- пичугинских могильников на р. Ягуня, в Чебулин- ском районе – могильника у с. Михайловка, в Про- мышленновском районе обследовали берега р. Иня, вели разведку по реке Томи, а два отряда обследо- вали Верхотомский острог в Кемеровском районе и Мунгатский – в Крапивинском [ГАКО, ф. Р-1088, д. 10, л. 89]. Найденные материалы пополняли археологиче- скую коллекцию музея, которая насчитывала уже не- сколько сотен экспонатов. Они позволили А. И. Мар- тынову разработать тематический план будущей эк- Директор музея А. И. Мартынов (справа) и научный сотрудник А. А. Халиулина принимают документы у ветерана гражданской войны О. К. Орбета.
спозиции: «Первобытнообщинный и родовой строй на территории Кузбасса». Создан он был на основе археологической периодизации и содержал три темы: каменный, бронзовый век и период раннего железа. В каждой теме была дана характеристика территории, памятников, антропологический тип человека, уро- вень материальной и духовной культуры древнего населения Кузбасса. Проиллюстрирован он был ма- териалами из археологических памятников Кемеров- ской области. Учитывая, что научная концепция му- зейной экспозиции является предметным выраже- нием исторического процесса, А. И. Мартынов пер- вым разработал реконструкцию древней истории на- шего края и систематизировал этапы ее развития. Строительство экспозиции началось в конце 1960-х гг. А. И. Мартынов уже работал в Кемеров- ском пединституте, но все свободное время проводил в музее. Художественное оформление осуществляли кемеровская художница Галина Николаевна Писарев- ская и Эмиль Иванович Биглер, художник, делавший прорисовки предметов и раскопов для А. И. Марты- нова. Открытие экспозиции стало знаменательным событием не только для Кузбасса, но и для всей Си- бири. По мнению маститых ученых, в том числе из- вестного археолога А. П. Окладникова, это была луч- 36
шая из экспозиций сибирских музеев. Ее характери- зует высокий художественный уровень оформления и глубина содержания, не утратившие свой актуаль- ности и в настоящее время. Орудия труда с прори- совками и техникой обработки от палеолита до ран- него железного века давали представление о разви- тии средств производства. Фриз из наскальных ри- сунков, ритуальные предметы из камня и бронзы рассказывали о духовной культуре древнего населе- ния. Экспозиционные комплексы созданы так, что посетитель мог самостоятельно совершать путешест- вие в прошлое.
За пять лет работы директором музея А. И. Мар- тынов создал работоспособный творческий коллек- тив, определил стратегию развития музейной сети Кемеровской области, разработал, а в дальнейшем создал экспозицию по древней истории Кузбасса. В 1960 г. он окончательно перешел на работу в Кеме- ровский пединститут, где работал по совместитель-
ству с 1956 года. Руководство музеем он передал З. П. Верховцевой.
Музей для Анатолия Ивановича Мартынова был первой ступенью его восхождения к вершинам на- учной карьеры.
Библиография
Верховцева З. П. У истоков научного творчества // Разыскания. Вып. 5. – Кемерово, 1999.
Ширин В. Ю. Вклад У. Э. Эрдниева в исследования древней истории Кузнецкого края // Кузнецкая старина. Вып. 8. – Новокузнецк, 2006.
37
Археология Южной Сибири. К 80-летию А. И. Мартынова. Вып. 26. – Кемерово, 2013
В. А. Каплунов, А. Ф. Покровская ГАУК КО Музей-заповедник «Томская Писаница», Кемерово
АНАТОЛИЙ ИВАНОВИЧ МАРТЫНОВ – ОСНОВАТЕЛЬ МУЗЕЯ-ЗАПОВЕДНИКА «ТОМСКАЯ ПИСАНИЦА»
11 марта 2013 г. исполняется 80 лет главному спе- циалисту музея-заповедника «Томская Писаница», профессору, доктору исторических наук, заслужен- ному деятелю науки РФ, академику РАЕН Анатолию Ивановичу Мартынову.
История музея-заповедника «Томская Писаница» с самого основания и по настоящее время, безуслов- но, связана с его именем. Скала с рисунками древних людей на берегу р. То- ми, открытая на рубеже XVI–XVII вв., на протяжении сотен лет приковывала к себе внимание исследовате- лей. Ее описания содержатся в трудах известных уче- ных и путешественников XVII–XIX вв: Ф. И. Стрален- берга, Г. Ф. Миллера, Г. И Спасского и многих других.
Осенью 1956 г. А. И. Мартыновым, работавшим тогда директором Кемеровского областного крае- ведческого музея, были организованы работы по ко- пированию верхнего фриза Томской писаницы. Точ- ную копию центральной части памятника, причем не на бумаге, а в твердом материале, решено было представить в экспозиции музея. За месяц работы были сняты негативные пластилиновые слепки ос- новного участка Томской писаницы. Потом с этих копий были сделаны уже позитивные гипсовые от- ливки-блоки. Они и были собраны на стене экспо- зиционного зала в новом помещении областного краеведческого музея в 1957 г. В 1964 г. под руководством Анатолия Ивановича были продолжены работы по изучению памятника и копированию изображений. В первой, вышедшей после той экспедиции публикации «Лодки в страну предков», А. И. Мартынов напишет: «Месяц жизни у подножия Писаных скал, работа при скупом осен- нем солнце и жгучем северном ветре принесла ус- пех. Однако нельзя сказать, что скала щедро дели- лась с нами своими тайнами. Работать приходилось зачастую с риском для жизни, снимать копии с древ- них рисунков на головокружительной высоте. Уте- шало при этом сознание того, что и тысячи лет на- зад вот так же, преодолевая трудности, древний че- ловек наносил на камни эти рисунки, а мы – далекие потомки, только копируем их» [1966, с. 7].
Завершающим этапом многолетних исследований стал капитальный труд А. П. Окладникова и А. И. Мар- тынова «Сокровища Томских писаниц» [1972], а так- же десятки статей в научных журналах в СССР и за рубежом. Наука сделала свое дело, ученые помогли современникам понять смысл жизни и мировоззре- ние древних, но оградить памятник от естественного разрушения под действием природных факторов, а главное от вандалов, они были не в силах. В 1960–1980-е гг. своеобразным штабом по спа- сению скалы стала лаборатория археологических исследований при Кемеровском государственном педагогическом институте во главе с профессором А. И. Мартыновым. Анатолию Ивановичу – прекра- сному организатору – удалось сплотить группу уче- ных, преподавателей и студентов-историков. Благо- даря этим людям была осуществлена первая реста- врация памятника, построена знаменитая лестница, которая и сегодня является главным спуском к скале, развернута просветительская деятельность среди населения посредствам публикаций в прессе, радио и телепередач, организованы первые экскурсии. В 1968 г. территория, прилегающая к писанице, была объявлена заповедной зоной, а к середине 1980-х, в том, что здесь, на Томской писанице, дол- жен быть музей, сомнений уже не было. 16 февраля 1988 г. был издан Указ Совета Мини- стров РСФСР о создании в Кемеровской области ис- торико-культурного и природного музея-заповедника «Томская Писаница». Во главе музея-заповедника стал профессиональный этнограф, к. и. н. В. М. Ки- меев. Анатолий Иванович Мартынов остается бес- сменным научным консультантом. С 1991 г. по 2004 г. музей возглавляла к. и. н. Г. С. Мартынова. А. И. Мартынов с декабря 1991 г. работает до настоящего времени в музее-заповеднике в должно- сти главного специалиста. Этот период в истории музея-заповедника «Томская Писаница» ознамено- ван появлением новых экспозиций, организацией научных конференций и семинаров. В 1995 г. в со- ставе музея-заповедника открыт музей «Петроглифы Азии», являющийся сегодня крупнейшим в России хранилищем коллекций наскального искусства.
Накопленные А. И. Мартыновым опыт научных изысканий, знания в разных областях исторической
38
науки и талант организатора позволили претворить в жизнь много интересных идей и начинаний. В 2001 г. проект А. И. Мартынова «Создание архитектурно-
этнографического комплекса “Русское сибирское село”» в составе музея-заповедника «Томская Писа- ница» получил грант Президента РФ. В 2007 г. его проект «Музейно-туристический центр “Музей XXI в.”» вновь поддержан грантом Президента РФ.
Совмещая работу профессора кафедры археоло- гии КемГУ и главного специалиста музея-заповед- ника «Томская Писаница», А. И. Мартынов проводит большую работу с молодежью и студентами. Се- годня многие выпускники исторического факультета Кемеровского государственного университета, уче- ники Анатолия Ивановича Мартынова трудятся в музее-заповеднике «Томская Писаница».
Музей-заповедник «Томская Писаница» широко известен в России и за рубежом, и во многом это заслуга А. И. Мартынова, талантливого ученого и замечательного человека. Библиография
Мартынов А. И. Лодки в страну предков. – Кемерово, 1966.
Окладников А. П., Мартынов А. И. Сокровища Томских писаниц. – М., 1972.
Фото 1. А. И. Мартынов на Тутальской писанице во время международной кон- ференции «Наскальное искусство Азии». 1995 г.
Фото 2. Г. С. и А. И. Мартыновы в музее-заповеднике «Томская писаница».
Фото 3. А. И. Мартынов во время проведения конференции «Наскальное искусство в современном обществе». 2011 г.
39
Археология Южной Сибири. К 80-летию А. И. Мартынова. Вып. 26. – Кемерово, 2013
Л. Ю. Боброва, Н. А. Белоусова Музей «Археология, этнография и экология Сибири» Кемеровского государственного университета, Кемерово
ВКЛАД А. И. МАРТЫНОВА В СОЗДАНИЕ АРХЕОЛОГИЧЕСКИХ ФОНДОВ МУЗЕЕВ ГОРОДА КЕМЕРОВА
Анатолий Иванович Мартынов – известный в стране и за рубежом ученый и опытный организатор науки – доктор исторических наук, профессор, Заслу- женный деятель науки РФ, академик РАЕН, кавалер Ордена Почета. Приехав по распределению из Мо- сквы после окончания Московского государствен- ного педагогического института им. Н. К. Крупской, А. И. Мартынов начинает свою трудовую биографию в качестве директора областного краеведческого му- зея. Под его руководством в 1955–1959 гг. областной краеведческий музей начал новый этап в своем раз- витии. А. И. Мартынов сумел организовать ежегод- ные археологические экспедиции, материалы кото- рых заложили основу археологических фондов крае- ведческого музея [Кузнецова, 2011, с. 22]. С конца 1950-х гг. лесостепной район Кемеровской области и Красноярского края стал одним наиболее интенсивно исследуемых в археологическом плане. Здесь с 1957 г. под руководством А. И. Мартынова начинаются ра- скопки многочисленных памятников железного века, которые проводились ежегодно на протяжении трех десятков лет. Вторым местом исследования стано- вятся степные районы Кузнецкой котловины в пойме реки Ини.
С 1956 г. А. И. Мартынов начинает работать в Ке- меровском государственном педагогическом инсти- туте, на базе которого в 1974 г. открывается Кеме- ровский государственный университет (КемГУ), где стаж его непрерывной научно-педагогической рабо- ты составляет 57 лет. А. И. Мартынов – основатель первой в Азиатской части России кафедры археоло- гии (открыта в 1975 г.), которую он возглавлял чет- верть века. В процессе экспедиционных работ в ма- лоизученном регионе Западной Сибири формирова- лось новое научное направление – изучение древней истории племен скифского и гунно-сарматского вре- мени Южной Сибири [Бобров, Мартынов, Китова, 2002, с. 24]. Материалы экспедиций кафедры обра- батывались в лаборатории археологических иссле- дований Кузбасса (ЛАИК) под руководством к.и.н. А. И. Мартынова (основана в 1965 г.) [Кулемзин, 1985, с. 111], где активно работали десятки студентов исторического факультета. В их числе В. Бобров, А. Кулемзин, Ю. Бородкин, В. Бобков, Н. Покровская, Е. Попов, А. Васютин, С. Маркин. В учебном каби- нете археологии создается первая экспозиция по древнейшей истории будущего музея «Археология, этнография и экология Сибири». В этот период шли активные исследования крупных памятников архео- логии Кемеровской области, Западной Сибири, на Алтае и в Красноярском крае. В 1970 г. были завер- шены раскопки Михайловского курганного могиль- ника и начаты раскопки поселения на р. Кие в Чебу- линском районе; в 1969 г. раскопан Серебряковский могильник, в 1968 г. – Шестаковские, а в 1970 г. – Некрасовские курганы. Все это создавало первоклас- сные фонды археологических материалов к моменту открытия университета и предопределило открытие кафедры археологии в только что созданном универ- ситете. В 1980 г. в КемГУ открывается Музей архео- логии и этнографии Южной Сибири, который в 1997 г. будет объединен с зоологическим в музей «Археология, этнография и экология Сибири» [Мар- тынов, Белоусова, 2008, с. 32]. Основными направле- ниями в работе музея стали учебная, научная и про- светительская деятельность. В 1983 г. на материалах музея был проведен Всесоюзный семинар по рестав- рации и консервации археологической керамики.
В настоящее время археологические коллекции насчитывают более 300 тысяч ед.хр. ОФ и НВФ от эпохи позднего палеолита до средневековья (40 тыс. лет до н. э. – начало II тыс. н. э.). В музее хранятся 157 археологических коллекций. Особый интерес представляют: палеонтологическая коллекция, вклю- чающая фрагменты скелета мамонта, найденного на территории г. Кемерова; коллекции «оленных» бля- шек скифской эпохи и таштыкских масок гуннского времени; коллекция декоративно-прикладного искус- ства эпохи средневековья. Коллекции, переданные А. И. Мартыновым, являются ядром археологиче-
ских фондов музея.
Самостоятельный раздел археологических фон- дов составляет древнее наскальное искусство, пред- ставленное коллекцией каменных плит с петрогли- 40
фами и художественными копиями скальных плос- костей с рисунками. Основной фонд составляют 19 коллекций. Наиболее значительна среди них кол- лекция среднеенисейских петроглифов. Рисунки, представленные на копиях, разнообразны и разновре- менны. Хронологический диапазон – от неолита до современности. А. И. Мартыновым переданы в фон- ды музея 4 коллекции петроглифов с памятников Каракол, Талда, Бичикту-Бом (Онгудайский район, Республика Алтай) [Белоусова, Касастикова, Му- харева, 2006, с. 6, 7].
Экспозиции современного музея «Археология, этнография и экология Сибири» КемГУ включают материалы археологического наследия Кузбасса и Южной Сибири, исследованные и переданные на вечное хранение А. И. Мартыновым в фонды музея, научный архив, негативный фонд.
По инициативе А. И. Мартынова в 1988 г. был создан первый в России музей-заповедник при- роды, истории и культуры «Томская Писаница», в котором Анатолий Иванович является до сих пор главным специалистом. Сегодня он широко извес- тен в стране и за рубежом. В структуре музея-
заповедника с 1998 г. создан Музей наскального ис- кусства Азии. Автором идеи создания и осуществле- ния этого проекта также стал А. И. Мартынов. Фон- ды и экспозиция музея-заповедника содержат мате- риалы научных исследований памятников наскаль- ного искусства А. И. Мартынова [Мухарева, Руса- кова, 2011, с. 148].
Материалы археологических памятников, иссле- дованных А. И. Мартыновым, сосредоточены в трех музеях Кемеровской области – государственных: Кемеровском областном краеведческом, Историко-
культурном и природном музее-заповеднике «Том- ская Писаница» (МЗТП) и ведомственном музее «Археология, этнография и экология Сибири» КемГУ. В численном соотношении фонды трех музеев г. Ке- мерова содержат: КМАЭЭ – 11263 ед. хр.; КОКМ – 1411 ед. хр.; МЗТП – 432 ед. хр. (табл. 1). Всего в музейных собраниях представлено 13106 ед. хр. из 24 памятников: 13-ти памятников с территории Ке- меровской области, 3 памятника с территории Кра- сноярского края и 8 памятников Республики Алтай (копии петроглифов). Ниже приводится характери- стика всех археологических памятников (коллекций) из раскопок А. И. Мартынова (коллекции петрогли- фов не анализировались).
Археологические коллекции, сохранившиеся полностью:
Ивано-Родионово I. Памятник Промышленнов-
ского района Кемеровской области. Материалы кол- лекции хранятся в фондах КОКМ. Девять курганов
между дер. Ивано-Родионово и ст. Промышленная. Диаметр насыпей 24–26 м, высота от 0,9 до 1,5 м. Раскопки проводились в 1959 г. А. И. Мартыновым, исследовано три кургана [Мартынов, 1966а, с. 173]. Датировка: X–VII вв. до н. э., эпоха поздней бронзы, ирменская культура (по В. В. Боброву). Дата посту- пления материала в КОКМ: 1960-е гг. (акт посту-
пления отсутствует, по КП № 2145, дата записи 10.05.1961 г.). Общее количество ед. хр.: 24 коллек- ционных номера, которые представлены 24-мя пред- метами, из них: изделий из бронзы – 19 экз., изделий из глины – 5 экз. Отчет и приложения по памятнику хранятся в Научно-отраслевом архиве ИА РАН и На- учном архиве музея КемГУ [Мартынов, 1960а, 1960б].
Пьяново I. Памятник Промышленновского райо-
на Кемеровской области. Материалы коллекции хра- нятся в фондах КОКМ. Семнадцать курганов к се- веру от села Пьяново (у дороги). Диаметр насыпей – 8,0–12 м, высота до 0,6 м. Раскопки проводились в 1960 г. А. И. Мартыновым, исследовано девять кур- ганов [Мартынов, 1966, с. 164]. Датировка: X–VII вв. до н. э., эпоха поздней бронзы, ирменская культура (по В. В. Боброву). Материал поступил в КОКМ в 1960-е гг. (акт поступления отсутствует, по КП № 2146, дата записи – 10.05.1961 г.). Общее количество ед. хр.: 21 коллекционный номер, который представлен 21-м предметом, из них: изделий из бронзы – 14 экз., изделий из глины – 7 экз. Отчет и приложения по памятнику хранятся в Научно-отраслевом архиве ИА РАН и Научном архиве музея КемГУ [Марты- нов, 1961а, 1961б].
Тамбар (Тамбарское водохранилище) I. Памят-
ник Тисульского района Кемеровской области. Ма- териалы коллекции хранятся в фондах КОКМ.
Одиночный курган в 6,0 км ниже села, у дороги в с. Солдаткино. Диаметр насыпей – 24–26 м, высота от 0,9 до 1,5 м. Раскопки проводились в 1957 г. А. И. Мартыновым [Кулемзин, Бородкин, 1989, с. 105]. Датировка: железный век, I в. до н. э., переходное тагаро-таштыкское время (по А. И. Мартынову).
Время поступления материала в КОКМ – 1960-е гг. (акт поступления отсутствует, по КП № 2186, дата записи – 20.06.1961 г.). Общее количество ед. хр.: 21 коллекционный номер, который представлен 32-мя предметами, из них: изделий из железа – 14 экз., изделий из глины – 18 экз. Отчет и приложения по памятнику хранятся в Научно-отраслевом архиве ИА РАН [Мартынов, 1958а, 1958б].
Косоголь I. Памятник Ужурского района Красно-
ярского края. Материалы коллекции хранятся в фон- дах КМАЭЭ КемГУ. Поселение в Назаровской ко- тловине лесостепного района между озерами Малый и Большой Косоголь в 1,5 км к ЮВ от д. Косоголь.
41
Инвентарный номер коллекции
Название коллекции Тип памятника Музей
Общее количество коллекционных номеров/ед.хр.
Археологические памятники Кемеровской области (13). Памятники Чебулинского района
ОФ-А 63 Алчедат I могильник КМАЭЭ 56/56
ОФ-А 3 Михайловка могильник КОКМ 59/132
ОФ-А 12 Шестаково I могильник КМАЭЭ 573/550
ОФ-А 15 Шестаково I могильник КОКМ 42/48
Памятники Тисульского района
ОФ-А 17 Большепичугино I могильник КОКМ 160/174
ОФ-А 14 Кондрашка – Тисуль I могильник КМАЭЭ 202/377
ОФ-А 14 Кондрашка – Тисуль I могильник КОКМ 58/102
ОФ-А 26 Тисуль I – Кондрашка могильник КМАЭЭ 1226/1106
ОФ-А 25 Некрасово II могильник КМАЭЭ 358/355
ОФ-А 61 Серебряково I могильник КМАЭЭ 775/477
ОФ-А 4 Тамбар I могильник КОКМ 21/32
ОФ-А 60 Ягуня могильник КМАЭЭ 80/81
ОФ-А 5 Ягуня могильник КОКМ 823/878
Памятники Промышленновского района
ОФ-А 1 Ивано-Родионова I могильник КОКМ 24/24
ОФ-А 2 Пьяново I могильник КОКМ 21/21
Памятники Крапивинского района
ОФ-А 102 Курья IV поселение КМАЭЭ 97/167
ОФ-А 109 Курья IVа поселение КМАЭЭ 228/336
Археологические памятники Красноярского края (3)
Памятники Шарыповского района
ОФ-А 27 Березовский могильник могильник КМАЭЭ 377/565
Памятники Ужурского района
ОФ-А 55 Косоголь I могильник КМАЭЭ 1314/6281
ОФ-А 56 Косоголь II могильник КМАЭЭ 206/294
Археологические памятники Республики Алтай (8)
ОФ-А 40 Каракол петроглифы КМАЭЭ 248
ОФ-А 41 Талда петроглифы КМАЭЭ 41
ОФ-А 49 Бичикту-Бом петроглифы КМАЭЭ 170
ОФ-А 50 Копии петроглифов Алтая петроглифы КМАЭЭ 159
ОФ-2006-2157 Талда, Туэкта, Сатэрлю петроглифы МЗТП 152
ОФ-3910-4027 Тенеш петроглифы МЗТП 118
ОФ-4046-4087, 4704, 4705
Бичикту-Бом петроглифы МЗТП 44
Табл. 1. Археологические коллекции переданные А. И. Мартыновым в музеи г. Кемерово (КМАЭЭ, КОКМ, МЗТП)
Культурный слой 20,0–25,0 см. В ходе полевых ис- следований выявлены остатки наземных подквад- ратных жилищ, удалось установить их расположе- ние рядами (улицами). Площадь жилищ – 14,0– 16,0 кв. м. Обнаружены очаги открытого типа [Мар- тынов, 1980, с. 11]. Раскопки проводились в 1980–
1992 гг. А. И. Мартыновым и В. В. Иванчуком. Да- тировка: железный век, тагарская культура, IV– I вв. до н. э.; таштыкская культура, II–V вв. н. э. (по В. В. Иванчуку).
42
Время поступления материала в музей КемГУ – 1995 г. Общее количество ед. хр.: 1314 коллекцион- ных номеров, которые представлены 6281 предме- том, из них: изделий из бронзы – 16 экз., изделий из железа – 22 экз., изделий из кости и рога – 474 экз., изделий из дерева – 2 экз., изделий из камня – 41 экз., изделий из глины – 5726 экз. [Каталог коллекций…, 2008, с. 49–51]. Отчет и приложения по памятнику хранятся в Научно-отраслевом архиве ИА РАН и На- учном архиве музея КемГУ [Мартынов, 1982, 1984а, 1984б, 1984в, 1987, 1988].
Косоголь II. Памятник Ужурского района Кра-
сноярского края. Материалы коллекции хранятся в фондах КМАЭЭ КемГУ. Курганный могильник в На- заровской котловине лесостепного района в 1,5 км к ЮВ от д. Косоголь. Могильник в 0,6 км от ЮВ края оз. Большой Косоголь и в 0,2 км к Ю от р. Сереж. Могильное поле площадью 300 на 150 м вытянуто вдоль склона горы. Насыпи 18-ти курганов высотой до 1,0 м с несколькими выступающими из-под земли угловыми камнями. Зафиксированы четырехуголь- ные ограды. В 1981–1982 гг. раскопано 2 кургана. В 1985 г. раскопана ограда № 3. Раскопки проводи- лись в 1981–1986 гг. А. И. Мартыновым, В. В. Иван- чуком. Датировка: железный век, тагарская культура, VI–V вв. до н. э. (по А. И. Мартынову).
Время поступления материала в музей КемГУ – 1995 г. Общее количество ед. хр.: 206 коллекционных номеров, которые представлены 294 предметами, из них: изделий из бронзы – 140 экз., изделий из же- леза – 1 экз., изделий из кости – 18 экз., изделий из пасты – 36 экз., изделий из камня – 24 экз., изделий из кожи – 9 экз., изделий из глины – 66 экз. [Каталог коллекций…, 2006, с. 46, 47]. Материал не опублико- ван. Отчет и приложения по памятнику хранятся в Научно-отраслевом архиве ИА РАН [Мартынов, 1986].
Березовский могильник. Памятник Шарыпо-
вского района Красноярского края. Материалы кол- лекции хранятся в фондах КМАЭЭ КемГУ. Курган- ный могильник около ст. Дубинино в устье ручья Березового, впадающего в р. Береш (зона строитель- ства Канско-Ачинского топливно-энергетического комплекса). Могильник занимал площадь около 50 га, диаметр курганов от 16 до 40 м, высота от 0,5 до 2,0 м. В каждом кургане от одной до трех могил. Раскопки проводились в 1977, 1981 гг. А. И. Марты- новым, Б. Н. Пяткиным, М. Н. Пшеницыной. Дати- ровка: железный век, IV–III вв. до н. э., тагарская культура (по М. Н. Пшеницыной).
Время поступления материала в ЛАИК КемГУ – 1977, 1981 гг. С 1980-х гг. коллекция хранится в фондах музея КемГУ. Общее количество ед. хр.: 379 коллекционных номеров, которые представлены
590 предметами, из них: изделий из бронзы – 363 экз., изделий из железа – 1 экз., изделий из кости – 23 экз., изделий из пасты и стекловидной массы – 62 экз., изделий из камня – 34 экз., изделий из кожи – 3 экз., изделий из глины – 101 экз., изделий из золота – 30 экз. [Каталог коллекций…, 2004, с. 42–44]. Отчет и приложения по памятнику хранятся в Научно-
отраслевом архиве ИА РАН и Научном архиве музея КемГУ [Мартынов, 1978, 1979].
Курья IV, Курья IVа. Памятники Крапивинского района Кемеровской области. Материалы коллекций хранятся в фондах КМАЭЭ КемГУ. Поселения на берегу Лачиновской курьи, левого притока р. Томи в 4,5 км к югу от бывшей дер. Лачиново. Среди находок преобладает каменный инвентарь: изделия из крем- ня и галечного материала, отщепы, осколки, грузила, нуклеусы и др. Найдены фрагменты орнаментиро- ванных и неорнаментированных сосудов. Раскопки проводились в 1986–1987 гг. А. И. Мартыновым и Г. С. Мартыновой. Датировка: эпоха камня, неолитиче- ское время; эпоха средневековья [Окунева, 2006, с. 32].
Время поступления материала в музей КемГУ: 1994 г. Общее количество ед. хр.: 325 коллекцион- ных номеров, которые представлены 503 предме- тами, из них: изделий из камня – 226 экз., изделий из глины – 277 экз.
Археологические коллекции, частично утра- ченные:
Алчедат I. Памятник Чебулинского района Кеме-
ровской области. Материалы коллекции хранятся в фондах КМАЭЭ КемГУ. Одиночный курган распо- лагался на левом берегу р. Кии в поле в 1,5 км ЮВ с. Алчедат. Диаметр насыпи 64 м, высота 3,4 м. В центре кургана на поверхности материка могильное пятно прямоугольной формы, ориентированное угла- ми по сторонам света. Размеры могилы 6,2 х 6,4 м, глубина 2 м. Внутри могильной ямы остатки пере- крытия в два наката перпендикулярно друг к другу. Следы от вертикально стоящих столбов. Поверх на- ката прослеживается слой бересты. Погребальная камера частично сожжена. Могила ограблена. Рас- копки проводились в 1972 г. А. И. Мартыновым. Да- тировка: железный век, тесинский этап – II–I вв. до н. э. (по А. И. Мартынову). Время поступления материала в ЛАИК КемГУ – 1973 г. С 1980-х гг. коллекция хранится в фондах музея КемГУ. Общее количество ед. хр.: 56 коллек- ционных номеров, которые представлены 56 пред- метами, из них: изделий из бронзы – 55 экз., изде- лий из слюды – 1 экз. Сосуды утрачены полностью [Каталог коллекций…, 2004, с. 51, 52]. Отчет и при- ложения по памятнику хранятся в Научном архиве музея КемГУ [Мартынов, 1973а, 1973г].
43
Серебряково I. Памятник Тисульского района Ке-
меровской области. Материалы коллекции хранятся в фондах КМАЭЭ КемГУ. Курганный могильник в лесостепном районе в 6 км СВ с. Серебряково по левому берегу реки Урюп, на краю террасы. Семнад- цать земляных курганов сосредоточены одной груп- пой. Диаметр курганных насыпей от 18 до 40 м, вы- сота от 0,7 до 3,5 м. В каждом кургане от одной до трех погребальных камер [Мартынов, Бобров, 1971]. Раскопки в 1969 г. проводились А. И. Мартыновым, В. В. Бобровым, в 1968 г. раскопан курган № 1 учи- телем истории средней школы пос. Антоновский рудник А. И. Ларюковым [Кулемзин, Бородкин, 1989, с. 105]. Датировка: железный век, VI–I вв. до н. э., тагарская культура (по А. И. Мартынову). Время поступления материала в ЛАИК КемГУ: 1971 г. С 1980-х гг. коллекция хранится в фондах музея КемГУ. Общее количество ед. хр.: 775 коллек- ционных номеров, которые представлены 477 пред- метами (298 предметов утрачено), из них: изделий из бронзы – 423 экз., изделий из кости – 28 экз., из- делий из глины – 7 экз., изделий из золота – 13 экз., изделий из камня и стекловидной массы – 3 экз. Утрачена основная часть сосудов [Каталог коллек- ций…, 2004, с. 48–51]. Отчет и приложения по па- мятнику хранятся в Научно-отраслевом архиве ИА РАН и Научном архиве музея КемГУ [Мартынов, 1970а, 1970б].
Некрасово II. Памятник Тисульского района Ке-
меровской области. Материалы коллекции памятника хранятся в фондах КМАЭЭ КемГУ. Курганный мо- гильник в лесостепном районе в 0,5 км СВ с. Некра- сово на ровном распаханном поле, окруженном бе- резовым лесом. Девятнадцать земляных курганов со- средоточены одной группой. Диаметр курганных на- сыпей от 16 до 36 м, высота от 0,5 до 1,7 м. В каждом кургане от одной до четырех погребальных камер [Мартынов, 1973]. Раскопки проводились в 1970 г. А. И. Мартыновым и А. М. Кулемзиным. Датировка: железный век, V–II вв. до н. э., тагарская культура (по А. И. Мартынову).
Время поступления материала в ЛАИК КемГУ – 1971 г. С 1980-х гг. коллекция хранится в фондах музея КемГУ. Общее количество ед. хр.: 358 коллек- ционных номеров, которые представлены 355 пред- метами (55 предметов утрачено), из них: изделий из бронзы – 315 экз., изделий из кости – 16 экз., изде- лий из кожи – 2 экз., изделий из камня и пасты – 22 экз. Сосуды утрачены полностью [Каталог кол- лекций…, 2004, с. 38–40]. Отчет и приложения по памятнику хранятся в Научно-отраслевом архиве ИА РАН и Научном архиве музея КемГУ [Мартынов, 1971а, 1971б, 1971в, 1971г, 1971д].
Михайловка. Памятник Чебулинского района Кемеровской области. Материалы коллекции хранят- ся в фондах КОКМ. Курганный могильник в лесо- степном районе на левом берегу р. Кии, в 2,0–3,0 км южнее с. Михайловка. 13 земляных курганов сосре- доточены одной группой. Диаметр насыпей от 14 до 18 м. В курганах по одной погребальной камере. Ис- следовано 11 курганов [Мартынова, 1985, с. 4]. Рас- копки проводились в 1959–1968 гг. А. И. Мартыно- вым и Г. С. Мартыновой. Датировка: железный век, таштыкская культура, I–IV вв. н. э. (по Г. С. Марты- новой).
Время поступления материала в КОКМ – 1960-е гг. (акт поступления материала отсутствует, имеется опись сосудов за 08.06.1965 г.). Общее количество ед. хр.: 59 коллекционных номеров, которые пред- ставлены 132 предметами, из них: изделий из же- леза – 6 экз., изделий из кости – 18 экз., изделий из камня – 1 экз., изделий из глины – 107 экз. Уникаль- ными предметами являются так называемые «кыр- гызские вазы» – сосуды с высоким узким горлом, об- наруженные в склепах курганов № 1 (погребение В), № 2 (2 экз., внутри одной вазы плоская фигурка бе- гущей лошади). В фондах музея сохранилась одна «кыргызская ваза» из трех [Мартынова, 1976, с. 74]. Отчет и приложения по памятнику Михайловка хра- нятся в Научно-отраслевом архиве ИА РАН [Марты- нов, 1965а, 1965в] (фото 14–15).
Шестаково I. Памятник Чебулинского района Кемеровской области. Материалы коллекции хра- нятся в трех музеях: КМАЭЭ, КОКМ, ИА СО АН. Курганный могильник в лесостепном районе на верх- ней надпойменной террасе правого берега р. Кии, в 0,6 км восточнее с. Шестаково. Десять земляных курганов сосредоточены одной группой без види- мого упорядочивания. Диаметр насыпей от 18 до 40 м, высота от 0,7 до 2 м. В курганах от одной до четы- рех погребальных камер. Раскопки проводились в 1968 г. А. И. Мартыновым и А. М. Кулемзиным. Датировка: VI–I вв. до н. э., тагарско-таштыкское время (по А. И. Мартынову).
Время поступления материала в ЛАИК КемГУ: 1969 г. С 1980-х гг. большая часть коллекции хранит- ся в фондах музея КемГУ. Общее количество ед. хр.: 573 коллекционных номеров, которые представлены 550 предметами (84 предмета утрачено), из них: из- делий из бронзы – 477 экз., изделий из кости – 5 экз., изделий из глины – 41 экз., изделий из золота – 2 экз., изделий из серебра – 2 экз., изделий из камня – 10 экз., изделий из пасты – 6 экз., изделий из кожи, дерева, бересты – 7 экз. В музее Института археологии СО РАН хранится уникальный предмет – таштыкский скульптурный
44
портрет, обнаруженный при раскопках склепа № 6. Каким образом он оказался оторванным от всего предметного комплекса, не удалось установить. Ра- дует, что «шестаковская голова» сохранилась [Мар- тынов, 1974, с. 264]. Утраченными оказались пред- меты из того же склепа: серьги спирально загнутые, из серебра, серьга золотая с сердоликовым камнем, глиняная посуда и деревянные поделки – детали деревянного бочонка, берестяные туеса со следами швов [Мартынов, Мартынова, Кулемзин, 1971, с. 166].
Время поступления предметов Шестаковского могильника в КОКМ неизвестно. Возможно, пред- меты этого памятника были переданы без акта пере- дачи для организации экспозиции в залах краеведче- ского музея. В настоящее время предметы хранятся в фондах КОКМ, им присвоен коллекционный но- мер 15. Всего числится в данном музее 48 ед. хр. Это, по всей видимости, те предметы, которые утра- чены в музее КемГУ, так как на это указывают ста- рые инвентарные номера. Отчет и приложения по па- мятнику Шестаково I хранятся в Научно-отраслевом архиве ИА РАН и Научном архиве музея КемГУ [Мартынов, 1969а, 1969в] (фото 1-3). Тисуль I (Кондрашка). Памятник Тисульского района Кемеровской области. Материалы коллекции хранятся в двух музеях: КМАЭЭ, КОКМ. Курган- ный могильник в лесостепном районе в 3,0 км юго-
восточнее с. Тисуль. Двадцать три земляных кургана сосредоточены одной группой. Диаметр насыпей от 24 до 32 м, высота от 0,8 до 1,45 м. В курганах от одной до четырех погребальных камер. Раскопки проводились в 1964–1966 гг. А. И. Мартыновым. Да- тировка: железный век, V–IV вв. до н. э., тисульский этап (по А. И. Мартынову).
Время поступления материала в ЛАИК КемГУ – 1968 г. С 1980-х гг. – в музее КемГУ. В фондах кол- лекция хранится под №№ 14 (Кондрашка, 1-13 кур- ганы) и 26 (Тисуль I, 14–20 курганы). Общее коли- чество ед. хр.: 1428 коллекционных номеров, кото- рые представлены 1483 предметами (498 предметов утрачено), из них: изделий из бронзы – 1262 экз., из- делий из кости – 1 экз., изделий из глины – 25 экз., изделий из золота – 30 экз., изделий из серебра – 2 экз., изделий из камня – 24 экз., изделий из пасты и стекловидной массы – 141 экз. Время поступления предметов Тисульского мо- гильника в КОКМ неизвестно. По всей вероятности, предметы этого памятника были переданы без акта передачи после спектрального анализа образцов бронз, который проводился в ЛОИА АН (32 пред- мета). В настоящий момент предметы хранятся в фондах КОКМ, им присвоен коллекционный номер 14. Часть золотых изделий была сдана официально
по акту № 99 от 23.11.1965 г. Всего числится в дан- ном музее 102 ед. хр. Отчет и приложения по па- мятнику Тисуль I хранятся в Научно-отраслевом ар- хиве ИА РАН и Научном архиве музея КемГУ [Мар- тынов, 1965б, 1965г, 1966б, 1966в, 1967а, 1967б] (фото 4–8).
Ягуня. Памятник Тисульского района Кемеров-
ской области. Материалы коллекции хранятся в двух музеях: КМАЭЭ, КОКМ. Курганный могильник в лесостепном районе на берегу р. Ягуня в 9,0 км от с. Большое Пичугино. 23 земляных кургана сосре- доточены одной группой. Диаметр насыпей от 18 до 40 м, высота от 0,7 до 3,5 м. В курганах от одной до четырех погребальных камер. Раскопки проводились в 1959–1960, 1967 гг. А. И. Мартыновым. Датировка: железный век, VI–III вв. до н. э., тагарская культура (по А. И. Мартынову).
Судьба коллекции драматична. Могильник рас- капывали в два этапа: материалы первого этапа ис- следования (1959–1960 гг.) были переданы в КОКМ, предметы же второго этапа (раскопки 1967 г.) пере- даны в созданную на тот момент ЛАИК, а затем в музей КемГУ. В начале 1980-х гг. при музее в каме- ральной лаборатории был определен и составлен список предметов для передачи на спектральный анализ в ЛОИА АН. Акта на передачу не обнару-
жено, но предметы были переданы, так как на самих предметах имеются характерные отверстия. Остается только догадываться, каким образом весь материал вновь попал в КОКМ, а не вернулся в музей КемГУ. В Краеведческом музее нет никакой соответствую- щей документации. Установлено только, что в конце 1980-х гг. весь предметный комплекс памятников Ягуня и Тисуль был зарегистрирован одним актом с описью под общим названием Ягуня. В этот же акт попали и предметы из Шестаковского могильника. Только нанесенные на предметы старые инвентар- ные номера смогли прояснить ситуацию и позво- лили понять, что в КОКМе затерялись не одна, а сразу три коллекции. Время поступления материалов раскопок 1959– 1960 гг. в КОКМ – 1960-е гг. (акт поступления отсут- ствует, по КП № 2188–2200, даты записей 20–26.06. 1961 г.). Общее количество ед. хр. на 2011 г.: 823 кол- лекционных номера, которые представлены 878 предметами. Время поступления материала раско- пок 1967 г. в ЛАИК КемГУ – 1970 г. С 1980-х гг. ма- териалы раскопок 1967 г. хранились в музее КемГУ. В фондах музея осталась лишь инвентарная книга образцов бронз, переданных на спектральный ана- лиз в ЛОИА АН, в которой перечислено более 200 предметов из могильника Ягуня со старыми инвен- тарными номерами. Таким образом, общее количе-
45
ство ед. хр. оставшихся предметов памятника, хра- нящихся в музее КемГУ – 80 коллекционных номе- ров, которые представлены 81 предметом. Отчет и приложения по памятнику хранятся в НОА ИА РАН и Научном архиве музея КемГУ [Мартынов, 1959, 1960а, 1960б, 1960в, 1961а, 1961б, 1968а, 1968б, 1968в, 1968г, 1968д] (фото 9–13).
Большое Пичугино I. Памятник Тисульского района Кемеровской области. Материал коллекции хранится в фондах КОКМ. 26 курганов в южной час- ти села, на площади у церкви. Диаметр насыпей – 24–26 м, высота от 0,9 до 1,5 м. Раскопки проводи- лись в 1956–1958 гг. А. И. Мартыновым, исследовано 14 курганов. Датировка: железный век, VI–III вв. до н. э., тагарская культура (по А. И. Мартынову); эпоха бронзы, андроновская культура, XVII–XII вв. до н. э. (по В. В. Боброву). Время поступления материала в КОКМ – 1960-е гг. (по КП № 2200-2212, дата записи – 26.06.1961 г.). Общее количество ед. хр.: 160 коллекционных но- меров, которые представлены 174 предметами. Мате- риалы памятника сохранились частично, из них не- сколько андроновских сосудов (11 ед. хр.). Отчет и приложения по памятнику хранятся в НОА ИА РАН и Научном архиве музея КемГУ [Мартынов, 1957, 1958а, 1958б, 1959].
Археологические коллекции, полностью утра- ченные:
В 1958 г. А. И. Мартыновым было исследовано два из десяти курганов могильника Окунево I, отно- сящегося к эпохе средневековья. Сопровождающий инвентарь: железные ножи, наконечники стрел, ко- стяные пряжки. Материал хранился в КОКМ [Ку- лемзин, Бородкин, 1989, с. 91–92], к сожалению, полностью утрачен. Безвозвратно утрачены матери- алы поселения таштыкской культуры Третьяково I, раскопки которого проводились несколько лет – 1972–1977 гг. Помимо керамического материала, на поселении был представлен предметный комплекс: наконечники стрел, железные ножи, пряжки, про- колки с изображением птиц. Материал хранился в КМАЭЭ [Кулемзин, Бородкин, 1989, с. 108]. Посе- ление Утинка I (раскопки 1969–1973 гг.) относилось к переходному тагаро-таштыкскому времени, мате- риалы полностью утрачены (хранились в КМАЭЭ). Не сохранились материалы таких памятников, как могильник у села Усть-Серта, раскопки 1958 г., мо- гильник у села Титово, раскопки 1959 года. Мате-
риал хранился в КОКМ [Мартынов, 1960а, 1960б]. Полностью утрачен материал поселения Михай- ловка (раскопки 1966–1971 гг.), где было вскрыто более 12 тыс. кв. м. Здесь были обнаружены остатки более 80 многоугольных юртообразных жилищ
[Мартынов, 1969б, 1969г, 1972а]. Макет такого по- селка находится в экспозиции зала «Гуннская эпоха» музея КемГУ. Материал хранился в КМАЭЭ [Кулем- зин, Бородкин, 1989, с. 116]. В 1971 г. проводились раскопки Шестаковского поселения с остатками на- земных четырехугольных построек. Материал хра- нился в КМАЭЭ [Мартынов, 1973, с. 172, 173]. В 1959 г. под руководством А. И. Мартынова на берегу Томи были проведены раскопки Верхотомского ос- трога. К сожалению, все материалы этого памятника уничтожены. В архиве КОКМ остались лишь фото- графии. Материал хранился в КОКМ [Кулемзин, Бо- родкин, 1989, с. 60].
В период инвентаризации 1991 г. материалов мо- гильника Утинка (КМАЭЭ, ОФ-А 64), раскопки ко- торого проводились в 1972–1975 гг. под руковод- ством А. И. Мартынова, выяснилось, что в музее КемГУ сохранились только материалы кургана № 5 (раскопки В. В. Боброва), предметы из остальных 9-ти курганов почти полностью утрачены. К счастью, уцелела поясная бляха с двумя яками, которая укра- шает витрину в экспозиции зала «Гуннская эпоха» [Бобров, 1979, с. 255].
Материалы раскопок курганов и поселений обла- дали достаточно высокой информативностью, но сегодня следует констатировать тот факт, что буду- щему поколению исследователей железного века становится все сложнее добиться наиболее объектив- ного исследовательского результата при комплек- сном анализе всего доступного археологического материала. К началу 1990-х гг. большая часть архео- логических предметов безвозвратно утрачена, и это не потому, что не были созданы соответствующие условия хранения [Китова, 2002, с. 97, 98]. К сожа- лению, в эти годы в музее КемГУ оказывались «вре- менщики», непрофессионально относившиеся к му- зейным коллекциям. Эту ситуацию удалось вовре- мя переломить, сложился коллектив энтузиастов-
единомышленников, усилиями которых стало воз- можно кардинально изменить положение дел в му- зее к лучшему.
В настоящее время обработка музейных коллек- ций ведется на современном уровне. Для сохране- ния оставшегося наследия археологический мате- риал проходит несколько ступеней качественной обработки. Это, прежде всего, полная оцифровка коллекций в нескольких ракурсах, что позволяет вести быстрый учет, статистическую и научную об- работку. На короба крепятся топографические лис- ты с фотографиями хранящихся в них предметов и инвентарными номерами. Все предметы находятся в отдельных клип-боксах, на которые также нанесены инвентарные номера. В них можно помимо самого 46
чить на сайте музея. Археологические памятники и предметы виртуально доступны широкому кругу по- сетителей. Сотрудники музея шагают в ногу со вре- менем, ими разработаны и реализованы различные инновационные проекты, позволяющие сохранять и пропагандировать археологическое наследие Куз- басса и Сибири, основу для широкомасштабного изучения которого заложил д.и.н., профессор кафед- ры археологии Кемеровского государственного уни- верситета – Анатолий Иванович Мартынов.
предмета хранить любые сопроводительные эти- кетки, относящиеся непосредственно к данному предмету. Посильную помощь в обработке коллек- ций оказывают студенты ФИиМО и магистранты кафедры археологии КемГУ. Благодаря совместным усилиям, на протяжении последних пятнадцати лет по всем музейным стандартам ведется учетная и научная документация музейных предметов, изда- ются печатные и электронные каталоги, информа- цию об археологических коллекциях можно полу- Библиография
Белоусова Н. А., Касастикова Л. Ю., Мухарева А. Н. Краткая история формирования археологических коллекций музея Кемеровского государственного университета // Каталог коллекций музея «Археология, этнография и эко- логия Сибири» КемГУ. Вып. 2. – Кемерово, 2006.
Бобров В. В. О бронзовой поясной пластине из тагарского кургана // СА. № 1. 1979.
Бобров В. В., Мартынов А. И., Китова Л. Ю. 25 лет кафедре археологии Кемеровского государственного универ-
ситета //Археология в российских университетах. – Воронеж, 2002.
Боброва Л. Ю., Белоусова Н. А. Опыт сохранения и популяризации археологического наследия Кемеровской обла-
сти музеем «Археология, этнография и экология Сибири» КемГУ // Историко-культурное наследие Кузбасса (акту- альные проблемы изучения и охраны памятников археологии). Сборник научных статей. Вып. III. – Кемерово, 2011.
Боброва Л. Ю., Крюков С. В. Возможности системы учета археологических коллекций на примере электронного комплекса музея «Археология, этнография и экология Сибири» КемГУ // Академические и вузовские музеи: роль и место в научно-образовательном процессе (материалы Всеросс. научной конф. с междунар. участием, Томск, 7-10 декабря 2008 г.). – Томск, 2009.
Каталог коллекций музея «Археология, этнография и экология Сибири» КемГУ. Вып. 1. – Кемерово, 2004.
Каталог коллекций музея «Археология, этнография и экология Сибири» КемГУ. Вып. 2. – Кемерово, 2006.
Каталог коллекций музея «Археология, этнография и экология Сибири» КемГУ. Вып. 3. – Кемерово, 2008.
Китова Л. Ю. Коллекция тагарских художественных бронз из музея «Археология, этнография и экология Сибири» КемГУ или то, что мы потеряли для науки // Музей и наука (материалы научно-практического семинара, апрель 2002). – Кемерово, 2002.
Кузнецова Л. Ф. Археологическая коллекция Кемеровского областного краеведческого музея. Научное описание и использование // Музей и наука (мат-лы научно-практич. семинара, посв. 25-летию музея «Археология, этногра- фия и экология Сибири» КемГУ). – Кемерово, 2002.
Кузнецова Л. Ф. Роль ученых в формировании музейных коллекций Кемеровского областного краеведческого му-
зея и его развития // Музей и наука: к 35-летию музея «Археология, этнография и экология Сибири» Кемеровского государственного университета: мат-лы Междунар. науч. конф. (10–12 ноября 2011 г., Кемерово). – Кемерово, 2011.
Кулемзин А. М. История изучения археологических памятников в Кемеровской области // Археология Южной Си-
бири. – Кемерово, 1985.
Кулемзин А. М., Бородкин Ю. М. Археологические памятники Кемеровской области. Вып. 1. – Кемерово, 1989.
Мартынов А. И. Отчет о результатах археологических исследований в районах Северного и Северо-Восточного Кузбасса в 1956 г. // НОА ИА РАН, ф-1, Р-1, № 1318, 1318а. – М., 1957.
Мартынов А. И. Альбом чертежей и фотографий к отчету археологической экспедиции Кемеровского областного краеведческого музея в 1957 г. // НОА ИА РАН, ф-1, Р-1, № № 1510, 1511. – М., 1958а.
Мартынов А. И. Отчет об археологической экспедиции Кемеровского областного краеведческого музея в 1957 г. // НОА ИА РАН, ф-1, Р-1, № 1509. – М., 1958б.
Мартынов А. И. Отчет об археологических разведках в Кемеровской области в 1958 г. // НОА ИА РАН, ф-1, Р-1, № 1774. – М., 1959.
Мартынов А. И. Альбом к отчету об археологических исследованиях на территории Кузбасса в 1959 г. // НОА ИА РАН, ф-1, Р-1, № № 1977а, 1977б. – М., 1960а.
Мартынов А. И. Отчет об археологических исследованиях на территории Кузбасса в 1959 г. // НОА ИА РАН, ф-1, Р-1, № 1977. – М., 1960б.
Мартынов А. И. Полевые чертежи памятника Ягуня 1959 года, курганы №№ 1-3 // НА КМАЭЭ, № 54-56. – Кеме-
рово, 1960в.
47
Мартынов А. И. Альбом к отчету об археологических раскопках и разведках в Кемеровской области в 1960 г. // НОА ИА РАН, ф-1, Р-1 № 2172а. – М., 1961а.
Мартынов А. И. Отчет об археологических раскопках и разведках в Кемеровской области в 1960 г. // НОА ИА РАН, ф-1, Р-1 № 2172. – М., 1961б.
Мартынов А. И. Отчет о результатах летних полевых археологических исследованиях в Кемеровской области ле-
том 1961 года // НОА ИА РАН, ф-1, Р-1, № 2556. – М., 1963.
Мартынов А. И. Альбом к отчету о раскопках Михайловского могильника таштыкской культуры в Кемеровской области в 1959–1964 гг. // НОА ИА РАН, ф-1, Р-1, № 4041а. – М., 1965а.
Мартынов А. И. Альбом к отчету о раскопках Тисульского могильника в Кемеровской области в 1964 г. // НОА ИА РАН, ф-1, Р-1, № 3179а. – М., 1965б.
Мартынов А. И. Отчет о раскопках Михайловского могильника таштыкской культуры в Кемеровской области в 1959–1964 гг. // НОА ИА РАН, ф-1, Р-1, № 4041. – М., 1965в.
Мартынов А. И. Отчет о раскопках Тисульского могильника в Кемеровской области в 1964 г. // НОА ИА РАН, ф-1, Р-1, № 3179. – М., 1965г.
Мартынов А. И. Карасукская эпоха в Обь-Чулымчком междуречье // Сибирский археологический сборник (отд. оттиск). – Новосибирск, 1966а.
Мартынов А. И. Альбом к отчету о раскопках Тисульского могильника в Кемеровской области в 1965 г. // НОА ИА РАН, ф-1, Р-1, № 3180а. – М., 1966б.
Мартынов А. И. Отчет о раскопках Тисульского могильника в Кемеровской области в 1965 г. // НОА ИА РАН, ф-1, Р-1, № 3180. – М., 1966в.
Мартынов А. И. Альбом к отчету о раскопках Тисульского и Большеозерского могильников в 1966 г. // НОА ИА РАН, ф-1, Р-1, № 3343а. – М., 1967а.
Мартынов А. И. Отчет о раскопках Тисульского и Большеозерского могильников в 1966 г. // НОА ИА РАН, ф-1, Р-1, № 3343. – М., 1967б.
Мартынов А. И. Альбом фотографий к отчету о раскопках могильника Ягуня в Тисульском районе Кемеровской области в 1967 г. // НОА ИА РАН, ф-1, Р-1, № 3751а. – М., 1968а.
Мартынов А. И. Отчет о раскопках могильника Ягуня в Тисульском районе Кемеровской области в 1967 г. // НОА ИА РАН, ф-1, Р-1, № 3751. – М., 1968б.
Мартынов А. И. Отчет о раскопках могильника Ягуня в 1967 г. (полевые дневники) // Научный архив КМАЭЭ, № 195. – Кемерово, 1968в.
Мартынов А. И. Отчет о раскопках могильника Ягуня в 1967 г. // НА КМАЭЭ, № 197. – Кемерово, 1968г.
Мартынов А. И. Полевые чертежи памятника Ягуня 1959 года, курганы № 1-11 // НА КМАЭЭ, № № 157–168. – Кемерово, 1968д.
Мартынов А. И. Альбом к отчету о полевых исследованиях Шестаковского могильника в 1968 г. // НОА ИА РАН, ф-1, Р-1, № 4039а. – М., 1969а.
Мартынов А. И. Альбом к отчету о раскопках Михайловского поселения в Кемеровской области в 1967-1968 гг. // НОА ИА РАН, ф-1, Р-1, № 4040а. – М., 1969б.
Мартынов А. И. Отчет о полевых исследованиях Шестаковского могильника в 1968 г. // НОА ИА РАН, ф-1, Р-1, № 4039. – М., 1969в.
Мартынов А. И. Отчет о раскопках Михайловского поселения в Кемеровской области в 1967–1968 гг. // НОА ИА РАН, ф-1, Р-1, № 4040. – М., 1969г.
Мартынов А. И. Альбом иллюстраций к отчету о раскопках Серебряковских курганов в Кемеровской области в 1969 г. // НОА ИА РАН, ф-1, Р-1, № 3865а, б. – М., 1970а.
Мартынов А. И. Отчет о раскопках Серебряковских курганов в Кемеровской области в 1969 г. // НОА ИА РАН, ф-1, Р-1, № 3865. – М., 1970б.
Мартынов А. И. Дополнительные сведения о курганах №№ 1, 4, 7 Некрасовского могильника 1970 года // НА КМАЭЭ, № 290. – Кемерово, 1971а.
Мартынов А. И. Опись материалов Некрасовского могильника 1970 года // НА КМАЭЭ, № 269. – Кемерово, 1971б.
Мартынов А. И. Отчет о полевых исследованиях Некрасовского могильника тагарской культуры в 1970 г. // НОА ИА РАН, ф-1, Р-1, № 4115. – М., 1971в.
Мартынов А. И. Полевые чертежи могильника у с. Некрасово 1970 г. // НА КМАЭЭ, № № 275–289. – Кемерово, 1971г.
Мартынов А. И. Фотографии Некрасовского могильника // Научный архив КМАЭЭ, № 344. – Кемерово, 1971д.
Мартынов А. И. Отчет о результатах раскопок Михайловского поселения в 1971 г. // НОА ИА РАН, ф-1, Р-1, № 4584. – М., 1972а.
Мартынов А. И. Тисульский могильник // ИЛАИ. Вып. 4. – Кемерово, 1972б.
48
Мартынов А. И. Алчедатский курган // НА КМАЭЭ, № 372. – Кемерово, 1973а.
Мартынов А. И. Материалы раскопок тагарских курганов у с. Некрасово // ИЛАИ. Вып. 6. – Кемерово, 1973б.
Мартынов А. И. Новые материалы о тагарско-таштыкских поселениях и жилищах // СА. № 3. 1973в.
Мартынов А. И. Полевые чертежи кургана Алчедат 1972 г. // НА КМАЭЭ, № 306. – Кемерово, 1973г.
Мартынов А. И. Скульптурный портрет человека из Шестаковского могильника // СА. № 4. 1974.
Мартынов А. И. Отчет о полевых исследованиях Красноярского отряда Южносибирской экспедиции в 1977 г. // НОА ИА РАН, Ф-1, Р-1 № 6916. – М., 1978.
Мартынов А. И. Отчет о полевых исследованиях в зоне строительства Березовского угольного разреза № 1 в Ша-
рыповском районе Красноярского края в 1978 г. // НА КМАЭЭ, № 562. – Кемерово, 1979.
Мартынов А. И. Косогольский археологический комплекс // Археология Южной Сибири. – Кемерово, 1980.
Мартынов А. И. Отчет о раскопках Косогольского поселения в 1981 г. // НОА ИА РАН, ф-1, Р-1, № 8992. – М., 1982.
Мартынов А. И. Отчет о результатах раскопок поселения Косоголь в Красноярском крае в 1983 г. // НОА ИА РАН, ф-1, Р-1, № 9465. – М., 1984а.
Мартынов А. И. Отчет о результатах раскопок поселения Косоголь 1983 года // НА КМАЭЭ, № 681. – Кемерово, 1984б.
Мартынов А. И. Отчет по поселению Косоголь (рисунки), 1983 год // НА КМАЭЭ, № 692. – Кемерово, 1984в.
Мартынов А. И. Отчет о раскопках могильника Косоголь в 1985 г. // НОА ИА РАН, ф-1, Р-1, № 10742. – М., 1986.
Мартынов А. И. Отчет о раскопках Косогольского поселения в Ужурском районе Красноярского края в 1986 г. // НОА ИА РАН, ф-1, Р-1, № 12045. – М., 1987.
Мартынов А. И. Отчет о раскопках Косогольского поселения 1986 г. // НА КМАЭЭ, № 751. – Кемерово, 1988.
Мартынов А. И., Белоусова Н. А. Место вузовских музеев в культурном пространстве городов // Музееведение и историко-культурное наследие. Вып. II. – Кемерово, 2008.
Мартынов А. И., Бобров В. В. Серебряковский могильник // ИЛАИ. Вып. 3. – Кемерово, 1971.
Мартынов А. И., Кулемзин А. М., Биглер Э. И. Тагарские курганы и отдельные находки тагарских бронзовых пред-
метов в Ачинско-Мариинском лесостепном районе // Ягуня: учебное пособие. – Кемерово, 1973.
Мартынов А. И., Мартынова Г. С., Кулемзин А. М. Шестаковские курганы. – Кемерово, 1971.
Мартынов А. И., Мартынова Г. С., Кулемзин А. М. Конец скифской эпохи в Южной Сибири. Шестаковская куль-
тура // Тезисы докладов всесоюзной археологической конференции «Проблемы скифо-сибирского культурно-
исторического единства», 14-17 ноября 1979 г. – Кемерово, 1979.
Мартынова Г. С. Погребения с «кыргызскими» вазами в курганах Михайловского могильника // ИЛАИ. Вып. 7. – Кемерово, 1976.
Мартынова Г. С. Таштыкские племена на Кие. – Красноярск, 1985.
Мухарева А. Н., Русакова И. Д. Петроглифические коллекции в фондах музея-заповедника «Томская писаница» // Наскальное искусство в современном обществе (к 290-летию научного открытия Томской Писаницы). Мат-лы междун. науч. конф., 22–26 августа 2011 г.). Т. 1. – Кемерово, 2011.
Окунева И. В. Поселения Среднего Притомья: итоги работ хоздоговорной темы «Волна» // Археология Южной Сибири. Вып. 24. – Кемерово, 2006.
49
Археология Южной Сибири. К 80-летию А. И. Мартынова. Вып. 26. – Кемерово, 2013
А. С. Вдовин
1
, С. В. Кузьминых
2
1
Красноярский государственный педагогический университет им. В. П. Астафьева, Красноярск; 2
Институт археологии РАН, Москва
«ПЕРВОБЫТНЫЕ ДРЕВНОСТИ СИБИРИ МЕНЯ ВСЕГДА ИНТЕРЕСОВАЛИ»:
В. А. ГОРОДЦОВ И АРХЕОЛОГИЯ СИБИРИ
Из красноярцев, с которыми Городцов состоял до революции в переписке, необходимо отметить кон- серватора Красноярского городского музея А. Я. Туга- ринова, его заместителя А. П. Ермолаева [ОПИ ГИМ, ф. 431, д. 398], чиновника переселенческого управле- ния С. М. Сергеева [ОПИ ГИМ, ф. 431, д. 433]. Среди учеников Василия Алексеевича в МАИ был Н. К. Ауэр- бах, окончивший его в 1914 г. и ставший в 1920-е гг. одной из ярких фигур сибиреведения [ЦИАМ, ф. 376, д. 177]. Под руководством Городцова Николай Кон- стантинович защитил диссертацию «Типы каменных стрел урочища Бор, близ г. Красноярска, Енисейской губернии» [ОПИ ГИМ, ф. 431, д. 99, л. 23–51]. В от- зыве на работу Ауэрбаха Городцов отмечал: «Самым крупным недостатком диссертации является то, что автор не вводит в связь описанные им типы с подоб- ными типами других областей и не стремится к вы- яснению времени существования описанных типов, вследствие чего научное качество работы сильно по- нижается» [ЦИАМ, ф. 376, д. 177, л. 191].
В письме к отцу Ауэрбах делился своими впечат- лениями о МАИ: «…Нравятся мне сами профессора, они не сторонники культа слова, как наши лекторы юридического факультета, но все увлекаются свои- ми предметами и готовы читать лекции без конца. Все просто и мило. Директор института здоровается со всеми за руку, профессора постоянно вместе со слушателями в минуты перерыва» [АИАиЭ СО РАН, ф. Н. К. Ауэрбаха, б/н]. Эти слова в полной мере можно отнести и к Городцову, стремившемуся пере- дать ученикам все свои знания и опыт [Стрижова, 1988, с. 28, 29].
До революции исследователю не удалось совер- шить поездку в Сибирь и увидеть своими глазами местные археологические памятники и музейные собрания. Однако фотографии коллекций Краснояр- ского музея ему высылал Ермолаев. Кроме того, си-
Имя крупнейшего отечественного археолога Ва- силия Алексеевича Городцова (1860–1945) многими нитями связано с археологией Сибири. Жизнедея- тельности ученого посвящена обширная литература, прежде всего биографического характера [Василий Алексеевич Городцов…, 2003; Жук, 2005; Проблемы изучения…, 2010; Белозерова, Кузьминых, Сафонов, 2011а, 2011б]
1
. Обширная и многогранная научная, музейная, педагогическая и административная
2 дея-
тельность Городцова еще требует исследования, в том числе ее «сибирский след». Эта тема пока не по- лучила должного освещения в литературе. Цель дан- ной публикации – раскрыть одну из малоизвестных страниц в биографии ученого – его научные кон- такты с сибирскими археологами.
Городцов, по замечанию Г. С. Лебедева, «дал практически первую в русской научной литературе развернутую “археологическую версию” мирового культурно-исторического процесса, в котором впол- не определенное место нашли основные археологи- ческие культуры, к тому времени выделенные на территории Российского государства и получившие обобщенные, но принципиально в основном верные характеристики» [Лебедев, 1992, с. 254, 255]. Необ- ходимо отметить, что не было регионов в России, которые бы его не интересовали. Пристальное вни- мание ученого привлекали и сибирские, в особен- ности енисейские древности. Известно, что Город- цов поначалу с недоверием относился к находкам И. Т. Савенкова на Афонтовой горе. Однако, несмотря на то, что их палеолитический возраст представ- лялся ему маловероятным, он включил материалы об этих находках в курсы лекций по каменному веку, которые читал в Московском археологическом ин- ституте (МАИ), Народном университете им. Шаняв- ского, а в 1920-е гг. и в 1-ом МГУ [Городцов, 1908; 1910; 1923].
1
См. основную литературу о жизни и трудах В. А. Городцова [Зарецкая И. М., Серова Г. Т., Чайникова Е. И., 1991].
2
Имеется в виду работа В. А. Городцова в Народном комиссариате просвещения РСФСР в 1920-е гг.
1
Работа выполнена в рамках реализации «Программы стратегического развития КГПУ им. В. П. Астафьева на 2012-2016 гг.» (проект № 05 3/12)
50
ника связывали не только общие научные интересы, но простая человеческая дружба. Переписка между исследователями продолжалась до 1930 г., вплоть до смерти Ауэрбаха.
Несмотря на тесные личные отношения с Город- цовым, сибирские ученые не во всем соглашались с известным археологом. При всем уважении к своему профессору, Ауэрбах не мог принять его суждений о енисейском палеолите. Василий Алексеевич пы- тался провести параллели и обнаружить связи с За- падной Европой, а красноярский ученый подчерки- вал своеобразие каменной индустрии на Енисее. Расходятся они и по вопросу датировки: «...если уж слепо придерживаться французской классификации, то культуру Афонтовой горы нужно определить ско- рее ориньяком, а не мадленом...» [АИАиЭ СО РАН, ф. Н. К. Ауэрбаха, б/н], – пишет Сосновский, и Ауэр- бах с этим полностью соглашается. В Москве по- следний познакомился с коллегами (П. П. Ефименко, Б. С. Жуковым и др.), стоящими на позициях, про- тивоположных мнению Городцова. Эта атмосфера постоянных раздоров произвела на сибирского уче- ного удручающее впечатление, и он постарался за- нять нейтральную позицию, чтобы не оказаться, с одной стороны, в числе последователей Городцова, а с другой – не обидеть своего старого учителя.
Городцов, отвечая на приглашения Ауэрбаха, пи- шет: «Мысль побывать в Красноярске у меня была в 1914 г., но тогда у меня не хватало средств... в на- стоящее время... еще более затруднительно... когда улучшится наше финансовое положение, то я не пре- мину побывать у Вас и поработать при Вашем про- свещенном содействии» [Там же]. Из другого пись- ма Николаю Константиновичу: «Первобытные древ- ности Сибири меня всегда интересовали, и мне не раз выпадала мысль посмотреть ваши драгоценные коллекции и удивительный по своему богатству край, но, к сожалению, отсутствие средств являлось для меня непреодолимым препятствием. Быть может теперь, с расцветом новой жизни, удастся осущест- вить мечты, так как интерес к науке заметно растет и уже можно надеяться на поддержку в столь отда- ленной экспедиции… Палеолитические древности и бронза Сибири стали большим сфинксом в археоло- гии. Находки, сделанные за последнее время на бе- регах р. Енисея, возбуждают изумление. Однако тре- буется огромное усилие, чтобы еще лучше, еще ярче осветить повсюду рассыпанные по берегам Енисея факты. Это большое дело – местных работников, от которых наука ждет крупных трудов» [Там же].
Городцова в начале 1920-х гг. особенно интересо- вали палеолитические памятники Сибири. В его ар- хиве сохранились черновые материалы под названи-
биряки знакомили Василия Алексеевича с результа- тами своих полевых исследований. Так, Сергеев не- однократно встречался в Москве с Городцовым и представлял ему полевую документацию своих рас- копок в Минусинском уезде (дд. Сухая Ерба и Биря) и в окрестностях Красноярска (Переселенческий пункт и Афонтова гора) [ОПИ ГИМ, ф. 431, д. 251, л. 49–57, 91]. В 1917 г. Сергей Михайлович поступил в Петербургский археологический институт, где учился без отрыва от своей основной работы. В 1919 г. он перевелся в МАИ [ЦИАМ, ф. 376, д. 3532], кото- рый вскоре был преобразован в археологическое от- деление 1-го МГУ. В годы учебы Сергеев проходил археологическую практику, участвуя в подмосков- ных раскопках профессора.
Интересовался енисейскими материалами Город- цов и у Геро Мергарта, когда тот в 1921 г. возвра- щался через Москву на родину, в Австрию. После знакомства с российским ученым Мергарт написал в Красноярский музей: «Когда-нибудь Городцов не- пременно приедет к Вам». Уже по возвращении на родину австрийский археолог поделился своими впе- чатлениями с красноярскими коллегами: «Городцов дважды предлагал мне место в Историческом музее, но я отказался. Научному советнику Луначарского Алейникову на вопрос, готов ли я поработать еще в России, ответил, что сейчас решить не могу, но по- ложение губернского археолога Енисейской губер- нии предпочел бы всем остальным» [Детлова, Мака- ров, Эренфрид, 2005, с. 270].
В 1923 г. именно Городцов посодействовал в по-
лучении Открытого листа на раскопки в окрестно- стях Красноярска молодым ученым Н. К. Ауэрбаху, Г. П. Сосновскому и В. И. Громову, которые с успе- хом провели исследования на Афонтовой горе. И вновь, как и во времена Савенкова, этот памятник привлек внимание археологов всего мира. Городцов в числе первых получил информацию об исследова- ниях на Енисее.
В том же году Ауэрбах написал Городцову: «Мне так хотелось [бы] видеть Вас в Красноярске (не пом- ню, решился ли я писать Вам об этом в своих пись- мах, из которых многие Вы не получили). Если бы Вы хоть одно лето могли бы поработать в Енисей[ской] губернии я бы смог бы в Красноярске предоставить внешние удобства, создать благоприятные условия для Вашей работы. И даже теперь я не теряю надеж- ды видеть Вас в Красноярске, выполнить Ваши за- дания. Может быть, посылаемые фотографии при- близят хоть на немного осуществление моей мечты» [ОПИ ГИМ, ф. 431, д. 376, л. 4].
Во время поездки в Москву зимой 1924 г. Ауэр- бах тесно сблизился с Городцовым. Учителя и уче- 51
на раскопках Афонтовой палеолитической стоянки. Из записи в дневнике: «Прибыв на место раскопок и осмотрев их разрезы, я поставил себе задачу выяс- нить геологические условия залегания остатков па- леолитической стоянки, чтобы потом вернее поста- вить решение вопроса о ее времени. С этой целью мною был описан, на сколько это можно в спешной работе, тщательно профиль и затем сделан широкий обход прилегающих к стоянке окрестностей» [Там же, л. 135об.].
21 августа Городцов выехал на пароходе «Спар- так» в Минусинск. Во время поездки он не теряет время зря, «решив по пути, насколько можно, за- няться изучением геологического строения берегов р. Енисей» [Там же, л. 145]. 25 августа Василий Алексеевич прибыл в Минусинск и в течение двух дней осматривал коллекции местного музея. Работа в Минусинском музее оставила у него двойственное чувство. С одной стороны, коллекция музея восхи- тила метра. Ходил даже анекдот о Городцове, что, войдя в музей, он воскликнул: «Вот это бронза…». Большое внимание ученого к бронзе было связано с поиском связей сибирских памятников с сейминской культурой. «Итак, …нам удалось, как мне кажется, весьма важное открытие, осветившее доселе неиз- вестную культуру, памятники которой, будучи рассе- янными по музеям, висели как бы в воздухе. Теперь же они связаны в один комплекс и поставлены в до- вольно точную хронологическую рамку. Эта куль- тура находилась в связи с культурами Европы, испы- тывала их влияние и сама оказывала влияние на них (XV в. до н. э. – «минусинская культура», по В. А. Го- родцову – А. В., С. К.) [Там же, л. 154].
Второе обстоятельство, которое отметил Город- цов, было связано с отношением к археологическим коллекциям заведующего музеем В. А. Кожанчикова. «В заключении нам все же удалось расклассифици- ровать богатые коллекции музея, находящиеся в со- вершенно хаотическом состоянии. Я осторожно дал мысль заведующему музеем о возможности переста- новки коллекций в открытом зале, на что этот совер- шенно невежественный в археологии человек заме- тил, что он вообще не придает никакого научного значения археологическим памятникам и поэтому не может придать значение и их расстановкам» [Там же, л. 158об.]. Отношения с руководством музея у столичного ученого не сложились. В отчете за 1924 г. В. А. Кожанчиков язвительно отметил: «В отчет- ном году в музее (но не для музея) работали: проф. С. А. Теплоухов около месяца, проф. Городцов – три дня…» [ОПИ ГИМ, ф. 54, д. 1047, л. 17].
В дневнике Городцов приводит такой эпизод: «…археологический отдел не имеет даже каталога, ем «К определению древности и некоторых особен- ностей Енисейского палеолита [ОПИ ГИМ, ф. 431, д. 255, л. 13–34], подготовленные до поездки в Си- бирь и датированные 3 февраля 1924 г. Особое место в предстоящей поездке отводилось Красноярску и исследованиям на Афонтовой горе.
Василий Алексеевич, заведовавший с 1919 г. ар- хеологическим подотделом Наркомпроса РСФСР, в 1920-е гг. много ездил по стране, стремясь с при- сущей ему энергией и настойчивостью довести до музейщиков в российской провинции свои теорети- ческие воззрения на реформирование музейной и научной деятельности в новой России. Его практи- ческая деятельность по продвижению и пропаганде типологического метода и классификации археоло- гических музеев и экспозиций среди молодого поко- ления археологов принесла гораздо большие плоды, нежели сами теоретические разработки [Кузьминых, Белозерова, 2012].
Летом 1924 г. Городцов по направлению Главнау- ки НКП РСФСР отправляется для обследования му- зеев в Иркутске, Красноярске, Минусинске и для зна- комства с археологическими памятниками и исследо- ваниями сибирских коллег [Вдовин, 2008]. 6 августа 1924 г. Василий Алексеевич выехал из Москвы в Ир- кутск. На вокзале в Красноярске он отправил от- крытку Ауэрбаху: «Дорогой Николай Константино- вич, опускаю это письмо в Красноярске, на вокзале; я еду в Иркутск, откуда, дней через пять, приеду в Красноярск, где хотелось бы побыть несколько больше. Если можно, подготовьте хотя [бы] неболь- шие раскопки на Афонтовой стоянке» [АИАиЭ СО РАН, ф. Н. К. Ауэрбаха, б\н].
Прибыв в Иркутск 12 августа, Городцов в сопро- вождении П. П. Хороших в течение пяти дней изу- чает коллекции Иркутского музея. Кроме того, они посещают ряд стоянок в окрестностях Иркутска – в урочищах «Звездочка», «Царь-Девица», Горохово, «на 6-й версте железнодорожной линии из Иркутска на Байкал». На Верхоленской горе были проведены раскопки на небольшой площади, чтобы «собранную же нами коллекцию кремневых орудий, дополнив некоторыми дубликатами из ранних сборов, храня- щихся в Иркутском научном музее, сдать на хране- ние в Российский исторический музей, в память мое- го участия в раскопках» [ОПИ ГИМ, ф. 431, д. 255, л. 105, 118].
17 августа, выехав из Иркутска, Василий Алексе- евич вечером следующего дня прибыл в Красноярск. Утром 19 августа он посетил представителей город- ской власти: Отдел народного образования, Полит- просвет, Губисполком и Госпароходство [Там же, л. 127об.]. А весь следующий день Городцов провел 52
Городцова отнесся довольно спокойно, и у него есть много доказательств против поспешных замечаний В. А. [Городцова] по археологии Сибири и о коллек- циях в г. Иркутске. Старик спешил, во многом не ра- зобрался и может себя поставить в очень неудобное, даже смешное положение с поспешностью выво- дов…» [АИАиЭ СО РАН, ф. Н. К. Ауэрбаха, б/н]. Только через год (10.11.1925) Б. Э. Петри делает по- пытку «…восстановить наши когда то добрые отно- шения, прервавшиеся как будто за дальностью рас- стояния. Я так жалею, что Ваш приезд в Иркутск совпал с моей экспедицией в Монголию и что я не смог Вам лично показать свои коллекции и посетить с Вами места моих раскопок. Хотелось бы о многом с Вами посоветоваться и выслушать Ваше компе- тентное суждение» [ОПИ ГИМ, ф. 431, д. 422, л. 81, 81 об.].
Во время выступления Городцов критиковал не только Петри, но и Мергарта за выводы о енисей- ском палеолите. Василий Алексеевич отметил, что ранее он был склонен относить стоянку в окрестно- стях Батени вслед за австрийским ученым к ранней поре палеолитической эпохи, «теперь же, ближе по- знакомившись с самими предметами, я решительно отказываюсь от этого определения и отношу стоянку в Батенях к одному времени с Афонтовой горой. То орудие, которое Мергартом изображалось с харак- терною ориньякскою ретушью на нижней плоскости, оказалось для ориньяка и вообще не характерным и совершенно не соответствующим рисунку. Оно сде- лано не из кремня, а из какого-то кристаллического сланца, да и найдено не in situ, а на поверхности дюнной почвы, о чем исследователь не упомянул» [ОПИ ГИМ, ф. 431, д. 255, л. 160]. Эти высказыва-
ния Городцова вызвали негативную реакцию Мер- гарта и привели к конфликтной ситуации, получив- шей международный резонанс. Почти через год на Совете КОРГО 20 мая 1925 г. красноярцы рассмат- ривали создавшуюся ситуацию и постановили: «у присутствовавших на заседании не было повода сомневаться в научной добросовестности Мергарта и слово проф. Городцова понято как выражение разно- гласия во мнениях» [ОПИ ГИМ, ф. 431, д. 254, л. 28].
Посещение Сибири в целом оставило у Город- цова благоприятные впечатления. Особо ученый от- метил успехи красноярских археологов: «Нужно по- лагать, что Красноярск в недавнем будущем займет выдающееся положение в отношении палеолитиче- ских памятников. Гарантией успеха в дальнейшем исследовании служит то, что в Красноярске за дело археологии взялись местные молодые ученые, ок- руженные целою школою совсем юных учеников» [ОПИ ГИМ, ф. 431, д. 255, л. 160об.].
по крайней мере, мне такой не показан, под предло- гом, что его, вероятнее всего, по нечаянности увез с собой в Красноярск проф. Теплоухов. Встретив по- следнего в Красноярске, я спросил его, не увез ли он по нечаянности каталог из Минусинского музея? – Теплоухов ответил: можно ли такое дело сделать? – Так объяснили в Минусинском музее не найдя ката- лог, – ответил я. – Ну, значит в Минусинском музее все рехнулись, – ответил собеседник» [ОПИ ГИМ, ф. 431, д. 255, л. 151об.].
Однако столь большое внимание к археологиче- скому отделу музея побудило В. А. Кожанчикова об- ратиться в Московский отдел ЦБК с предложением увеличения штата музея, чтобы в Минусинск был ко- мандирован археолог, который бы взял на себя заве- дование музеем или обязанности помощника заведую- щего. Кроме того, он отмечал, что на 1924–1925 гг. намечается перестройка археологического отдела, но только в том случае, если ею будет руководить ар- хеолог. Содействие и руководство обещал С. А. Те- плоухов [ОПИ ГИМ, ф. 54, д. 1047, л. 13, 16].
После возвращения из Минусинска, Василий Алексеевич еще два дня посвятил изучению архео- логических коллекций Красноярского музея, кото- рые назвал «гордостью города». Впоследствии Го- родцов активно помогал найти средства для дострой- ки здания музея.
31 августа состоялось объединенное заседание Красноярского отдела Русского географического об- щества (КОРГО) и коллегии музея Приенисейского края, на котором Городцов выступил с докладом «О результатах изучения археологических отделов в музеях Иркутска, Красноярска и Минусинска». В своем выступлении Василий Алексеевич подверг критике некоторые выводы иркутских археологов, в первую очередь Б. Э. Петри, которые «долго считали Верхоленскую стоянку палеолитическою. Эту ошиб- ку мы исправим, указав место стоянки во времени никак не ранее средней поры неолитической эпохи; но возможно, что стоянка окажется еще более позд- нею, но все же, вероятнее всего, она не выйдет из неолита. Все другие осмотренные мною стоянки Ир- кутской и Енисейской губерний, относимые к неоли- тической эпохе, принадлежат к металлическому пе- риоду. Характернейшими для дат в этих стоянках являются наконечники кремневых стрел с выемкой в основании. Раз эти стрелы в культуре имеются, то время поселений должно быть в металлическом пе- риоде» [ОПИ ГИМ, ф. 431, д. 255, л. 161].
Позже Сосновский писал, что многие «ученики Петри, хорошие знакомые, коллеги по университету и пр. отвернулись от него в трудную минуту его жиз- ни (приезд Городцова и пр.), хотя Петри к критике
53
зее. 1924 г.» [Там же, л. 114–116], «К отчету об Ир- кутском музее. 1924 г.» [Там же, л. 57–60], «Связи и взаимные влияния древних культур в пределах Рос- сии и Сибири (сообщение 15 декабря 1924 г.)» [Там же, л. 32–34], «Сибирь. Параллелизация древних культур Ангары и Енисея. 1924 г.» [Там же, л. 166– 194], «К отчету о Минусинском музее. 1924 г.» [Там же, л. 106–112], «Иркутский музей» [Там же, л. 117– 128], «Сибирь. Археологические исследования. 1924 г. Альбом» [Там же, л. 35–104].
Можно отметить, что Городцова в сибирской археологии интересовало все: культуры от палео- лита до средневековья, а также отдельные категории орудий – топоры, кельты, ножи, кинжалы и т. д. Све- дения о них он собирал из публикаций, переписки, личных бесед с исследователями. Среди его сибир- ских корреспондентов, кроме упомянутых выше, бы- ли В. И. Громов, А. П. Ермолаев, Г. В. Карцов, С. В. Ки- селев, В. П. Левашева, С. М. Сергеев, Г. П. Соснов- ский, С. А. Теплоухов, Б. Э. Петри, В. И. Подгорбун- ский, П. П. Хороших. «Сибирская» тема нередко под- нимается в переписке с зарубежными коллегами – Г. Мергартом, А. М. Тальгреном, бароном де Баем, Е. А. Гольмштоком и др.
После командировки 1924 г. Городцов пришел к выводу о необходимости усиления сибирских му- зеев квалифицированными археологами. Для этого в разное время в Сибирь отправляются его ученики – В. П. Левашева, В. Г. Карцов, Н. Ф. Катков, С. М. Сер- геев, планировал поехать Д. А. Крайнов. Первые са- мостоятельные исследования проводят на Урале и в Зауралье П. А. Дмитриевым и на Енисее – С. В. Ки- селевым. В планах Городцова было открытие Сибир- ского археологического института или археологиче- ской секции при одном из сибирских университетов [Вдовин, Макаров, Гуляева, 2005]. Эти усилия Васи- лия Алексеевича (равно как и его коллег С. И. Ру- денко, С. А. Теплоухова, М. П. Грязнова, С. В. Кисе- лева и др.), безусловно способствовали тому, что в 1920–30-е гг. археология Сибири стала неотъемле- мой частью российской археологической науки.
Василий Алексеевич и после своей сибирской поездки интересовался новостями из Красноярска, в курсе которых его держал, прежде всего, Ауэрбах. Тот писал учителю: «Ваш приезд сделал большое дело в смысле поднятия интереса в городе к нашей науке. В течение последней недели я получил при- глашение прочесть лекцию о раскопках этого года от семи самых разнообразных организаций. В архео- логический кружок невероятный для Крас[ноярск]а наплыв желающих работать… На предстоящей го- родской конференции по краеведению ставится чуть ли не первым мое сообщение о задачах археологии в Приенисейском крае. И во всем этом громадную роль сыграл Ваш приезд и Ваше разрешение исполь- зовать его в целях популяризации археологических достижений» [ОПИ ГИМ, ф. 431, д. 376, л. 10, 10 об.].
По возвращении в Москву Городцов, как явствует из письма Ауэрбаху, выступил по итогам сибирской поездки с докладами в Научно-исследовательском институте геологии и минералогии («О геологиче- ских условиях залегания остатков палеолитической стоянки Афонтовой горы») и в Научно-исследова- тельском институте археологии и искусствоведения РАНИОН («Об отношении доисторических культур р. Ангары к красноярско-минусинским культурам р. Енисея»), а в Отделе по делам музеев при Глав- науке НКП РСФСР с сообщением «О результатах командировки в Иркутск, Красноярск и Минусинск» [АИАиЭ СО РАН, ф. Н. К. Ауэрбаха, б/н].
В рукописном архиве ученого среди «сибирских» бумаг сохранились черновики, которые требуют спе- циального изучения: «Альбом рисунков сибирских, преимущественно минусинских древностей, выпол- ненных в 1922 г. по фотографиям собрания Иннокен- тия Петровича Кузнецова [Красноярского], храня- щихся у С. М. Сергеева (30 июля – 3 августа 1922 г.)» [ОПИ ГИМ, ф. 431, д. 254, л. 138–155], «Стоянки Афонтовой горы. Раскопки 1924 г.», в котором отра- жены основные материалы: рисунки каменных и костяных орудий, описание разрезов [ОПИ ГИМ, ф. 431, д. 255, л. 1–12], «К отчету о Красноярском му-
Библиография
Белозерова И. В., Кузьминых С. В., Сафонов И. Е. Жизненный путь Василия Алексеевича Городцова (к 150-летию со дня рождения) // Российский археологический ежегодник. № 1. 2011а. Белозерова И. В., Кузьминых С. В., Сафонов И. Е. Судьба ученого: жизнь Василия Алексеевича Городцова в его дневниках и воспоминаниях // РА. № 1. 2011б. Василий Алексеевич Городцов и Государственный Исторический музей. – М., 2003.
Вдовин А. С. Поездка В. А. Городцова в Сибирь (1924 г.) // Труды II Всероссийского археологического съезда в Суз-
дале. Т. III. – М., 2008. Вдовин А. С., Макаров Н. П., Гуляева Н. П. В. А. Городцов и формирование сибирской школы археологии // Архео-
логия Южной Сибири: идеи, методы, открытия: Сб. докл. междунар. науч. конф., посвящ. 100-летию со дня рожд. члена-корр. Российской АН С. В. Киселева. – Красноярск, 2005.
54
Городцов В. А. Первобытная археология. Курс лекций, читанных в Московском Археологическом Институте. – М., 1908.
Городцов В. А. Бытовая археология. Курс лекций, читанных в Московском Археологическом Институте. – М., 1910.
Городцов В. А. Археология. Т. 1. Каменный период. – М.; Пг., 1923.
Детлова Е. В., Макаров Н. П., Эренфрид А. Геро ф. Мергарт и Красноярский музей // Археология Южной Сибири: идеи, методы, открытия: Сб. докл. междунар. науч. конф., посвящ. 100-летию со дня рожд. члена-корр. Российской АН С. В. Киселева. – Красноярск, 2005.
Жук А. В. Василий Алексеевич Городцев в рязанский период его жизни, службы и научной деятельности. – Омск, 2005.
Зарецкая И. М., Серова Г. Т., Чайникова Е. И. Хронологический указатель трудов В. А. Городцова. Литература о жизни и трудах В. А. Городцова // Проблемы изучения древних культур Евразии. – М., 1991.
Кузьминых С. В., Белозерова И. В. В. А. Городцов об идеальном типе археологических музеев и единой системе эк-
спозиции археологических памятников // Образы времени. Из истории древнего искусства. К 80-летию С. В. Студ- зицкой. – М., 2012. Лебедев Г. С. История отечественной археологии. 1700–1917 гг. – СПб., 1992.
Проблемы изучения и сохранения археологического наследия Центральной России: Мат-лы Всеросс. науч.-практ. конф., посвящ. 150-летию В. А. Городцова. – Рязань, 2010.
Стрижова Н. Б. Педагогическая деятельность В. А. Городцова // ТГИМ. Вып. 68. 1988. 55
Археология Южной Сибири. К 80-летию А. И. Мартынова. Вып. 26. – Кемерово, 2013
М.Ф. Обыденнов, К.И. Корепанов Башкирский государственный университет,
Альметьевский государственный нефтяной институт
НЕКОТОРЫЕ ЗАМЕЧАНИЯ О КРИЗИСЕ АРХЕОЛОГИИ В СОВРЕМЕННОЙ РОССИИ
1. Затянувшийся системный кризис и слабая эф- фективность реформ в модернизации России ярко отражается на такой, казалось бы, отдаленной от современности сфере, как археология, охрана и ис- пользование исторического культурного наследия. Наше современное общество и культуру питают мощные пласты творческих достижений и культуры многих предшествующих поколений, которые долж- ны достаточно полно изучаться и использоваться в наши дни в воспитании, образовании, совершенст- вовании мировоззрения, идеологической работе и пропаганде культуры. 2. Более чем 40-летний опыт работы в области археологии и вузовского образования позволяет ав- торам сделать некоторые замечания о состоянии ар- хеологии в современной России. В наши дни наблю- дается кризис археологической науки, связанный с системным кризисом. Для решения этих задач на современном уровне необходима новая системная программа преобразований в области подготовки специалистов, отвечающая мировым уровням и стан- дартам, а главное – новая политика государства и всех субъектов Российской Федерации, включая му- ниципальные органы власти, в области целей, стра- тегии сохранения и использования историко-культур- ного наследия, его содержания, развития методоло- гии исследований и практических действий по их рациональному использованию, включая правовые, кадровые, организационные, финансовые и все не- обходимые аспекты к успешной и эффективной дея- тельности в данной сфере. 3. В нашей постановке рассмотрения актуальных проблем под термином «археология» и «археологи- ческая деятельность» мы понимаем объективный процесс исследовательской работы по изучению многообразной жизни древних и средневековых об- ществ, результаты полевых исследований, организа- ционно-управленческие вопросы в области археоло- гии, подготовку кадров, охрану археологических объектов, использование памятников археологии в современной культуре, в том числе музеефикацию.
4. Нельзя сказать, что археологическая наука в СССР и России в какие-либо периоды очень бурно развивалась, хотя археологические открытия 30–80-х годов XX в. и публикационная деятельность Инсти- тута археологии АН СССР о новейших исследова- ниях, труды по теории и методологии археологии могли создать впечатление о значительных успехах археологической науки в СССР, особенно, если их сравнивать с постановкой археологических работ в дореволюционной России. 5. Кризисные явления наших дней – проявление недостатков и нерешенных вопросов предшествую- щего развития. Так, в 80–90-е гг. XX в. государст-
венная система подготовки кадров по археологии была увязана с подготовкой кадров историков и об- ществоведов, которых совершенно не готовили к управлению историко-культурными, в том числе ар- хеологическими ресурсами страны. Специальности «археология» в перечне профессиональной вузов- ской подготовки тех лет не существовало и не су- ществует до сих пор в перечне современных профес- сий. Подготовка в этой области не была утверждена государством. Не было государственного заказа на подготовку таких специалистов. Ведущие универси- теты – МГУ, ЛГУ-СПбГУ и некоторые другие вузы СССР сами решали эту проблему на уровне кафедр путем утверждения данной специализации. 6. Согласно официальному законодательству, разрушение археологического памятника приравни- вается к нанесению национального ущерба и госу- дарственной безопасности РФ. В этом проявляется противоречие между реальностью и законодатель- ной декларативностью, не обеспеченной механиз-
мом действия исполнения законов. В настоящее время управление культурными ресурсами осущест- вляется на низком уровне. Разрушение археологи- ческих памятников приобрело в современной Рос- сии глобальный характер. 7. Внутрипредметный кризис прослеживается в различных сферах: методологии, определении объекта и предмета археологии, осмыслении всего
«До тех пор, пока мы всерьез не возьмем на себя ответственность за прошлое, у прошлого нет будущего»
(Б. Фаган, К. Де Корс)
56
отечественной археологии в глобализационные про- цессы и повышение внимания общественности к сохранению и использованию археологических и культурных ресурсов страны. Встают новые задачи по расширению информационного обмена научной общественности на уровне международных научных сообществ (совершенствование интернет-сайтов, интернет-публикаций, участие в обмене научными кадрами, чтение курсов, осуществление совместных раскопок и публикаций, и др.). Особенно важной за- дачей является издание специального научного жур- нала по археологии с публикаций материалов на европейских языках, а также обмен квалифициро- ванными академическими и вузовскими специали-
стами с целью расширения информационного поля и осуществления эффективной подготовки новых кадров (с использованием в качестве научных руко- водителей специалистов из зарубежных стран, а так- же возможностей зарубежных научных стажировок). В наши дни уровень археологической информатиза- ции не позволяет обеспечить должным образом ни научную работу по археологии, ни современное ар- хеологическое образование. Не оцифрованы важ-
нейшие публикации XVIII–XIX вв. Подобная работа необходима и для части публикаций XX в., особенно первой половины столетия. 12. Молодежная политика, подготовка кадров, археологическое образование. В современной России вопросы подготовки нового поколения археологов современного уровня чрезвычайно актуальны. Кри- зис археологического образования связан как с объек- тивными образовательными процессами (частичным отказом от идей марксизма-ленинизма и приобщени- ем к новым идеям: постпозитивизма, «новой» процес- суальной археологии, постпроцессуальной археоло- гии, социоархеологии и др.), так и организационны- ми вопросами постановки образования. Археологиче- ское образование осуществляется в рамках историче- ской и обществоведческой подготовки. В современ- ных государственных образовательных стандартах профессии и специальности «археолог» не существу- ет. Археологическое образование – только послеву- зовское, т. е. через аспирантуру. Однако, как показы- вает опыт, учить археологии после ВУЗа уже поздно.
Итак, у нас нет утвержденного ГОС археологиче- ского образования. В наши дни археологическое об- разование возможно в рамках бакалавриатской и ма- гистерской подготовок. Думается, необходимо преду- смотреть годичную заграничную стажировку для особо успешных студентов с прохождением ими за границей магистерского курса и защитой диссерта- ции, с гарантией возвращения и обеспечения рабо- той на Родине. спектра многообразной деятельности древних и средневековых обществ, включая духовное произ- водство и его эволюцию, в осознании культурной значимости культовых объектов. К примеру, церков- ная археология, которая функционировала в дорево- люционной России как отдельное направление, в масштабах всей страны не возродилась. 8. Одна из причин внутрипредметного кризиса – невостребованность современной властью ресурсов социо-гуманитарных наук при разработке официаль-
ной идеологии, гуманизации последней, повышении культурного уровня населения, а также недостаточ- ность опоры на традиционный духовный потенциал народов России.
9. Очевиден кризис культуры. Философия и со-
циология культуры свидетельствуют о снижении уровня культурного развития современной России. Отчасти это связано с влиянием идей постмодерниз- ма, разделением общероссийской многонациональ- ной культуры на элитарную и массовую, отсутстви- ем курса этики во многих образовательных програм- мах, упразднением воспитательной работы в ВУЗах, а также некачественным конструированием социаль- ных и культурных программ в средствах массовой информации, пропагандой в них идеологии насилия, отсутствием хорошо продуманной молодежной по- литики, неуверенностью молодежи и большинства людей зрелого возраста в завтрашнем дне и многи- ми другими негативными процессами современной России, которые, по сути, приобретают характер ан- тикультуры.
10. Кризис в археологии проявляется, в том чи- сле, в отсутствии должного сохранения и использо-
вания археологических объектов в современной Рос-
сии. Многие блестящие достижения полевых иссле- дований не музеефицируются и таким образом уни- чтожаются невозобновляемые культурные ресурсы, слабо разрабатываются теоретические проблемы музеефикации археологических объектов, вопросы их включения в туристические, экскурсионные, эко- логические, познавательные и другие комплексы. Одновременно встают новые задачи в отношении повышения качества полевых исследований, обеспе- чения экспедиций новейшими приборами, примене- ния новых технологий в полевых условиях, подго- товки специалистов. Явно отстает от мирового уров- ня теоретическое осмысление и интерпретация ре- зультатов исследований.
11. Существует информационный кризис. Оче-
видно отставание российской археологии в области информатизации от зарубежных аналогов, отсутст- вие информации о новейших методах исследований и результатах последних. Необходимо включение
57
к национальной истории и культуре народов и наций бывшего СССР и России, и проявлялся преимущест- венно в области изучения памятников, связанных с формированием и развитием коренных этносов в регионах Российской Федерации. Можно сформулировать частные меры, которые могли бы скомпенсировать кризисные явления: – необходимо сформулировать новые, современ- ные цели и задачи археологической науки, включив в их число сохранение памятников культуры;
– ввести новые направления и специальности по археологии в классификаторы вузовского и послеву- зовского образования (объединив направления под- готовки кадров музееведения, археологии и охраны памятников, увеличив прием за счет субъектов РФ);
– учредить должности специалистов-экспертов по культурному наследию, сделав их обязательными в штате муниципальных учреждений;
– в классических и педагогических университе- тах создать академические кафедры археологии и управления археологическим наследием, укрепив тем самым вузовскую науку и образование и усилив академические структуры в области археологии;
– развить систему обмена преподавателями и сту- дентами между вузами, странами и регионами. Осо- бо практиковать послевузовскую научную стажи- ровку и обмен специалистами в области охраны па- мятников, выделив на это дополнительные денеж- ные средства. РАН произвести инвентаризацию спе- циалистов по археологии; – предложить Министерству Культуры РФ сов- местно с РАН и Министерством Образования и Куль- туры РФ учредить журнал, посвященный вопросам охраны, использования и изучения археологических ресурсов и их сохранения (по типу ЭО, федераль- ный ежемесячный журнал);
– необходимо изменить политику книгоиздания и книготорговли в области научно-популярной литера- туры, а также в области истории и археологии, когда необходимая литература издается минимальными тиражами и совершенно не поступает в продажу; – необходим Федеральный ежемесячный журнал, имеющий федеральное распространение. 13. Кризис трудоустройства в археологии. В на-
стоящее время в муниципальной службе нет долж- ности археолога. В подготовке специалистов, свя- занных с работами на земле (строительстве) нет спецкурсов, знакомящих с культурным наследием и необходимостью их сохранения и использования (знакомство с юриспруденцией в сфере рациональ- ного природопользования). В наши дни археологи могут работать в НИИ, му- зеях и структурах контрактной археологии. Но и там по решению руководства археологов заменяют на специалистов другого профиля. Парадоксальны ситуации, когда во многих музеях при наличии ар- хеологических экспозиций и фондов в штате отсут- ствуют специалисты-археологи. В муниципальной службе современной России нет должности эксперта- археолога, как нет и специалиста по управлению культурными ресурсами. Поэтому муниципалитеты фактически исключены из сферы управления архео- логическими и историко-культурными ресурсами. Эта функция передана на уровень субъектов Феде- рации, но органы охраны памятников в областных и республиканских центрах слабы, не укомплектова- ны профессиональными кадрами и фактически не имеют возможности выполнять возложенные на них задачи. 14. Создание государственного реестра объек-
тов археологического наследия, видимо, не будет выполнено при жизни нынешних поколений. Решать задачи охраны и исследования археологических объ- ектов на основе Государственного реестра в Россий- ской Федерации будет реально возможно только че- рез несколько десятков лет, а возможно, и никогда. Законодательная практика в области охраны архео- логических объектов остается в основном деклара- тивной, а реальный механизм исполнения Федераль- ного Закона об объектах культурного наследия (па- мятниках истории и культуры народов Российской Федерации) не разработан.
Определенный подъем интереса к археологии и археологическому наследию приходился на 80–90-е годы XX века, причем, в основном – в националь- ных регионах. Он связан с пробуждением интереса 58
Археология Южной Сибири. К 80-летию А. И. Мартынова. Вып. 26. – Кемерово, 2013
Д. Г. Савинов Санкт-Петербургский государственный университет, Санкт-Петербург
ТАГАРСКАЯ АРХЕОЛОГИЧЕСКАЯ ОБЩНОСТЬ
В истории отечественной археологии имя Анато- лия Ивановича Мартынова неразрывно связано с та- гарской культурой. Пожалуй, со времени выделения ее С. А. Теплоуховым (1929 г.) и развернутого описа- ния С. В. Киселевым (1951 г.) в изучении тагарской культуры не было столь качественного изменения источниковой базы и, соответственно, расширения возможностей исследования, как после выделения А. И. Мартыновым ее самого крупного территори- ального подразделения – лесостепной тагарской культуры (в окончательном виде – в 1979 г.).
Изучение тагарской культуры – одной из самых ярких в свите культур скифского времени, сложив- шейся на Среднем Енисее, вообще имеет множество аспектов: источниковедческий, хронологический, па- леоэтнографический, социальный; проблема проис- хождения и компонентный состав тагарской культу- ры, выделение локальных вариантов и др. Наиболее четко они были обозначены в статье А. И. Мартынова 1970 г. В частности, относительно решения послед- ней задачи – выделения локальных вариантов – в ней говорилось, что «дальнейшее накопление материала обнаруживает территориальные различия в тагар- ской культуре, которые уже сейчас показывают су- ществование отдельных ее районов. Достаточно чет- ко выделяются, например, Кийско-Чулымский или Ачинско-Мариинский район тагарской культуры и Хакасско-Минусинский район (т. е. «классический» – Д. С.)». Для каждого из них, по мнению А. И. Марты-
нова, характерны свои особенности. «Очевидно так- же, что к востоку и северо-востоку от этих районов лежал еще третий район тагарской культуры у совре- менного Красноярска и к востоку от него… Вполне возможно, что в дальнейшем таким путем удастся выделить расселение отдельных тагарских родов или племен» [Мартынов, 1970, с. 11]. Последнее предположение – о расселении тагарских «родов» – было убедительно подтверждено в книге А. И. Мар- тынова 1979 г. [Мартынов, 1979, с. 149, 150, рис. 39].
Попытки районирования памятников тагарской культуры предпринимались и ранее, однако истори- ография этого вопроса, по сравнению, например, с проблемой хронологии и периодизации, выглядит значительно скромнее. Так, о некоторых локальных различиях тагарских курганов центральной части Минусинской котловины писала В. П. Левашева
[1958]. Более подробно в бассейне Среднего Енисея особенности правобережных и левобережных па-
мятников исследовала М. А. Дэвлет [1966], но и ею было отмечено, что «приходится скорее удивляться общности материальной культуры тагарских племен этих областей, разделенных таким мощным барье- ром, как Енисей, чем тем различиям, которые нам удалось проследить» [Там же, с. 15]. По-мнению Н. Л. Членовой, обе эти «попытки выделить на ос- новной тагарской территории локальные варианты оказались недостаточно убедительными» [Членова, 1992, с. 207].
Совершенно в ином направлении развивались ис- следования в северо-западной области распростра- нения тагарской культуры, где, благодаря четко про- думанной программе полевых и аналитических ис- следований А. И. Мартынова и его соратников, был выделен лесостепной вариант тагарской культуры или, в конечном итоге – лесостепная тагарская куль- тура [Мартынов, 1979]. Выделению лесостепной та- гарской культуры предшествовали раскопки целого ряда крупных могильников (Тисульский, Серебря- ковский, Некрасовский могильники, Ягуня), давших огромный вещественный материал и показавших реальные черты своеобразия тагарской культуры в этом районе ее распространения.
С выделением лесостепной тагарской культуры не согласилась Н. Л. Членова, считающая, что при- веденные для этого доказательства «недостаточно убедительны». По ее мнению, отличие между памят- никами лесостепного района и минусинскими за- ключается только в том, что в первых (т. е. лесостеп- ных – Д. С.) «встречаются бронзовые гривны и две формы керамических сосудов (с боковыми ручками и со сливом), которых нет в Минусинской котлови- не» [Членова, 1992, с. 209]. Это неверно. В опубли- кованной недавно статье В. В. Боброва перечислен целый ряд особенностей лесостепной тагарской культуры как в устройстве погребальных сооруже- ний и характере погребений, так и в формах предме- тов сопроводительного инвентаря, отличающие их от «классических», минусинских [Бобров, 2011, с. 20– 22]. Открытие аналогичных памятников на КАТЭКе
(Шарыповский район Красноярского края) еще боль- ше подтвердили правомочность выделения лесо- степной тагарской культуры [Вадецкая, 1983].
59
тагарских погребений Минусинской котловины и выделены несколько групп памятников: юго-запад- ная или аскизская (наиболее ранняя), две приенисей- ских (левобережная и правобережная) и чулымо-
енисейская (наиболее поздняя) [Герман, 2008].
Наш опыт работы на юге Минусинской котлови- ны (аскизская группа памятников, по П. В. Герману) полностью согласуется с подобным районированием раннетагарской культуры. Более того, еще раз под- тверждается идея А. И. Мартынова о возможности выделения небольших (локальных) групп тагарских могильников, в целом соответствующих предполага- емому племенному (?) объединению. Так, можно ут- верждать, что на территории Могильной степи ран- нетагарские погребения, расположенные на разных уровнях в левобережной части р. Теи, имеют свои специфические отличия. Курганы, расположенные в низменной части (Есино I, Есино II и др.) – более «бедные»; курганы, расположенные на возвышен- ной части той же степи (Апысшире и др.) – конст- руктивно более сложные и более «обеспеченные». К сожалению, пока об этих работах опубликована только одна весьма скудная обобщенная информа- ция [Боковенко и др., 1988, с. 219–223].
Исходя из всего сказанного, имеются основания утверждать, что термин «археологическая культура» применительно к тагарскому кругу памятников, из- начально необходимый для дифференциации огром- ного количества археологического материала, на сов- ременном этапе исследования может быть заменен понятием «тагарская археологическая общность» (по примеру ямной, катакомбной, кулайской, верх- необской культурно-исторической общности и др.). Причем в данном случае, как и при укрупнении па- раметров других бесписьменных культур, на наш взгляд, более уместно выражение археологическая (поскольку она выделяется на основании именно археологических признаков), а не культурно-истори- ческая общность, хотя, исходя из того, что архео- логия – это наука историческая, одно не противоре- чит другому.
Предлагаемая замена понятий «культура–общ- ность» имеет не формальный характер. Казалось бы, на современном этапе изучения достаточно было бы локальных вариантов культуры, а не общности. Од- нако под локальным вариантом культуры подразуме- ваются, в первую очередь, какие-то особенности со- ставляющих ее компонентов, обусловленные кон- кретно-экологическими условиями расположения и формирования данного культурного варианта. A priori можно сказать, что каждая археологическая культура состоит из какого-то количества локальных вариан- тов; или, образно говоря – «культурных диалектов». Понятие археологической общности значительно
Те же основания, но в несколько иной, специфи- ческой окраске характеризуют более северный, по отношению к минусинскому, красноярский вариант тагарской культуры [Николаев, 1963, 1980], который иногда рассматривается совместно с лесостепным (кемеровским), однако вряд ли это можно считать оправданным. Тот и другой, несомненно, относятся к одной культурной традиции, но условия их образо- вания (географические, социально-экономические, этносоциальные?) были различными.
Еще один район распространения тагарских древ- ностей, инкорпорированных в местную среду, распо- лагается в Томском Приобье, где на поселениях най- дено достаточно большое количество бронзовых из- делий специфического тагарского облика – петельча- тые зеркала, оленные бляхи, модели луков, различного рода украшения и др. [Плетнева, 1977, рис. 7, 12, 26]. При этом показательно полное отсутствие здесь ка- ких-либо погребальных комплексов, сопоставимых с тагарскими. Все найденные виды изделий найдены здесь на поселениях, в т. н. культовых местах [Плет- нева, 2002] или в виде кладов. Наиболее представи- тельный из них – известная Степановская коллекция [Плетнева, 1977, с. 68–82]. Указанные различия в условиях нахождений тагарских древностей в лесо- степном варианте тагарской культуры и в Томском Приобье показывают, что и условия образования этих локальных вариантов были различными.
Более сложным представляется вопрос о восточ- ных границах распространения тагарских бронзо- вых изделий. По-мнению Л. Р. Кызласова, «тагарское производство оказало мощное воздействие на целый ряд культур восточных областей. В Прибайкалье и Восточной Монголии, вплоть до Дунбэя и Приморья, встречаются бронзовые и каменные подражания та- гарскому оружию, украшениям и предметам быта» [Кызласов, 1992, с. 15]. На наш взгляд, это явное преувеличение, хотя среди находок из Забайкалья (территория распространения культуры плиточных могил) имеются отдельные предметы тагарского об- лика [Гришин, 1975, табл. XX, 14], но не более. От-
дельное место среди прибайкальских древностей занимает известный Верхне-Метляевский клад, о котором подробнее будет сказано ниже.
На территории самой Минусинской котловины последнее по времени появления и наиболее убеди- тельное с точки зрения доказательности выделение локальных вариантов раннетагарской культуры пред- ложено П. В. Германом, детально рассмотревшим все относящиеся к этому периоду памятники, в том числе и публикуемые в настоящей монографии – в общей сложности около 500 комплексов [Герман, 2007, с. 7]. На основании тщательно проведенного анализа им определены локальные различия ранне- 60
ществующих дат, как традиционных, так и получен- ных методами естественных наук, минусинская та- гарская культура – первична (здесь на юге распола- гаются и наиболее ранние памятники – аскизская группа, по П. В. Герману); лесостепная тагарская культура – более поздняя, скорее всего, носит отра- женный характер – вторична. Ранних памятников, синхронных аскизской группе на юге Минусинской котловины, здесь нет. Можно согласиться с А. И. Мар- тыновым, предполагающим расхождение в абсолют- ных датах выделенных этапов развития минусин- ской курганной культуры и лесостепной тагарской культуры – один век. При этом, конечно, принятое время расхождения надо считать условным. Для каждого из выделенных этапов этот промежуток времени может «работать» по-своему.
Однако уже сейчас со всей очевидностью уста- новлено, что лесостепная тагарская культура появи- лась в северо-западных областях расселения тагар- ских племен в результате перемещения сюда значи- тельных масс населения, а точнее – мощного прес- синга, который испытала степная тагарская куль- тура. Важно отметить, что этому предшествовала наиболее ощутимая трансформация минусинской тагарской культуры, связанная с усилением (соци- ально-культурного?, политического?) влияния со стороны пазырыкского Алтая. Об этом красноречиво свидетельствует появление целого ряда инноваций – т. н. «алтайский стиль» в изобразительной традиции [Членова, 1967, с. 135–143; Бобров, 1970], срубная архитектура погребальных камер, многочисленные оленные бляшки, целый ряд специфических укра- шений и т. д. Именно этот уже сложившийся комп- лекс приходит на северо-запад, в Енисейско-Чулым- ское междуречье (лесостепная тагарская культура) и, возможно, несколько позже – в район современного Красноярска.
Третий уровень – это «окружение» тагарской ар-
хеологической общности, т. е. памятники иной куль- турной принадлежности, входящие в состав другой археологической (или культурно-исторической) общности, по каким-то причинам поддерживавшие связь с тагарской культурной общностью. В настоя- щее время можно говорить о двух таких соседствую- щих общностях: на севере от лесостепной тагарской культуры – кулайской; на востоке, за хребтом Во- сточного Саяна, еще не выделенной – условно «ан- гарско-енисейской».
О распространении тагарских бронзовых изделий на север, в Томское Приобье, уже было сказано вы- ше. Несколько позже, что уже неоднократно отмеча- лось исследователями, фиксируется «встречное» движение кулайских древностей на юг, в лесостеп- ную часть существования тагарской археологичес-
шире. Входящие в нее археологические культуры, а также те или иные культурные образования разли- чаются не столько географическими условиями на- хождения (в данном случае это даже не обязательно), сколько истоками происхождения, определенным местом в культурно-историческом процессе, харак- тером взаимодействия с другими культурами в пре- делах той же археологической общности или вне ее. В рамках действия единой культурно-генерирующей традиции они могут иметь различную хронологию, образовывать контактные зоны или даже входить в различные этнокультурные ареалы.
В контексте приведенных теоретических положе- ний теряет свое значение вопрос: лесостепной вари- ант тагарской культуры или лесостепная тагарская культура? Конечно, культура, но в рамках тагарской археологической общности, существовавшей по со- седству с не менее яркой кулайской общностью и др. На наш взгляд, подобный подход открывает более широкие возможности для исследовательской дея- тельности, позволяет правильно оценивать значение того или иного памятника, повышает репрезентатив- ность культурно-исторических реконструкций.
Исходя из имеющегося материала, тагарская ар- хеологическая общность может быть представлена в виде трех таксономических уровней. По принципу «матрешки» относящиеся к ней памятники или мо- гут существовать в одно и то же время на одной и той же территории; или, в зависимости от контекста исторических событий, выходить за пределы дан- ного этнокультурного ареала, вступая в те или иные отношения с населением других культурно-истори- ческих областей.
Первый уровень. Синонимичен понятию мину-
синская тагарская культура. Это памятники степных и предгорных районов собственно Минусинской кот- ловины. Причины локальных различий здесь чисто внутренние: последовательность освоения того или иного участка, не прослеживаемая методами архео- логической хронологии; захват соседних террито- рий и отторжение пастбищ (вот почему, возможно, среди тагарских погребений так много воинских за- хоронений), занятие более выгодных в социально-
экономическом отношении районов, активные внеш- ние брачно-семейные связи или, наоборот, замкну- тый, гомогенный характер культурогенеза. То же са- мое можно предполагать и для других выделенных областей распространения тагарской археологиче- ской общности – кемеровской (лесостепной) и кра- сноярской.
Второй уровень. Взаимоотношения между двумя самостоятельными культурными образованиями, в данном случае – минусинской (степной) и кеме- ровской (лесостепной) культурами. Исходя из су- 61
ярким и полноценным источником здесь остается Верхне-Метляевский клад, найденный севернее Ир- кутска, на Ангаре. Опубликовавший его Г. А. Макси- менков отметил своеобразие бронзовых предметов, входящих в состав Верхне-Метляевского клада, и синхронизировал его со Второй стадией развития та- гарской культуры (по С. В. Киселеву, V–III вв. до н. э.). Но при этом отметил, что «все это (весьма тщатель- ный сравнительно-типологический анализ – Д. С.) позволяет рассматривать лесостепную и лесную часть Восточной Сибири как особую культурную область, не связанную происхождением с минусин- скими культурами» [Максименков, 1960, с. 17, 29]. На наш взгляд, по всем приведенным аналогиям да- тировка Верхне-Метляевского клада должна быть оп- ределена более ранним временем: скорее Первой ста- дией развития тагарской культуры (VII–V вв. до н. э.), чем Второй. Что касается предположения об отдель- ной культурной области, отличной от минусинской, то оно полностью соответствует нашим представле- ниям о существовании здесь, в бассейне р. Ангары – от ее верховьев в Прибайкалье до места впадения в Енисей – самостоятельной археологической куль- туры (общности) раннескифского времени, имею- щей по Восточному Саяну общую границу с тагар- ской, а на юге – соседнюю с культурой плиточных могил (подробнее об этом см.: [Савинов, 2002]). При этом важно не смешивать памятники этой пока еще не выявленной общности (типа Торгашинского клада, кельтов красноярско-ангарского типа и т. п.) с более поздним красноярским вариантом тагарской археоло- гической общности, отраженным от минусинского.
Таким образом, в целом очерчиваются террито- рия распространения тагарской археологической общности: от Западных Саян на юге – до Восточных Саян на востоке (ограниченный этими хребтами, здесь образовался своеобразный конечный «тупик» в этой части «скифского» мира); от открытой, во всяком случае, пока неопределенной, границы на западе – до исторически «подвижной» границы на севере. Скорее всего, именно этими обстоятельст- вами – ограничением горными хребтами, с одной стороны, границами имеющими тенденцию к рас- ширению «вовне», с другой стороны, объясняется своеобразная замкнутость Минусинской котловины и пульсирующий характер культурогенеза, просле- живаемый здесь на всем протяжении эпохи бронзы и раннего железа [Членова, 1998; Савинов, 2007].
В указанных пределах можно проследить опре- деленную динамику развития тагарской культур- ной традиции: от наиболее раннего (аскизского, по П. В. Герману) локального варианта на юге Мину- синской котловины – к распространению ее по все- му бассейну Среднего Енисея; от «классической» кой общности. В Айдашинской пещере около г. Ачин- ска кулайские наконечники стрел и другие различно- го рода изделия кулайского облика найдены вместе с тагарскими [Молодин, Бобров, Равнушкин, 1980, табл. II, IV, VI и др.]. Кулайская фигурно-штамповая керамика найдена на ряде памятников в Кемеров- ской области [Бобров, 1967, рис. 2] и в Назаровской котловине [Красниенко, 1999]. По мнению В. В. Боб- рова, «проникновение кулайских элементов на тер- риторию лесостепной тагарской культуры начина- ется, вероятно, с III в. до н. э., но в основном падает на II–I вв. до н. э.» [Бобров, 1978, с. 41]. Чаще всего это связывается с миграцией населения кулайской культуры на саровском этапе на юг, достигавшей по широте линии Омск–Барнаул–Кемерово [Чиндина, 1984, рис. 20, 48], а, как показывают отдельные на- ходки изделий кулайского облика, возможно, прони- кавшей и дальше. Одной из причин такого распрост- ранения кулайского населения на юг могло быть ос- лабление тагарской культурной общности, вызван- ное военными походами хунну, начиная с рубежа III–II вв. до н. э. Менее отчетливо выражено восточ- ное направление миграции кулайцев [Чиндина, 2008], скорее всего, носившее спонтанный характер.
Такие массовые подвижки племен из пределов одной культурно-исторической области в другую, скорее всего могли быть связаны с политическими событиями, происходившими далеко на юге, в се- верных районах Передней и Центральной Азии. По словам А. И. Мартынова, «эти события далеко не местного значения, они относятся к коренным собы- тиям истории, имевшим большие исторические по- следствия и приведшие к значительным переменам в этнической истории в Южной Сибири и сопредель- ных территорий» [Мартынов, 1978, с. 28]. Судя по археологическим материалам, такие наиболее значи- мые события охватывали два хронологических гори- зонта: на рубеже V–IV вв. до н. э. (первое проникно- вение изделий тагарского происхождения на север); и на рубеже II–I вв. до н. э. (распространение кулай- ского влияния или миграции на юг). Если следовать важнейшим событиям этнополитической истории, то первый горизонт может быть связан с предшествую- щим созданием державы Ахеменидов (550 г. до н. э.) и распространением ахеменидского влияния на тер- риторию Средней Азии; второй – военными похода- ми Маодуня на север (201 г. до н. э.) и последующим вхождением Южной Сибири в состав кочевой импе- рии Хунну. Примечательно, что включение этих со- бытий в контекст развития тагарской археологиче- ской общности соответствует ее трехчленной перио- дизации (по С. В. Киселеву).
О расположенной восточнее археологической культуре (общности) пока сказать трудно. Наиболее
62
вавшие эти культурно-исторические процессы, кто были истинные создатели и реципиенты тагарской культурной традиции, каким образом это можно совместить с «живой тканью» культуры тагарского общества – еще предстоит выяснить в будущих ис- следованиях.
тагарской культуры – к сложению на ее основе ле- состепной тагарской культуры и, скорее всего, нес- колько позднее – ее красноярского варианта; от ле- состепной тагарской культуры – к распространению ее отдельных элементов еще дальше на север, в рай- он Томского Приобья. Каковы были причины, выз- Библиография
Бобров В. В. Алтайские мотивы в тагарском зверином стиле // ИЛАИ. Вып. 2. – Кемерово, 1970. Бобров В. В. Кулайские элементы в тагарской культуре // Ранний железный век Западной Сибири. – Томск, 1978. Бобров В. В. Тагарская культура в северной лесостепи // Terra Scythica. Материалы Международн. симпозиума. – Новосибирск, 2011. Боковенко Н. А., Кузьмин Н. Ю., Курочкин Г. Н., Павлов П. Г., Савинов Д. Г. Работы Среднеенисейской экспедиции // Археологические открытия 1986 года. – М., 1988.
Вадецкая Э. Б. Первые итоги работ на КАТЭКе // Древние культуры Евразийских степей. – Л., 1983. Вадецкая Э. Б. Археологические памятники в степях Среднего Енисея. – Л., 1986. Герман П. В. Погребальные комплексы раннего этапа тагарской культуры (систематизация и археологическая ин-
терпретация): Автореферат канд. дисс. – Кемерово, 2007. Герман П. В. Локальные различия и проблема генезиса тагарской культуры // Труды II (XVIII) Всеросс. археолог. съезда в Суздале. Т. II. – М., 2008.
Гришин Ю. С. Бронзовый и ранний железный века Восточного Забайкалья. – М., 1975. Грязнов М. П. Тагарская культура // История Сибири с древнейших времен до наших дней. Т. I («Древняя Сибирь»). – Л., 1968.
Дэвлет М. А. Племена бассейна среднего Енисея в раннем железном веке: Автореферат канд. дисс. – М., 1966.
Киселев С. В. Древняя история Южной Сибири. – М., 1951.
Красниенко С. В. Кулайцы на Среднем Чулыме: столкновение традиций // Изучение культурного наследия Вос-
тока. Материалы Междунар. научной конф. – СПб., 1999. Кызласов Л. Р. Очерки по истории Сибири и Центральной Азии. – Красноярск, 1992. Левашева В. П. К вопросу о местных особенностях в погребениях тагарской культуры // СА. № 1.1958.
Максименков Г. А. Верхне-Метляевский клад. – Иркутск, 1960. Максименков Г. А. Материалы по ранней истории тагарской культуры. – СПб., 2003. Мартынов А. И. Современные проблемы изучения тагарской культуры // ИЛАИ. Вып. 2. – Кемерово, 1970. Мартынов А. И. Лесостепная тагарская культура. – Новосибирск, 1979. Мартынов А. И., Мартынова Г. С. Лесостепная тагарская культура и вопросы происхождения и хронологии кулай-
ской культуры // Ранний железной век Западной Сибири. – Томск, 1978. Молодин В. И., Бобров В. В., Равнушкин В. Н. Айдашинская пещера. – Новосибирск, 1980. Николаев Р. В. Курганы тагарской эпохи у г. Красноярска // Материалы и исследования по археологии, этнографии и истории Красноярского края. – Красноярск, 1963.
Николаев Р. В. Красноярский вариант тагарской культуры // Скифо-сибирское культурно-историческое единство. Материалы I Всесоюзн. археолог. конф. – Кемерово, 1980.
Плетнева Л. М. Томское Приобье в конце VIII–III вв. до н. э. – Томск, 1977.
Плетнева Л. М. Поселение Шеломок-2 // Труды Музея археологии и этнографии Сибири им. В. М. Флоринского. Т. I. – Томск, 2002. Савинов Д. Г. К вопросу о датировке и историко-культурной интерпретации Верхне-Метляевского клада // Клады: состав, хронология, интерпретация. Материалы тематическ. научн. конф. – СПб., 2002.
Савинов Д. Г. Археологическая периодизация и культурно-экологические области Саяно-Алтайского нагорья // Культурно-экологические области: взаимодействие традиций и культурогенез. – СПб., 2007.
Савинов Д. Г. Проблема хронологии и периодизации тагарской культуры в историческом контексте // Terra Scythica. Материалы Международн. симпозиума. – Новосибирск, 2011. Теплоухов С. А. Опыт классификации древних металлических культур Минусинского края (в кратком изложении) // МЭ. Т. IV. Вып. 2. – Л., 1929. Чиндина Л. А. Древняя история Среднего Приобья в эпоху железа. – Томск, 1984. Чиндина Л. А. Юго-восточный фронтир в кулайское время // Труды II (XVIII) Всеросс. археолог. съезда в Суздале. Т. II. – М., 2008.
Членова Н. Л. Происхождение и ранняя история племен тагарской культуры. – М., 1967.
Членова Н. Л. Тагарская культура // Степная полоса Азиатской части СССР в скифо-сарматское время («Археология СССР»). – М., 1992. Членова Н. Л. Минусинская котловина и Сибирь: контакты и изоляция // Сибирь в панораме тысячелетий. Мате-
риалы Международн. симпозиума, посвящ. 90-летию со дня рожд. А. П. Окладникова. – Новосибирск, 1998.
63
Археология Южной Сибири. К 80-летию А. И. Мартынова. Вып. 26. – Кемерово, 2013
П. В. Герман Институт экологии человека СО РАН, Кемерово
ВПУСКНЫЕ ЗАХОРОНЕНИЯ В РАННЕТАГАРСКИХ МОГИЛАХ
2) погребение в могильнике Борозда, к. 2, м. 1 (рис. I–2). На дне каменного ящика находился ске-
лет женщины, расположенный вытянуто на спине, головой на запад-юго-запад; у головы погребенной – керамическая плошка, у правой ноги – кости барана; инвентарь: нож, шило, костяная проколка, каменные бусины. На 0,55 м выше основного захоронения рас- полагаются останки двух взрослых, предположи- тельно, положенных на спину в вытянутом положе- нии с той же ориентировкой; на месте сохранились кости ног ниже колен и кости черепа без нижних че- люстей, остальные кости и инвентарь отсутствуют [Курочкин, 1988, с. 5–8].
Вариант 2 – сдвигание останков погребенных к стенке (рис. II). В могиле совершено индивидуаль-
ное захоронение. Спустя определенное время, когда тело погребенного частично или полностью разло- жилось, могилу вскрыли, останки сдвинули к стенке, а на его место уложили другого покойника. Подоб- ные погребения интересны тем, что если позднее происходило ограбление могилы (которое фиксиру- ется по сохранности «впускников»), останки сдвину- того к стенке покойника с его инвентарем грабители не замечали. Приведем несколько примеров из серии неграбленых основных захоронений варианта 2:
1) могильник Бейка, к. 1, м. 1 (рис. II–1). Погребен-
ного (мужчина) спустя незначительный промежуток времени (связки еще не распались) сдвинули к север- ной стенке и захоронили женщину с сопроводитель- ным инвентарем. В результате более позднего проник- новения в могилу было потревожено и ограблено толь- ко женское захоронение [Подольский, 2001, с. 58–61];
2) Подгорное озеро, к. 37, м. 1 (рис. II–2). К се-
верной стенке оказались сдвинуты кости захоронен- ного первоначально мужчины. Ему принадлежали кельт, нож и полусферические бляшки, а также, как минимум, два сосуда, один из которых находился в ногах. Погребенный лежал головой на северо-восток. Позднее в могилу подхоронили мужчину с сосудом, оказавшимся между погребенными. Мясной набор из костей коровы и барана, вероятнее всего, относился к первому погребенному. Таким образом, изначально Изучение истории «скифского мира» и тагарской культуры Южной Сибири, в частности, проходят красной нитью в научной биографии юбиляра. Боль- шинство из раскопанных Анатолием Ивановичем Мартыновым курганов в Ачинско-Мариинской лесо- степи относятся к развитому и позднему этапам та- гарской культуры, для которых традиционен обряд коллективных захоронений в склепах. Зарождение этой практики прослеживается на материалах памят- ников раннего этапа тагарской культуры Минусин- ских котловин.
Известны раннетагарские погребения, в которых останки одного или нескольких покойников оказы- ваются сдвинутыми к стенке могилы, или прослежи- вается послойное залегание костяков. В таких слу- чаях очевидна многоактность заполнения могилы. При всем многообразии и индивидуальности подоб- ных захоронений, важно отметить два варианта их совершения. В первом случае, погребенного присы- пали землей и на подготовленную поверхность укла- дывали последующих покойников. Во втором случае погребенного сдвигали к стенке могилы и осущест- вляли впускное захоронение
1
.
Рассмотрим оба варианта подробнее.
Вариант 1 – послойное (ярусное) захоронение (рис. I). В могиле совершено одиночное или парное погребение. Спустя определенное время могилу вскрыли, останки покойного присыпали землей и совершили впускное захоронение. В большинстве случаев «впускники» были ограблены или у них пер- воначально не было никакого инвентаря, а до пер- вого погребения грабители не добрались. Приведем два наиболее показательных примера:
1) в погребении Новая Черная I, к. 4, м. 1 (рис. I–1) на дне находился скелет женщины в анатомическом порядке с сопроводительным инвентарем (нож, ши- ло, зеркало, два керамических сосуда) и набором мясной пищи. На 0,25 м выше дна могилы обнару- жены в анатомическом порядке левая нога и правая голень от другого скелета, а в заполнении могилы кости еще двух взрослых и ребенка. Никаких вещей с ними найдено не было [Максименков, 2003, с. 128];
1
Еще одним вариантом раннетагарских впускных захоронений является практика помещения покойника с сопутствующим инвентарем в могилы более раннего времени: афанасьевские, андроновские и, чаще всего, карасукские. В этих случаях кости основных погребенных чаще всего выкидывались из могилы, реже устраивались ярусные захоронения. Сводка таких могил была приведена Г. А. Максименковым [1975].
64
Рис. 1. Стратифицированные впускные захоронения: 1 – Новая Черная I к. 4, м. 1 [по: Максименков, 2003]; 2 – Борозда к. 2, м. 1 [по: Курочкин, 1988]. А – верх- ний слой костяков, Б – нижний слой костяков, В – разрез.
первый покойник располагался по центру могилы, маленький сосуд находился справа в ногах, большой сосуд слева от головы, сопутствующая пища слева в ногах. Подобная диспозиция сосудов и костей жи- вотных наиболее часто встречается в одиночных по- гребениях с двумя сосудами [НА ИИМК РАН, ФА, альбом О. 2660];
3) в погребении Луговое, к. 3, м. 2, (рис. II–3) к погребенному (мужчина) были подхоронены внача- ле ребенок, а затем женщина и подросток. Останки мужчины и сопутствующий ему инвентарь (чекан и кинжал) зафиксированы в углах могилы. При «впуск- никах» находился богатый инвентарь (ножи, шилья, зеркало, гребень, бусы, полусферические бляшки) [Александров, Паульс, 2001, с. 45–47];
4) могильник Шаман гора, к. 1, м. 2 (рис. II–4). Первоначально погребенную женщину сместили к северной стенке и «впустили» мужчину (?) и жен- щину, возможно, последовательно. При каждом из покойников находились нож, шило и керамические сосуды. Помимо этого, при «впускниках» были два зеркала, бусы, головной нож и полусферические бляшки. Однако, при всем богатстве инвентаря, в могилу были положены лишь два мясных набора [Боковенко, Смирнов, 1998, с. 11–17];
5) в погребении Трошкино II, к. 1, м. 1, скелет мужчины сдвинули к юго-западной стенке, а сопро- вождавший его бронзовый инвентарь (кинжал, чекан, нож) разместили ближе к северному углу могилы. Затем одновременно или через некоторое время бы- слой 2
0 20 100 см
слой 2
слой 1 слой 1
1
2
65
Рис. 2. Впускные захоронения со сдвинутыми костяками: 1 – Бейка к.1, м. 1 [по: Подольский, 2001]; 2 – Подгорное озеро к. 37, м.1 [по: НА ИИМК РАН, ФА, аль- бом О. 2660]; 3 – Луговое к.3, м.2 [по: Александров, Паульс, 2001]; 4 – Шаман гора к. 1, м. 2 [по: Боко- венко, Смирнов, 1998]; 5 – Туран I к. 3, м. 3 [по: НА ИИМК РАН, ФА, альбом О. 2547]; 6 – Трошкино II, к. 1, м. 3 [по: Лазаретов, Лазаретова, 1997].
0 20 100 см
1
3
4
5
2
6
66
ли совершены впускные захоронения двух мужчин, нарушенных позднее в результате ограбления [Лаза- ретов, Лазаретова, 2007, с. 176,177, рис. 3, 1].
Отдельно стоит рассмотреть другое погребение из кургана 1 могильника Трошкино II (рис. II–6). В могиле 3 было прослежено три последовательных захоронения. На первом этапе функционирования могилы была похоронена женщина 25 лет, затем ее останки были сдвинуты к северному углу могилы, а на ее место положили женщину старше 55 лет. На последнем этапе было совершено третье захороне- ние (женщина 45–55 лет), при котором тело первого «впускника» было присыпано землей [Там же, с. 178]. Таким образом, в данном погребении фиксируются оба приема подхоранивания в могилу.
В детские могилы также практиковали впускные захоронения, причем по аналогичным схемам. К при- меру, в погребении могильника Ласкан, к. 3, м. 7, после первоначального, вероятно одноактного, захо- ронения двух младенцев, их тела были присыпаны землей и совершено захоронение третьего младенца. Завершающим актом стало захоронение еще одного младенца, в результате чего скелет предыдущего был сдвинут к стенке [НА ИИМК РАН, РА, ф. 35, оп. 1, 1989, д. 91.]. Другой пример – детская могила 2 кур- гана 1, Трошкино II. Здесь кости и весь инвентарь первого покойника были сдвинуты в восточный угол могилы [Лазаретов, Лазаретова, 2007, с. 177, рис. 3, 2].
Итак, выше были рассмотрены погребения, в ко- торых устанавливается последовательность захоро- нений и отношение к инвентарю основного погребен- ного. Примеров впускных захоронений гораздо боль- ше и, как правило, инвентарь у первого погребенного «изымался». В некоторых случаях впускному покой- нику клали сосуды, мясную пищу и инвентарь. При диагностике «впускников» раскрываются не- маловажные детали погребальной практики и соци- альной структуры раннетагарского общества. Напри- мер, присутствие у первоначально погребенного (мужского пола) оружия, является аргументом в пользу того, что подавляющее большинство мужчин в раннетагарском обществе были воинами [Герман, 2006; 2007, с. 18]. Еще один интересный момент ран- нетагарской погребальной обрядности – все фикси- руемые случаи захоронения в одной могиле двух женщин или двух мужчин, как правило, являются результатом совершения впускного захоронения. Следвоательно, одноактно парно хоронили только мужчину и женщину или женщину с ребенком.
Относительно датировки впускных захоронений долгое время бытовало мнение об их принадлежно- сти тесинцам. В частности, на материалах раннета- гарских могильников Гришкин Лог I, Черновая I и Новая Черная I Г. А. Максименков делает вывод, что впускные захоронения были осуществлены в более позднее время, а точнее: «…никаких прямых указа- ний на время этих погребений нет. Можно только предполагать, по аналогии с другими могильниками, что захоронения совершены в конце тагарской эпохи, что они могли быть оставлены тесинцами» [Макси- менков, 2003, с. 96]. Но, как видно из приведенных выше примеров, традиция впускных захоронений берет свое начало гораздо раньше и сосуществует с обычаем индивидуальных и парных погребений. Наиболее интересные наблюдения о специфике про- цесса впускных захоронений были сделаны И. П. Ла- заретовым и Н. И. Лазаретовой на материалах курга- на 1 могильника Трошкино II. Отмечая аккуратность при манипуляции с останками погребенных, а также половую дифференциацию при подхоранивании в определенную могилу, исследователи пишут: «для совершения таких действий мало просто уважи- тельно относиться к родственникам, а необходимо достоверно знать время и место их захоронения…» [Лазаретов, Лазаретова, 2007, с. 183].
Глубинные причины появления впускных, а за- тем и коллективных захоронений должны рассматри- ваться на основе изучения религиозных представле- ний, а более конкретно, системы культа предков на- родов Сибири. Это тема отдельной работы. Здесь вкратце отметим, что эта практика взаимосвязана с гораздо более древним обычаем посещения могил, в ходе которого совершались определенные сакраль- ные действия: изъятие или порча инвентаря, извлече- ние частей скелета и т. д. Большинство подобных случаев связывают с обрядами инициации [Пропп, 1986, с. 163; Кузьмин, 1991; Подольский, 2001]. На наш взгляд, именно традиция общения с останками умершего после погребения являлась одной из пред- посылок для становления новой погребально-обря- довой системы. Среди древних обитателей Минусин- ских котловин, в особой «привязанности» к своим покойникам раннетагарское общество уступало толь- ко окуневскому. Многократное использование могил для впускных захоронений известно в большинстве исследованных курганах окуневской культуры (напр. Уйбат V, к. 2, м. 3, 4; к. 4, м. 4 [Лазаретов, 1997, с. 26– 28]; Верхний Аскиз I, к.1, м.10, 21 [Хаврин, 1997, с. 68–71], Тас Хазаа [Липский, Вадецкая, 2006] и др.). Описывая погребения могильника Черновая VIII, Г. А. Максименков особенно подчеркнул, что «кол- лективные захоронения этого могильника ... представ- ляли собой серию последовательных погребений в одну и ту же могилу» [Максименков, 1980, с. 18]. В отличие от раннетагарских, это, как правило, захоро- нения ярусного типа, в которых могли быть как це- лые костяки, так и части скелета в сочленении [см. напр.: Ковалев, 1997, с. 98, 99]. Гораздо позднее ре- 67
Библиография
Александров С. В., Паульс Е. Д. Раннетагарские курганы у села Аскиз // Древности Аскизского района Хакасии. – СПб., 2001. Боковенко Н. А., Смирнов Ю. А. Археологические памятники долины Белого Июса на севере Хакасии. Археологи-
ческие изыскания. Вып. 59. – СПб., 1998.
Герман П. В. К вопросу об особом социальном статусе воинов в раннетагарском обществе // Вестник НГУ. Серия: история, филология. Т. 5. Вып. 3. – Новосибирск, 2006.
Герман П. В. Погребальные комплексы раннего этапа тагарской культуры (систематика и археологическая интер-
претация). Автореф. канд. дисс. – Кемерово, 2007. Грач А. Д. Древние кочевники в центре Азии. – М., 1980. Грязнов М. П. Афанасьевская культура на Енисее. – СПб., 1999. Ковалев А. А. Могильник Верхний Аскиз I, курган 2 // Окуневский сборник. Культура. Искусство. Антропология. – СПб., 1997. Кузьмин Н. Ю. Ограбление или обряд? // Реконструкция древних верований: источники, метод, цель. – СПб., 1991. Кузьмин Н. Ю. Внешние воздействия как один из факторов формирования, развития и трансформации тагарской культуры // Взаимодействие древних культур и цивилизаций и ритмы культурогенеза. Материалы методологиче- ского семинара. – СПб., 1994. Кузьмин Н. Ю. Этапы сложения и развития тесинской культуры (по погребальным памятникам степей Минусин-
ской котловины) // Номады казахских степей: этносоциокультурные процессы и контакты в Евразии скифо-сакской эпохи. Сборник материалов международной научной конференции. – Астана, 2008. Курочкин Г. Н. Тагарские курганы в зоне Новоселовской оросительной системы // Памятники археологии в зонах мелиорации Южной Сибири. По материалам раскопок 1980–1984 гг. – Л., 1988. Лазаретов И. П. Окуневские могильники в долине реки Уйбат // Окуневский сборник. Культура. Искусство. Антро-
пология. – СПб., 1997. Лазаретов И. П., Лазаретова Н. И. Могильник Трошкино II и некоторые актуальные проблемы тагарской культу-
ры // Археологические материалы и исследования Северной Азии, Древности и Средневековья. – Томск , 2007. Липский А. Н., Вадецкая Э. Б. Могильник Тас Хазаа // Окуневский сборник 2. Культура и ее окружение. – СПб., 2006.
Максименков Г. А. О значении некоторых тагарских погребений // Археология Северной и Центральной Азии. – Новосибирск, 1975.
Максименков Г. А. Могильник Черновая VIII – эталонный памятник окуневской культуры // Памятники окуневской культуры. – Л., 1980. Максименков Г. А. Материалы по ранней истории тагарской культуры. – СПб., 2003. Подольский М. Л. Курганы в истории Хакасии (популярный очерк) // Древности Аскизского района Хакасии. – СПб., 2001.
Подольский М. Л. Раннетагарские курганы на окраине села Бейка // Древности Аскизского района Хакасии. – СПб., 2001. Пропп В. Я. Исторические корни волшебной сказки. – Л, 1986. Хаврин С. В. Могильник Верхний Аскиз I, курган 1 // Окуневский сборник. Культура. Искусство. Антропология. – СПб., 1997. минисценции подобной практики проявятся в погре- бениях тесинской культуры [Кузьмин, 2008, с. 196]. Для других дотагарских обществ впускные захороне- ния в парных и коллективных могилах не отмечались. В частности, М. П. Грязнов обоснованно писал об од- ноактности заполнения коллективных усыпальниц афанасьевской культуры [Грязнов, 1999, с. 24, 47, 58].
Таким образом, на примере некоторых тагарских погребений есть основания говорить о появлении на раннем этапе культуры первых многоактных захоро- нений. Отчасти именно эта практика в дальнейшем приведет к изменению всей погребально-обрядовой сферы и становлению традиции погребений в склепах. Тем не менее, такая трансформация не может быть объяснена только внутренним развитием общества. Наиболее вероятно, утверждение нового погребаль- ного обряда произошло в результате наложения ряда культурных инноваций извне на местную практику посмертного обращения. По мнению Н. Ю. Кузьми- на, новый тип тагарских захоронений связан с появ- лением нового населения (предположительно с юго- запада), оставившего памятники биджинского типа. Результатом смешения местной и пришлой популя- ций стало утверждение новых культурных канонов [Кузьмин, 1994, с. 59, 60]. Учитывая распростране- ние в среде тувинских кочевников раннескифского времени (алды-бельская культура) обряда многоакт- ных захоронений в обширных погребальных каме- рах [Грач, 1980, с. 26], данная точка зрения не ли- шена оснований.
68
Археология Южной Сибири. К 80-летию А. И. Мартынова. Вып. 26. – Кемерово, 2013
Н. П. Макаров Красноярский краевой краеведческий музей, Красноярск
ХУДОЖЕСТВЕННАЯ БРОНЗА РАННЕГО ЖЕЛЕЗНОГО ВЕКА В ФОНДАХ КРАСНОЯРСКОГО КРАЕВОГО КРАЕВЕДЧЕСКОГО МУЗЕЯ
Работы А. И. Мартынова, посвященные пробле- мам раннего железного века, занимают особое место в научном наследии юбиляра. В обобщающих моно- графиях и обзорных статьях им многократно публи- ковались материалы тагарской культуры, в том числе и древней художественной бронзы из коллекций Красноярского краевого краеведческого музея [Мар- тынов, 1973, с. 3–89; 1979]. В тоже время, за послед- ние десятилетия фонды музея пополнились новыми материалами, значительно увеличившими источни- коведческую базу раннего железного века Средней и Южной Сибири. Среди новых материалов, пока еще слабо отра- женных в литературе, отметим, прежде всего, Ново- пятницкий клад, обнаруженный в Канско-Рыбинской лесостепи на окраине дер. Новопятницкая Уярского района Красноярского края. Всего в фонды Красно- ярского краевого музея было передано 24 бронзовых предмета. Клад состоит из 2-х кинжалов, 10 кельтов, 3-х чеканов, а также 9 ножей, 3 из которых вклады- шевые. Кроме того, при промывке обвалившегося в реку грунта обнаружен обломок вкладышевого шила с фигуркой хищника на навершии [Макаров, Пискорский, 1988, с. 87, 88].
Уникален кинжал с прямым перекрестьем в виде двух хищников, плоской рукоятью с изображением шести кабанов и навершием из двух фигурок бара- нов (рис. I–1). Длина кинжала 29,4 см., ширина пе-
рекрестья 4,5 см. Лезвие в форме вытянутого треу- гольника имеет ромбовидное сечение. На перекре- стье изображены хищники головами в разные сторо- ны. Массивные головы опущены вниз. Глаза и нозд- ри переданы круглыми ямками и обведены выпуклы- ми колечками. Выступающее надо лбом ухо выде- лено рельефным полукругом. Показанная выпуклым сегментом лопатка животного отделена нешироким желобком от рельефного бедра. Сдвинутые вперед ноги хищника имеют кольчатые окончания. Края рукояти по всей длине декорированы рель- ефными бортиками. В углубленной плоскости ру- кояти, один над другим, изображены шесть фигурок кабанов. Животные стоят на прямых вытянутых но- гах, на кончиках острых копыт. Сегментовидное плечо и округлое бедро разделены желобком. На опу- щенной вертикально вниз голове, ухо и глаз показа- ны круглыми ямками, окантованными рельефными колечками. Двойные выпуклые кантики имитируют копыта на концах ног и клыки в раскрытой пасти ка- бана. Аналогичным приемом моделированы концы прямых ног двух фигурок баранов на навершии кин- жала. Обе фигурки развернуты в одну сторону, рас- полагаясь друг за другом. Над рельефным коротким телом животных расположена непропорционально увеличенная голова с рогами, завернутыми в виде спирали. На конце узкой горбатой морды, оконту- ренной рельефным валиком, выделены ноздри. Близка изображениям кабана на кинжале и фи- гурка животного на навершии шила одного из вкла- дышевых ножей Новопятницкого клада (рис. II–2). Шило длиной 8,5 см вставлено в полую рукоять но- жа и имеет навершие в виде объемной, литой фи- гурки кабана. Голова фигурки обломана. Кабан изо- бражен на коротких прямых ногах с поперечными желобками по ним. Фигурка решена крупными фор- мами. Показан мощный загривок, рельефные сегмен- товидные лопатки и округлое с подрезом ребро. Сам нож бронзовый дугообразнообушковый с изображе- нием головы грифона на уступе лезвия. Длина изде- лия 23 см. Параллельно спинке ножа вдоль рукояти проходит ребро. Голова грифона имеет короткий загнутый клюв, выступающий на месте перехода от рукояти к лезвию. Глаз птицы выполнен ямкой с рельефным кольцом (рис. II–1). Украшение головой грифона места перехода рукояти в лезвие характерно и для двух других вкладышевых ножей клада. При этом в один из них вставлялось шило с кольцевым навершием (рис. II–3-4), а от другого сохранилось лишь навершие в виде объемной фигурки животного (рис. II–5). Шило обломлено у основания подставки. Сохранившаяся часть с фигуркой имеет высоту 1,4 см и длину 2,5 см. Зверь изображен с мощным загрив- ком и наклоненной до земли головой. Глаза и ноздри на выступающих лбу и морде трактованы округлы- ми углублениями, обведенными рельефными окруж- ностями. Выступающее надо лбом ухо передано в виде полуовала. Моделированная выпуклым сегмен- том лопатка изолирована узким желобком от рель- ефно выделенного бедра. Подогнутые ноги, как и 69
Рис. 1. Бронзовые кинжалы. Красноярский музей. 1 – Новопятницкий клад (инв. № 9766/14); 2 – инв. № утрачен; 3 – д. Юдино (инв. № 131/809); 4 – окрест- ности Красноярска (инв. № 211/229); 5 – окрестности Красноярска (инв. № 3674); 6 – местонахождение неизвестно (инв. № 3659); 7 – биметаллический кинжал, пос. Цветногорск, Минусинская котловина (инв. № 249/4229).
1
3
4 5
2
6 7
0 5 см
70
11
1 3
8
10
4 52
6
7 9 12
Рис. 2. Бронзовые ножи Новопятницкого клада. Красноярский музей. Коллекция № 9766.
0 5 см
71
поджатый длинный хвост, завершены окончаниями в виде колец и опираются на подставку навершия. Хотя изображение подпорчено окислами, симмет- ричность фигуры с обеих сторон позволяет уверенно восстановить все детали. В рукояти и вкладыше но- жей для их фиксации имеются сквозные отверстия, расположенные на одном уровне. Оборотная сторона ножей плоская без орнамента. Группа из 6 ножей клада относится к типу дугооб- разнообушковых петельчатых (рис. II–7-12). У всех орудий обломлены острия. Края лезвий прокованы с обеих сторон и переходят в рукоять едва заметным плавным срезом. Один экземпляр выделяется умень- шенными пропорциями (рис. II–12). Длина сохра-
нившейся части ножа 13,3 см, ширина 1,1 см. Петля на конце рукояти имеет форму вытянутого эллипса. Второй нож с аналогичной формой петли найден раз- ломанным на две части (рис. II–10). Вдоль краев ру-
кояти проходят два широких желобка, соединяясь у ее основания. Противолежащая плоскость ножа без орнамента. Длина изделия 19,5 см, ширина 2,1 см.
Четыре ножа близки по размерам и орнаментации (рис. II–7-9, 11). У двух из них слегка утолщенная рукоять, выделенная уступом на месте перехода к плоскости клинка. Отверстия петель на конце обоих ножей имеют форму уплощенно-вытянутого эллипса. Наиболее крупный нож длиной 19,3 см, шириной 2,1 см. На лицевой его стороне отлиты два желобка. Они охватывают с боков отверстие петли и далее извилистой лентой спускаются до основания рукоя- ти. В результате, посередине образуется рельефная полоска, а по краям рукояти линия треугольников. Второй нож имеет длину 19,1 см и ширину 2 см. Ор- намент близок вышеописанному, но отличается не- которыми деталями и меньшей четкостью. Линия треугольников вдоль правого края рукояти заменена здесь на полоску рельефных точек и ромбиков (рис. II–7-8). Индивидуальными особенностями отлича-
ются и два других ножа этой группы. Оба экземпля- ра, в отличие от вышеописанных, имеют одинако- вую толщину рукояти и клинка. Один из них длиной 18,8 см и шириной 1,9 см. Другой при той же ши- рине имеет длину 15,1 см. У первого отверстие пет- ли фигурной формы, к второго – подтреугольной. Основные элементы орнамента на рукоятках еще со- хранились, но длина рядов треугольников, зигзаго- образных полос и желобков значительно уменьши- лась. Если у предыдущих ножей она равнялась 7,5– 7,8 см, то у двух последних экземпляров она соста- вила 5–5,5 см. Кроме того, исчезла четкость в нане- сении орнамента. Линии треугольников с трудом просматриваются по краям рукоятки (рис. II–9, 11). Замечательной особенностью кинжала и ножей Новопятницкого клада является то, что все эти изде-
лия, включая и группу из 10 кельтов красноярско-
ангарского типа [Макаров, 2010, с. 196–198], несмо- тря на некоторые различия в орнаментации и стиле изображений, не только одновременны, но и судя по составу металла, изготовлены одним мастером-
литейщиком из высокооловянистой бронзы.
Материалы клада дополняют высокохудожествен- ные изделия раннего железного века, представлен- ные в фондах музея отдельными случайными наход- ками. Среди них бронзовые фигурки животных в скифо-сибирском зверином стиле с изображением кошачьих хищников (рис. III–13, 14, 15).
Особого внимания заслуживает коллекция В. А. Да- нилова [КККМ, колл. № 131].
В отчете директора музея Приенисейского края А. Я. Тугаринова за 1920 г. отмечено: «В значитель- ной мере обогатило отдел поступление коллекции В. А. Данилова (1024 предмета), которая была самой большой из известных коллекций минусинских древ- ностей. Состоящая сплошь из отдельных находок, эта коллекция содержит 490 бронзовых предметов, так что теперь можно сказать, что минусинская куль- тура бронзы вместе с имевшимися ранее материала- ми в музее Приенисейского края представлена, если не богато, то во всяком случае во всех своих типич- ных формах равным образом, серия типов железного века в удовлетворительной степени обогащена в особенности экземплярами миниатюрных медных украшений» [ОПИ ГИМ, ф. 54, д. 1045, л. 34об.]. В коллекции Данилова оказались и замечательные образцы древней художественной бронзы: оленные бляхи (рис. III–2, 5), ворворка с изображением пары хищников с когтистыми лапами, идущих друг за другом (рис. III–17), бляха со стилизованным изо-
бражением грифона (рис. 3–19), миниатюрная го-
ловка лисицы (рис. III–10), крючок для подвешива-
ния колчана в виде клюва птицы, пряжка с изобра- жением двух голов горного козла (рис. III–11), пояс-
ная обойма с рельефным изображением двух стоя- щих кошачьих хищников с вывернутыми телами (рис. III–16). В последнем случае звери изображены с открытыми ртами, мордами друг к другу, соприка- саясь когтистыми лапами.
Наиболее многочисленна в коллекции Данилова группа бронзовых ножей. Они представлены различ- ными типами, в том числе и экземплярами, близки- ми вышеописанным ножам Новопятницкого клада. Среди них 3 вкладышевых ножа с изображением головки грифона у основания рукояти и фигурки ка- бана на навершии вкладышевого шила (рис. IV–7). На других экземплярах фигурка стоящего кабана, отлитая на навершии дугообразнообушковых ножей, составляет единое целое с рукоятью, украшенной головкой грифона (рис. IV–8). Изображение головы
72
Рис. 3. Художественная бронза раннего железного века. Красноярский музей. 1, 3 – курганы у д. Коркино, окрестности Красноярска (инв. № 3555/130; 3404/1); 2, 5 – Верхний Сайбар (инв. № 131/407; 131/406); 4 – Усть-Камская (инв. № 111/98); 6 – Косые Ложки (инв. № 1909/4); 7 – Озна- ченная, инв. № 74-25); 8 – Курагино (инв. № 94/1); 9 – местонахождение неизвестно (инв. № 5981); 10 – Юдино (инв. № 131/628); 11 – пос. Джирим (инв. № 131/360); 12, 18 – Косогольский клад; 13 – Мину- синский уезд (инв. № 47/5); 14 – Урянхайский край, ст. Булук (инв. № 115/15); 15 – Кожма, р. Каменка – приток р. Ангары (инв. № 139/1); 16 – Казанцево (инв. № 131/77); 17 – Юдино (инв. № 131/814); 19 – Ма- лая Минуса (инв. № 131/177); 20 – Канская лесостепь (инв. № утрачен).
11
1
8
10
4
5
2
6
7
9
12
15
16
13
14
17
18 19 20
0 5 см
3
73
грифона на уступе в месте перехода лезвия ножей в рукоять – наиболее часто встречаемый сюжет среди ножей, как из сборов В. А. Данилова, так и в других коллекциях. Наряду со вкладышевыми ножами, этот образ отражен в серии дугообразнообушковых но- жей с кольцевым навершием. В этой группе изделий головка птиц иногда заменяется изображением знака лошадиного копыта, нанесенного также на уступе в месте перехода лезвия в рукоять.
Из Торгашинского клада в окрестностях Красно- ярска происходят оригинальные, с тремя округлыми петлями, бронзовые псалии с изображением копыт на концах. Стилизованные головки грифона изображены и на навершиях ножей, имеющих чаще всего в этих случаях прорезную ажурную рукоять (рис. IV–2–6). Для отдельных экземпляров бронзовых ножей ис- пользован декор с изображениями лошади и горного козла, вписанных в кольцевое навершие (рис. IV–11; V–3). У с. Курагинское найдена пряжка в виде голо-
вы барана (рис. III–8), а у с. Пашенное – украшение в виде головок двух козлов (рис. V–4). Типична для тагарской культуры фигурка козла на навершии че- кана. Среди таковых в коллекции представлен чекан в комплексе с оленными бляхами (рис. III–6), брон-
зовыми кинжалами и ножами уменьшенных разме- ров, найденный З. К. Глусской в ходе раскопок 1955 г. кургана близ д. Косые Ложки (рис. V–2). Уникален чекан с навершием в виде стоящего козла и изобра- жением двух фигурок оленей на противолежащих сторонах втулки чекана (рис. V–1).
Немногочисленны в коллекциях музея, но доста- точно выразительны бронзовые кинжалы с орнамен- тацией в скифо-сибирском зверином стиле. Компо- зиция из двух головок грифона характеризует навер- шия кинжалов из окрестностей Красноярска, собран- ных первыми консерваторами музея – П. С. Проску- ряковым и А. С. Еленевым. У трех экземпляров, на- ряду с грифонами на навершии, выполнено изобра- жение двух голов хищников на перекрестье. Как пра- вило, головки грифонов на навершиях обращены друг к другу или даже соприкасаются клювами, а го- ловы хищников на перекрестьях развернуты в раз- ные стороны (рис. I–4-6). Парные головки грифо-
нов сохраняются и на железных кинжалах. Подобная композиция из бронзы наварена на навершие рукояти железного кинжала, обнаруженного в Медвежьем логу у пос. Цветногорск (рис. I–7).
Редким является изображение медведя на навер- шии обломанной рукояти бронзового кинжала, най- денного у д. Юдино (рис. I–3).
Еще один кинжал приобретен автором для музея в антикварном магазине. Его перекрестье выполнено в виде объемных протом головы кабана, а навершие – двумя объемными фигурами пантер. Аналогичный кинжал известен из состава Июсского клада [Лари- чев, Бородовский, 2008, с. 59–65].
Типичными для раннего железного века являются бабочковидные бляшки, происходящие из сборов различных исследователей. За последние годы, в му- зей переданы новые образцы подобных бляшек и других бронзовых изделий скифского времени, полу- ченных в результате раскопок В. И. Привалихина и П. В. Мандрыки. Они происходят из района Север- ного и Енисейского Приангарья. Среди них высоко- художественные бляшки с изображением одиночных, парных и четырех головок грифонов, фигурка стоя- щего кабана, глазчатые и четырехлепестковые бляш- ки, колоколовидные подвески. Эти материалы допо- лняются отдельными находками бронзовых бляшек из более северных территорий Красноярского края. Так, среди случайных находок из этого региона из- вестны 2 оригинальные бронзовые бляхи из района Подкаменной Тунгуски с ажурно стилизованной фи- гуркой животного. Северные территории характери- зуются также новыми находками бронзовых петель- чатых ножей, украшенных по рукояти волнистым орнаментом и линиями треугольников.
В археологической литературе хорошо известны хранящиеся в Красноярском музее Есаульский и Ко- согольский клады, уже неоднократно опубликован- ные исследователями [Николаев, 1961, с. 281–284; Нащекин, 1967, с. 163–165; Дэвлет, 1980, табл. 6–17]. Косогольский клад оказался удивительно близок Июс- скому [Ларичев, Бородовский, 2008, с. 53–65]. Про- веденный В. Е. Ларичевым и автором статьи своеоб- разный эксперимент, показал высокую стандартиза- цию изделий обоих кладов. Практически все бляхи (рис. III–12, 18), наложенные одна на другую, сов-
падали по размерам независимо от того, в каком кла- де они найдены. Это позволяет предположить, что оба территориально близких клада происходят из одного бронзолитейного центра. А. И. Мартынов и другие исследователи неоднократно отмечали, что с III в. до н. э. в искусстве тагарской лесостепной культуры постепенно происходят изменения, при- ведшие к формированию своеобразного искусства II–I вв. до н. э., которое можно характеризовать как послетагарское [1979, с. 125, 126]. В то же время, таштыкская культура севернее Ачинска так и не рас- пространилась. В связи с этим, вслед за В. Г. Карцо- вым [1929, с. 40–45] и А. И. Мартыновым [1979, с. 152], можно говорить о длительном сохранении тагарского этноса в лесостепи. Тем не менее, заметно влияние политических событий II–I вв. до н. э. как на лесо- степные, так и на более северные, таежные районы 74
Среднего Енисея и Северного Приангарья. Не слу- чайно автором на Казачинском пороге Енисея обна- ружены бронзовые антропоморфные ложечковидные застежки, аналогичные подобным изделиям Косо- гольского клада, а в районе Красноярска в I тыс. н. э. распространяются погребения по обряду трупосож- жения [Мандрыка, Макаров, 1994, с. 68–84].
В целом, новые материалы, в том числе и древ- ней художественной бронзы, позволяют внести оп- ределенные коррективы в характеристику культур раннего железного века Средней Сибири. Вслед за В. И. Привалихиным и П. В. Мандрыкой можно с уверенностью говорить о формировании самобыт- ных культур этого времени в Северном и Енисейском Приангарье. Для Северного Приангарья выделена цэпаньская культура VIII–II в. до н. э. [Привалихин, 2011; с. 161–183], для Енисейского Приангарья – нижнепорожинская и шилкинская культуры VII–I вв. до н. э. [Мандрыка, 2008а, с. 68–76]. Границы распро- странения культур предварительно намечены, но пока еще остаются размытыми. Эти и другие вопро- сы остаются остро дискуссионными. На наш взгляд, с накоплением материалов можно будет говорить либо о распространении цэпаньской культуры на запад по Нижней Ангаре и Среднему Енисею вплоть до территории Красноярской лесо- степи, либо о существовании в Енисейском Приан- гарье самобытной культуры раннего железного века. Погребения могильников Нижнепорожинский и Шилка 2 следует отнести не к двум разным по про- исхождению культурам, а к различным этапам одной и той же культуры. Изменения же в погребальном обряде, отмеченные автором раскопок [Мандрыка, 2008б, с. 117–131], объясняются прежде всего поло- возрастными различиями и социальным статусом погребенных, а также внутренними изменениями самой культуры на различных этапах ее существова- ния при возрастающем влиянии соседних тагарцев. Развивая основные положения А. И. Мартынова о лесостепной тагарской культуре, Р. В. Николаев предложил выделить ее Красноярский вариант, и дал предварительную его характеристику, синхронизи- руя имеющиеся материалы с сарагашинским и после- дующими этапами [Николаев, 1980, с. 338–347]. На территории соседней Канско-Рыбинской лесостепи неизвестны курганы тагарской культуры, раскопан- ные исследователями. Но яркие материалы из слу- чайных находок позволяют сделать предваритель- ные выводы по раннему железному веку и этого ре- гиона. Древняя художественная бронза, в данном случае, является одним из основных источников. Наряду с уже представленными выше материалами Новопятницкого клада, в Красноярском и Канском
музеях хранятся и другие уникальные предметы мелкой пластики. Среди новых поступлений это, прежде всего, бронзовый топор из Канского района с изображением свернувшегося кошачьего хищника на шляпке кронштейна (рис. III–20). Еще один топор из района Канска выявлен автором в одной из част- ных коллекций. Это проушной экземпляр, украшен- ный по обушку изображением кошачьего хищника. Массивная голова зверя с раскрытой пастью опуще- на вниз. Глаза и ноздри переданы круглыми ямками и обведены выпуклыми колечками. Выступающее надо лбом ухо рельефно выделено в форме вытяну- того эллипса. Показанная выпуклым сегментом ло- патка животного отделена широким желобком от бедра, моделированного в форме полушара. Ноги хищника подогнуты и имеют кольчатые окончания лап. Фигурку зверя завершает короткий хвост с ко- лечком на конце (рис. V–5). Наконец, в Канском музее хранится еще один бронзовый топор с изображением свернувшегося кошачьего хищника и орнаментированный свисаю- щими треугольниками (рис. V–6). Новые материалы дополняют уже опубликованные экземпляры топо- ров Красноярского и Канского музеев с изображени- ем на них хищников [Максименков, 1961, рис. II–1]. Художественная манера передачи образов на пред- ставленных топорах, как и на изделиях Новопятниц- кого клада, чрезвычайно архаична. На раннюю дату указывают, прежде всего, аналогии кинжалу с навер- шиями в виде двух фигурок баранов в кургане Ар- жан, датированного VIII–VII вв. до н. э. Найденные там несколько бронзовых наверший с фигурками горных баранов по стилю изображения чрезвычайно близки животным на кинжале Новопятницкого кла- да [Грязнов, 1980, с. 36, рис. 25]. Скульптурная груп- па идущих друг за другом баранов считается одной из самых ранних в скифском искусстве [Савинов, 1997, с. 59; 2012, с. 35–53]. С этой точкой зрения со- лидаризировались В. В. Бобров и Н. Н. Моор, рас- смотревшие композиции на Новопятницком кинжале [2011а, с. 71, 72] и звериный стиль в декоре тагар- ских кинжалов [2011б, с. 146–151].
Отмеченные Я. А. Шером ранние стилистические особенности изображений аржано-майэмирского ти- па, характерны и для других фигурок на кинжале и навершиях ножей Новопятницкого клада, а также на боевых топорах из окрестностей Канска. Глаза и ноздри всех животных показаны в виде концентри- ческих кругов частично выступающих над линией лба [Шер, 1980, с. 344]. По терминологии Н. Л. Чле- новой, эти же элементы и ухо в виде полуовала ха- рактерны для так называемого минусинского стиля VII–VI в. до н. э. [1967, с. 110–123]. М. П. Завитухина, 75
публикуя коллекцию древних художественных бронз тагарской культуры из Эрмитажа, уточняет, что соче- тание сегментовидного уха и круглого глаза не явля- ется обязательным изобразительным элементом для всех голов животных. Детализация морды зверей мо- жет иметь резкие различия [Завитухина 1983, с. 22]. Тем не менее, на примере изображений животных на кинжале Новопятницкого клада видны все основные стилистические приемы раннетагарского искусства. Это и кольчатые окончания лап животного на пере- крестье кинжала и навершия шила-вкладыша, и поза кабанов, стоящих на цыпочках, поперечные кантики на концах ног, изображения глаз и рта концентриче- скими кругами.
Таким образом, с учетом новых материалов, Крас- ноярско-Канскую лесостепь также можно считать одним из районов формирования скифо-сибирского звериного стиля. Данный вывод пока не подкрепля- ется наличием раскопанных в этом лесостепном районе раннетагарских курганов. Последнее обстоя- тельство, видимо, связано с тем, что на данной тер- ритории научным исследованиям подверглись всего лишь около двух десятков курганов раннего желез- ного века. Остальные либо были раскопаны в XIX в. непрофессиональными археологами, такими как пер- вый губернатор Енисейской губернии А. П. Степа- нов, управляющий банком И. Александров и другие чиновники, не оставившие отчетов, либо бугровщи- ками, искавшими в первую очередь драгоценные ве- щи [Дэвлет, 1976, с. 16–31]. Кроме того, внимание исследователей привлекала прежде всего богатая археологическими памятниками более южная Ми- нусинская степь. Здесь, по подсчетам Э. Б. Вадецкой, зарегистрировано несколько тысяч тагарских курга- нов, раскопано около 700, из которых к раннему баиновскому этапу VII–VI вв., по периодизации М. П. Грязнова, отнесено 170 курганов [Вадецкая, 1986, с. 77–128]. В то же время, отдельные погребе- ния эпохи поздней бронзы и серия случайных нахо- док свидетельствуют, что в предскифское время в Красноярско-Канской лесостепи обитали племена, родственные носителям карасукской культуры [Рыг- дылон, 1955; с. 129–134; Максименков, 1961, с. 301– 315].
Влияние степных культур значительно усилива- ется в раннем железном веке, особенно на развитых его этапах, когда в таежных районах Енисея и Анга- ры формируются культуры, сочетающие традиции местного аборигенного населения и достижения та- гарских и родственных им племен. Это проявляется, как уже отмечалось выше, как в распространении древней художественной бронзы, выполненной в скифо-сибирском зверином стиле, так и в обычных бытовых изделиях из бронзы и железа.
Библиография
Бобров В. В., Моор Н. Н. Реминисценции изобразительной традиции сейминско-турбинской эпохи в тагарском ис-
кусстве // Древнее искусство в зеркале археологии. К 70-летию Д.Г. Савинова. Труды САИПИ. Вып. VII. – Кеме- рово, 2011. Бобров В. В., Моор Н. Н. Зверинный стиль в декоре тагарских кинжалов // Археология Южной Сибири. К 80-летию Я. А. Шера. Вып. 25. – Кемерово, 2011.
Вадецкая Э. Б. Археологические памятники в степях Среднего Енисея. – Л., 1986.
Грязнов М. П. Аржан. Царский курган раннескифского времени. – Л., 1980.
Дэвлет М. А. К истории исследования памятников тагарской культуры // Южная Сибирь в скифо-сарматскую эпоху. – Кемерово, 1976. Дэвлет М. А. Сибирские поясные ажурные пластины II в. до н. э. – I в. н. э. – М., 1980.
Завитухина М. П. Древнее искусство на Енисее: скифское время. Публикация одной коллекции. – Л., 1983.
Карцов В. Г. Материалы к археологии Красноярского района. Описание коллекций и материалов музея. Отдел ар-
хеологический. – Красноярск, 1929.
Ларичев В. Е., Бородовский А. П. Древние клады Южной Сибири // Наука из первых рук. № 2. 2008. Макаров Н. П., Пискорский М. В. Новопятницкий клад // Проблемы археологии Северной Азии. Тезисы конферен-
ции. – Чита, 1988.
Макаров Н. П. К вопросу о культурной принадлежности, территории распространения и времени существования бронзовых кельтов красноярско-ангарского типа // Культура как система в историческом контексте: опыт Западно-
Сибирских археолого-этнографических совещаний. – Томск, 2010.
Максименков Г. А. Новые данные по археологии района Красноярска // Вопросы Сибири и Дальнего Востока. – Новосибирск, 1961.
Мандрыка П. В. Новая археологическая культура раннего железного века в южно-таежной зоне Средней Сибири // Археология, этнография и антропология Евразии. № 3. 2008а.
76
Мандрыка П. В. Могильник Усть-Шилка 2 как индикатор культурно-исторической ситуации раннего железного века Енисейского Приангарья // Вестник НГУ. Т. 7. Вып. 3. – Новосибирск, 2008б.
Мандрыка П. В., Макаров Н. П. Погребения с трупосожжениями в окрестностях Красноярска (К вопросу о выде-
лении памятников нового культурного типа) // Этнокультурные процессы в Южной Сибири и Центральной Азии в I–II тыс. н. э. – Кемерово, 1994.
Мартынов А. И. Памятники и отдельные находки предметов скифо-сарматского времени в Томско-Енисейском ле-
состепном районе // ИЛАИ. Вып. VI. – Кемерово, 1983.
Мартынов А. И. Лесостепная тагарская культура – Новосибирск, 1979.
Нащекин Н. В. Косогольский клад // АО за 1966 г. – М., 1967.
Николаев Р. В. Есаульский клад // СА. № 3. 1961. Николаев Р. В. Красноярский вариант тагарской культуры. // Скифо-сибирское культурно-историческое единство. – Кемерово, 1980.
Привалихин В. И. Цепаньская культура раннего железного века Северного Приангарья. История открытия, резуль-
таты и перспективы исследований // Второй век подвижничества. – Красноярск, 2011.
Рыгдылон Э. Р. Заметки о карасукских памятниках из окрестностей Красноярска // КСИИМК. № 60. 1955.
Савинов Д. Г. Сакральное значение первых композиций скифо-сибирского звериного стиля // Музей – хранитель памятников сакральной культуры. Материалы V Санкт-Петербургских религиоведческих чтений. – СПб., 1997.
Савинов Д. Г. Изобразительные памятники раннескифского времени: искусство композиции // Изобразительные и технологические традиции в искусстве Северной и Центральной Азии. – М.; Кемерово, 2012.
Членова Н. Л. Происхождение и ранняя история племен тагарской культуры. – М., 1967.
Шер Я. А. Ранний этап скифо-сибирского звериного стиля // Скифо-сибирское культурно-историческое единство. – Кемерово, 1980.
77
Археология Южной Сибири. К 80-летию А. И. Мартынова. Вып. 26. – Кемерово, 2013
М. А. Дэвлет Институт археологии РАН, Москва
ЕЩЕ РАЗ ОБ ИНТЕРПРЕТАЦИИ РЕШЕТЧАТЫХ ФИГУР НА ОЛЕННЫХ КАМНЯХ
В Центральной Азии от Саяно-Алтая до Забай- калья изображения щитов прямоугольной формы с приостренным верхним краем в значительном числе встречались на оленных камнях, в единичных слу- чаях на отдельных плитах и на скалах. Оленные камни – каменные стелы с определенным образом стилизованными изображениями – получили распро- странение от верховьев Амура на востоке до Эльбы на западе, на огромных пространствах, в значитель- ной части совпадающих с «Великим поясом степей Евразии». В настоящее время, судя по опубликован- ным данным, известно более 700 оленных камней. Однако нигде не наблюдается такой их концентра- ции, как в сердце Центральной Азии – Монголии, здесь их насчитывается около 550 экземпляров и они уже давно стали частью ландшафта.
Стелы бывают плоскими, округлыми, многогран- ными, но в большинстве своем они четырехгранные, причем узкие грани, как правило – это лицевая и тыльная (задняя) стороны, а широкие грани – боко- вые. Местное тюркское население называло их сы-
ынташ, что в переводе с тюркских языков означает – «оленный камень». Это название стелы получили благодаря наиболее характерным изображениям «ле- тящих» оленей, которые зачастую опоясывают их и, перетекая с грани на грань, как бы рвутся по спи- рали вверх.
Большинство современных исследователей при- знают, что оленные камни являются олицетворением человека и «воплощают в себе идеальный образ ге- роизированного предка – вождя и покровителя» [Вол- ков, 1981, с. 96]. Почти всегда антропоморфный об- раз первопредка или героя-предка «зашифрован», крайне редко встречаются отдельные скульптурно, хотя и весьма условно выполненные фигуры. Лишь немногим более двух десятков изваяний имеют от- четливые признаки антропоморфности.
Украшения, оружие, орудия труда и элементы одежды, представленные на оленных камнях, копи- ровали известные среди археологических материа- лов реальные предметы, которые были в употребле- нии в эпоху создания стел. Они располагаются так, как их реальные прототипы разместились бы на фи- гуре человека – вооруженного воина. В верхней
части – шапочка или повязка, ниже серьги, ожерелье. В средней части – пояс, оружие, нож, оселок, зерка- ло и пр. На спине выше пояса обычно находился ре- шетчатый пятиугольник, обозначающий щит. Есть основания предполагать, что некоторые из этих ат- рибутов, в первую очередь, кинжалы, изображают «оружие предков», ко времени создания оленных камней уже вышедшее из обихода. Для иллюстра- ции этой мысли М. П. Грязнов обычно приводил в качестве примера портрет Мазепы, где гетман запе- чатлен с каменной булавой в руках, хотя в те време- на это оружие по своему прямому назначению уже давно не использовалось, сохранив значение сим- вола власти. Некоторые оленные камни были перео- формлены средневековыми мастерами, послужив исходным материалом для изготовления древнетюрк- ских изваяний.
В отношении пятиугольных «решетчатых» фигур, заполненных рядами косых линий, образующих «елочный» узор, высказывались самые разноречи- вые суждения. Первоначально исследователи даже не пытались сопоставлять эти воинские атрибуты, высеченные на оленных камнях, с конкретными ре- альными предметами, обнаруженными при раскоп- ках погребальных памятников. Так, в трудах А. П. Ок- ладникова упоминаются загадочные фигуры в виде пятиугольника, обращенного острием вверх и запол- ненного внутри поперечно расположенными линия- ми в виде углов, повторяющих острый выступ навер- ху [Окладников, 1954, с. 213, 216]. Н. Н. Диков отно- сил «решетчатые пятиугольники» к разряду знаков, не интерпретируя их [Диков, 1958, с. 43]. В. В. Вол- ков писал, что «загадочные решетчатые пятиуголь- ники» иногда «напоминают изображения бревенча- тых домиков» [Волков, 1967, с. 77]. М. Х. Маннай- оол на основании параллелей среди срубных жи- лищ на Большой Боярской писанице пришел к ана- логичному заключению [Маннай-оол, 1970, с. 27]. По мнению Э. А. Новгородовой, это «изображение того же загадочного предмета, который часто бывает изображен в виде пятиугольника с большим кругом в центре и елочным орнаментом, спускающимся сверху вниз, предмета условно названного нами “ре- шетка”» [Новгородова, 1972, с. 61].
78
также на внешне сходные с ними атрибуты на италь- янских петроглифах из Валькамоники в Лигурий- ских Альпах [Anati, 1975; 1976; 1980; 1982], автор пришла к заключению, что эти пятиугольники явля- ются изображениями щитов [Дэвлет, 1976, с. 232– 236]. Монгольский археолог Д. Цэвээндорж опубли- ковал статью «Щит кочевников Центральной Азии», в которой пришел к аналогичному заключению на основании сходства пятиугольных фигур с пазырык- скими образцами [Цэвээндорж, 1978, с. 69]. Хотелось бы надеяться, что после выхода в свет упомянутых выше статей ответ на волнующий исследователей вопрос об идентификации загадочных атрибутов на оленных камнях найден. Действительно, главный авторитет в этом вопросе В. В. Волков в 1981 г. в монографии «Оленные камни Монголии» писал: «М. А. Дэвлет нашла очень похожие решетчатые фи- гуры среди альпийских наскальных рисунков, где они встречаются в сочетании с изображениями раз- личного оружия и справедливо трактуются итальян- скими [исследователями – М. Д.] как рисунки щитов» [Волков, 1981, с. 90].
Большинство исследователей, главным образом те, кто не был обременен грузом прежних суждений в отношении интерпретации загадочных пятиуголь- ников, вслед за В. В. Волковым приняли предложен- ную нами трактовку [Худяков, 1987, с. 139; Горелик, 1987, с. 127; Соловьев, 2003; Ольховский, 2005, с. 63; Марсадолов, 2005, с. 304; и др.]. Среди исследовате- лей появлялись не только сторонники предложенной интерпретации, но и новые оппоненты, излагающие собственные версии расшифровки изображений или присоединяющиеся к ранее предлагавшимся трак- товкам. Некоторые сомневались. Так, А. А. Ковалев слово «щит» ставит в кавычки, так что неясно, сом- невается он в предложенной идентификации или склонен соглашаться с ней [Ковалев, 2000, с. 171]. Л. Р. Кызласов подобную фигуру назвал изображе- нием «домика с двускатной крышей», заключив эти слова в кавычки [Кызласов, 1979, с. 47]. Н. Л. Члено- ва предложила именовать данный атрибут «“домик” или “елочка”» [Членова, 1984, с. 21]. А. Я. Шер при описании оленных камней упоминает «знак в виде “домика” – пятиугольник, заштрихованный “елоч- кой”» [Шер, 2006, с. 89]. Д. Г. Савинов отметил, что из предложенных ранее версий наиболее аргументи- рована интерпретация загадочных атрибутов как изо- бражений щитов. Тем не менее, он допускает и иное объяснение: это изображения временных хранилищ для содержания душ умерших на период их реинкар- нации [Савинов, 1980, с. 326; 1994, с. 149–150; 2005, с. 220]. Монгольский исследователь Р. Эрдэнэцогт находит возможным сопоставлять решетчатые фи-
С. И. Вайнштейн констатировал, что фигуры в виде оконтуренного шеврона с пересекающей их по- средине вертикальной линией и без нее встречаются на многих оленных камнях, но их значение остается загадочным. «Предложение рассматривать их как срубы, в сопоставлении с изображениями срубов на Боярской писанице, – писал он, – не может быть принято, так как бревна там показаны горизонталь- ными линиями, а на шевровидных фигурах оленных камней все поперечные линии образуют обращен- ный вверх угол. По нашему мнению, – продолжал С. И. Вайнштейн, – такие фигуры символизируют грудную клетку с ребрами» [Вайнштейн, 1974, с. 30].
Сходных взглядов придерживались Д. Г. Савинов и Н. Л. Членова. По их мнению, «чтобы правильно понять значение “домиков” и “елочек” следует исхо- дить из двух положений: 1) оленные камни изобра- жают фигуру воина; 2) она представлена предельно схематично, вследствие чего многие рисунки на ней тоже могут быть схематичными. За разъяснением смысла таинственной “елочки” следует обратиться к более реалистическим древним изображениям вои- нов. На скифских “каменных бабах” воин часто по- казан голым по пояс, нередко с выделяющимися на спине лопатками и позвоночником… Изображения позвоночника и ребер “елочкой”, а иногда даже в ви- де заштрихованного пятиугольника, как на оленных камнях, нашивались на костюмы сибирских и цент- ральноазиатских шаманов, в частности, тувинских. Древнее происхождение этих нашивок сомнений не вызывает. Исходя из сказанного, “елочки” или “до- мики” на “спинах” оленных камней можно тракто- вать как изображения позвоночника и ребер» [Сави- нов, Членова, 1978, с. 75].
Ю. И. Михайлов склоняется к интерпретации ре- шетчатых фигур в качестве позвоночника и ребер [Михайлов, 2001, с. 2004]. С другой стороны, иссле- дователь видит генетическую преемственность меж- ду решетчатыми пятиугольниками, изображенными на оленных камнях, и антропоморфными образами петроглифов Горного Алтая, в частности Калбак-
Таша. «Нам представляется, – пишет Ю. И. Михай- лов, – что изображения пятиугольных фигур на олен- ных камнях иконографически, но, что еще важнее, идейно восходит к антропоморфным образам энеоли- тического времени. Разумеется, речь не идет о прямой генетической преемственность двух изобразительных традиций, но представляется вполне возможным дли- тельное сохранение образа с первоначальным идей- ным содержанием, благодаря его “включенности” в устойчивый сюжет …» [Михайлов, 2001, с. 220].
Опираясь на аналогии среди реалий из кожи и дерева из алтайских курганов с вечной мерзлотой, а
79
Рис. 1. Валькамоника: 1–4 – Итальянские Альпы (по: Э. Анати); 5–14 – изображения на оленных камнях; 15–18 – щиты из раскопок алтайских курганов (по: С. И. Руденко).
11
1 3
8
10
4
5
2
6 7 9
12
15 16
13 14
17 18
гуры с жилищами кочевников Центральной Азии. Вл. А. Семенов писал: «Одним из наиболее сложных для интерпретации знаков является так называемый “щит”…». Исследователь полагает, что универсаль- ный женский образ, известный в наскальном искус-
стве Саяно-Алтая еще с эпохи бронзы, с течением времени «трансформировался в решетчатую фигуру – “щит” на оленных камнях или избушку на Боярской писанице» [Семенов, 2002, с. 220]. М. Е. Килуновская в свою очередь писала, что «на “решетчатых” фигу- рах Калбак-Таша изображены фигуры, напоминающие
изображения “щитов” на оленных камнях, которые в контексте представлений об оленном камне как вопло- щении Первопредка – Космического антропоморф- ного существа могли иметь охранительную функцию и означать “дома духов” как и фигуры Калбак-Таша» [Килуновская, 1999, с. 237, 238]. А. С. Суразаков пи- сал, что ему «хотелось бы подержать тех коллег, ко- торые видят в означенной фигуре жилище. Типологи- чески оно скорее всего близко известному в фольк- лоре отдельных народов “небесному дому”, где отды- хают созвездия и светила» [Суразаков, 1994, с. 41].
80
Щит бывает разделен вертикальной средней линией. В таких случаях число косых линий, отходящих справа и слева от центральной, может не совпадать. Как полагает М. В. Горелик, к центральной оси, ви- димо рейке, наискось вверх прикреплялись деревян- ные дощечки, образующие плоскость щита. В центре щита, в его верхней трети, нередко бывает изобра- жен умбон – выпуклый металлический диск, кото- рым отражали удары рубящего оружия. На некото- рых щитах насчитывается по два или даже по три умбона, которые располагаются по диагонали. Встре- чаются умбоны в виде окружности, выбитой по кон- туру, или окружности с точкой в центре, двух кон- центрических окружностей, иногда в виде кружка, выполненного силуэтом. Встречаются щиты с более сложным рисунком, в основе которого ромбический узор. Именно эти редкие экземпляры, изображенные на оленных камнях, находят наиболее близкое соот- ветствие среди реальных щитов, происходящих из раскопок курганов.
Изображения щитов, идентичные выбитым на оленных камнях, встречаются в единичных случаях на отдельных плитах и скалах. В Туве обнаружены каменные плиты с изображениями щита такими же, как на оленных камнях. Получил известность гра- нитный валун, доставленный в Тувинский респуб- ликанский музей из Самагалтая. Первоначально этот валун находился у горы Кызыл-Хая на речке Тыттыг-Хем к востоку от курганной насыпи, внутри кольца, выложенного из камней. На двух противо- положных плоских сторонах его были выбиты круп- ные изображения щитов. На одной из сторон в цент- ре представлен щит, вокруг которого размещены фигуры двух кабанов, пяти козлов, всадника, обер- нувшегося назад и стреляющего из лука, причем стрела с несоразмерно длинным древком направле- на к центру щита. На другой стороне валуна выбит только щит [Дэвлет, 1976, рис. 2; Кызласов, 1979, с. 47, рис. 29]. Другая плита с изображением щита была выявлена при раскопках кургана Аржан 2 [Ču- gunov, Parzinger, Nagler, 2003, abb. 41; 2004, fig. 40]. Наскальный рисунок щита обнаружен в Туве на р. Бегире на плоскости с 18 изображениями, среди которых фигура всадника, животные и оружие [Ки- луновская, Семенов, 2000; Семенов, 2002, рис. 7]. Эти рисунки, по словам Вл. А. Семенова, являются подобием своеобразной «шарады», так как здесь представлены все сюжеты или мотивы, как бы «сня- тые» с оленного камня и хаотически размещенные на плоскости скалы [Семенов, 2002, с. 217].
Количество реальных щитов, происходящих из погребений скифского времени, несопоставимо меньше, чем количество их изображений на оленных В 2008 г. мною была опубликована статья «Щи- ты и их изображения на оленных камнях», где я стремилась собрать весь известный к тому времени материал по этой проблеме [Дэвлет, 2008, с. 96–124]. Целесообразно вновь вернуться к рассмотрению пя- тиугольных решетчатых фигур, поскольку разброс мнений в отношении их идентификации продолжает увеличиваться. Так, к интерпретации щитовидных фигур на оленных камнях Центральной Азии обра- тился А. М. Смирнов в связи с рассмотрением ре- шетчатых изображений на различных каменных по- верхностях в искусстве Древней Европы. Он пишет, что месопотамские композиции с животными, стоя- щими у конструкции, контур которой заполнен вер- тикальной штриховкой, – это сцены, где централь- ной фигурой является тростниковый храм, назначе- ние которого – рождение и воспроизведение по- томства, что отражено в его названии: «хижина для рождений», «матка». Из храма выходят животные. «В связи с темой исследования в данной статье, – пишет А. М. Смирнов, – определенный интерес пред- ставляют некоторые изображения на каменных из- ваяниях, отделенных от вышерассмотренных одним или более тысячелетиями во времени и происходя- щие из совершенно иной географической области. Речь идет об оленных камнях» [Смирнов, 2012, с. 138, 139]. «В настоящей статье, – продолжает А. М. Смирнов, – мы представили аргументацию в пользу понимания подобных изображений как кон- струкций храмового назначения – эффективного, реально функционирующего (т. е. сами изображе- ния могли обладать таким активным качеством) ме- ханизма воспроизводства потомства востребуемых в социуме животных, их изобилия. В связи с этим уместно заметить, – продолжает А. М. Смирнов, – что “щиты” на оленных камнях обычно сопровож- даются обилием изображенных на них оленей» [Смирнов, 2012, с. 140]. Тем самым А. М. Смирнов осторожно пытается подвести читателя к заключе- нию, что фигуры оленей, покрывающие как бы ков- ровым узором поверхность оленного камня, симво- лизируют животных, рожденных в решетчатом «до- мике», который является семантическим аналогом конструкций храмового назначения, по мнению ав- тора, «реально функционирующего механизма вос- производства потомства» [Там же].
На оленных камнях щиты, в основном, представ- лены в виде вытянутого по вертикали прямоуголь- ника с треугольным верхом. Внутри контура плос- кость щита заполнена «елочным» орнаментом, кото- рый образуют параллельно идущие шевроны, обра- щенные углами вверх. Их количество колеблется от трех до десяти, в отдельных случаях до пятнадцати. 81
камнях. На Енисее в погребальных комплексах пред- скифского и скифского времени щиты не найдены. Высказывалось предположение, что в Туве они были известны, но не было обычая хоронить воина вместе со щитом [Шыырап, 2004, с. 186]. По всей вероятно- сти, они просто не сохранились, поскольку делались из органических материалов. Напомним, что иссле- дователи этого вида защитного вооружения подчер- кивали, что причиной почти полного отсутствия щи- тов в погребениях скифов является не их малочис- ленность, а недолговечность материалов – дерева и кожи, из которых они были изготовлены [Мелюкова, 1964, с. 78; Черненко, 1968, с. 99]. В материалах средневековых памятников лесной полосы Западной Сибири сами щиты или какие-либо их детали также не обнаружены [Соловьев, 1987, с. 64].
Наиболее восточные находки реальных щитов из кожи и дерева в скифское время происходят из кур- ганов Алтая и Монголии. А. А. Тишкин и П. К. Даш- ковский привели данные по половозрастному анали- зу погребений VI–II вв. до н. э. С этой целью были привлечены материалы из 219 курганов, содержав- ших 300 погребенных. На 300 погребенных прихо- дилось 10 щитов, из них 4 деревянных, возможно, вотивных [Тишкин, Дашковский, 2003, с. 342–356]. В курганах пазырыкской культуры, благодаря вечной мерзлоте, хорошо сохранились щиты и их во- тивные копии, изготовленные из органических мате- риалов, что позволяет судить об их конструкции. Они были квадратной или прямоугольной формы, только три экземпляра из третьего Пазырыкского кургана имели скругленную верхнюю и прямую горизонталь- ную нижнюю кромку. Исключение представляет так- же щит из могильника Олон-Курин-Гол-10 с дугооб- разными верхним и нижним краями. Наиболее ха- рактерные для находок в погребальных сооруже- ниях щиты прямоугольных очертаний встречаются на оленных камнях крайне редко. По материалу ре- альные щиты из раскопок пазырыкских курганов де- лятся на два вида. Во-первых, экземпляры с защит- ной поверхностью, составленной из прутьев или об- тесанных палочек, которые продевались в прорези в кожаной основе или переплетались кожаными ре- мешками. Сверху и снизу их скрепляли горизонталь- ными рейками. Такие щиты получили условное на- звание кожаных. Во-вторых, цельнодеревянные щи- ты с резной геометрической орнаментацией на внешней поверхности.
Изображения и описания реальных пазырыкских щитов из погребальных комплексов, кожаных и де- ревянных, и их деталей, а также реконструкции этого вида защитного вооружения публиковались в трудах многих авторов. К настоящему времени в курганах Горного Алтая обнаружено около двадцати щитов [Кочеев, 1998б, с. 85].
А. И. Соловьев пришел к заключению, что при из- готовлении щитов использовалась сырая кожа, кото- рая, высохнув, сжималась и стягивала между собой деревянные части. «Эти щиты при всех своих досто- инствах – легкости, упругости, слабой проницаемо- сти для удара стрелы – были весьма чувствительны к дождю и влажности и могли применяться не при всякой погоде, так как отсыревшая кожа растягива- лась, и щит терял свою надежность. Для защиты от влаги щиты хранились в специальных чехлах, сни- маемых непосредственно перед боем» [Соловьев, 2003, с. 54]. Такие щиты могли предохранять от стрел. Возможно, с помощью щита можно было ос- лабить целенаправленный удар чекана, однако, они не были рассчитаны на защиту от мощного удара копьем [Худяков, 2003, с. 58].
С наружной стороны щиты раскрашивались раз- ными красками, образующими геометрические узо- ры. Расположение отверстий в коже позволило соз- дать прекрасный декоративный эффект: участки ко- жи и участки раскрашенных в разные цвета палочек образуют геометрический узор из рядов зубчатых полос, ромбов и т. д. Орнамент на внешней поверх- ности алтайских щитов в значительной степени за- висит от того, каким образом переплетены палочки с куском кожи. Деревянный щит из Туэктинского кургана является имитацией кожаного с палочками, поскольку орнамент его повторяет узор из переме- жающихся поверхностей кожи и палочек. Изобра- женный на оленном камне Ушкийн Увэра № 4 щит подпрямоугольной формы с закругленными краями украшен вписанными друг в друга треугольниками и ромбами. Шевроны и зигзаги – основной элемент орнамента на внешней стороне пазырыкских щитов. «Елочный» рисунок на щитах, изображенных на оленных камнях, представляет собою наиболее прос- той вариант подобной орнаментации. Поверхность пазырыкских щитов часто покрывали елочным ор- наментом из перемежающихся красных и белых по- лос [Бобров, Худяков, 2005, с. 146]. Наблюдаются в ряде случаев точные соответствия или близкое сходство в оформлении внешней стороны реальных щитов и их изображений.
Конструкция, а также, видимо, размеры и форма центральноазиатских щитов, по мнению М. В. Горе- лика, скорее напоминают центрально- и западноев- ропейские, в основном кельтские, щиты. Видимо, и те и другие были общим индоевропейским наследи- ем, распространившимся далеко на Запад и на Вос- ток [Горелик, 1987, с. 127]. Щиты из мерзлых курга- нов Алтая М. В. Горелик относит к сакскому типу. 82
Исследователь связывает размеры алтайских щитов с их назначением. Он пишет, что все щиты неболь- шие, многие даже маленькие, что позволяет их ис- пользовать как пешему, так и конному воину [Горе- лик, 1987, с. 126]. В неограбленных погребениях па- зырыкской военной элиты, воинов-профессионалов, щиты обнаружены в конских отсеках приторочен- ными к седлам.
Конница пазырыкцев имела на вооружении лук и стрелы для ведения дистанционного боя, чеканы для ближнего боя в конном и пешем строю и кинжалы для рукопашной схватки. Щиты из кожи и дерева яв- лялись защитным вооружением всадников и, воз- можно, колесничих пазырыкской культуры. Помимо всадников, деревянными щитами могли пользовать- ся пешие воины, рядовые члены кочевого общества. Их щиты, по-видимому, были простыми и не укра- шались. В ближнем и рукопашном бою щит исполь- зовался для отражения ударов как одно из средств фехтования [Худяков, 1980, с. 130; 2003, с. 10]. Изо- бражение прямоугольного деревянного щита пазы- рыкского воина опубликовано В. А. Кочеевым [Ко- чеев, 1990, с. 117, рис. 1; 1998а, с. 274, рис. 2–21].
Ю. С. Худяков пришел к заключению, что в об- лике оленных камней просматривается колесничная символика, поскольку набор оружия, который изо- бражался на оленных камнях, характерен для ком- плекса вооружения колесничих. При стрельбе из лука или езде на колеснице щит крепился на ремне за спиной воина [Худяков, 2003, с. 48]. Обращаясь к экипировке колесничих на основании изображений на оленных камнях, А. И. Соловьев констатировал, что плетеный прямоугольный щит с приостренным верхом защищал колесничему спину от копий, кам- ней и стрел. Воин мог обороняться, поднимая щит и одновременно наблюдая за врагом. Такая форма была весьма удобной, поскольку приостренный конец щита не закрывал глаз. Подобными щитами могли также защищать вход в кузов [Соловьев, 2003, с. 41, 50].
Проблему выделения воинов-профессионалов разрабатывал В. А. Кочеев. С этой целью исследо- ватель привлек материалы из 90 курганов пазырык- ской культуры, происходящих из 37 могильников. Изучив погребения с оружием, он в соответствии с богатством инвентаря (оружия) выделил 5 рангов воинов. Чем полнее набор оружия в погребении, тем выше ранг [Кочеев, 1990, с. 106]. Щиты встречались только в группе, которую исследователь связывал с погребениями вождей родов. Там, судя по всему, находился полный набор предметов вооружения. Элитные комплексы характеризует, наряду с особым погребальным сооружением, сопроводительным за- хоронением лошади, богатым погребальным инвен-
тарем еще и полный набор предметов вооружения, включая щиты [Дашковский, 2005, с. 41; Дашков-
ский, Тишкин, 2005, с. 83].
Трудно найти достаточно аргументированное объяснение, почему в погребениях пазырыкской культуры щиты в подавляющем большинстве пря- моугольные, а на оленных камнях почти всегда пяти- угольные. Прямоугольные деревянные и кожаные щиты, найденные в погребениях, возможно, марки- руют в большинстве случаев не представителей во- енной элиты, а среднюю прослойку номадов скиф- ской эпохи, среднее звено военной иерархии, тех, кто не мог рассчитывать на установку в память о своих воинских подвигах оленного камня. Выше уже отмечалось, что только три щита из третьего Пазырыкского кургана по форме приближаются к пятиугольнику. Судя по размеру курганной насыпи, сложности конструкции погребального сооружения, количеству конских захоронений (14), богатству ин- вентаря, сохранившегося после ограбления в бога- том и престижном третьем Пазырыкском кургане, был погребен представитель элиты, высшего звена военной иерархии, скорее всего, военачальник. Мо- жет быть, поэтому на оленных камнях изображались, как правило, дорогостоящие щиты пятиугольных очертаний из кожи и прутьев, маркирующие статус мифологизированного персонажа, недоступные ря- довым воинам? Пока что вопрос остается открытым. Пятиугольные щиты – престижные вещи, требовав- шие значительных затрат труда, выполняли знако- вую функцию, были показателями статуса воина, закодированного в каменном монументе, символом его социальной выделенности.
Известный специалист по истории оружия. Э. Ок- шотт писал, что «щит был очень почитаемым пред- метом; считалось высшей степенью позора потерять его или оставить на поле боя. Об этом можно судить по известному высказыванию спартанской женщины, которая провожая сына на бой, велела ему вернуться “со щитом или на щите”» [Окшотт, 2006, с. 71].
М. В. Горелик отмечал роль щита в идеологиче- ском аспекте в самом широком смысле. «Щит вопло- щал в себе идею защиты в самые ранние времена… Он был древнейшим из всех орудий защиты, и ассо- циация самого понятия защиты закрепилась прежде всего за ним, породив более сложные ассоциации с понятиями устойчивости, цельности мира, воплощен- ные в образах “мирового древа”, других образах ми- роздания, воплощенных в декоре щитов» [Горелик, 1993, с. 192, 193].
83
Библиография
Бобров Л. А., Худяков Ю. С. Военное дело сяньбийских государств Северного Китая IV–VI вв. н. э. // Военное дело номадов Центральной Азии в сяньбийскую эпоху. – Новосибирск, 2005.
Вайнштейн С. И. История народного искусства Тувы. – М., 1974.
Волков В. В. Бронзовый и ранний железный век Северной Монголии. (Studia Archaeolоgica… T. V. Fasc. 1). – Ула-
анбаатар, 1967.
Волков В. В. Оленные камни Монголии. – Улан-Батор, 1981.
Волков В. В. Оленные камни Монголии. – М., 2002.
Горелик М. В. Сакский доспех // Центральная Азия. Новые памятники письменности и искусства. – М., 1987.
Горелик М. В. Оружие древнего Востока (IV тыс. – IV в. до н. э.). – М., 1993.
Дашковский П. К. Оружие в погребальном обряде пазырыкской культуры Алтая // Снаряжение кочевников Евра-
зии. – Барнаул, 2005.
Дашковский П. К., Тишкин А. А. Горный Алтай в скифскую эпоху // Социальная структура ранних кочевников Ев-
разии. – Иркутск, 2005.
Диков Н. Н. Бронзовый век Забайкалья. – Улан-Удэ, 1958.
Дэвлет М. А. О загадочных изображениях на оленных камнях // СА. № 2. 1976.
Дэвлет М. А. Щиты и их изображения на оленных камнях // Проблемы современной археологии. Сб. памяти В. А. Ба-
шилова. – М., 2008.
Килуновская М. Е. Шаманские мотивы в наскальном искусстве народов Саяно-Алтайского нагорья // Междунар. конф. по первобытному искусству. Труды. Т. 1. – Кемерово, 1999.
Килуновская М. Е., Семенов Вл. А. Бегире – новый памятник наскального искусства раннескифского времени в Туве // Вестник САИПИ. Вып. 2. – Кемерово, 2000. Ковалев А. А. О происхождении оленных камней западного региона // Археология, палеоэкология и палеодемогра-
фия Евразии. – М., 2000.
Кочеев В. А. Воины пазырыкского общества // Проблемы изучения древней и средневековой истории Горного Ал-
тая. – Горно-Алтайск, 1990.
Кочеев В. А. К вопросу о защитном вооружении кочевников Горного Алтая в скифское время // Древности Алтая: Известия лаборатории археологии. № 3. – Горно-Алтайск, 1998а.
Кочеев В. А. Некоторые вопросы военного дела и военного искусства древних кочевников Горного Алтая скиф-
ского времени // Сибирь в панораме тысятелетий. Т. 1. – Новосибирск. 1998б.
Кызласов Л. Р. Древняя Тува. – М., 1979.
Маннай-оол М. Х. Тува в скифское время: уюкская культура. – М., 1970.
Марсадолов Л. С. Общая классификация предметов вооружения населения Южной Сибири I тысячелетия до н. э. // Снаряжение кочевников Евразии. – Барнаул, 2005.
Мелюкова А. И. Вооружение скифов // САИ. Д-1-4. – М., 1964.
Михайлов Ю. И. Мировоззрение древних обществ юга Западной Сибири (эпоха бронзы). – Кемерово, 2001.
Новгородова Э. А. Новые памятники искусства древней Монголии // Монголынэртнийтyyx – соёлынзаримасуудал. – Уланбаатар, 1972. Окладников А. П. Оленный камень с р. Иволги // СА. Т. XIX. 1954.
Окшотт Э. Археология оружия. От бронзового века до эпохи Ренессанса. – М., 2006.
Ольховский В. С. Монументальная скульптура населения Западной части евразийских степей эпохи раннего же-
леза. – М., 2005.
Полосьмак Н. В. Деревянные щиты из пазырыкских курганов // Проблемы сохранения, использования и изучения памятников археологии. – Горно-Алтайск, 1992.
Полосьмак Н. В. Погребальный комплекс кургана Ак-Алаха-3. Историко-культурный анализ // Феномен алтайских мумий. – Новосибирск, 2000.
Полосьмак Н. В. Всадники Укока. – Новосибирск, 2001.
Савинов Д. Г. Изображения собак на оленных камнях (некоторые вопросы семантики) // Скифо-сибирское куль-
турно-историческое единство. – Кемерово, 1980.
Савинов Д. Г. Проблема оленных камней (в историографическом аспекте) // История археологического исследо-
вания Сибири / Межвуз. темат. сб. научн. тр. – Омск, 1990.
Савинов Д. Г. Оленные камни в культуре кочевников Евразии. – СПб., 1994.
84
Савинов Д. Г. Ритуальная сфера бытия в наскальных изображениях эпохи бронзы Саяно-Алтайского нагорья // Мир наскального искусства. – М., 2005.
Савинов Д. Г., Членова Н. Л. Западные пределы распространения оленных камней и вопросы их культурно-этниче-
ской принадлежности // Археология и этнография Монголии. – Новосибирск, 1978.
Семенов Вл. А. Курган Аржан – пространственная модель мира ранних скифов Центральной Азии // Структурно-
семиотические исследования в археологии. Т. 1. – Донецк, 2002.
Смирнов А. М. Решетчатые конструкции в наскальном искусстве Древней Европы и щитовидные фигуры на олен-
ных камнях Центральной Азии // Культуры степной Евразии и их взаимодействие с древними цивилизациями. Кн. 1. – СПб., 2012.
Соловьев А. И. Военное дело коренного населения Западной Сибири: Эпоха средневековья. – Новосибирск, 1987.
Соловьев А. И. Оружие и доспехи: Сибирское вооружение от каменного века до средневековья. – Новосибирск, 2003.
Суразаков А. С. К семантике изображений на оленных камнях // Материалы по истории и культуре Республики Алтай. – Горно-Алтайск, 1994.
Тишкин А. А., Дашковский П. К. Социальная структура и система мировоззрений населения Алтая скифской эпохи. – Барнаул, 2003.
Худяков Ю. С. Херексуры и оленные камни // Археология, этнография и антропология Монголии. – Новосибирск, 1987.
Худяков Ю. С. Защитное вооружение номадов Центральной Азии. – Новосибирск, 2003.
Шыырап О. К. К вопросу о вооружении кочевников Тувы в скифское время // УЗ ТИГИ. Вып. ХХ. – Кызыл, 2004. Цэвээндорж Д. Некоторые оленные камни, найденные на территории Архангайского, Хубсугульского, Булган-
ского, Баянхонгорского и Хэнтийского аймаков. Резюме // Монголынэртнийтүүхийнсудлал / Studiaarcheoligica. T. VII. Fasc 13. – Улаанбаатар, 1978.
Членова Н. Л. Оленные камни как исторический источник (на примере оленных камней Северного Кавказа). – Но-
восибирск, 1984.
Шер Я. А. Первобытное искусство: учебное пособие. – Кемерово, 2006.
Шыырап О. К. К вопросу о вооружении кочевников Тувы в скифское время // УЗ ТИГИ. Вып. ХХ. – Кызыл, 2004.
Anati E. Evoluzione e Stile nell’Arte Rupestre Camuna. – Capo di Ponte, 1975.
Anati E. Evolution and Stуle in Camunian Rock Art. – Capo di Ponte, 1976.
Anati E. Valcamonica: 10000 anni di Storia. – Capo di Ponte, 1980.
Anati E. I Camuni. Alleradicidellaciviltàeuropea. – Milano, 1982.
Čugunov K. V., Parzinger H., Nagler A. Der skythische Fürstengrabhügel von Aržan 2 in Tuva // Sonderdruck aus Eurasia Antiqua. Band 9. 2003.
85
Археология Южной Сибири. К 80-летию А. И. Мартынова. Вып. 26. – Кемерово, 2013
И. Д. Русакова ГАУК КО Музей-заповедник «Томская Писаница», Кемерово
ТОМСКАЯ ПИСАНИЦА: НЕКОТОРЫЕ ВЫВОДЫ ОБ ИЗМЕНЕНИЯХ, КОТОРЫМ ПОДВЕРГАЛИСЬ ПЕТРОГЛИФЫ ПАМЯТНИКА ВО ВРЕМЕНИ
Как известно, Томская писаница вызывает живой интерес исследователей, начиная с самого момента ее открытия более 300 лет назад [Окладников, Мар- тынов, 1972; Ковтун, 2011]. Некоторые ученые и путешественники, посетившие памятник, оставили после себя его зарисовки и фотографии. В настоя- щее время активно вводятся в научный оборот но- вые графические и фотодокументы по истории ис- следования писаницы [Ожередов, Ковтун, 2010; Миклашевич, Ожередов, 2008; Ожередов, 2011; Ожередов, Миклашевич, 2011; Ковтун, Русакова, 2012]. Естественно, первый вопрос, который задает себе ученый, располагая материалами, фиксирую- щими памятник на протяжении почти трехсот лет, какие изменения могли произойти с плоскостями и с древними рисунками за это время. Конечно, сте- пень достоверности имеющихся источников очень разная, но все же некоторые выводы об изменениях, которым подвергались петроглифы во времени, можно сделать даже на основании самых примитив- ных, на первый взгляд, зарисовок.
В данной статье мы попытаемся разобраться с вопросом: когда и кто подновил некоторые древние рисунки на нижних плоскостях Томской писаницы (плоскости 3, 4 и 8). Подновление петроглифов – явление довольно распространенное, оно могло производиться неод- нократно еще в древности. Это явление зафиксиро- вано на многих памятниках, в том числе и на Том- ской писанице [Миклашевич, 2011, с. 134]. Это и по- нятно, ведь высеченные на скалах фигуры со време- нем покрываются патиной и становятся плохо разли- чимыми. Чтобы снова сделать их видимыми, древ- ние мастера «освобождали» рисунки от патины. Ча- ще всего это делалось путем протирки, скобления или прочерчивания контура рисунка.
Но подновление петроглифов на нижних плос- костях Томской писаницы, о которых пойдет речь в данной статье, выполнено в своеобразной технике, не похожей на протирку или прочерчивание. Здесь, скорее всего, применялось орудие с острым рабочим краем, которым были сделаны глубокие прорези по контурам фигур. Создается впечатление, что места- ми это даже не прорези, а пропилы, настолько глу-
боки линии со следами тонких полос вдоль всего контура подновления. Это хорошо видно на некото- рых фигурах (рис. I). К сожалению, трасологиче-
ского анализа этих изображений пока не проводи- лось, техника нанесения петроглифов была исследо- вана только для некоторых фигур на верхнем фризе Томской писаницы (плоскость 7) [Зоткина, 2010]. Поэтому заключение о технике подновления изобра- жений плоскостей 3, 4 и 8 носит лишь умозритель- ный характер. Следует отметить, что подновления фигур на этих плоскостях были сделаны с большой долей фантазии, то есть «художник-реставратор» не слиш- ком строго придерживался древних оригиналов, и некоторые изображения были им изменены (рис. III–
3-5; IV). Подновленные таким образом фигуры прак-
тически не имеют патины, из-за чего и современные ученые, и посетители музея-заповедника «Томская Писаница» часто выдвигают предположение о том, что рисунки подновили совсем недавно. Многие грешат на исследователей памятника второй поло- вины XX века и на сотрудников музея. Чтобы разо- браться в этом вопросе, мы провели анализ всех имеющихся на сегодняшний день зарисовок и фото- графий писаницы.
У. Э. Эрдниев, побывавший на Томской писанице в 1954 г., также обратил внимание на технику нане- сения некоторых петроглифов. Он пишет: «Контуры всех фигур высечены острым орудием в виде вре- занных линий глубиной 0,5–0,6 см, суживающихся к низу, причем линии прорезаны каким-то острым концом такого орудия, которое оставляло гладкие края» [1956]. Исходя из этого текста, понятно, что автор принял эти линии за древние.
А. И. Мартынов и А. П. Окладников считают, что данная техника нанесения рисунков «с помощью острого резца путем глубокого прочерчивания» или «прорезания» контура относится к эпохе бронзы [Ок- ладников, Мартынов, 1972, с. 176]. На основе неко- торых искаженных изображений, лишенных аутен- тичности, авторы строят целые семантические кон- струкции. Например, это касается фигуры так назы- ваемого «солнечного оленя» [Там же, с. 92; 221–229]. Последующие исследования показали, что глубокие
86
1
3
2
Рис. I. Фрагменты плоскости № 8 Томской писаницы. Фотографии и прорисовки 2012 года.
0 10 см
0 10 см
0 10 см
87
Рис. II. Прорисовка плоскости № 3 Томской писаницы. 2008 год.
0 10 см
прорезанные линии этой фигуры – результат под- новления, в результате которого линия головы «но- вого» изображения прошла по линии верхней губы древнего, таким образом из головы лося получи- лась более узкая голова оленя (рис. IV–1). При внимательном осмотре этого изображения мы выя- снили, что нижняя часть головы лося, не замеченная теми, кто его подновлял, видна и сегодня. На мика- лентной копии она также хорошо проявилась (рис. II; IV–2). Говорить что-либо о «лучах» не представля-
ется возможным, так как под глубокими прорезями не видно следов древней выбивки – она полностью 88
Рис. III. Антропоморфные изобра- жения с плоскости № 3 Томской писаницы: 1–3 – прорисовка 2008 года; 4 – фото начала ХХ века (по: Ожере- дов, Миклашевич).; 5 – антропо- морфная фигура с плоскости № 3 (по: Окладников, Мартынов).
уничтожена. Таким же образом были подновлены и другие древние рисунки на нижних плоскостях. В частности, это изображения антропоморфных пер- сонажей с орнитоморфными чертами на плоскости 3 (рис. II, III–1-3). В настоящее время их три. Они по-
казаны в профиль, в отличие от большинства антро- поморфных персонажей памятника. При прорисовке микалентного эстампажа стало очевидным, что если две фигуры антропоморфов, вероятно, были изна- чально нанесены на скалу в том виде, как представ- лены сейчас, то третья фигура, скорее всего, появи- лась после подновления или была сильно изменена, так как она прорезана по тем контурам изображений, которые смог увидеть «художник-реставратор». Так, острым предметом он прорезал линии головы лося, которой просто не заметил [Окладников, Мартынов, с. 98, рис. 186]. В результате это антропоморфное изображение существенно отличается от первых двух и не выглядит столь гармоничным (рис. III–3-5). В той же технике были подновлены и другие рисун- ки с плоскостей 3, 4 и 8 памятника. В отличие от вышеописанных, они остались более близкими к своим оригиналам, хотя у некоторых изображений лосей с плоскости 8 линии штриховки туловища прорезаны небрежно: они выходят за контуры туло- вища (рис. I–1, 2), у одной фигуры – линии проре-
0 10 см
31
2
4 5
89
Рис. IV. Фигура так называемого «солнечного оленя» с плоскости № 3 Томской писаницы: 1 – (по: Окладников, Мартынов); 2 – прорисовка 2008 года.
заны по поверхности «утраты», которая образова- лась уже после нанесения древнего изображения (рис. I–3).
Когда же были выполнены эти подновления? По имеющимся материалам можно попытаться сравнить те изображения, которые были изменены в резуль- тате этого подновления. Это, например, изображе- ния антропоморфной фигуры и так называемого «солнечного оленя» с плоскости 3 (рис. II; III–3; IV). Естественно, самую объективную картину дают фо- тографии. Наиболее ранние из них были выполнены в конце XIX – начале ХХ вв. На этих фотографиях хорошо видно, что древние рисунки на нижней плоскости 3 уже подновлены (рис. III–4; V) [Овчин-
1
2
ников, 1910; Миклашевич, Ожередов, 2008; Ожере- дов, Миклашевич, 2011]. То есть это было сделано явно не в середине или в конце ХХ века, а гораздо раньше.
Теперь проанализируем зарисовки, сделанные разными исследователями в разное время. В 1831 г. по просьбе Г. И. Спасского неизвестным автором был сделан рисунок Томской писаницы [Ковтун, 2011]. Это был явно не художник, древние петрогли- фы он зарисовал, как умел [Спасский, 1857, табл. III]. Тем не менее, он попытался показать их осо- бенности, благодаря чему мы можем идентифици- ровать некоторые из них. В левой части своего ри- сунка автор изобразил петроглифы плоскости 3 (по современной нумерации). Здесь мы узнаем фигуру хищника, лодку, фигуру лося, все туловище кото- рого заштриховано поперечными линиями, нижнюю часть антропоморфного персонажа с ромбовидным туловищем, сердцевидную личину (рис. VI). Также художник показал композицию из двух фигур лосей, развернутых друг навстречу другу. Одна – крупная и схематичная, которую А. П. Окладников и А. И. Мар- тынов называют «оленем с линиями над головой, которые сразу воспринимаются, как лучи сияния» [Окладников, Мартынов, 1972, с. 84, 88], другая – меньших размеров, расположенная справа над го- ловой «оленя». Еще правее автор зарисовки изобра- зил три «танцующие» антропоморфные фигуры, развернутые в профиль (рис. VI). То есть в 1831 г. древние петроглифы уже были подновлены с по- мощью глубоких прорезанных линий, изменивших первоначальный облик некоторых изображений.
Еще одна зарисовка Томской писаницы, недавно введенная в научный оборот, принадлежит шихмей- стеру И. Смирнову [Ожередов, Ковтун, 2010; Ожере- дов, 2011]. По большому счету, рисунок Смирнова увидел свет намного раньше, в 1818 г. – он был опу- бликован Г. И. Спасским [1818], но Григорий Ивано- вич выдает его в публикации за свой [Ожередов, Ковтун, 2010; Ожередов, 2011]. Конечно, рисунок Смирнова трудно назвать до- стоверным источником для изучения петроглифов. Особенно забавным выглядит фигура лося в муж- ском головном уборе в виде цилиндра [Ожередов, 2011, рис. 1; 11]. Но все же автор попытался пере- дать характерные особенности изображений, кото- рые смог увидеть. В левой нижней части его зари- совки показаны петроглифы плоскости 3 (по совре- менной нумерации). На наш взгляд, даже при таком неумелом воспроизведении рисунков Смирновым, некоторые из них вполне узнаваемы. Это, фактиче- ски, те же изображения, которые смогли увидеть и другие авторы зарисовок памятника в XVIII–XIX вв.: 90
хищник с лодкой, два (а не три) антропоморфных су- щества с птичьими признаками, показанных в про- филь, личина и еще несколько изображений [Ожере- дов, 2011, рис. 12].
Самая крупная фигура на этой плоскости у Смир- нова выглядит так же, как и основная масса изобра- жений памятника, то есть лосей. У этой фигуры, как и у других лосей, И. Смирнов в области ноздрей очертил петлю, вероятно, попытавшись таким обра- зом передать своеобразную манеру изображения
верхней губы животного, характерную для петрог- лифов этого стиля [Ожередов, 2011, рис. 12]. У дан- ной фигуры он показал заштрихованную шею, рядом с ней разместил еще одну фигурку лося, разверну- того навстречу. Никакого «солнечного оленя» на за- рисовке Смирнова нет (рис. VII).
Нет такой фигуры и на более ранних графических копиях писаницы. Еще один рисунок Томской писаницы был сделан в 1735 г. художником Беркганом, участником экспе-
Рис. VI. Изображения с плоскости № 3 Томской писаницы по Спасскому.
Рис. VIII. Изображения с плоскости № 3 Томской писаницы на рисунке Беркгана.
Рис. VII. Изображения с плоскости № 3 Томской писаницы на рисунке Смирнова (по: Ожередов)
Рис. V. Изображения с плоскости № 3 Томской писаницы по Овчинникову.
91
диции Г. Ф. Миллера [Ковтун, Русакова, 2012]. Из всех художественных копий памятника эта наиболее полно и ближе всего к оригиналу представляет древ- ние петроглифы. У Беркгана, который детально ото- бразил некоторые фигуры животных и людей, на плоскости 3 (современная нумерация) зарисована композиция из двух лосей, развернутых навстречу друг другу. Левая фигура показана лишь частично: лосиная голова, заштрихованная шея, линии над го- ловой, похожие на лосиные рога (рис. VIII). Это изображение расположено у Беркгана на том месте, где сейчас находится фигура так называемого «сол- нечного оленя». При этом никакого «солнечного оленя» на рисунке Беркгана нет. Между тем это изо- бражение является самым крупным и самым замет- ным на плоскости. Это хорошо видно сегодня, то же подтверждает и рисунок 1831 г., опубликованный Г. И. Спасским. Вряд ли эту фигуру не заметили бы и другие авторы зарисовок – Беркган и Смирнов. Кро- ме того, у Беркгана на зарисовке так же, как и у Смир- нова, показаны лишь две профильные антропоморф- ные фигуры с птичьими чертами, а не три (рис. VIII).
То есть на более ранних художественных копиях петроглифов Томской писаницы следов подновле- ния, изменивших древние фигуры плоскости 3, не обнаружено. Таким образом, можно предположить, что подновление петроглифов этой плоскости, и, вероятно, других нижних плоскостей памятника укладывается в хронологический отрезок между концом XVIII – началом XIX века (рисунок ших- мейстера Смирнова) и 1831 годом, когда на рисунке, выполненном по заказу Г. И. Спасского, появляются изображения «солнечного оленя» и третьей про- фильной антропоморфной фигуры с птичьими чер- тами. Интересен тот факт, что оба эти рисунка – и Смирнова, и неизвестного автора, опубликовал Г. И. Спасский, даже не сравнив их. Конечно, мы высказали лишь свое предположе- ние относительно подновленных фигур. В сущест- вующей ситуации нельзя давать однозначных оце- нок, ведь описанные зарисовки памятника отражают субъективный взгляд их авторов. Но можно сделать по крайней мере два вывода. Первый – древние ри- сунки на нижних плоскостях памятника были под- новлены и частично искажены не нынешним поколе- нием исследователей, а гораздо раньше. И второй – на наш взгляд, такое подновление могло быть сде- лано только человеком, который не был знаком с древними традициями нанесения рисунков, а лишь обвел линии, которые смог разглядеть. Это могли сделать и русские, живущие в этих краях с конца XVI в., и кто-то из исследователей, побывавших на писанице в конце XVIII – начале XIX в., или пред- ставители местного населения, которые, без сомне- ния, знали о существовании этого яркого памятника древнего наскального искусства.
Библиография
Зоткина Л. В. Некоторые результаты экспериментально-трасологического изучения петроглифов (по материалам Томской писаницы) // Вестник НГУ. Серия: История, филология. Т. 9. Вып. 5: Археология и этнография. – Ново- сибирск, 2010.
Ковтун И. В. Письмагора: четыре столетия вокруг памятника. История открытия и исследований: 1630–1956 гг. // Наскальное искусство в современном обществе. К 290-летию научного открытия Томской писаницы. Т. 1. – Кеме- рово, 2011.
Ковтун И. В., Русакова И. Д. Рисунок Томской писаницы И. Х. Беркгана // Материалы научной сессии Института экологии человека СО РАН. 2012 г. – Кемерово, 2012.
Миклашевич Е. А. К изучению техники нанесения изображений Томской писаницы // Историко-культурное насле-
дие Кузбасса. Вып. III. – Кемерово, 2011. Миклашевич Е. А., Ожередов Ю. И. Фотографии сибирских писаниц в наследии А. В. Адрианова // Тропою тыся-
челетий. – Кемерово, 2008. Ожередов Ю. И. Томская писаница унтер-шихмейстера Ивана Смирнова // Наскальное искусство в современном обществе. К 290-летию научного открытия Томской писаницы. Т. 1. – Кемерово, 2011.
Ожередов Ю. И., Ковтун И. В. «Описание камня называемого Писаного» Ивана Смирнова // Культура как систе-
ма в историческом контексте: Опыт Западно-Сибирских археолого-этнографических совещаний. – Томск, 2010.
Ожередов Ю. И., Миклашевич Е. А. Томская писаница на фотографиях начала ХХ в. из Музея археологии и этно-
графии Сибири Томского государственного университета // Наскальное искусство в современном обществе. К 290-летию научного открытия Томской писаницы. Т. 1. – Кемерово, 2011.
Окладников А. П., Мартынов А. И. Сокровища томских писаниц. – М., 1972.
Спасский Г. О древних сибирских начертаниях и надписях // Сибирский вестник, издаваемый Григорием Спас-
ским. Часть первая. – СПб., 1818. Спасский Г. О достопримечательнейших памятниках сибирских древностей и сходстве некоторых из них с вели-
корусскими // Записки Императорскаго Русскаго Географическаго общества. Книжка XII. – СПб., 1857. Эрдниев У. Э. Наскальные рисунки у деревни Усть-Писаной // Природа. № 6. 1956.
92
Археология Южной Сибири. К 80-летию А. И. Мартынова. Вып. 26. – Кемерово, 2013
В. Е. Медведев
Институт археологии СО РАН, Новосибирск
АМУРО-УССУРИЙСКИЕ НАСКАЛЬНЫЕ ИЗОБРАЖЕНИЯ:
СОВРЕМЕННОЕ СОСТОЯНИЕ И НЕКОТОРЫЕ ПРОБЛЕМЫ
С учетом первого упоминания в литературе на- скальных рисунков на берегу р. Уссури в начале вто- рой половины XIX в. [Маак, 1861], история перво- начального обследования, а затем изучения их в до- лине Нижнего Амура и Приуссурья насчитывает чуть более 150 лет. За этот период были попытки ин- тересовавшихся прошлым Дальнего Востока распо- знать петроглифы, оставленные древними его обита- телями. Общепризнанными являются исследования А. П. Окладникова, осуществившего в третьей чет- верти прошлого века полное изучение всех извест- ных в то время наскальных изображений в данном регионе [Окладников, 1971]. Им была также деталь- но освещена история их исследования, информа- цией о которой до настоящего времени пользуются все, кто в той или иной степени обращается к памят- никам древнего искусства Амуро-Уссурийского бас- сейна [Там же, с. 5–16].
Автору этих строк на протяжении более сорока лет довелось многократно бывать почти на всех рас- сматриваемых в данном случае объектах наскаль- ного искусства (петроглифах). Мое повествование построено не только на имеющихся научных публи- кациях, но и на результатах собственных наблюде- ний и обследований памятников художественного творчества населения древности и средневековья юга российского Дальнего Востока.
В настоящее время в интересующем нас регионе известно шесть памятников с наскальными рисун- ками, пять из которых на реках Амур, Уссури и ее притоке Кие получили широкую известность благо- даря исследованиям А. П. Окладникова, а шестой, на р. Сукпай, был открыт несколько позже и изучен сравнительно скромнее первых. Все пункты с на- скальными изображениями располагаются на правых берегах указанных рек (рис. I).
Петроглифы Сакачи-Аляна и Малышева. Это мес-
тонахождение древних и средневековых рисунков является наиболее крупным среди памятников с на- скальными изображениями на Дальнем Востоке.Пет- роглифы выполнены на глыбах базальта различных размеров, нагроможденных и рассеянных хаотично более чем на 5-километровой полосе амурского бе- рега от нижней окраины с. Сакачи-Алян до верхней оконечности находящегося выше по реке с. Малы- шева. Древние сакачи-алянские петроглифы отно- сятся к категории многосюжетных. На каменных глыбах изображены различные по форме и внутрен- нему орнаментальному оформлению личины (маски), звери, змеи, антропоморфные существа, лодки, пти- цы, а также разнообразные лунки (ямки) и концен- трические круги. Из-за ряда объективных причин (пагубное влияние Амура, аморфность многих изо- бражений и др.) общее количество петроглифов оп- ределить весьма трудно, поэтому подсчет их был сделан приблизительный [Окладников, 1971, с. 76]. Не принимая во внимание лунки и круги, скорее все- го, не относящиеся к парциальным личинам, количе- ство рисунков можно определить в пределах двухсот. С учетом же лунок и кругов, древних изображений насчитывается более трехсот. (Средневековые рисун- ки, имеющиеся на скалах у названных сел, здесь не учитываются.) Необходимо заметить, что часть кам- ней с петроглифами у с. Малышево отыскать сейчас уже невозможно, поскольку при строительстве круп- ного производственного здания в середине 1980-х гг. они были замыты многометровым слоем песка.
Исследования автора различных, в т. ч. петрогли- фических памятников, а также литературные источ- ники позволили сделать вывод о существовании в неолитическое время в долине нижнего Амура не менее четырех культовых центров, включая Сакачи- Алянско-Гасинский [Медведев, 2005]. Среди этих центров важнейшее место занимают петроглифы Сакачи-Аляна, наиболее насыщенные информацией о древнем человеке и его окружении. Рядом с петро- глифами, главным образом на утесе Гася между се- ами Сакачи-Алян и Малышево, проводились широ- кие раскопки, в процессе которых были получены уникальные материалы, свидетельствующие о созда- нии населением эпохи неолита этого региона раз- личных святилищ, в том числе «домашних», являю- щихся составными частями культовых центров – не- отъемлемых объектов его духовной культуры.
Работа выполнена в рамках Программы фундаментальных исследований Президиума РАН № 33, проект «Общее и особенное в развитии культур древности и средневековья на Дальнем Востоке»
93
Рис. I. План-схема наскальных рисунков Амуро-Уссурийского региона:
1 – Сакачи-Алянско-Гасинский культовый центр; 2 – Калиновка; 3 – Май; 4 – Шереметьево; 5 – Кия (Чёртово Плёсо); 6 – Сукпай.
Имеющиеся в настоящее время сведения позво- ляют вникнуть в религиозно-мифологическую суть представлений создателей культовых центров, вклю- чающих иконографические памятники-петроглифы, росписи, барельефы на предметах утвари, скульптур- ные изображения животных, птиц, зооантропоморф- ных существ. Эти материалы дают возможность уви- деть предметное воплощение наскальных рисунков – скульптур почитаемых древними людьми зверей, рыб, птиц, рептилий, мифических существ, а также получить представление о тех, кто совершал в куль- товых местах на берегах Амура преимущественно в IV – первой пол. II тыс. до н. э. ритуалы, основанные на религиозно-мифологических традициях.
Надо заметить, что количество художественных сюжетов на каменных глыбах Сакачи-Аляна несрав- ненно больше, чем со скульптурных образов, поэто- му будет нагляднее прямое сопоставление послед- них с отдельными конкретными рисунками. В част- ности, своеобразен образ мужчины (фаллос) и жен- щины (голова, вульва) т. е. человека. Он присутст- вует во всех каменных и глиняных скульптурах, най- денных при раскопках поселения Гася, а также на о. Сучу [Медведев, 2001, рис. 7–2-4; 8–2; 9]. Наибо-
лее стилистически близкое изображение имеется на 31-м камне Сакачи-Аляна (по описанию А. П. Оклад- никова [1971, с. 28, 78; табл. 40]). Это, как сказано в тексте, личина в виде длинного узкого овала, глаза – скошенные овалы, рот тоже овальный, слегка дуго- образный, верхушка головы вытянута в виде высо- кой шапки, сплошь покрытой углами остриями вниз. Изображение названо уникальной личиной.
В описании отражено все абсолютно верно. Дей- ствительно, такое изображение всего одно среди всех амурских петроглифов. Это изображение фал- лоса с конусообразно вытянутой головкой, выбитое в манере, характерной для скульптурных образов (рис. II–1). Схематично показано лицо женщины, очертание рта передано в состоянии улыбки. Види- мо, для усиления женского образа верхняя часть головы – фаллическая прическа (как у глиняных и каменных скульптур), названная А. П. Окладнико- вым «высокой шапкой», покрыта пятью углами – характерными женскими символами, известными с эпохи палеолита.
На 63-м сакачи-алянском камне выбито много раз опубликованное изображение лося (рис. II–2). Пред-
полагается, что фигура в виде ракетки на шее лося – пищевод, четыре вертикальные параллельные дуги в средней части туловища – ребра, над которыми расположены два спиральных завитка – почки, пе- чень, селезенка, три концентрических окружности с круглым пятном в центре, находящееся в задней части туловища лося – кишечник [Окладников, 1971, с. 36; табл. 72, 1]. Исходя из сравнительного анализа опубликованных изображений лося и собственных наблюдений, можно предложить следующую интер- претацию орнаментальных элементов внутреннего пространства фигуры животного. «Параллельные дуги» – это, возможно, действительно стилизован- ные ребра. Все остальное можно отнести к условно- символической форме передачи сложного полисе- мантического образа. «Ракетку» есть основание счи- тать изображением вульвы, обозначенной удлинен- 3
4
5
0 80 км
2
1
6
94
ным овалом с линзовидным углублением посере- дине. Над вульвой выбита конусообразная фигура – фаллос. (Возможно, еще один фаллос показан в ниж- ней части живота.) Спиральные завитки над ребра- ми следует отождествлять со змеями. Концентриче- ские окружности с углублением в центре хорошо увя- зываются с широко распространенной солярной сим- воликой. Между первым (от центра) и вторым кру- гом выбита небольшая круглая лунка. Еще одна ми- ниатюрная лунка – между вторым и третьим кругами. Следовательно, внутри контурного изображения ло- ся, помимо схематических ребер, показаны солнце, женщина (вульва), две змеи и мужчина (фаллос).
Еще один сложный сюжет сакачи-алянских пет- роглифов также связан с образом лося. Изображение абстрактное, но оно весьма выразительное (рис. II–3). На камне изображен лось, перевернутый вверх но- гами. Голова зверя узкая, с рогами в виде двух стер- жней. Ноги короткие, изогнутые, задняя откинута далеко назад. Пространство внутри фигуры заполне- но четырьмя изображениями концентрических ок- ружностей с лунками в центре. Под двумя из них в средней части фигуры – семь коротких вертикаль- ных или слегка изогнутых в сторону головы лося полосок-столбиков. Петроглиф рассматривается в данном случае для сравнения с предыдущим сюже- том, в основе которого лежит фигура лося. В обоих случаях изображены именно лоси (с рогами), а не безрогие лосихи. Внутри обеих фигур показаны кон- центрические окружности – солярные символы. На этом сходство изображений заканчивается. Если в первом случае у лося в нижней половине централь- ной его части показаны стилизованные ребра, то во втором – на этом же месте выбиты семь условно обозначенных гребцов (душ умерших), располагаю- щихся в лодке, покоящейся на концентрических ок- ружностях. Примечательна сама фигура лося. Она удлиненная, горб едва выделен, шея короткая, рога и две ноги показаны условно. Существенно, что в очер- таниях передней ноги можно видеть изображение головы зверя (лося?).
Безусловно, представляется важным, что у неко- торых сакачи-алянских лодок, выбитых на камнях, высокий нос передан в форме головы лося (рис. II–
4, 5). Принципиальным является то, что эти головы изображены нижней частью вверх – звери как бы располагаются на спине, а рядом с некоторыми лод- ками выбиты концентрические окружности [Оклад- ников, 1971, табл. 102, 2]. То есть, на этих рисунках изображено все то же, что и на рис. II–3, только в иной, более упрощенной манере.
Изображения лодок-лосей хорошо известны в евразийской петроглифике. Есть они и в Сибири, в частности, на Томской писанице. С позиций трак- товки сакачи-алянского петроглифа, весьма интерес- ными представляются изображения на указанном памятнике некоторых лодок в виде туловища лося, сочетающие в себе, как отмечают А. И. Мартынов и А. П. Окладников, лодку и животное [1972, с. 231; рис. 134].
Как видно даже из краткого сопоставления най- денных в последние 20–30 лет ископаемых предме- тов искусства и культа с отдельными петроглифиче- скими сюжетами, выясняется полисемантический по своей сути характер последних. Можно надеяться, что будущие разыскания в пределах Сакачи-Алянско- Гасинского культового центра принесут новые, воз- можно, до этого неизвестные образцы религиозно-
мифологического творчества неолитических обита- телей Приамурья. Впрочем, даже сравнительно не- давние обследования базальтовых валунов с петро- глифами на нижней окраине Сакачи-Аляна показали, что многие из них, видимо, во время ледохода на реке смещены с прежних мест и на них зафиксиро- ваны новые рисунки. Около десяти лет назад камни с неотмеченными прежде изображениями выявлены неподалеку от утеса Гася при низкой воде в Амуре. Среди рисунков в основном изображения масок-
личин, есть петроглиф, в котором угадывается фи- гура лося [Ласкин, Дыминский, 2006].
Главнейшей проблемой петроглифов Сакачи-
Алянско-Гасинского культового центра, как, впро-
чем, почти всех остальных памятников наскального Рис. II. Полисемантические петроглифы Сакачи-Аляна:
1 – фаллос (мужчина) и женщина; 2 – лось, жен- щина (вульва в области шеи), мужчина (фаллос над вульвой), солнце (концентрические круги с круглым углублением в центре) и змеи (спирали вверху); 3 – лось, четыре солнца (концентриче- ские круги с углублениями в центре) и лодка с семью «гребцами» (душами умерших) [по: Оклад- ников, 1971]. Масштаб различен.
3
4 5
2
1
95
искусства рассматриваемого ареала, является про- блема их сохранения и, по возможности, использо- вания. Особенно страдают от природных сил и ант- ропогенных воздействий петроглифы Сакачи-Аляна- Малышева. Справедливости ради надо заметить, что ученые и общественность много раз обращались к властям различных уровней с призывом организа- ции бережного, цивилизованного обращения к тыся- челетним творениям человека. Предпринимались по- пытки создания в Сакачи-Аляне природно-историче- ского заказника, была разработана также «Концепция эко-культурного и научного центра Сакачи-Алян» и другое. Но все это, как уже приходилось мне писать, так и осталось на бумаге [Медведев, 2011]. Можно согласиться с А. И. Мартыновым, когда он сетует относительно отсутствия в современном российском обществе системы отношения к памятникам наскаль- ного искусства – части культурного наследия. Дей- ствительно, отношение «к этим памятникам можно охарактеризовать в пределах от варварско-разруши- тельного до безразличного». И в этом виновато не только общество [Мартынов, 2011, с. 170]. С конца XIX в. несколько раз упоминался в лите- ратуре и кратко описывался камень с древними ри- сунками, находившийся ниже по Амуру, ориентиро- вочно в 600 км от Сакачи-Аляна, в с. Калиновка. Пол-
ной публикации сделанных на ней изображений не было практически до выхода в свет монографии А. П. Окладникова [1971], который в 1968 г. с отря- дом исследователей полностью скопировал и де- тально изучил этот предельно компактный памятник наскального искусства. На оторвавшейся от скалы глыбе изображены две группы лодок (по шесть штук в каждой) с людьми, обозначенными в виде верти- кальных полосок от 5 до 34 в каждой лодке. Между лодками глубокими желобками вырезаны три личи- ны (маски) – две яйцевидно-овальной и одна трапе- циевидно-вытянутой формы. По степени сохранно- сти и стилистике предполагается, что изображения на одиноком камне в Калиновке в целом близки сакачи-алянским неолитическим петроглифам, хотя некоторые из них, прежде всего трапециевидно-
вытянутая личина, могут быть датированы эпохой палеометалла.
Автору довелось в Калиновке участвовать в каль- кировании рисунков и в других работах упомяну- того выше отряда. Была возможность у меня осма- тривать петроглифическую композицию на одино- ком массивном камне, принесенном когда-то, види- мо, во время сильного половодья на Амуре, и нес- колько позже. Трудно было представить тогда, что, казалось бы, вросший основательно в песчаное дно реки в 2–3 м от края воды каменный монолит вдруг
куда-то бесследно исчезнет. Однако это произошло. Известие об этом получил недавно от А. Р. Ласкина. Что стало причиной исчезновения памятника на- скального искусства – можно лишь гадать. Унесен ли во время мощного весеннего ледохода в амурские глубины или стал жертвой оригинального «люби- теля древностей», присмотревшего петроглифиче- ский камень и прибравший его к рукам для украше-
ния своего драгоценного поместья. Случай с камнем из Калиновки – один из примеров беззащитности объектов историко-культурного наследия.
Следующий памятник на Амуре с наскальными изображениями находится в безлюдной местности, обозначенной на картах как урочище Май, примерно в 3 км ниже по реке от бывшего уже теперь с. Аури (ближайшее в наше время выше по Амуру – село Булава). Рисунки занимают гладкие отвесные плос- кости береговых невысоких террасовидных скал и сгруппированы в нескольких местах. Терраса до- вольно просторная, в пониженных ее местах, в осо- бенности в нижней по Амуру части, где она посте- пенно переходит в низкую заболоченную лощину, которую пересекает протока Майская, соединяющая Амур с оз. Иркутским, сохранились следы жилищ- ных западин различного времени. На размытых участках берега нами были собраны каменные изде- лия и керамика неолитического и более позднего периодов. Общее количество рисунков, выполнен- ных резной техникой металлическим орудием, ис- числялось десятками (не менее 70). Наиболее выра- зительные изображения лошадей (в т. ч. в динамике, оседланные и с наездниками), а также оленей и дру- гих животных, таежных птиц, лодок. Есть орнамен- тальные геометрические сюжеты в виде поясов, за- полненных нарезками-уголками, как на станковых сосудах чжурчжэньской культуры, символы плодо- родия и др.
А. П. Окладников относил основную группу рисун- ков к средневековому времени (не ранее VIII–X вв.) и связывал их с проникшими в долину Амура бродя- чими таежными оленеводами. Отдельные рисунки могли быть оставлены значительно позже, вплоть до этнографического времени [1971, с. 128–130]. В. А. Де- рюгин высказал мнение, что Майские писаницы мо- гут быть связаны со средневековой тэбахской куль- турой [2003, с. 305–307]. Вряд ли наскальные ри- сунки в урочище Май, представляющее собой, на мой взгляд, довольно длительное время функциони- ровавшее святилище, имеют отношение к не так дав- но выделенной в приустьевой части Амура тэбах- ской культуре. Выполненные в различной манере изображения – от схематично-стилизованных до реа- листических, – создавались на протяжении длитель- 96
ного времени пришельцами как из таежных северо-
западных районов, так и из относительно южных, располагавшихся выше по Амуру.
Майский памятник, судя по всему, самый поздний из всех известных в регионе писаниц, из-за своей сравнительной удаленности от больших населенных пунктов и Хабаровска после 1968 г. практически не был объектом внимания археологов, занимающихся наскальным искусством. Рисункам необходимо уде- лить внимание, провести новое обследование и уста- новить степень их сохранности. Может выясниться, что они нуждаются в спасении, поскольку еще во время калькирования более сорока лет назад неко- торые рисунки были кем-то умышленно варварски сколоты со скалы.
Петроглифы на р. Уссури расположены в 3–4 км от с. Шереметьево ниже по реке на трех отдельных береговых скалах. Среди древних петроглифов Амуро- Уссурийского ареала Шереметьевские изображения количественно уступают только Сакачи-Алянским, а по стилю и количеству показанных образов весьма близких им. Основное место среди изображений за- нимают показанные выбитыми желобками различ- ные по форме и орнаментальному оформлению нео- литические личины (маски). Имеются водоплаваю- щие птицы, змеи, лось, кабан, олень, лодки с «греб- цами». Выделяется группа зафиксированных сред- невековых рисунков (лошадь (?), антропоморфные фигуры, черепаха).
После полной публикации выявленных на ска- лах и некоторых одиноких валунах рисунков [Оклад- ников, 1971, с. 52–59; табл. 117–131; 185–193] часть из них, по наблюдениям автора, в конце 1980-х гг. и позже была утрачена в результате обвала одной из скальных плоскостей. Процесс разрушения трещино- ватых поверхностей скал с писаницами будет, судя по ситуации, продолжаться и дальше. В то же время есть надежда, что количество зарегистрированных шереметьевских рисунков со временем будет посте- пенно возрастать. Данное предположение основы- вается на обнаружении на памятнике в последние 10–15 лет несколько неизвестных ранее петрогли- фов [Ласкин, 2012, фото 2; 3].
Шереметьевские наскальные изображения, ря- дом с которыми находятся остатки поселений в виде жилищных западин неолитического и более позд- него времени, а также средневековое (раннечжурч- жэньское) городище, в совокупности следует счи- тать культовым центром древних и средневековых обитателей Приуссурья. Будущие исследования этого центра комплекса памятников помогут узнать новое об этом пока еще слабо изученном районе.
Следующим местом размещения наскальных ри- сунков является берег р. Кия, правого притока Уссу-
ри, примерно в 9 км к востоку от пос. Переяславка. Они занимают часть цокольного скалистого массива берега реки в местности Чёртово Плёсо. Отмечен- ные в 1966 г. в печати петроглифы, были детально изучены и опубликованы [Окладников, 1971, с. 60– 62;, табл. 132–136; 194–196]. Установлено, что часть изображений уничтожена в наше время преимущест- венно в результате стрельбы по ним из огнестрель- ного оружия. Из сохранившихся тринадцати рисун- ков большинство представлено личинами (масками), два – птицами, по одному – частью фигуры лося и туловищем животного. Есть два неопределенных изображения. Все они показаны выбивкой и сюжетно- стилистически, в целом, соответствуют неолитиче- ским петроглифам Амура и Уссури, рассмотренным выше. Лишь один рисунок лодки с семью вертикаль- ными штрихами – «гребцами» выполнен красной краской в более позднее время, скорее всего, в ран- нем железном веке.
В непосредственной близости от петроглифов, в том числе прямо над скалой, нами в 2010 г. выявле- ны и обследованы группы поселений, включающих в себя почти 30 жилищных ям-западин. Найденная керамика малышевской культуры позволяет отнести основную часть петроглифов к среднему неолиту (IV тыс. до н. э.). Отдельные рисунки могли быть выбиты в позднем неолите (вознесеновская культу- ра). Писаницы и жилища составляют вместе святи- лище, сформировавшееся в неолитическое время и существовавшее позже в эпоху металла. При осмот- ре рисунков свежих повреждений не выявлено. Од- нако легкодоступный живописный берег Кии, посто- янно притягивающий к себе рыбаков и охотников, не всегда аккуратно относящихся к остаткам древ- ностей, должен находиться под контролем соот- ветствующих охранных органов.
Шестой, последний из известных в настоящее время пунктов с писаницами в регионе, находится на р. Сукпай, левом притоке р. Хор, впадающей в Ус-
сури. Первым в 1978 г. ее исследовал В. И. Дьяков, снял копии и обстоятельно охарактеризовал компакт- ную композицию, состоящую из трех объединенных общей идеей небольших групп силуэтных рисунков, выполненных на гранитной скале красно-бурой крас- кой (охрой) [Дьяков, 1978а, с. 31–32; 1978б, с. 125– 130]. Группы изображений располагаются в три яру- са, при этом верхний из них примерно в 3,5 м от уровня реки. В первом ярусе показана лодка с во- семью «гребцами», ниже лодки – всадник верхом на неопределенном животном (лошадь, олень, лось?). Ниже, во втором ярусе, изображены две антропо- морфные фигуры (у одной из них на голове обозна- чены выступы-рога), лодка с «гребцами» и всадник на лошади. В третий (нижний) ярус входят 4 антро- 97
поморфные фигуры, на голове которых видны не- большие выступы. Изображения связываются с из- вестными шаманскими религиозными представле- ниями о существовании трех миров – верхнего, сред- него и нижнего, это, в целом, соответствует показан- ному на скале. Предложенная датировка рисунков – сер. I тыс. до н. э. – сер. I тыс. н. э. [Дьяков, 1978а] – выглядит растянутой за счет заметного удревнения. Пожалуй, наиболее близкие аналогии фигурам ша- мана с рогатыми головными уборами имеются в ма- териалах чжурчжэньской культуры конца I – начала II тыс. н. э. [The treasures…, fig. 253]. Хотя не исклю- чено, что отдельные сукпайские изображения могут относиться к более раннему времени.
Спустя почти 20 лет после первого обследова- ния, Сукпайскую писаницу вновь скопировал и нес- колько уточнил А. М. Шиповалов [1999, с. 194–200] (рис. III). Указано, что место, где находятся рисунки, у местных удэгейцев считается священным и они по- сещают его для совершения религиозных обрядов. Выяснилось также, что писаница медленно, но посто- янно разрушается, прежде всего, под воздействием реки [Там же, с. 194, 200]. Долгое время, вплоть до 60-х гг. прошлого века считалось, что на территории интересующего нас географического ареала есть лишь четыре памятника наскального искусства. Все они расположены на берегах двух крупных рек – Амура и Уссури. Писаницы эти без особого труда доступны не только исследователям древностей, но и всем, кто пребывает поблизости от них, путешествуя по названным рекам. В иной ситуации находятся Ки- инские и особенно Сукпайские петроглифы, доволь- но далеко отстоящие от крупных водных артерий. Это, конечно, главная причина их более позднего от- крытия. Нельзя исключать вероятности, что в буду- щем, возможно, не особенно отдаленном, может поя- виться информация о выявлении новых писаниц в таежных районах Нижнего Приамурья и Приуссурья. И все же поиск неизвестных нам произведений на- скальной живописи вряд ли следует сейчас относить к числу приоритетных. Основная задача нашего вре- мени – сохранение имеющихся шедевров прошлого.
Рис. III. Схематический план Сукпайской писаницы [по: Шиповалов, 1999].
ярус № 1
ярус № 3
ярус № 2
0 30 м
98
Библиография
Дерюгин В. А. Изображения на керамических плитках в тэбахской культуре // Археология и социально-культурная антропология Дальнего Востока и сопредельных территорий. Третья Междунар. конф. «Россия и Китай на даль- невосточных рубежах». – Благовещенск, 2003.
Дьяков В. И. Сукпайская писаница // Археологические материалы по древней истории Дальнего Востока СССР. – Владивосток, 1978а.
Дьяков В. И. Древние художники Сихотэ-Алиня // Дальний Восток. № 6. 1978б. Ласкин А. Р. Исследования Шереметьевских петроглифов // Дальневосточно-сибирские древности: Сб. научн. тру-
дов, посв. 70-летию со дня рожд. В. Е. Медведева. – Новосибирск, 2012.
Ласкин А. Р., Дыминский С. А. Новые петроглифы Сакачи-Аляна // Пятые Гродековские чтения: Мат-лы межрегион. научн.-практ. конф. «Амур – дорога тысячелетий». Ч. I. – Хабаровск, 2006. Мартынов А. И. Современное общество и памятники наскального искусства // Мир наскального искусства. – М., 2005.
Медведев В. Е. Проблема истоков некоторых скульптурных и наскальных образов в первобытном искусстве юга Дальнего Востока и находки, относящиеся к осиповской культуре на Амуре // Археология, этнография и антропо- логия Евразии. № 4 (8). – Новосибирск, 2001. Медведев В. Е. Неолитические культовые центры в долине Амура // Археология, этнография и антропология Евра-
зии. № 4 (24). – Новосибирск, 2005. Медведев В. Е. Из истории организационно-охранных мероприятий на петроглифах Сакачи-Аляна // Наскальное искусство в современном обществе. К 290-летию научного открытия Томской писаницы. Мат-лы Междунар. научн. конф. Т. 1. – Кемерово, 2011.
Мичи Р. К. Путешествие по долине р. Уссури, часть первая. – СПб., 1861.
Окладников А. П. Петроглифы нижнего Амура. – Л., 1971.
Окладников А. П., Мартынов А. И. Сокровища Томских писаниц: Наскальные рисунки эпохи неолита и бронзы. – М., 1972.
Шиповалов А. М. Наскальные изображения на р. Сукпай // Традиционная культура Востока Азии. Вып. второй. – Благовещенск, 1999.
The treasures of Primorie and Priamurie. New results of Korea – Russian joint excavation. – Daejeon, 2006 (на рус. и кор. яз.).
99
Археология Южной Сибири. К 80-летию А. И. Мартынова. Вып. 26. – Кемерово, 2013
О. С. Советова, А. Н. Мухарева, И. В. Аболонкова
Кемеровский государственный университет, Кемерово
МЕСТОНАХОЖДЕНИЕ ТЕПСЕЙ I: ИСТОРИЯ ИЗУЧЕНИЯ И СОВРЕМЕННОЕ СОСТОЯНИЕ
На правом берегу Енисея в месте впадения в него р. Тубы, в Краснотуранском районе Красноярского края расположена двуглавая гора Тепсей (рис. I). Северо-восточный склон горы пологий. Западные, южные и юго-восточные склоны выходят к Тубе и Енисею, при этом крутые западный и юго-западный склоны, обращенные к Енисею, представляют собой почти отвесную каменную стену и с этой стороны практически неприступны (рис. II). Существует не-
сколько версий названий горы Тепсей (Тебсей) [Па- мятники древнетюркской письменности…, 2006, с. 322]: «отмеченная», «скала, покрытая рисунками, изображениями» и т. п. Некоторые из этих названий связаны с расшифровкой древнетюркских надписей, обнаруженных здесь специалистами в разные годы [Кызласов Л. Р., 1965; Кляшторный, 1976; Памятники древнетюркской письменности…, 2006; Кызласов И. Л., 1994; и др.]. Из одной из них, найденной в 1967 г., следует, что название горы – «узорчатая скала» [Кля- шторный, 1976, с. 68; Памятники древнетюркской письменности…, 2006, с. 323]. Это позволяет пред- положить, что она являлась культовым местом (свя- щенной горой) нескольких древнекыргызских родов (судя по разнообразию тамг), и сакральное значение ее было связано с культом героя-эпонима [Памятни- ки древнетюркской письменности…, 2006, с. 323]. В работе И. Л. Кызласова «Рунические письменно- сти Евразийских степей» [1994] приводятся тексты и переводы некоторых из надписей, обнаруженных в разных пунктах Тепсея и очень важных для пони- мания значения этой горы в жизни хакасов в эпоху средневековья. Имеющееся в одной из надписей на- звание Тепсея I переводится как «скала с изображе- ниями (писаница)» [1994, с. 186]. В другой указано название располагавшегося рядом дорожного пункта, носившего имя этой горы (Тепсея II) – «Тепсейская переправа», т. е. переправа у горы Тепсей
1
[Там же, с. 186]. На Тепсее IV обнаружена восхваляющая надпись – «Тепсейская переправа – благодатная пе- реправа». На былое обожествление горы указывает строка с Тепсея V – «С неба (исходящей) благостью обладающее божество Тепсей» [Там же, с. 187]. По мнению И. Л. Кызласова, «надписи типа Тепсей II, IV позволяют полагать, что содержание подобных надписей-названий проистекает из бытовавшего у средневековых хакасов обычая в каких-то случаях отмечать вырезанным текстом факт достижения того или иного места. По сути это путевые, дорожные отметки». «У строк типа Тепсей V и, по-видимому, Тепсей I, … можно предполагать несколько иное значение – связанное с религиозным почитанием этих священных гор. Однако последнее не исключа- ет возможности появления таких надписей в резуль- тате путешествий к ним паломников. И на Тепсей- ской, и на Сулекской скале выбиты личные тамги людей, происходивших из разных районов средневе- ковой Хакасии» [Там же, с. 188]. С. Г. Кляшторным расшифрованы надписи, которые подчеркивают особое значение данной местности, связанной с име- нем героя-эпонима Тебшей-Кичиг (Тепсей Млад- ший): «счастливый на Небе Тебшей, Небо!» [Памят- ники древнетюркской письменности…, 2006, с. 322, 323]. Д. Г. Савинов отмечает, что рядом с одной из надписей нанесено тамгообразное изображение гор- ного козла типа каганских тамг на р. Орхон в Монго- лии, совершенно не характерное для Минусинской котловины. Он оценивает его как очевидный знак сакрализации этой священной горы [Савинов, 2011, с. 50]. Отметим, что по мнению С. Г. Кляшторного, датировка надписей Тепсея – VIII–IХ вв. [Памятни- ки древнетюркской письменности…, 2006, с. 324].
Величественная гора Тепсей окутана множеством хакасских легенд и сказаний, и почитается (хотя по- рой и весьма своеобразно) до сих пор: у подножия
Работа выполнена при поддержке Министерства образования и науки Российской Федерации, соглашение 14.B37.21.0954
1
Благодарим И. Л. Кызласова, который пояснил, что до наполнения водохранилища (основной разлив был в 1969 г.) у Тепсея работали (и были весьма традиционными) две переправы: с левого берега Енисея через саму реку (сначала с использованием островов, затем через стрежень – на лодках и паромах местного, аборигенного, и промышленного, «русского» типа) и с пра- вого берега Енисея – через Тубу (Упсу). Через Енисей, вероятно, из р-на Красного Яра (2 км ниже Мохова по реке) на большой остров – затем через основную протоку на Усть-Тубу, к поселку, располагавшемуся под Тепсеем до затопления. Это согласует- ся с размещением наскальных надписей. Усть-Туба стояла практически против острова.
100
Рис. I. Расположение горы Тепсей.
вошли в научную литературу под названием Усть- Туба I–VI. Юго-западный и западный склоны скаль- ного массива, тяготеющие к енисейскому берегу и называемые Тепсеем, были разделены в свою очередь на четыре местонахождения: Тепсей I–IV, соответст- венно [Шер, 1980, с. 147]. В последующее время, при повторной публикации материалов в «Repertoire des Pétroglyphes d’Asie Centrale», приводятся сведе- ния еще об одном местонахождении – Тепсей V, от- крытом О. С. Советовой и локализованном в юго-
западной части горы Тепсей [Советова, 1987, с. 173– 176; Blednova et al., 1995, p. 32] (рис. III).
Не углубляясь в историю изучения петроглифов Тепсея, дадим лишь наиболее общие сведения об их исследовании. Известно, что первые сообщения о рисунках горы Тепсей были сделаны чиновником Главного управления Восточной Сибири г. Титовым, срисовавшим их в 1850 г. Рисунки были переданы Г. И. Спасскому, которые он впервые и опубликовалв статье «О достопримечательнейших памятниках сибирских древностей» [Спасский, 1857, с. 35]. Упо- минания об этой писанице имеются у П. С. Паласса, Н. И. Попова, А. В. Адрианова. В целом, можно констатировать, что изучение Тепсея было не очень успешным. Прибывший сюда в 1885 г. И. Т. Савенков изображений не нашел вовсе, та же участь постигла и Н. М. Мартьянова [Клеменц, 1888, л. 127]. И А. В. Адриановым эта писаница была исследована в 1904 и 1907 гг., но не полностью и стоит большой крест, который, как рассказывают местные жители, «был поставлен еще казаками», на вершине Тубинского склона расположен еще один крест белого цвета высотой чуть более двух метров. В одной из ниш в скальном массиве пункта Тепсей II нами был встречен подвешенный деревянный крест, сделанный из подручного материала. Существуют легенды о том, что на горе в замурованных пещерах хранятся несметные сокровища древних хакасских князей. По одному из сказаний, гора Тепсей – это окаменевшая девушка, которая несколько раз в день может поменять цвет как свое настроение, и др.
Известно, что Минусинский край издавна прив- лекал к себе исследователей – как профессионалов, так и любителей древности – своим необычайным обилием разнообразных древних памятников. Особо крупномасштабные работы развернулись здесь в связи со строительством Красноярской ГЭС, начиная с 1958 г. Одним из микрорайонов, в котором прово- дились активные работы Красноярской АЭ, был Теп- сейский археологический комплекс – терраса Енисея у подножия горы Тепсей [Грязнов, 1979, с. 3]. На этой узкой полосе надпойменной террасы, протя- женностью в 1 км, были обнаружены в 21 топогра- фическом пункте археологические памятники один- надцати исторических периодов, почти всех извест- ных на Енисее [Там же]. Этот микрорайон до настоя- щего времени остается чрезвычайно притягатель- ным для исследователей. Недавно были опублико- ваны удивительно точные рассуждения Д. Г. Сави- нова о его месте и роли на археологической карте Сибири [2011а, с. 48–53]. Автор высказывает точку зрения, что Тепсейский микрорайон, чрезвычайно насыщенный археологическими памятниками раз- личных исторических эпох, может считаться особой (сакральной?) территорией. Одной из разновидностей археологических объ- ектов этого микрорайона являются петроглифы. Они сосредоточены несколькими обособленными скопле- ниями на береговых утесах и во внутренних логах, на выходах девонского песчаника, тянущихся яру-
сами по склонам. Э. Б. Вадецкая в работе «Археоло-
гические памятники в степях Среднего Енисея» от- мечала, что «Тепсейскими» называют несколько больших и малых групп писаниц на западном и юж- ном склонах горы Тепсей на правом берегу Енисея и правом берегу р. Туба, от устья до Листвягово [Ва- децкая, 2986, с. 163]. В ходе наиболее полного обсле- дования в 1968 г. петроглифической группой Камен- ского отряда Красноярской АЭ под руководством Я. А. Шера здесь было выделено десять самостоя- тельных пунктов. Таким образом, южный и юго-
восточный склоны, тяготеющие к тубинскому берегу, 101
риановым, находится на западном склоне горы, на вы- соте 20 м над Енисеем, на стенах пещеры [Вадецкая, 1986, с. 163]. Каменский отряд Красноярской АЭ про- водил здесь работы в 1960-х гг. лишь по сокращенной программе, в силу стоящих перед ним конкретных задач обследования прибрежной территории [Шер, Рис. II. Общий вид горы Тепсей с юго-запада.
Рис. III. Расположение местонахождений Тепсей I, II, V и Усть-Туба I–VI на спутниковом снимке.
лишь примерно с 30-ти фигур были сделаны эстампа- жи. Большие трудности подстерегали исследователей рунических надписей, поскольку чтобы добраться до некоторых из них (в особенности скрытых в пеще- рах), необходимы были навыки альпинизма. Так, од- на из рунических надписей, обнаруженных А. В. Ад- 0 1000 м
102
1980, с. 146–148]. О петроглифах Тепсея II Я. А. Шер вообще писал, что «выразительных изображений здесь мало» [Шер, 1980, с. 148]. И, вероятно, пред- ставления о масштабе памятника были не совсем точны (так, в «АО 1967 г.» было отмечено, что поис- ки и копирование двух больших комплексов рисун- ков, расположенных на западном склоне горы Теп- сей (Тепсей I и II) закончены [Шер и др., 1968, с. 151, 152]). Несмотря на то, что и позднее петроглифы Теп- сея привлекали многих исследователей – судя по весьма скудным публикациям, здесь в разные годы и на разных участках работали Н. В. Леонтьев, Н. А. Бо- ковенко [Боковенко, Леонтьев, 1985], В. Ф. Капелько, Э. А. Севастьянова, И. Л. Кызласов [1994], А. Л. Заика, С. В. Панкова [2004] и др. – полной публикации на- скальных изображений этого памятника до сих пор нет (к сожалению, эта проблема касается не только Тепсея). Уже после затопления водохранилища на местонахождении в 1983–1984 гг. работал петрогли- фический отряд Южносибирской экспедиции КемГУ под руководством Б. Н. Пяткина, обследовавший внутренние лога Тепсея, верхние ярусы береговых его склонов, а также участок Усть-Тубы, находящий- ся над водой. Эти материалы, представленные мика- лентными копиями, в настоящее время хранятся в фондах музея «Археология, этнография и экология Сибири» КемГУ (коллекция № 39) [Каталог коллек- ций музея «Археология, этнография и экология Си- бири» КемГУ, 2008, с. 88]. По результатам этих ра- бот было написано несколько статей [Пяткин, Черня- ева, 1986, с. 89–98; Советова, 1987; 1995; Миклаше- вич, 2007]. В 1990-е работы проводились краснояр- скими исследователями [Cave art of the Middle Enisey, 2007, p. 118–121]. В 1992 г. на Тепсее I и II побывала группа российских (КемГУ) и французских ученых [Arts Asiatiques, 1993; Blednova et al., 1995]. Чаще всего исследователи ставили перед собой конкрет- ные задачи, связанные с их научным интересом, а не с полной документацией памятника. Тем не менее, своими публикациями они смогли ввести в научный оборот хотя бы часть материалов, в том числе неко- торые интересные композиции [Пяткин, Черняева, 1986; Советова, 1987; 1995; 2005; Blednova et al., 1995; Миклашевич, 2007, рис. 11; и др.] скопирова- ны и опубликованы обнаруженные рунические над- писи [Кызласов, 1994; Кляшторный, 1976] и таштык- ские гравированные рисунки [Панкова, 2004, с. 52–
60] (см. статью И. Л. Кызласова в данном сборнике). С течением времени помимо копирования рисунков, исследователи стали интересоваться и проблемами разрушения памятников наскального искусства, которые оказались в зоне затопления, в том числе Тепсея (поскольку с середины 1970-х гг. прибреж- ные плоскости Тепсея были затоплены). Стал про- водиться мониторинг плоскостей, обнажавшихся при низком уровне воды, а также тех, которые за- топлены не были, но оказались в зоне риска, так как в связи с изменением береговой линии над ними нависла угроза обрушения [Шер, 1980, с. 147; Сове- това, Миклашевич, 1998; Миклашевич, 2007, с. 28, 29; рис. 15].
Рисунки, обнаруженные в разных пунктах Теп- сея, разновременны: самые ранние выполнены в «минусинском» и «ангарском» стилях, значителен слой карасукских изображений, особенно выделя- ется мощный тагарский блок, выявлена и пополня- ется серия таштыкских гравированных рисунков, заметна явная прослойка петроглифов тюркского времени, имеют место хакасские изображения (к со- жалению, почти ежегодно появляются также и сов- ременные надписи и рисунки). Местонахождение Тепсей I – участок западного склона горы, непосредственно выходящий к берегу Енисея (рис. IV). В ходе работы Я. А. Шера в 1960-е гг. «здесь было зафиксировано 29 граней со 112 изобра- жениями животных, людей и знаков. Основная мас- са рисунков данного пункта расположена у подно- жия склона, иногда они «забираются выше», по ходу поднимающихся под острым углом карнизов-уступов, образованных выходами коренных залеганий. Ри- сунки разновременны, в основном – древние (эпоха бронзы и, возможно, раньше) [Шер, 1980, с. 148]. Помимо копирования наскальных изображений этого пункта, была проведена их индексация и фото- фиксация, составлена схема расположения плоско- стей (рис. V). Эти масштабные по своему объему работы были начаты в 1963 г., когда петроглифиче- ская группа Каменского отряда Красноярской экспе- диции предприняла первое обследование наскаль- ных рисунков на склонах горы Тепсей. Выявленные тогда комплексы были обозначены индексом «Т» с соответствующими номерами. И уже в следующем году была предпринята более подробная разведка, позволившая обнаружить новые комплексы и плос- кости с рисунками [Там же, с. 61]. Наиболее же пол- ное его обследование удалось осуществить только в 1968 г. [Там же, с. 147]. Прекрасного качества черно-белые фотографии петроглифов различных местонахождений памятника, а также полевой днев- ник 1968 г., содержащий подробные описания пет- роглифов, позднее были переданы Я. А. Шером в архив музея «Археология, этнография и экология Сибири» КемГУ, где хранятся по настоящее время [НА КМАЭЭ, №№ 956, 957; Фотоархив КМАЭЭ №№ 2–4].
103
торых рисунков, сделанные в разные годы, продуб- лирована схема расположения плоскостей данного пункта [Blednova et al., 1995]. К сожалению, глав- ным недостатком публикации явилось то, что мно- гие изображения, входившие в композиции, оказа- лись искусственно «вырванными» из них. Это иска- зило реальное представление о памятнике в целом. В разные годы наблюдения за разрушениями и состоянием сохранности плоскостей с петроглифами Среднего Енисея, в том числе Тепсея I, проводили Е. А. Миклашевич и О. С. Советова. В 1990 г., обсле- дуя плоскости, побывавшие под водой, и сравнив их с материалами 1980-х гг., они пришли к выводу, что рисунки, побывавшие под водой, пострадали мало (т. к. сохранились почти все плоскости и все изобра- жения, включая нарисованные охрой) и что разру- шительные последствия затопления для наскаль- ного искусства сильно преувеличены [Миклашевич, 2007, с. 29]. Но обследование 1997 г. показало, что уже через 7 лет эти плоскости начали разрушаться. Рис. IV. Общий вид местонахождения Тепсей I с запада.
Рис. V. Схема расположение плоскостей местонахождения Тепсей I [по: Шер, 1980].
В 1992 г. на Тепсее I работала совместная рос- сийско-французская экспедиция под руководством Я. А. Шера и А.-П. Франкфора. Специалисты иссле- довали плоскости с петроглифами на предмет влия- ния изменений климата на состояние древних рисун- ков (в том числе, выявляли причины роста лишайни- ков, участие микроорганизмов в минерализации от- дельных участков плоскостей с изображениями; про- водили микро- и макросъемку рисунков и др.) [Arts Asiatiques, 1993]. Итогом совместного проекта стала одна из монографий, вышедших в серии «Repertoire des Pétroglyphes d’Asie Centrale», где были опубли- кованы не только результаты новых исследований, но и представлены материалы, полученные в ходе работы Я. А. Шера на памятнике до его затопления. Местонахождению Тепсей I в данной работе уделе- но значительное внимание – представлены прори- совки изображений всех плоскостей, в отдельных случаях помимо петроглифов показаны особенности скальной поверхности, приведены фотографии неко- 104
Главное – вода разрушила основания скал, вымывая почву, отчего нижние блоки начали раскалываться и выпадать. Во многих местах еще неплохо сохрани- лись верхние плоскости, но уже тогда они станови- лись почти недоступными для исследования из-за деструкции нижележащих слоев [Советова, Микла- шевич, 1998, с. 161].
В 2012 г. Тепсейским отрядом КемГУ под руко- водством О. С. Советовой работы на памятнике бы- ли возобновлены. В ходе полевого сезона было пред- принято обследование четырех местонахождений комплекса – Тепсей I–IV. Непосредственно на двух из них – Тепсее I и II – проводились работы по выяв- лению и копированию наскальных рисунков, их фо- тофиксации, описанию, определению состояния со- хранности (см. статью О. С. Советовой, И. В. Або- лонковой в данном сборнике).
В ходе работы на береговых склонах стало оче- видным, что к отдельным плоскостям полностью ут- рачены некогда удобные подходы – как результат об- рушения берега. Все нижние плоскости, подвержен- ные периодическому затоплению водой, были по- крыты белесым налетом, настолько «маскирующим» рисунки, что только натренированный глаз через какое-то время начинал их различать. Для идентифи- кации петроглифов и фиксации состояния их сохран- ности приходилось смывать со скальных плоскостей этот белесый налет с помощью воды и капроновых щеток, а также убирать солидный слой паутины. Лишь после расчистки таких плоскостей рисунки (а зачастую лишь жалкие остатки выбивки) станови- лись различимы. Однако при высыхании скальная поверхность, утратившая за время нахождения под водой «загар», вновь становилась серой. Плодотворной работе на местонахождении Теп- сей I благоприятствовал весьма низкий уровень во- ды водохранилища, в результате чего на всей протя- женности исследуемого пункта береговая линия бы- ла проходима. К сожалению, несмотря на данное об- стоятельство, не удалось найти значительную часть скальных плоскостей с рисунками. Из 29 плоскостей, выявленных в результате обследования пункта в 1960-е гг., в полевой сезон 2012 г. не удалось найти 12: №№ 14–17 и 22–29
2
. Не исключено, что необнару-
женные плоскости безвозвратно утрачены вследствие обрушения берега. Судя по схеме расположения плос- костей с петроглифами, составленной по результа- там исследований 1960-х гг. (рис. V) и их описанию в полевом дневнике [НА КМАЭЭ, № 956], плоскости №№ 14–17 и 22–29 как раз находились на одном из
нижних ярусов, подвергавшихся интенсивному воз- действию как воды водохранилища, так и сильных ветров. В настоящее время на участке, где согласно схеме, должны располагаться необнаруженные плос- кости, берег на насколько метров обрушен, а все вы- ступающие скальные выходы выглядят «свежими». Именно на этом участке береговая линия очень уз- кая, вся она усыпана обломками девонского песча- ника, образовывавшего когда-то береговые скальные выходы Тепсея I. Если плоскости №№ 14–17 и 22–29 были расположены как раз в данном месте, они на- верняка разрушены. При этом на двух из утраченных плоскостей – №№ 14, 15 – во время работ Я. А. Ше- ра 1968 г. были дважды зафиксированы «автографы» А. В. Адрианова от 21.07.1904 г., о чем содержится запись в полевом дневнике руководителя Камен- ского отряда [НА КМАЭЭ, № 956].
О том, что в наибольшей степени в ходе затоп- ления водами водохранилища пострадали участки, попавшие под воду или расположенные в непо- средственной близости от береговой линии, наибо- лее красноречиво свидетельствует современное со- стояние плоскостей №№ 20 и 21. Так, у изображения быка на плоскости № 20 (рис. VI–1) из-за отслое-
ния скальной корки не сохранилась нижняя часть ног (рис. VI–3, 4). Причем на фотографии Е. А. Ми-
клашевич
3
1997 г. (рис. VI–2) данная фигура запе-
чатлена еще полностью, соответственно отслоение значительного фрагмента скальной корки произоло за последнии 15 лет! Судя же по прорисовке плоскости № 21, приве- денной Я. А. Шером, изначально здесь были изобра- жены антропоморфная фигура и бык (рис. VII–1, 2),
выполненный, как и большинство фигур на берего- вых плоскостях памятника, в минусинской тради- ции. В 1997 г. в ходе наблюдения за разрушениями и состоянием сохранности плоскостей с петроглифа- ми Тепсея I, Е. А. Миклашевич было зафиксировано несколько фрагментов данной плоскости. По сравне- нию с фотографией Я. А. Шера, к 1997 г. часть фи- гуры быка – голова и линия спины – оказалась утра- ченной (рис. VII–3), образовались сколы на месте правой руки и левой ноги антропоморфной фигуры (рис. VII–4). В настоящее время от быка сохрани-
лись лишь задние ноги и хвост, а от антропоморф- ной фигуры – ноги и частично тело (рис. VII–6, 7). Остальное утрачено вследствие отслоения корки. На фотографии 1963 г. данная плоскость представ- лена частично заросшей лишайниками (рис. VII–1). При этом сами фигуры поражены лишайниками в 2
В ходе мониторинга мы придерживались нумерации плоскостей, предложенной Я. А. Шером, и ориентировались по его пу-
бликации петроглифов местонахождения [по: Blednova et al., 1995, pl. 1–10].
3
Благодарим Е. А. Миклашевич за предоставленные фотографии.
105
Рис. VI. Изображение быка на плоскости № 20 местонахожде- ния Тепсей I:
1 – прорисовка изображения до затопления [по: Blednova et al., 1995]; 2 – фотография 1997 г. (фо- то Е. А. Миклашевич); 3 – фото- графия 2012 г.; 4 – прорисовка 2012 г.
4
3
1
меньшей степени и хорошо видны, а вот вокруг них значительная часть скальной поверхности поражена биообрастателями весьма интенсивно. Как известно, произрастание на плоскости лишайников оказывает весьма деструктивное воздействие на скальную по- верхность и, соответственно, нанесенные на нее петроглифы [Агеева и др., 2004, с. 116, 117; Ребри- кова, 1999, с. 94; Седельникова, 2006, с. 7 и др.]. Воз- можно, уже в 1960-е гг. под скальной коркой имелись внутренние полости, из-за чего она и не выдержала воздействия воды и в настоящее время плоскость практически полностью уничтожена. В правой час- ти этой же плоскости частично сохранился корпус животного, выполненного также в минусинском сти- ле (рис. VII–7) и отсутствующего на прорисовке и фотографиях 1960-х гг. При этом на страницах поле- вого дневника Я. А. Шера 1968 г. приводится описа- ние этой фигуры. Не исключено, что в виду боль- шой спешки, с которой осуществлялись археологи- ческие работы в зоне проектируемого водохранили- ща, не все рисунки возможно было скопировать и не одно наскальное изображение осталось вне поля зрения исследователей. На фотографии 1997 г. дан- ное животное – бык – представлено еще с головой (рис. VII–5), которая к настоящему времени не со-
хранилась (рис. VII–7) в следствии интенсивного отслоения скальной корки.
В несколько меньшей степени, вероятно, страда- ют береговые плоскости, изначально расположен- ные очень низко у земли, так как при высокой воде их заносит песком и мелким щебнем. Так, плоскость № 19 и левая часть плоскости № 18 благодаря дан- ному обстоятельству не были покрыты белесым на- летом ила. Но, к сожалению, не столь явно постра- дав от природных факторов, плоскость № 19 перио- дически подвергается интенсивному антропоген-
ному воздействию со стороны рыбаков и туристов (рис. VIII–1).
2
106
2
3
1
4 5
54
3
1
107
Рис. VII. Плоскость № 21 местонахождения Тепсей I:
1 – фотография изображений быка и антропоморфной фигуры 1963 г. [по: Blednova et al., 1995]; 2 – про- рисовка изображений до затопления [по: Blednova et al., 1995]; 3, 4 – фотографии изображений быка и антропоморфной фигуры 1997 г. [по: Миклашевич, 2002]; 5 – фотография изображения быка в правой части плоскости, 1997 г. (фото Е. А. Миклашевич); 6 – фотография левой части плоскости, 2012 г.; 7 – современная прорисовка левой и правой частей плоскости, серым цветом показаны отслоившиеся фрагменты скальной корки.
7
6
6
В июле 2012 г. при участии студентов КемГУ, проходивших археологическую практику, плоскость была расчищена от остатков кострищ, сажи и быто- вого мусора, оставляемых рыбаками (рис. VIII–2, 3). В центральной части плоскости на скальной поверх- ности черные следы от костра полностью удалить так и не удалось. В целях ее сохранности было ре- шено «прикрыть» скальную поверхность с рисун- ками плитами девонского песчаника.
Часть плоскостей с петроглифами местонахож- дения Тепсей I, вероятно, не затапливается водами Красноярского водохранилища даже при самом вы- соком его уровне. Тем не менее, и эти плоскости подвергаются разрушительному воздействию водо- хранилища. Разрушения оснований скал целого ряда прибрежных памятников исследователи отмечали уже в конце 1990-х гг. [Советова, Миклашевич, 1998, с. 161]. В настоящее время деструкция берега (рис. IX) – многочисленные обвалы и осыпи – привели к тому, что подходы к еще сохраняющимся скальным выходам Тепсея I, расположенным выше по склону, стали затруднены (плоскости №№ 3–13), а в отдель- ных случаях – невозможны (плоскости №№ 1, 2). Несмотря на серьезные разрушения склона, неко- торые плоскости сами по себе выглядят весьма ста- бильными, как, например, пл. № 12 (рис. X–1). Дан-
108
Рис. VIII. Плоскость № 19 мес- тонахождения Тепсей I:
1 – фотография до расчистки от мусора и остатков кострищ;
2 – фотография после расчист- ки, в центральной части плос- кости не удалось удалить чер- ные следы от костра; 3 – про- цесс расчистки.
1
2
3
109
Рис. X. Общий вид и фрагменты плоскости № 12 местонахождения Тепсей I: 1, 3 – фотография 2012 г.; 2 – фотография 1992 г. [по: Blednova et al., 1995].
3
1
2
Рис. IX. Прибрежные скалы местонахождения Тепсей I. Из-за сильного разрушения основания скал плоскости №№ 1 и 2 в настоящее время недоступны.
ная плоскость горизонтальной трещиной условно разделена на два блока, нижняя ее часть уже после нанесения петроглифов в результате тектонических процессов выдвинулась вперед, что было зафикси- ровано в ходе предварительных работ 1963 г., а затем подтверждено исследованиями французских специа- листов [Blednova et al., 1995]. В результате работы совместной российско-французской экспедиции
1
110
Рис. XI. Общий вид и фрагменты плос- кости № 2 местонахождения Тепсей I:
1, 2 – фотографии 1964 г. [по: Blednova et al., 1995]; 3 – фотография 2012 г.
3
1
2
111
данной плоскости было уделено особое внимание: рассмотрены геоморфологические и геомикробио- логические особенности, обусловившие вертикаль- ное и боковое движение нижней части скального блока и образование известняковой корки в месте стекания по плоскости воды, произведены микро- и макросъемки, выполнена прорисовка, на которой за- фиксированы не только петроглифы, но и все осо- бенности скальной поверхности [Ibidem, fig. 14–16].
При измерениях, произведенных в 2012 г., было установлено, что числовые показатели в сравнении с результатами работы французских специалистов не увеличились. Кроме того, эта плоскость была об- следована на предмет внутренних полостей и слабо- держащихся фрагментов камня – лишь в нижнем ле- вом ее углу выявлена небольшая полость. Также не увеличилась визуально за последние двадцать лет площадь скальной поверхности, пораженная лишай- ником (рис. X–2, 3). Подобные сравнения, проводи-
мые французскими исследователями за первые двад- цать лет существования водохранилища, демонстри- руют более удручающую картину [Blednova et al., 1995, ph. 5, 6].
Особое внимание было уделено состоянию со-
хранности плоскости № 2 с изображениями двух оле- ней. При сравнении с фотографией 1964 г. была за- фиксирована утрата скальной корки с выбивкой в об- ласти задних ног крупной фигуры оленя (рис. XI–2). Корпус оленя меньшего размера (рис. XI–1) пересе-
кает вертикальная трещина, также имеются трещи- ны в области головы и рогов животного. В настоящее
время скальная корка «вздулась» по вертикальной трещине и полость между коркой и блоком состав- ляет чуть более 2 см (рис. XI–3). Не исключено, что в ближайшее время куски корки с изображением оленя окажутся утраченными. Простукивание плос- кости показало наличие большого количества внут- ренних полостей и слабодержащихся фрагментов в центральной и левой ее частях. Твердо держится корка в правой нижней части плоскости, в области ног крупной фигуры оленя. При выявлении границ полостей произвели сравнение границ скальной поверхности, пораженной лишайниками. По сравне- нию с фотографией 1964 г. заросшая лишайниками площадь скальной поверхности визуально не увели- чились. Более того, пораженная лишайником об- ласть головы и спины крупной фигуры оленя на фо- тографии 2012 г. несколько меньше.
Весьма перспективными в плане выявления как новых плоскостей, так и отдельных изображений на уже известных скальных поверхностях могут ока- заться разведочные работы. Например, новые плос- кости были обнаружены при обследовании берего- вой линии, а также выше по склону горы. Представ- ляют интерес некопированные ранее фигуры быков, выполненные в минусинском стиле охрой на плос- кости № 8 или изображение лося в ангарской тра- диции на скальном выходе, расположенном рядом с плоскостью № 1. Несомненно, значительно увели- чит источниковую базу расчистка плоскостей от лишайников – предварительные работы в данном направлении уже дали положительные результаты.
Библиография
Агеева Э. Н., Ребрикова Н. Л., Кочанович А. В. Опыт консервации памятников наскального искусства Сибири // Па-
мятники наскального искусства Центральной Азии. Общественное участие, менеджмент, консервация, докумен- тация. – Алматы, 2004.
Боковенко Н. А., Леонтьев Н. А. Обследование петроглифов на юге Красноярского края // АО 1983 года. – М., 1985.
Каталог коллекций музея «Археология, этнография и экология Сибири» КемГУ. Вып. 3. – Кемерово, 2008.
Клеменц Д. А. Ответы на запрос Имп. Археологической комиссии об источниках для составления карты Минусин-
ского округа // Архив ИИМК РАН, ф. 1, д. 23. 1888. Кляшторный С. Г. Руническая эпиграфика Южной Сибири (наскальные надписи Тепсея и Турана) // Памятники древнетюркской письменности и этнокультурная история Центральной Азии. – СПб., 2006.
Кызласов И. Л. Рунические письменности Евразийских степей. – М., 1994. Миклашевич Е. А. Исследование наскального искусства Северной и Центральной Азии в 1995–1999 гг. Труды САИПИ. Вып. II. – Кемерово, 2007.
Миклашевич Е. А. О проекте САИПИ по сохранению, консервации и музеефикации памятников наскального ис-
кусства // Вестник САИПИ. 2002. Вып. 5.
Панкова C. B. Таштыкские гравировки на Тепсее // Археология и этнография Алтая. Вып. 2. – Горно-Алтайск, 2004.
Ребрикова Н. Л. Биология в реставрации. – М., 1999.
Седельникова Н. В. Растение-сфинкс // Наука в Сибири. Еженедельная газета СО РАН. № 35 (2570). 2006.
Савинов Д. Г. Проект программы «Тепсейский петроглифический микрорайон» (сохранение, консервация и ис-
пользование) // Древнее искусство в зеркале археологии. К 70-летию Д. Г. Савинова. Труды САИПИ. Вып. VII. – Кемерово, 2011а.
112
Савинов Д. Г. Тепсей, петроглифический микрорайон и возможности его изучения // Наскальное искусство в со-
временном обществе. К 290-летию научного открытия Томской писаницы. Т. 1. – Кемерово, 2011б.
Советова О. С. Сюжет с великанами на скалах Тепсея // Скифо-сибирский мир: искусство и идеология. – Новоси-
бирск. 1987.
Советова О. С. Петроглифы горы Тепсей // Древнее искусство Азии. Петроглифы. – Кемерово, 1995. Советова О. С., Миклашевич Е. А. Современное состояние памятников наскального искусства на Енисее и про-
блема контактного копирования // Международная конференция по первобытному искусству. Тез. докл. – Кеме- рово, 1998.
Спасский Г. И. О достопримечательнейших памятниках сибирских древностей и сходстве некоторых из них с ве-
ликорусскими // Записки Императорского Археологического Общества, 1857.
Шер Я. А. Петроглифы Средней и Центральной Азии. – М.: Наука, 1980. Шер Я. А., Савинов Д. Г., Подольский Н. Л., Кляшторный С. Г. Курганы и писаницы правобережья Енисея // АО 1967 года. – М., 1968. Arts Asiatiques. Annaies du muse`e national des Art asiatiques – Guimet et du muse`e Cernuschi. T. ХLVIII. Eхtrait. 1993.
Blednova N., Francfort H.-P., Legchilo N., Martin L., Sacchi D., Sher J., Smirnov D., Soleilhavoup F., Vidal P. Repertoire des Pétroglyphes d’Asie Centrale, Fascicule No. 2: Sibérie du sud 2: Tepsej I–III, Ust’-Tuba I–VI (Russie, Khakassie). – Paris, 1995.
Cave art of the Middle Enisey. – Zelenogorsk, 2007.
113
Археология Южной Сибири. К 80-летию А. И. Мартынова. Вып. 26. – Кемерово, 2013
О. С. Советова, И. В. Аболонкова
Кемеровский государственный университет, Кемерово
ЗАГАДКИ ТЕПСЕЙСКОГО ФРИЗА (ТЕПСЕЙ II)
Работа выполнена при поддержке Министерства образования и науки Российской Федерации, соглашение 14.B37.21.0954
Летом 2012 г. во время обследования петрогли- фов горы Тепсей в Волчьем логу (Тепсей II), очутив- шись у плоскостей с рисунками, известными в науке как «Тепсейский фриз» [Пяткин, Черняева, 1986; Со- ветова, 1995], мы были потрясены увиденным: одна из замечательных композиций оказалась сильно пов- режденной – разрушена нижняя часть плоскости с так называемыми «тепсейскими кошками», вывалив- шиеся плитки лежали здесь же (рис. I). Не трудно было выявить и причину произошедшего. Непо- средственно у самой плоскости с рисунками кто-то разводил костер. Выходы девонского песчаника в этом месте разделены глубокими трещинами на от- дельные блоки и расположены практически на уров- не земли. Рисунки с «кошками» находятся на отдель- ном блоке, отделенном трещиной от соседнего, на котором также имеется выбивка. Очевидно, что еще в древности это был цельный блок, который в силу каких-то причин, связанных скорее всего с особен- ностями водооттока, раскололся на две части. Со- стояние поверхности камня оставляет желать луч- шего: повсюду наблюдается горизонтальная слоис- тость и довольно глубокие продольные трещины, в скальной корке имеются полости, поэтому доста- точно было перепада температур (вначале камень от огня нагрелся, а затем остыл), чтобы камень в этом месте разрушился. Увиденное было для нас еще од- ним побудительным мотивом для проведения пол- ного обследования не только поврежденного участка, но и всех соседних плоскостей, составляющих мно- гометровый фриз. В результате наших изысканий на почти пятнад- цатиметровой «ленте» фриза нами было выявлено 11 плоскостей с петроглифами (рис. II). Приведем краткое описание рисунков, начав его с самых уда- ленных от блока с «кошками» плоскостей.
Плоскость 1 (экспозиция ЮВ). Очевидно, в древ-
ности здесь был монолит, с течением времени рас- трескавшийся, в результате чего скальная поверх- ность оказалась разделенной на несколько длинных узких граней, в настоящее время находящихся в уд- ручающем состоянии. Кроме того, некоторые участ- ки были затянуты лишайником, что также усугуб- ляло общую картину восприятия этого блока как перспективного. Но в результате досконального ос- мотра, а также в ходе расчистки лишайника удалось выявить неизвестные ранее изображения, выполнен- ные техникой выбивки. В верхней части блока слева на грани 1А обнаружены следы выбивки. Поскольку вся грань покрыта глубокими трещинами и сколами, сильно выветрена, фрагменты изображения (живот- ного?) читаются плохо. Чуть выше и правее этой плоскости на вытянутой и также покрытой трещи- нами грани (1Б) сохранилось несколько фигур жи- вотных, расположенных цепочкой и ориентирован- ных головой влево (примерно 7). У трех из них хвосты загнуты вверх (рис. III). Наиболее интерес-
ная сцена расположена непосредственно под гранью 1Б и примерно на одном уровне с 1А. Сцена пред- ставлена двумя противостоящими друг другу воина- ми с оружием в руках (1В). Слева от зрителя про- сматривается фрагмент фигуры крупного неопреде- ленного животного, от которого сохранилась только часть корпуса с вертикально поднятым хвостом, загнутым колечком и поднятым вверх, как у живот- ных, расположенных выше (на грани 1Б). Но он от- личается большей массивностью корпуса, и нога его завершается утолщением (конь?). У воина, располо- женного слева (который выглядит более худощавым, нежели его противник), в одной руке палица, в дру- гой – чекан. У противника (условно названного «тол- стым» – он показан с округлым животом, выполнен- ным контуром) в правой руке чекан, в левой (она худшей сохранности), по-видимому, палица (из-за сильной выветренности поверхности камня точно определить невозможно) (рис. IV–8).
Плоскость 2 (экспозиция З). На небольшой вы-
тянутой горизонтально грани, имеющей положи- тельный уклон, обнаружена неопределенная фигура животного, выполненная достаточно углубленной выбивкой, слева частично затянутая лишайником.
Плоскость 3 (экспозиция Ю). На белесом от каль-
цитовых натеков фоне камня, расположенном под небольшим природным карнизом и имеющим мно- жество поперечных трещин, благодаря незначитель- ному цветовому контрасту просматривается изобра- 114
Рис. II. Тепсейский фриз. Расположение плоскостей 1-11.
Рис. III. Плоскость 1.
жение коня, выполненного мелкой точечной выбив- кой. Животное ориентировано влево. Слева от изо- бражения имеются следы выбивки. Следует отме- тить, что аналогичные кони встречены на скальных плоскостях Тепсея многократно (рис. V–2).
Плоскость 4 (экспозиция З). Расположена на са-
мом вытянутом скальном выходе фриза, длина кото- рого составляет около двух метров. Большие попе- речные трещины разделяют ее поверхность, кальци- товые натеки имеются в верхней части и справа. Ле- вая часть плоскости 4А была покрыта лишайниками. После расчистки обнаружены следы выбивки (жи- вотное?) и в нижней правой части выявлены неза- меченные нами прежде антропоморфные фигурки, выполненные мелкой точечной выбивкой. У одной из них – бегущей – руки расставлены в стороны, между ног – фаллос.
Грань 4Б пересекают две глубокие поперечные трещины. Изображения нанесены как точечной мел- кой, так и более проработанной глубокой выбивкой (рис. VI). Рисунки сосредоточены главным образом
в левой части плоскости. Здесь представлена серия фигур животных, в которых проявляется скифо-
сибирский стиль: это и поза внезапной остановки, и подогнутые под живот ноги некоторых животных, украшение корпусов завитками и проч. Фигуры не- велики по размерам, ориентированы головами впра- во. Обращают на себя внимание две фигуры, распо- ложенные в правой части композиции: олень с подог- нутыми под живот ногами (напоминающий оленную бляшку) и фигура неопределенного животного, воз- можно, кошачьего хищника, судя по длинному, закру- ченному на конце хвосту. У этого зверя своеобраз- ная морда с округлым утолщением на конце, петель- ками показаны уши, округлый рог (?), под шеей пет- ля (?), задние ноги соединены, передние с большими «ступнями». Все животные этой плоскости располо- жены таким образом, что их передняя часть выше задней.
Следует отметить, что на следующей грани, каза- лось бы, удобной для рисунков, их нет, а на сосед- ней, «неудобной», следы выбивки имеются. 115
Рис. IV. Изображения воинов на писаницах Минусинской котловины: 1, 8, 10, 12, 13 – Тепсей; 2–6 – Абакано-Перевозная писаница, Хакасия [по: Русакова, 1998]; 7 – Оглах- ты, Хакасия; 9, 11 – Куня, Хакасия.
3
8
4
5
2
6
7
1
9
1311
10
12
116
Рис. V. Тепсейские кони.
5
8
43
2
6 7
1
9
117
Плоскость 5 (экспозиция ЮЗ). Рисунки этой плос-
кости были затянуты лишайником и выявлены толь- ко после его расчистки (рис. VII). На ней представ-
лена еще одна батальная композиция: в центральной части изображен «толстый» воин, ориентированный влево, он присел от удара, нанесенного ему против- ником по голове. Его тело овальное, одна рука пока- зана петлей, ноги присогнуты в коленях. Более худой противник показан устремленным к врагу (его ноги расставлены таким образом, что он как будто бежит), в правой руке у него палица, левая отставлена в сто- рону. За ним изображен конь, ориентированный го- ловой влево. Следует отметить, что антропоморф- ные персонажи этой плоскости изображены крупной выбивкой, в то время, как животное выполнено бо- лее мелкой, «изящной».
Плоскость 6 (экспозиция ЮЗ). На отдельной не-
большой и весьма выветренной грани, в результате расчистки лишайника была выявлена фигура живот- ного (верблюда?), выполненная грубой точечной вы- бивкой. Данное изображение, скорее всего, относит- ся к этнографическому времени. Плоскость 7 (экспозиция ЮЗ). Правая часть плоскости была засыпана землей, а левая затянута лишайником (рис. VIII). После расчистки взору предстала великолепная сцена, в которой силуэтно, мелкозернистой выбивкой изображены три однотип- ных коня, ориентированных головой влево и одна антропоморфная фигура. У коней узкие морды, на головах по два уха; показано по две ноги, длинные хвосты (веревкой). В левой части сцены одного из коней за повод ведет антропоморфный персонаж вы- сокого роста. Фигура выветрена, но удается опреде- лить, что в одной руке он держит повод (при этом его рука согнута в локте), в другой – поднятый вверх какой-то предмет в виде длинной палки (чекан или булава на длинной рукояти?). Ноги у него длинные, ступни обращены влево. Все фигуры выполнены мелкой точечной выбивкой. Примечательно, что сти- лизация и техника выбивки животных сопоставима с изображением коня с пл. 5.
Плоскость 8 (экспозиция ЮЗ). Плоскость очень плохой сохранности, с множеством глубоких трещин, была затянута лишайником. После расчистки выяв- лены чрезвычайно выветренные изображения, силуэ- ты которых определяются с трудом. Продольной трещиной блок разделяется на две части, в каждой из которых обнаруживаются рисунки. Вверху, ближе к левому краю, выбиты три (?) антропоморфные фи- гуры, ступни которых пропадают в трещинах. Один из персонажей как будто бьет по голове неопреде- ленным предметом своего соседа (либо ухватил его за волосы), третий показан с расставленными в сто- роны руками. В его правой руке непонятный пред- мет (?). В нижней части плоскости, за трещиной, оп- ределяются фигуры трех коней, ориентированных вправо, с длинными хвостами. При определенном освещении можно определить, что в левой части плоскости имеются фрагменты антропоморфной фи- гуры, очень напоминающей персонажа с пл. 7. Не исключено, что здесь имелась сцена, аналогичная описанной композиции пл. 7 (рис. IX).
Плоскость 9 (экспозиция ЮЗ). Плоскости с ри-
сунками маркированы как 9А, 9Б, 9В, поскольку раз- делены глубокими вертикальными и горизонталь- ными трещинами на несколько блоков. Особенно глу- бокая трещина расположена в левой части, отделяя блок 9Б от 9В (об этом см. выше). Несмотря на очень глубокую выбивку (причем кое-где видны и следы современного подновления), рисунки значительно повреждены. На небольшом блоке 9А определяется плохо сохранившееся изображение коня со всадни- ком, выполненное силуэтно, крупнозернистыми вы- боинами. Ориентация животного головой вправо. Его задняя нога частично разрушена сколом. По- скольку цвет камня имеет белесый оттенок, выбивка выглядит более темной.
На блоке 9Б сохранность изображений очень пло- хая из-за «шелушения» поверхности камня и много- численных горизонтальных трещин, что не всегда позволяет определить первоначальный облик выби- тых фигур, даже несмотря на то, что выбивка здесь отличается своей необычной глубиной. Центральное место на плоскости занимает крупная антропоморф- ная фигура с фаллосом, держащая в поднятой левой (от зрителя) руке огромный чекан. Ее ступни обра- щены вправо (персонаж как бы направляется к жи- вотным, выбитым на соседнем блоке) (рис. IV–13). Над чеканом мелкой выбивкой нанесено небольшое по размеру изображение животного, обращенного в противоположную человеческой фигуре сторону (т. е. влево). Другие фигуры сохранились фрагмен- тарно и пока «расшифровать» их не удалось. На плоскости 9В изображено самое заметное здесь панно, композиция которого является одной из самых ярких на всем фризе [Пяткин, Черняева, 1986] (рис. I). Ее, как и фигуры соседней грани, отличает техника выполнения изображений – крупная глубо- кая выбивка. Цепочки животных изображены здесь в три ряда. Самые крупные и выразительные фигуры (их шесть) расположены в центральной части плос- кости. Они имеют слегка прогнутые спины, округ- лые отвисшие животы и длинные загнутые колечком хвосты (за исключением крайнего справа – его хвост частично разрушен сколом). У каждого по четыре ноги, по два уха, морды вытянуты. Изображения
118
очень напоминают кошачьих хищников, однако сом- нение вызывает тот факт, что на одном из животных расположена фигура всадника. Над и под «кошками» представлены разрозненные силуэты животных, сре- ди которых также определяются фигуры всадников на животных неопределенного вида.
Плоскость 10 (экспозиция ЮЗ) (рис. X). На не-
большой вытянутой грани, расположенной правее и чуть выше пл. 9, были обнаружены зооморфные изображения, выполненные очень мелкой выбивкой. Изображения частично разрушены. Животные ори- ентированы головой влево. Среди них ярко выделя- ется фигура, представляющая коня (?) под всадни- ком, ориентированного также влево, судя по посадке всадника и направлению его ступней. У коня удиви- тельный хвост, он поднят вверх и загнут на конце (напоминает птичий клюв) (рис. XI–3).
Плоскость 11 (экспозиция ЮЗ) (рис. XII). Плос-
кость 11 также представлена зооморфными персона- жами. Фигуры ориентированы головой вправо. Две из них выполнены грубой поверхностной выбивкой (та, что справа – частично прошлифована), а третья – центральная (изображение оленя) – проработана бо- лее скрупулезно: выбивка очень глубокая, контур изображения представлен отчетливо, не исключена прошлифовка.
Таким образом, расчистка плоскостей от лишай- ников позволила нам получить совершенно новое представление о группе петроглифов всего Тепсей- ского фриза. Прежде всего отметим, что рисунки за-
нимают большинство плоскостей, которые кажутся пригодными для них, за исключением нескольких, казалось бы, достаточно гладких и привлекательных для этих целей. Возможно, здесь когда-то и были эс- кизы рисунков, но пока они нами не выявлены. Ес- тественно, встает вопрос: был ли у художников, вы- бивавших здесь рисунки, какой-то общий замысел создания повествовательной картины, разворачиваю- щейся на нескольких плоскостях, или же это были совершенно разрозненные темы и в каждой компо- зиции отражены самостоятельные сюжеты? Пока до- статочно сложно ответить на этот вопрос однозначно, но несколько общих тем здесь, безусловно, имеют место.
Прежде всего, ярко проявляется батальная те-
матика.
В первой из сцен (1В) рядом с неопределенным животным с поднятым вверх хвостом, закрученным на конце (до расчистки плоскости от лишайников мы не могли понять, что же это за изогнутая линия [Советова, 1995, рис. 5–2]), два противника запечат- лены в сражении (рис. IV–8). Тот, что изображен слева (от зрителя), более худощав, чем его против- ник. Оба персонажа одинаково агрессивны. Они на- правляют друг на друга чеканы в поднятых руках, в других руках они держат палицы.
Во второй сцене (5) более худощавый противник побивает «полного». Он наносит ему сильный удар
Рис. X. Плоскость 10.
119
Рис. XI. Изображения коней с необычными хвостами (петроглифы и аналогии): 1, 3 – Тепсейский фриз; 2 – Хар-Хад, Монголия; 4 – деталь каменного рельефа, Микены [по: Новоженов, 2012]; 5 – Тегей, Хакасия [по: Седых, 2001]; 6 – Суханиха, Хакасия [по: Миклашевич, 2011]; 7 – Тамга- лы, Казахстан [по: Миклашевич, 2010]; 8 – Берел [по: Самашев, 2011].
3
4
5
2
6
1
7 8
120
по голове чеканом, от которого тот приседает (рис. IV–1). Побежденный показан без оружия; в области низа живота у него обозначен какой-то предмет (?). Опять же в этой сцене присутствует животное. В дан- ном случае это конь. Поскольку он расположен со стороны победителя, то, скорее всего, конь его.
В третьей сцене (8), которая, к сожалению, очень выветрена, присутствуют три (?) противника (рис. IX), среди которых есть и «полные», и худощавые. Из-за плохой сохранности поверхности камня можно сделать лишь предположение, что один из воинов наносит удар другому по голове (чеканом?) или ух- ватил его за «чуб» – во всяком случае, вытянутая рука одного распложена у головы другого (о возмож- ном приеме боя см.: [Советова, 2005а, с. 81–82, рис. 3]). Как отмечалось выше, пока эту сцену нельзя трактовать однозначно, поскольку не исключен бо- лее глубокий подтекст. На блоке 9Б запечатлен еще один персонаж с чеканом в руке (рис. IV–13), ориен-
тированный головой вправо (от зрителя). О связи этого персонажа с рисунками соседнего блока также говорить пока преждевременно. Таким образом, набор оружия – чеканы и палицы (причем воины держат в одной руке чекан, в другой – палицу), выявленный в рассмотренных сценах – обы- чен для батальных композиций тагарской эпохи [Со- ветова, 2005а, рис. 1–2,5; 2–1,3-5; 3–1,10-12; 2005б, рис. 28] (рис. IV–8, 10, 12). Помимо Тепсея II, воору-
женные подобным образом воины известны и в дру- гих пунктах Тепсея (подробно описана так называ- емая «сцена с великанами», которая расположена от рассматриваемых буквально за перевалом – на Теп- сее V [Советова, 2005б, с. 89–93, рис. 28]. О семанти- ке см.: [Соловьев, 2003, с. 82; Советова, 2005а, с. 81]). Полученные нами новые материалы позволяют с очевидностью констатировать, что в батальных сценах тепсейского фриза, как и в других подобных сценах тагарской эпохи, запечатлены две группы противников: «худощавые» и «полные». Подобные композиции зафиксированы на Абакано-Перевозе [Русакова, 1998], Боярской писанице [Русакова, 2008, рис. V, Х], Куне [Советова, 2005б, табл. 25–5; Мик- лашевич, 2007, рис. 10], Каратаге и горе Кедровой [Семенов и др., 2000, табл. 13, 19, 22, 23, фото на цв. вклейке], в др. местах (рис. IV). Но еще предсто-
ит определить, кто же из этих воинов представляет тагарцев, а кто – их противников. Особый интерес вызывают, безусловно, «долго- вязые» персонажи, представленные на длинных при- согнутых ногах (условно названные нами «велика- нами») во время схватки с малорослыми противни- ками или ведущие в поводу коней. Н. А. Боковенко считает, что в первом случае демонстрируется ба- тальная сцена или фрагмент воинского ритуала, сви- детельствующий о выделении в обществе несколь- ких воинских слоев, маркированных разными разме- рами персонажей [Боковенко, 2001, с. 137]; по мне- нию Д. Г. Савинова, здесь «заманчиво видеть отра- жение реальных событий, скорее всего, уже мифоло- гизированных, связанных со столкновениями пле- мен, участвовавших в формировании тагарской культуры – низкорослых аборигенов (карасукцев?) и пришлых завоевателей (предков тагарцев?)» [Сави- нов, 1995, с. 22, 23]. Во втором случае предполага- Рис. XII. Плоскость 11.
121
ется иная семантическая окраска. Например, «вели- кан» с плоскости 7 Тепсейского фриза – высокий ху- дощавый персонаж – ведет в поводу коня, за ними шествуют еще два коня. В его поднятой руке чекан или булава (?) (мы предположили, что такой же сю- жет имеется и на пл. 8). Аналогичная сцена известна на соседних Оглахтах [Советова, 2005б, рис. 14] (рис. XIII–1, 2). Причем сходство этих двух компо-
зиций поразительно. И если кони (тепсейские – вы- биты силуэтно, с парой заостренных ушей на голо- ве и с длинными хвостами, то оглахтинские – кон- турно, с поперечными линиями на корпусах, укра- шенным бедром, шариками-копытами, угловатыми хвостами и длинными лебедиными шеями) ничего общего не имеют, то антропоморфные персонажи совершенно схожи между собой – те же вытянутые фигуры на длинных присогнутых ногах, держащие в одной руке конский повод, а в поднятой – чекан. Сцены различаются лишь тем, что в одном случае все персонажи шествуют вправо (Оглахты), а в дру- гой – влево (Тепсей). Возможно, здесь представлена сцена ритуальных «проводов» – «перехода» при по- мощи «проводника» в мир иной. Не останавливаясь на анализе этого сюжета, отметим только, что тема «перехода», как представляется, не нова для наскаль- ного искусства
1
. Отметим и тот факт, что в наскаль-
ном искусстве найдется немало сцен, в которых изо- бражен антропоморфный персонаж, ведущий в по- воду коня (включая широко известный сюжет – «Гос- подин коней» [Шер, 1993; Советова, 2011, рис. ХIV], причем аналогии можно найти на обширной терри- тории (достаточно в качестве иллюстрации привести рисунки из Монголии и Узбекистана) [Деревянко и др., 2008, фото 40; Хужаназаров, 2008, рис. 4] (рис. XIII–8, 9), что не исключает их единый контекст. Иногда сюжет бывает «размыт» и тогда «великан» представлен просто рядом с конем (рис. XIII–4) [Ка-
биров, 1976, рис. 44; Чугунов, 2008, пл. 13/02]. Осо- бенно поражает однотипность антропоморфных фи- гур: их несоразмерно длинные ноги присогнуты в коленях, часто выделена икроножная мышца. Сле- дует отметить также, что подобный изобразитель- ный прием хорошо известен по античной керамике геометрического стиля.
Попутно заметим, что среди петроглифов рас- сматриваемого региона нередки сцены с разновели- кими персонажами. Так, например, на разрушенной ныне Майдашинской писанице, по свидетельству Г. И. Спасского, имели место изображения, «отличав- шиеся колоссальностью своею… от людей, изобра-
женных в малом виде и в разных энергических по-
ложениях» [Спасский, 1884, с. 147]. По его же описа- ниям, разновеликие персонажи отмечались и среди «Аглагтинских начертаний» (Оглахты) [Там же, с. 149] (эта композиция в свое время была скопирована и опубликована Е. А. Миклашевич [Миклашевич, Оже- редов, 2008, рис. 14, 15]). Г. И. Спасский отмечал также, что на Тепсее имело место «изображение че- ловека во фригийском колпаке», который «ведет, как кажется, осла», а также «в нижнем отделе… видим лошадей, ведомых двумя человеками, навстречу им человека, идущего с каким-то длиннохвостым жи- вотным…» [Там же, с. 147]. Таким образом, описан- ные нами сцены с подобными персонажами Тепсей- ского фриза были, очевидно, достаточно популяр- ными и нашли отражение на многих писаницах Ми- нусинского края. Кони. На разных участках Тепсея, помимо фриза, нами выявлена целая серия однотипных коней. Во- обще изображения коней достаточно популярны в репертуаре петроглифов рассматриваемого региона. Мы уже отмечали, что нередко изображения выпол- нялись как по трафарету, например, на Оглахтах – это «полосатые» и «клетчатые» кони; на Усть-Тубе III [Blеdnova et al., 1995, pl. 44–13.2, 16.2, 77.1], Усть-
Тубе V [Blеdnova et al., 1995, pl. 72.8], на Туране [Са- винов, 1976, рис. 6–2], Потрошиловской, Тепсее II и в др. местах – это кони со всадниками, выполненные, возможно, рукой одного мастера [Советова, 2005б, табл. 20–23]. Тепсейская серия коней также создает впечатление, что они воплощены одним и тем же человеком. У этих коней, выбитых силуэтно, худо- щавый корпус, на удлиненной голове по два заост- ренных уха и характерный длинный тонкий хвост. Такие кони бывают как под всадником, так и без него (рис. V). Еще одно наблюдение касается необычных хвос-
тов некоторых зооморфных персонажей фриза – это типичные для кошачьих хищников длинные хвосты, закручивающиеся на конце, но обладателями кото- рых не всегда являются кошачьи в строгом понима- нии слова – такие хвосты мы встречаем, например, у коня с пл. 1В (рис. XI–1). Здесь можно было бы, сославшись на фрагментарность фигуры, отнести это животное к кошачьим, но есть и другие примеры – на другой плоскости этого же фриза (пл. 10) изобра- 1
Много написано, например, о быках, которые, начиная с эпохи бронзы, получили особое почитание и являлись связующим звеном между мирами [Килуновская, 1998]. С темой благополучного «перехода» в «потусторонний» мир, определенными ри- туальными действиями (жертвоприношениями и т. п.) связаны, по мнению Д. Г. Савинова, рисунки Боярских писаниц, вклю- чающие изображение «поселка мертвых», а также жертвенных животных, погребальных нарт и т. д. [Савинов, 2003]. Не исклю- чено, что и описанная нами композиция является одним из вариантов сюжетов этого цикла.
122
Рис. XIII. Сюжет «Господин коней»: 1, 3 – Тепсей; 2 – Оглахты, Хакасия [по: Советова, 2005б]; 4 – Аржан II, Тува [по: Чугунов, 2008]; 5 – Ту- ран, Красноярский край [Савинов, 1976]; 6 – Усть-Туба, Красноярский край [по: Боковенко, 2005]; 7 – Оглахты I, Хакасия [по: Шер, 1980]; 8 – Баянлиг хад, Монголия [по: Деревянко и др., 2008]; 9 – Сар- мишсай, Узбекистан [по: Хужаназаров, 2008].
3
4
5
2
6
1
9
7
8
123
жен всадник, сидящий на коне, у которого «задорно» поднят вверх загнутый на конце хвост
2
(рис. XI–3). О необычных хвостах оглахтинских коней уже при- ходилось писать [Советова, 2005б, с. 36–44], но у тепсейских коней хвосты иные (удлиненные и загну- тые на конце). Кони (?) с подобными хвостами нахо- дят аналогии на довольно обширной территории.По- мимо Минусинской котловины («кони» с плиты огра- ды кургана Тегей [Седых, 2001, рис. 1], возможно, оригинальные единороги Кунинской писаницы [Мик- лашевич, 2004, рис. на с. 322]), они зафиксированы среди рисунков на горе Хар хад (Монголия) [Мунх- баяр, 2011, рис. 2], на скалах Комдощ-Боома (Горный Алтай) [Маточкин, 2010, рис. 9], в долине верхнего течения Инда (Талпан, Пакистан) [Jettmar, Thewalt, 1987, S. 18, photo 5; pl. 4] и др. (рис. XI). Ну и, ко-
нечно, те шесть животных с плоскости фриза под но- мером 10, которые условно названы нами «кошками» (рис. I). Они похожи (помимо хвостов у некоторых из них прорисовано отвислое брюхо) и в то же время не похожи на кошачьих хищников. Сомнение вызы- вает хотя бы тот факт, что на спинах некоторых из них нанесены фигуры, которые можно принять за всадников; их головы похожи на головы некоторых тепсейских коней, и т. д.
3 В настоящей статье мы не ставим перед собой задачи дать объяснение, почему вдруг у коня изображен подобный хвост, хотя можем отослать читателей к работам Л. Н. Ермоленко, в ко- торых она сравнивает, например, гриву и хвост коня с молнией-огнем, а также с метафорами оружия. Рас- сматривая изображения «героических» эпох сквозь призму эпической метафористики, она полагает, что закрученный на конце хвост – это признак свирепос- ти, свойства, которым, наряду с хищниками, наделя- ются и копытные [Ермоленко, 2004; 2006, с. 205–211].
Хронология рисунков Тепсейского фриза. Очевид-
но, что большинство рассмотренных изображений относится к тагарской эпохе, о чем свидетельствуют стилистические особенности имеющихся здесь пер- сонажей, в некоторой степени техника исполнения рисунков, но главное – оружие, характерное для этого времени – чеканы, особенно если учесть тот факт, что чеканы в Минусинской котловине как вид боевого оружия исчезают в конце сарагашенского этапа, т. е. существуют в пределах тагарской эпохи. Совсем небольшое количество изображений отно- сится к этнографическому времени (подобие верб- люда и другие фигуры, выполненные небрежно и грубой выбивкой).
Таким образом, рисунки Тепсейского фриза пред- ставляют еще одну яркую страницу наскального ис- кусства тагарской эпохи. В них отражены главные темы этого героического времени – боевые схватки (причем противники отличаются друг от друга свои- ми пропорциями), наличие боевого друга – коня, а также сцены, связанные с некими ритуалами, когда коней сопровождает особый персонаж с чеканом в руке – «господин коней» (?), «проводник» в мир иной (?), военный предводитель(?). Не все загадки Тепсейского фриза пока разгада- ны, немало тайн хранят и другие, не менее вырази- тельные композиции поистине Великого Тепсея.
2
В отчете А. В. Адрианова за 1904 г. мы нашли такое описания одной из сцен Тепсейской писаницы, подтверждающее наше наблюдение: «… три человека, взявшиеся за руки…, всадник, стоя на коне (хвост у коня загнут крючком кверху) (курсив наш – О. С., И. А.)…» [Адрианов, 1904, с. 47].
3
Оговоримся, что в процессе полевой работы мы неоднократно обращали внимание на необычные хвосты у тепсейских жи-
вотных, особенно у копытных (см., например: [Советова, 1995, рис. 4–I; рис 6–2]). Композиции с конями, у которых вычурно изогнуты хвосты, известны и выполненными в металле, камне, на тканях и т.д.: например, среди материалов культуры Диена (V–II вв. до н. э.) из Восточной Азии [Диопик, 1979, рис. 8а, 9а, 10а, 11, 13а], на изделиях бактрийских камнерезов Ай Ханума [Франкфор, 2002, рис. 10], на золотом кубке из мог. Марлик (Археологический музей Тегерана) [Луконин, 1977, с. 43] и др. Не исключен и синкретический характер многих из подобных существ (в частности, такие персонажи хорошо известны по материалам сибирской коллекции Петра I).
Библиография
Адрианов А. В. Предварительные сведения о собирании писаниц в Минусинском крае летом 1904 г. // Изв. Рус. Ком. для изучения Средней и Восточной Азии. Вып. 4. – СПб., 1904.
Адрианов А. В. Писаницы Енисейской губернии. Отчет за 1904 г. // Архив ИИМК РАН, ф. 2, оп. 2, д. 12.
Боковенко Н. А. К вопросу о датировке некоторых енисейских изображений всадников // Скифо-сибирский мир. Искусство и идеология. – Новосибирск, 1987. Боковенко Н. А. Символика элитных воинских захоронений номадов Центральной Азии в I тыс. до н. э. // Евразия сквозь века. Сб. научных трудов, посвященных 60-летию со дня рождения Д. Г. Савинова. – СПб., 2001. Боковенко Н. А. Отражение этапов развития транспорта в наскальном искусстве Енисея // Мир наскального искус-
ства. – М., 2005.
Деревянко А. П., Петрин В. Т., Мыльников В. П. Святилище с наскальными рисунками Баянлиг хад в Монголии. – Новосибирск, 2008. 124
Диопик Д. В. Всадническая культура в верховьях Янцзы и восточный вариант «звериного стиля» // Культура и ис-
кусство народов Средней Азии в древности и средневековье. – М., 1979.
Ермоленко Л. Н. Батальная символика телесных эпических атрибутов в связи с изобразительными приемами искус-
ства ранних кочевников // Комплексные исследования древних и традиционных обществ Евразии. – Барнаул, 2004.
Ермоленко Л. Н. Изобразительные памятники и эпическая традиция (по материалам культуры древних и средневе-
ковых кочевников Евразии). – Томск, 2008. Килуновская М. Е. Быки Кара-Булуна // Древние культуры Центральной Азии и Санкт-Петербург. – СПб., 1998.
Луконин В. Г. Искусство древнего Ирана. – М., 1977.
Маточкин Е. П. Святилище Комдош-Боом // Алтай сакральный: культовые и археоастрономические смыслы свя-
тилищ. – Барнаул, 2010.
Миклашевич Е. А. «Племя единорога» на Енисее (сяньбэйские мотивы в наскальном искусстве Минусинской кот-
ловины) // Изобразительные памятники: стиль, эпоха, композиции. – СПб., 2004.
Миклашевич Е. А. Выявление новых изображений на изученных памятниках наскального искусства. Неизвестные петроглифы Суханихи // Археология Южной Сибири. К 80-летию Я. А. Шера. Вып. 25. – Кемерово, 2011.
Миклашевич Е. А. Исследование наскального искусства Северной и Центральной Азии в 1995–1999 гг. Труды САИПИ. Вып. II. – Кемерово, 2007.
Миклашевич Е. А., Ожередов Ю. И. Фотографии сибирских писаниц в наследии А. В. Адрианова // Тропою тыся-
челетий. Сб. науч. трудов, посв. юбилею М. А. Дэвлет. – Кемерово, 2008. Миклашевич Е. А. Влияние торевтики на формирование стилей наскального искусства Южной Сибири, Средней и Центральной Азии // Торевтика в древних и средневековых культурах Евразии. – Барнаул, 2010. Новоженов В. А. Чудо коммуникации и древнейший колесный транспорт Евразии. – М., 2012.
Пяткин Б. Н., Черняева О. С. Тепсейский фриз // Памятники древних культур Сибири и Дальнего Востока. – Ново-
сибирск, 1986. Русакова И. Д. Батальные композиции на писанице Абакано-Перевоз // Вестник САИПИ. Вып 1. – Кемерово, 1998.
Русакова И. Д. Новые петроглифы Боярского хребта (Бояры I А) // Тропою тысячелетий: К юбилею М. А. Дэвлет. – Кемерово, 2008.
Савинов Д. Г. К вопросу о хронологии и семантике изображений на плитах оград тагарских курганов (по материа-
лам могильников у горы Туран) // Южная Сибирь в скифо-сарматскую эпоху (ИЛАИ. Вып. 8) – Кемерово, 1976.
Савинов Д. Г. Изображения на курганных плитах как источник по истории населения тагарской культуры // Нас-
кальное искусство Азии. Вып. 1. – Кемерово, 1995. Савинов Д. Г. К интерпретации изображений Боярских писаниц // Археология Южной Сибири. Сб. науч. трудов, посв. 70-летию со дня рождения А. И. Мартынова. – Новосибирск, 2003. Самашев З. С. Берел. – Алматы, 2011.
Седых В. Н. О памятниках изобразительного искусства эпохи ранних кочевников из Абаканской степи // Евразия сквозь века. Сб. науч. трудов, посв. 60-летию со дня рождения Д. Г. Савинова. – СПб., 2001.
Семенов В. А., Килуновская М. Е., Красниенко С. В., Субботин А. В. Петроглифы Каратага и горы Кедровой. – СПб., 2000.
Советова О. С. Петроглифы горы Тепсей // Древнее искусство Азии. Петроглифы. – Кемерово, 1995. Советова О. С. О возможностях использования наскальных изображений в качестве источника по истории воен-
ного дела племен тагарской культуры // Археология, этнография и антропология Евразии. № 4 (24). 2005а.
Советова О. С. Петроглифы тагарской эпохи на Енисее (сюжеты и образы). – Новосибирск, 2005б. Соловьев А. И. Оружие и доспехи. Сибирское вооружение: от каменного века до средневековья. – Новосибирск, 2003. Франкфор А.-П. Образы, запечатленные в камне и в предметах искусства (по материалам погребений железного века Синьцзяна и древней Бактрии) // Археология, этнография и антропология Евразии. № 4 (12). 2002.
Хужаназаров М. М. Наскальные изображения древних кочевников Каратау // Культура номадов Центральной Азии. – Самарканд, 2008.
Чугунов К. В. Плиты с петроглифами в комплексе кургана Аржан-2 (к хронологии аржано-майэмирского стиля) // Тропою тысячелетий: К юбилею М. А. Дэвлет. – Кемерово, 2008.
Шер Я. А. «Господин коней» на берегах Енисея // Петербургский археологический вестник. № 6. – СПб., 1993.
Blednova N., Francfort H.-P., Legchilo N., Martin L., Sacchi D., Sher J., Smirnov D., Soleilhavoup F., Vidal P. Repertoire des Pétroglyphes d’Asie Centrale, Fascicule No. 2: Sibérie du sud 2: Tepsej I–III, Ust’-Tuba I–VI (Russie, Khakassie). – Paris, 1995.
Jettmar K., Thewalt V. Between Gandhara and the Silk Road. Rock-Carvings along the Karakorum Highway. – Mainz, 1987.
125
Археология Южной Сибири. К 80-летию А. И. Мартынова. Вып. 26. – Кемерово, 2013
И. Л. Кызласов
ИА РАН, Москва
ТАШТЫКСКИЕ РИСУНКИ НА ВЕРШИНЕ ГОРЫ ТЕПСЕЙ
Глубокоуважаемый Анатолий Иванович!
Вся сибирская археологическая наука помнит и чтит Ваши личные, по-настоящему зовущие к поиску заслуги Мастера и Педагогога. Вы сами, глубокоуважаемый профессор, как и не менее уважаемая мною Галина Семеновна, легко поймете, что, по крайней мере два кафедральных спецкурса в МГУ, прослушанные мною, включали Ваши публикации (а чем еще в университетских стенах определяется серьезное, целиком принятое коллегами открытие?). На археологические резуль- таты Ваших и Галины Семеновны многолетних тру- дов я смог опереться и в последней по времени изда- ния книге «Алтаистика и археология» [2011], кото- рая, надеюсь, содержит налет авантюризма только с лингвистической, но отнюдь не с археологической стороны. В архиве каждой долголетней экспедиции обычно одами хранятся материалы, не сразу попавшие в на- учный оборот. Я думаю, что давние по году обнару- жения, но новые для Вас, Анатолий Иванович, поле- вые данные будут уместной вехой, приуроченной к юбилею. Тем более что сюжеты публикуемых на- скальных рисунков, всю жизнь милых Вашему серд- цу, хотя и остаются обычным образом не до конца явными, но от этого интригуют не меньше.
В ясный день 20 августа 1987 г. Н. В. Леонтьев (Минусинский музей), Л. П. Мылтыгашева (Хакас- ский музей) и я (ИА РАН) попытались отыскать под вершиной Тепсея, обращенной к Тубе, естественную нишу с рунической надписью, некогда обнаружен- ную Я. А. Шером и изданную в его прорисовке в Кор- пусе Д. Д. Васильева [1983, Е-126]. В таком виде строка не может быть прочитана полностью и тре- бует изучения оригинала. Однако опубликованные ориентиры, несмотря на неоднократные предшест- вующие выезды, не привели нас к подлиннику и в 1987 г. И поныне, несмотря на прямое прошение, адресованное первооткрывателю, местонахождение письменного памятника остается мне неведомым.
Я вспомнил здесь причины давнего уже нашего скалолазанья, чтобы Анатолий Иванович почувство- вал не только привет трех археологических центров, фактически совокупно подносящих ныне юбиляру свои совместно обнаруженные профессиональные
гостинцы, но и ощутил теплоту и духовитость авгус- товских енисейских скал, на которых представлен- ные в этой статье рисунки были обнаружены. Ука- занными маршрутными обстоятельствами объясня- ется и ограниченность наших поисков, лишь пере- шедших с юга на северо-запад: с тубинских склонов на близлежащие верхние обнажения Тепсея, обра- щенные к Енисею. Скальные выходы Тепсея образу- ют здесь отдельную южную, ближайшую к Тубе вер- шину. Песчаниковые обнажения стоят дыбом, часто распадаясь на обособленные выступы – зубья. На втором от Тубы «зубе» и обнаружены рисунки – таш- тыкские граффити, нанесенные неглубокими, легки- ми бороздками. Насколько знаю, публикаций их пока не было. Рисунки не связаны общностью ком- позиции, размещены обособленно, по большей части одиночными фигурами. С этим связано, пожалуй, и то многообразие сюжетов, выраженных крайне ла- конично, однако и, может быть, в силу этого, мало или вовсе пока неизвестных.
Наиболее поздними в стилистическом отноше- нии, а по времени, вероятно, раннесредневековыми, представляются мне две крупно начерченные фигу- ры копытных: свободно бегущего крупными прыж- ками оленя (рис. I) и недоделанная погрудная часть коня с поджатой ногой (рис. II, III). У оленя прямые рога, графическое решение которых подобно манере хакасских наскальных рисунков нового и новейшего времени. Однако, если в позднейшем такое можно было бы объяснить художественной неподготовлен- ностью многочисленных авторов, порвавших с бы- лой сакрализацией рисунков, то в нашем случае по- добные допущения сомнительны: фигура сохраняет живую легкость начертания, столь свойственную таштыкскому искусству. Этой легкости подчинены и характерные очертания ног (в большей степени зад- них), подтянутого живота, изящество длинной шеи и узкой морды. Я бы отнес сюда же и намеренное от- сутствие линии спины животного. Можно подумать, что образ оленя сложился внезапно, в результате спонтанного порыва: у рисовальщика не было про-
126
Рис. I. Изображение оленя. Хакасско-Минусин- ская котловина. Устье р. Тубы. Юго-восточная оконечность южной вершины горы Тепсей (эта и все последующие прорисовки выполнены авто- ром в 1987 г.).
Рис. II. Наложение рисунков таштыкской культу- ры. Хакасско-Минусинская котловина. Устье р. Тубы. Юго-восточная оконечность южной вер- шины горы Тепсей. Рис. III. Первичный облик изображения. Хакас- ско-Минусинская котловина. Устье р. Тубы. Юго-
восточная оконечность южной вершины горы Тепсей.
Рис. IV. Изображение сосуда, перекрывшее фигу- ру коня.
думанного размещения передних ног оленя, тороп- ливое отыскание подходящего положения привело к нанесению излишней линии правой ноги. Вместе с тем, разворот задних ног на рисунке, с моей точки зрения, проявляет свободное владение автором таш- тыкской художественной школой, впервые выделен- ной в нашей науке (включая петроглифику) более 50 лет назад [Кызласов, 1960, c. 91, рис. 32, 1; переп- лет]. Длина рисунка – 24, высота – 16,5 см.
Между горизонтальных краев скального выступа произошло наложение двух резных рисунков: на пер- воначальную незавершенную фигуру коня было на- несено крупное изображение котла (рис. II–IV). Сле-
ва оба петроглифа ограничены выступами скалы. Длина лошади –14,5 см, при высоте 10,2 см. К таш- тыкской рисовальной манере здесь принадлежит не только изображение головы, но и положение перед- них ног: прямо вытянутой правой и резко подогну- той под живот левой. Большинство линий граффито завершения не получили. Частичное изображение коня выполнено вполне осознанно – оставшееся сво- бодным гладкое пространство скалы вполне позво- ляло, в случае необходимости, завершить рисунок. Серьезный интерес вызывает сосуд, вырезанный на камне позднее лошади (рис. II, IV). Несмотря на его крупные размеры: диаметр емкости 12, а высота с вытянутым поддоном 15 см, особенности орна- мента мешают считать его котлом. Как в натуре (на поселениях, в погребениях и кладах), так и на ска- лах Хакасии, как известно, кроме котлов раннего железного века (тагарских [Appelgren-Kivalo, 1931, Авв. 74, 75, 299]) или гунно-сарматского (переход-
0 5 см 0 5 см 0 5 см 0 5 см 127
ного к таштыку тесинского этапа: Хызыл-хая, Боль- шая и Малая Боярские и пр. [Appelgren-Kivalo, 1934, Аbb. 297–300; Дэвлет Е. Г., Дэвлет М. А., 2005, рис. 218]) встречено немало котлов, изображенных и на самих таштыкских писаницах (будь то на скале и менгирах у д. Подкамень, на писанице Тус-коль (близ д. Соленоозерной), на Сулеке, плите на р. Аскиз и др. [Appelgren-Kivalo, 1931. Аbb. 96, 97; Кызласов, 2002б, c. 17, 21, 60; обложка; Панкова, 2012, рис. 14, про- рись 3]). Как и в нашем случае, у них иногда нет ру- чек, а сами котлы вырезаны поверх таштыкских ри- сунков [Appelgren-Kivalo, 1931. Аbb. 96, 97; Кызла- сов, 1990, рис. 1, 6]. Однако тепсейское изображение сосуда (несмотря на своеобразные пропорции, абрис тулова, форму намеченного поддона) отличает от известных котлов всех указанных культур вырезанный под венчиком орнамент. Две полосы угловой штриховки – мотив, не имеющий, насколько знаю, распространения ни среди подлинных изделий, ни среди их петрографи- ческих изображений. Различные треугольные пояса и гирлянды – не редкость на керамических или бере- стяных сосудах таштыкской культуры в целом, од- нако, всюду они носят иной характер и принадлежат к сосудам иных форм. Нехарактерны они и для гли- няных кубков, нередко лишенных ручек, но неизмен- но снабженных коническими поддонами – керами- ческих сосудов весьма распространенных в поздне- тагарской и таштыкской культурах [Кызласов, 1960, с. 40, 41, рис. 26, 5]. Иногда они украшены одноли- нейным бордюром из резных треугольников, двумя рядами крутых дуг и другим сходным орнаментом [Вадецкая, 1999, табл. 40, 1; 46, 2– 4, 6, 7, 23; 58, 2; 130, 10–12].
При поиске аналогий на ум приходят, пожалуй, только далекие в пространстве и во времени, к тому же довольно редкие ранние европейские котлы (сав- роматские, VI в. до н. э.). Не считая орнамента, на- зываемого «высокой волною», существующего века- ми, они имеют круговой зигзагообразный узор, но не двухъярусный, а однорядный, заключенный меж двух параллельных линий. Он встречается как среди литых, так и клёпанных экземпляров [Демиденко, 2008, c. 15, 24, 85; рис. 1, орнамент – 2, 3, 6; 1, 27; 1, 78; № 1]. Ясно, что это не может считаться анало- гией. В целом, если орнамент у европейских котлов имеется, то это обычная «веревочка», весьма харак- терная и для котлов сибирских [Там же, c. 29; 41], включая их таштыкские изображения.
Орнамент на рассматриваемом наскальном ри- сунке все же свойственен керамике и рождает мысль
о том, что изображен не бронзовый котел, а одна из глиняных имитаций такого котла. И все же, со всеми формальными сомнениями, я склонен видеть в опи- сываемой фигуре изображение котла. Таштыкские писаницы попросту не воспроизводят кубков, зато сюжеты, связанные с котлом, для них обычны. Весь- ма принято и самостоятельное, обособленное изо- бражение котла. Нередко оно не только явно не свя- зано с прочими петроглифами композиционно, даже на многофигурных плоскостях, но и, как говорилось, вырезано поверх уже имевшихся иных рисунков. Символика таштыкских котлов, воспроизведенных на природных горных обнажениях или поверх кур- ганных менгиров предшествующей тагарской куль- туры, остается пока недоступна нашему пониманию. Между тем, в таштыкской петроглифике отражен даже момент окончания обрядового действия с котлом – когда его фигура вырезана перевернутой вверх дном (Подкамень [Кызласов, 2002, задняя об- ложка], прорисовка 1959 г.; ср.: [Панкова, 2012, c. 80, рис. 8 – прорись 2002 г.]). Следующим загадочным таштыкским рисунком на втором от Тубы «зубе» Тепсея является обособ- ленное изображение снаряженного саадака (сага- дака) (рис. V). Высота граффито – 9,3 см, наиболь-
шая ширина 7 см. В этом случае археология вносит определенную ясность в подробно ведущиеся лин- гвистические поиски первоначального значения этого тюркского слова (колчан ли, лук, лук со всеми принадлежностями, чехол с луком и стрелами)
1
[Эти-
мологический словарь, 2003, c. 140–142; Мусаев, 1997, c. 561, 567]. Во время таштыкской культуры, весьма ранней в отношение тюркских языков, луч- ники использовали чехлы, вмещавшие все необхо- димое – служившие не только налучьем, но и снаб- женными карманом для стрел. До каких пор это дли- лось, археологии пока неясно, но в следующий раз саадаки появились на Саяно-Алтае лишь в монголь- ское время, в XIII–XIV вв., сменив собою раздельно бытовавшие налучья и колчаны.
Тепсейский рисунок позволяет видеть (рис. V), что саадак крепился на лучнике при помощи петли и двойной завязки, включал уже настороженный слож- ный лук с натянутой тетивою. В данном случае граф- фити позволило мне различить линии 11 стрел, раз- мещенных двумя группами по 6 и 5 экземпляров с просветом между ними. Саадак – редкость среди наскальных изображений. Я знаю еще лишь одну пи- саницу на горе Озерной, на которой есть обособлен- ные рисунки этого воинского снаряжения [Кызласов, 1994, рис. 22]. Судя по размещению там прочих фи- 1
Не употребляю слова «горит», дабы не вносить вклада в общеизвестный, но многих зауральских жителей всерьез обманув-
ший студенческий экспедиционный жаргон, населивший древнюю Сибирь скифами. 128
гур, включая таштыкские, изображения саадаков от- носятся к позднеташтыкскому времени. Пешие луч- ники многофигурной битвы мертвых, выгравирован- ной на деревянных плашках тепсейского склепа, ос- нащены как налучьями, так и колчанами. Саадаки, судя по всему, входили здесь в снаряжение части всадников [Грязнов, 1979, рис. 61, 2, фиг. 3, 5]. Ко- жаная, обшитая по краю шелком модель саадака с маленьким, некогда вероятно напряженным луком и 5 тупыми, но оперенными стрелами в специальном кармане, найдена целой в грунтовой могиле 4 Оглах- тинского могильника в 1969 г. [Кызласов, 1992, c. 68, рис. 25]. На очень небольшой скальной плоскости, высо- тою 35 см, ограниченной сколами и сверху, и снизу, вновь находим изображения двух загадочных сосу- дов – широко раскрытых конических мисок, а если учесть очень узкие днища, то, может быть, таких своеобразных кубков. Эта пара размещена друг под другом (рис. VI) и имеет следующие размеры: вы-
сота верхнего сосуда 6,5, ширина горла 9, а дна – только 2 см; соответствующие величины нижнего сосуда – 5 х 7,2 х 1,2 см. Боковины и днища выреза- ны двойной бороздой. Широкая полоса вдоль верха отделена чертою и в обоих случаях занята ломаной линией орнамента. У верхнего сосуда угловатый узор образован двойной чертой, вероятно, также был за- думан и орнамент нижнего, но выполнен он неакку- ратно и состоит из остроугольных фигур. Сосуды та- кой формы и орнаментации мне не известны. Среди таштыкских встречаем, пожалуй, единственную схо- жую плошку из склепа Изыхского чаатаса [Кызласов, 1960, рис. 17, 2]. Однако, это не близкая аналогия, поскольку погребальная миска ниже и дно ее шире. Столь высокие конические сосуды, как на рисунке, вероятнее всего изготовлялись из обожженной гли- ны, поскольку такие деревянные миски не были бы устойчивыми. Орнамент сосудов также может ука- зывать на глину и сближает рисунки с изображени- ем котла на этой же скале (рис. IV).
На втором «зубе» южной вершины Тепсея есть единственная коллективная сцена с участием антро-
поморфных фигур. Рисунок, изящно выполненный в типично таштыкской манере, занимает площадь 16,2 х 13 см (рис. VII). Движение картины развива-
ется справа налево. Справа в полный рост изобра- жен типично одетый в мягкие сапоги, шаровары и короткий приталенный кафтан мужчина. Он широко шагает, что на рисунке показано не только располо- жением ног, но и постановкой стоп, приподнятых на носки. Левая рука его вытянута вперед ко второму участнику сцены, а правая согнута в локте и припод- нята на уровень плеч – поза, обычно типичная для
лучника, натянувшего тетиву. Выше плеч удалось рассмотреть часть профиля крупной головы нашего персонажа, также повернутой влево. Именно там, повернувшись спиной, перед ним сидит другой мужчина крупного телосложения. Судя по абрису его ног и отсутствию признаков кафтана, этот человек голый, по крайней мере верхней одеж- ды на нем нет. Крупная безволосая голова повернута налево, правая рука согнута, приподнята и отведена назад, форму левой руки и ее возможные действия рассмотреть не удалось. Между сидящим и под нога- ми устремленного к нему мужа лежат два предмета неясного облика. Последняя левая фигура писаницы покрыта густой разнонаправленной штриховкой. По всей видимости, так изображена одежда, предназна- ченная сидящему персонажу. Во всяком случае, у верхнего края различим острый вырез воротника, а ниже – распашная часть подола. По направлению штриховки и ограничивающих ее верхнюю часть линий можно при желании выделить и плечевую часть одежды. Что это – доспех или бурка – решать не возьмусь. Представляется, что одеяние свободно висит, а выше плеч на рисунке обозначены некие завязки. Так или иначе, публикуемый тепсейский ри- сунок интересно дополняет иконографию таштык- ской культуры.
Последний таштыкский рисунок того же скаль- ного выхода подвергся намеренному сетчатому за- черкиванию. Штриховка как признак и способ услов- ного уничтожения конкретного наскального изобра-
жения многократно встречается на южносибирских скалах и хорошо знакома полевикам. Смысл такого действия кажется очевидным лишь в общей форме. Науке еще предстоит установить причину этой фор- мы вмешательства в мир наскальных рисунков и ее направленности на определенные сюжеты и фигуры, а то и на изображения конкретных (далеко не всех) эпох и стилей.
В нашем случае изображение прыгающей косули на площади 20 х 12 см аккуратно покрыто косой штриховкой (по наклону близкой к 45
0
). Любопытно, что перечеркиванию подверглась только определен-
ная часть ее тела – от лопаток до задних копыт. Сво- бодной оставлена передняя часть фигуры (грудь, пе- редние ноги, шея и голова) (рис. VIII). Рисунок ко-
сули, распластавшейся в летящем прыжке, имеет длину 19,7 см. Зверь изящно прыгает с возвышен- ности вниз (угол прыжка около 65
0
). Выше задних ног на скале вырезана широкая дуга с парой ланце- товидных лепестков в середине. Эта часть компози- ции также подверглась истребительному зачеркива- нию-штриховке. В стремительном беге максималь- ное напряжение прыжка животного с ногами, вытя- 129
Рис. V. Изображение саадака. Хакасско-Минусинская кот- ловина. Устье р. Тубы. Юго-
восточная оконечность юж- ной вершины горы Тепсей. Рис. VII. Сюжетная сцена с двумя антропоморфными фигурами. Хакас- ско-Минусинская котловина. Устье р. Тубы. Юго-восточная оконечность южной вершины горы Тепсей. Рис. VI. Изображение двух сосудов. Хакасско-Ми- нусинская котловина. Устье р. Тубы. Юго-восточ- ная оконечность южной вершины горы Тепсей.
Рис. VIII. Изображение косули, намеренно пере- крытое косой штриховкой. Хакасско-Минусин- ская котловина. Устье р. Тубы. Юго-восточная оконечность южной вершины горы Тепсей.
Рис. IХ. Первоначальный вид рисунка косули.
нувшимися вразлет, почти по прямой линии, – худо- жественный прием, известный (а может быть, даже отличающий) таштыкское графическое искусство. Сошлюсь на несколько хорошо известных сибиреве- дам примеров: фигуры коней, идущих махом под атакующим всадником-катафрактарием со стелы Та- шебинского чаатаса [Appelgren-Kivalo, 1931, Abb. 312] и некоторых конников на планках из склепа того же могильника [Подольский, 1998, рис. 1, 1 б, 2 б], под бронированным воином и конным охотником, преследующем лося на писанице Тус-коль (Солено- озерная) [Кызласов, 1990, рис. 2; 6; 3; 5; Древнее
искусство Хакасии, 1987, c. 16 (прорисовка В. Ф. Ка- пелько); Кызласов, 2002, c. 35 (прорисовка Н. В. Ле- онтьева), 45; 60]. Практически тот же стиль и летя- 0 5 см 0 5 см 0 5 см 0 5 см 0 5 см 130
щий прыжок под уклон встречаем в одновременном таштыкскому наскальном искусстве Тувы (Хая-Бажи, Алды-Мозага [Кызласов, 1979, c. 118–120; Дэвлет Е. Г., Дэвлет М. А., 2005, рис. 107, 197, 198]). Независимое расположение в одном месте таш- тыкских рисунков, бессюжетных в современном по- нимании, на мой взгляд, свидетельствует о неодно- кратном восхождении на южную вершину Тепсея разных людей и неоднократном свершения там не- ведомых нам обрядов. Как восхождение, так и при- скальные обряды были не коллективными, а едино- личными, и обращения к горной святыне могли но- сить интимный характер. Разные по форме и сути обособленные рисунки позволяют думать, что свя- щеннодействия проводились здесь по вполне кон- кретным поводам и носили общественно-упорядо- ченный, устоявшийся характер. Существование в столь отдаленную эпоху выработанной и длительное время применявшейся иконографии, отличающей таштыкскую культуру от прочих, может указывать на носителей культа, в должной мере образованных в жреческом отношении, включая и свершение гор- ных молений и связанного с ними искусства наскаль- ного рисования.
Библиография
Васильев Д. Д. Корпус тюркских рунических памятников бассейна Енисея. – М., 1983. Грязнов М. П. Таштыкская культура // Комплекс археологических памятников у горы Тепсей на Енисее. – Новоси-
бирск, 1979. Демиденко С. В. Бронзовые котлы древних племtн Нижнего Поволжья и Южного Приуралья (V в. до н. э. – III в. н. э.). – М., 2008. Древнее искусство Хакасии. Путеводитель по передвижной выставке. – Абакан, 1987. Дэвлет Е. Г., Дэвлет М. А. Мифы в камне. Мир наскального искусства России. – М., 2005. Кызласов И. Л. Таштыкские рыцари // Проблемы изучения наскальных изображений в СССР. – М., 1990. Кызласов И. Л. Рунические письменности евразийских степей. – М., 1994.
Кызласов Л. Р. Таштыкская культура в истории Хакасско-Минусинской котловины. – М., 1960. Кызласов Л. Р. Очерки по истории Сибири и Центральной Азии. – Красноярск, 1992. Кызласов Л. Р. Сампир. Тархынға чарыдылған поэма. – Ағбан, 2002. Мусаев К. М. Война и оружие // Сравнительно-историческая грамматика тюркских языков. Лексика. – М., 1997. Панкова С. В. Ошкольская писаница в Хакасии // Изобразительные и технологические традиции в искусстве Се-
верной и Центральной Азии. Труды САИПИ. Вып. IX. – М.; Кемерово, 2012. Подольский М. Л. Композиционная специфика таштыкской фигуры на дереве // Древние культуры Центральной Азии и Санкт-Петербург. – СПб., 1998.
Этимологический словарь тюркских языков. Общетюркские и межтюркские лексические основы на буквы Л, М, Н, П, С. – М., 2003. Appelgren-Kivalo H. Alt-Altaische Kunstdenkmäler. – Helsingfors, 1931.
131
Археология Южной Сибири. К 80-летию А. И. Мартынова. Вып. 26. – Кемерово, 2013
А. П. Бородовский, С. В. Горохов ИАЭТ СО РАН, Новосибирск
ВНОВЬ ВЫЯВЛЕННЫЕ ЧАШЕЧНЫЕ КАМНИ ОКРЕСТНОСТЕЙ С. ОЗЕРНОЕ (ОНГУДАЙСКИЙ РАЙОН РЕСПУБЛИКИ АЛТАЙ)
Рис. I. Карта расположения вновь выявленных чашечных камней в окрестностях с. Озерное Онгудайского района Республики Алтай.
Чашечные камни как особая разновидность ар- хеологических памятников представлены на Горном Алтае достаточно локально [Кубарев, 2009, с. 63–77]. Местом их максимальной концентрации являются окрестности с. Озерного Онгудайского района Рес- публики Алтай (рис. I). Первая сводка находок ча-
шечных камней на этой территории была недавно опубликована В. Д. Кубаревым [2009]. Однако прове- дение новых масштабных работ в указанном месте позволило существенно расширить источниковую базу по этому виду археологических памятников. В ходе археологического обследования по трассе магистрального газопровода «Алтай» Алтайской ар- хеологической экспедицией ИАЭТ СО РАН в 2011– 2012 гг. было выявлено несколько ранее неизвестных чашечных камней в составе памятников Верх. Кекса 1 (каменоломня), Верх. Кекса 5 (одиночный курган), Малые Бугачи (петроглифы), Бугачи 1 (курганы), Нижний Булундык 12 (курганы).
В целом, для территории вокруг с. Озерного, до- лины р. Теньги, ее притоков (Ниж. Булундык) и ок- рестностей Тенгинского озера характерна не только высокая концентрация чашечных каменей, но и их разнообразие (рис. II–V). В частности, встречаются камни у курганов (Ниж. Булундык 12), камни на кур- ганах (Верх. Кекса 5), камни, являющиеся частью мегалитических конструкций курганов (Бугачи 1), ча- шечные камни около каменоломен (Верх. Кекса 1) и чашечные углубления на скальных плоскостях с пет- роглифами (Малые Бугачи). Такая предварительная 132
Рис. II. Чашечный камень с 64-я лунками в межкурганном пространстве курганного могильника Ниж. Булундык 12.
классификация позволяет существенно уточнить ос- новную их типологию, разработанную В. Д. Куба- ревым для Саяно-Алтая [Кубарев, 2009, с. 74, 75]. Она включала всего четыре типа чашечных камней: 1) стелы с чашечными углублениями и изображения- ми животных (назовем их теньгинскими); 2) стелы-
изваяния с зооморфными личинами; 3) плиты-жерт- венники; 4) небольшие переносные алтари, а также чашечные углубления в петроглифах.
Поэтому, исходя из современных данных, очевид- но, что типология чашечных камней нуждается в определенных дополнениях.
По данным В. Д. Кубарева, ареал чашечных кам- ней Алтая в основном ограничивается бассейном Урсула и приустьевой частью Чуи [Там же, с. 72]. При этом территория Теньгинского озера и его ок- рестностей является районом, самым насыщенным этим типом монументальных памятников. Кроме того, становится ясным, что территория окрестно- стей с. Озерного Онгудайского района Республики Алтай является одной из эталонных для Евразии при разработке общей типологии этих археологических объектов. При этом можно говорить о том, что здесь существуют особенные типы чашечных камней, практически не представленные на других террито- риях. Речь идет о так называемом теньгинском типе – стелах с чашечными камнями и изображением жи- вотных [Там же, с. 74].
Распространение чашечных камней на Горном Алтае хорошо коррелируется с основной концентра- цией погребальных комплексов афанасьевской и ка- ракольской культур [Там же, с. 72]. Для территории Теньгинского озера и его окрестностей такая особен- ность выражена особенно ярко, поскольку это один из немногих районов Алтая, где очень плотно сосре- доточены афанасьевские и каракольские захороне- ния. Для чашечных камней из окрестностей с. Озер- ного достаточно четко выражена тенденция их вто- ричного использования в более позднее время. Дис- куссия по этому вопросу имеет уже достаточно об- ширную библиографию [Там же, с. 70]. Для чашеч- ного камня с курганной группы Ниж. Булундык 12 можно говорить о нанесении вертикальных полос по ряду лунок, что вполне соответствует элементам оформления более поздних оленных камней (рис. III–1). По мнению В. Д. Кубарева, у чашечных кам-
ней явно существует культурно-генетическая связь с оленными камнями [Кубарев, 1979, с. 91–93]. Часто 133
это проявляется в переиспользовании таких мону- ментальных памятников и нанесения на них элемен- тов (горизонтальных полос), соответствующих олен- ным камням. В этой связи, наверное, далеко не всег- да соединение нескольких лунок в одну линию, в своеобразные «каналы», можно интерпретировать как композиционный элемент чашечных камней [Ок- ладников, 1983, с. 317]. С другой стороны, располо- Рис. III. Чашечный камень из межкурганного пространства курганного могильника Ниж. Булундык 12: 1–4 – прорисовка граней чашечного камня; 5–8 – варианты сочетаний отдельных лунок.
жение лунок на чашечных камнях вряд ли можно считать бессистемным [Кызласов, 1986], поскольку, например, для чашечного камня из местонахожде- ния Ниж. Булундык 12 предварительно можно выде- лить несколько вариантов их размещения (рис. III): 1) одиночные лунки; 2) парные лунки; 3) три и бо- лее лунок, расположенные на одной линии; 4) ско-
пление трех и более лунок.
1
3
8
4
5
2
6 7
0 1 м
134
Рис. V. Общий вид каменоломни Верх. Кекса 1 и камень с чашечным углублением.
Рис. IV. Общий вид петроглифов Малые Бугачи.
135
Анализ техники исполнения углублений на ча- шечных камнях, по мнению А. П. Окладникова, яв- ляется одной из возможностей выявления культурно- определяющих и исторических индикаторов, необхо- димых для корректной интерпретации этих монумен- тальных памятников [Окладников, 1983, с. 325]. Для всех вновь выявленных чашечных камней в окрест- ностях с. Озерного можно говорить об однотипной процедуре их нанесения способом высверливания. Такая техника обработки предполагала возвратно- поступательные движения инструмента с постепен- ным сужением углубления от поверхности к его основанию. Такая техника нанесения лунок на ча- шечных камнях явно отличается от сверления отвер- стий в близких по времени афанасьевских каменных топорах. У этих предметов выбранное в камне уг- лубление отличается прямыми стенками и характер- ным бортиком от использования полого костяного сверла [Бородовский, 1997, с. 173, табл. 12, 7–10]. Поэтому связь чашечных камней с каменными топо- рами может быть крайне условна [Окладников, 1983, с. 325].
Ответ на вопрос о вариантах расположения (гори- зонтальном, вертикальном) чашечных камней в ок- рестностях с. Озерного может быть более определен-
ным, чем для других территорий. Во-первых, ряд камней с чашечными углублениями (Бугачи 1) и ме- галит из с. Озерного установлены вертикально [Ку- барев, 2009, с. 232, рис. 164, 1]. Во-вторых, на ча- шечном камне из Ниж. Булундыка 12 с максималь- ным количеством углублений (64 шт.), лунки нане- сены на всех гранях, что не предполагает располо- жение этого камня исключительно горизонтально, как он был обнаружен (рис. II, III).
Подводя итоги, отметим, что изучение и выявле- ние чашечных камней из окрестностей с. Озерного крайне актуально не только с источниковедческой точки зрения, но и в рамках учета и сохранения этих монументальных памятников. Подчеркнем, что боль- шинство чашечных камней этой территории, описан- ных В. Д. Кубаревым, в настоящее время утрачены, за исключением тех, что были музеефицированы (плита с быками из с. Озерного, хранящаяся в ИАЭТ СО РАН) [Там же, с. 63, 64]. Точка зрения о том, что чашечные камни следует оставлять там, где они бы- ли обнаружены, для сохранности этих монументаль- ных памятников не самая оптимальная. Тем более, что, как минимум, один из чашечных камней из ок- рестностей с. Озерного (Ниж. Булундык 12) переме- щен со своего исходного места.
Библиография
Бородовский А. П. Древнее косторезное дело юга Западной Сибири (вторая половина II тыс. до н. э. – первая по-
ловина I тыс. н. э. ). – Новосибирск, 1997. Кубарев В. Д. Древние изваяния Алтая. Оленные камни. – Новосибирск, 1979. Кубарев В. Д. Памятники каракольской культуры Алтая. – Новосибирск, 2009.
Кызласов Л. Р. Древнейшая Хакасия. – М., 1986.
Окладников А. П. Из истории древнего искусства Центральной Азии (о вновь открытых петроглифах Монголии) // История и культура Центральной Азии. – М., 1983.
Соёнов В. И. Материалы к археологической карте Шебалинского и Усть-Канского района РА (по результатам по-
левых работ 2003 года) // Изучение историко-культурного наследия народов Южной Сибири. Вып. № 2. – Горно-
Алтайск, 2005.
136
Археология Южной Сибири. К 80-летию А. И. Мартынова. Вып. 26. – Кемерово, 2013
Л. В. Панкратова
Томский государственный педагогический университет, Томск
ОБРАЗ МИРОВОГО ДРЕВА В КУЛАЙСКОЙ МЕТАЛЛОПЛАСТИКЕ
Образ мирового древа – универсального символа мифопоэтического сознания – неизменно привле- кает внимание ученых. В свое время данная тема- тика оказалась и в поле научных интересов глубоко- уважаемого юбиляра [Мартынов, 1983]. На материа- лах кулайской историко-культурной общности дан- ная проблематика исследовалась главным образом в связи с изучением бронзовой художественной пластики [Косарев, 1978; Полосьмак, Шумакова, 1991; Яковлев, 2001; Мец, 2006; и др.]. Среди брон- зовых изображений «кулайцев» широко представле- ны так называемые древовидные изделия. Несмотря на закрепившееся в литературе название, археологи не склонны воспринимать его буквально. Так, напри- мер, Н. В. Полосьмак полагает, что даже если эти фигурки и были связаны с культом деревьев, то лишь опосредовано. Сам же способ построения компози- ций «использовался для художественного воплоще- ния идеи возрождения жизни и выражения просьбы об охотничьей удаче» [1991, с. 56]. Исследователь- ница отметила и связь «древовидных» изображений с антропо-зооморфными отливками [Там же, с. 54], не для всех представляющуюся очевидной. Во вся- ком случае, Я. А. Яковлев недоумевает: «…сопро- вождающая подпись под этой и парой других скульп- турок нижних половин человеческих фигур, опубли- кованных рядом, почему-то вновь гласила: “Древо- видные изображения”» [2001, с. 230]. И хотя, на наш взгляд, связь эта несомненна, обоснование данного положения позволяет выявить новые грани мировоз- зрения древних аборигенов западносибирской тайги.
Понятие «древовидные изделия» четко не опре- делено. К ним относят:
– дуговидные фигурки-развилки с парными обра- зами (рис. I–1-6) и композиции с центральным обра-
зом, фланкированным парными (рис. I–7-14) либо го-
ловами животных, в том числе и птиц, либо антропои- дов; хотя известны и отливки с полными фигурами людей и птиц (рис. I–8, 12, 13). Среди поделок встре-
чаются композиции с разновидовыми персонажами;
– геральдические композиции, часто ярусные, образованные головами животных, расположенных симметрично относительно вертикальной оси, обыч- но также увенчанной головой (рис. I–15-18).
Отливки обоих видов имеют общие признаки: они выполнены в виде геральдических композиций-
развилок; сочетают образы животных и птиц; среди изображений преобладают головы персонажей. Очер- тания отдельных элементов ярусных композиций аналогичны дуговидным (рис. I–14, 17-18). Разно-
образные на первый взгляд поделки являются спо- собами выражения мифологемы мирового древа. Об этом свидетельствует соответствие воплощенных в бронзе образов персонажам, идентифицирующим мировое древо и уровни его структуры.
Отмеченные черты древовидных отливок ярко представлены и в антропо-зооморфных изделиях. Ряд находок, которые исследователи интерпретиро- вали как древовидные, на наш взгляд, представляют фигурки расчлененных антропо-зооморфных персо- нажей [Панкратова, 2012, с. 276–279]. У поделок отломаны или отсутствуют головы и иногда конеч- ности [Бородаев, 1987, с. 101; Ураев, 1956, с. 345]. Тела имеют форму букв «Н» или «П», либо показаны в скелетном стиле (рис. II–2-7, 10-12). Способы пе-
редачи конечностей разнообразны: крылья, головы/
фигуры животных. В изображениях в явном или в скрытом виде прослеживаются орнитоморфные черты. Сопоставление «расчлененных» отливок с изделиями, имеющими головы (рис. II–1, 8, 9), по-
казывает, что персонажи могут сопровождаться пар- ными образами, расположенными на плечах, у голо- вы или над нею (рис. II–9). Так, например, у ново-
обинцевского идола пара личин на плечах сочетает- ся с симметрично расположенными древовидными изображениями над головой (рис. III–1). Звериные головы венчают идолов Саровского культового мес- та, рыбинскую и бакчарскую находки, отливки, обна- руженные на берегах р. Бундюр, р. Чая, и р. Васюган, в иконографии которых отмечены стилистические признаки обезглавленных кулайских персонажей (рис. I–19; III–2, 5-8).
Иконографические особенности бронзовых изо- бражений позволяют реконструировать образ мифо- логического персонажа, в котором объединены ант- ропо-зооморфные и растительные (древовидные) признаки. Вероятно, бронзовые поделки являлись культовыми изображениями, которые в ходе обряда могли подвергаться расчленению: от тела идола отрубали (?) голову и/или конечности. В то же время, парциальные изображения могли использоваться кулайцами в процессе ритуального конструирования 137
Рис. I. Древовидные отливки кулайской культурно-исторической общности. Находки с Кулайского культового места: 1, 2, 4, 6 – [по: Полосьмак, Шумакова, 1991]; 9, 11, 16 – [по: Косарев, 1969]; 10, 14 – [по: Мягков, 1929]; 3, 7 – находка с Саровского культового места [по: Яковлев, 2001]; 5, 12, 15, 17, 19 – находки с Бакчар- ского культового места [по: Мягков, 1929]; 8, 18 – находка с Кривошеинского культового места [по: Ураев, 1956]; 13 – находка с Пиковского культового места [по: Полосьмак, Шумаков, 1991].
11
1 3
8
10
4
5
2
6
7
9
13
15 1612
14 17 18 19
138
Рис. II. Бронзовые антропо-зооморфные изображения кулайской культурно-исторической общности: 1 – находка с Напасского культового места [по: Полосьмак, Шумакова, 1991]; 3 – находка на берегу р. Чижапка [по: Чиндина, 2003]; 4, 7, 8, 11, 15 – находка с Кривошеинского культового места [по: Ураев, 1956]; 5 – находка с Новообинцевского культового места [по: Бородаев, 1987]; 6 – находка с Саровского культового места [по: Яковлев, 2001]; 9 – находка с Кулайского культового места [по: Мягков, 1929]; 10 – находка с городища Рюзаково [по: Рыбаков, 2009]; 12 – находка с поселения Самусь IV [по: Матю- щенко, 1973]; находки с Кулайского культового места: 2 [по: Чемякин, Кузьминых, 2011];13 – [по: Мяг-
ков, 1927]; 14 – [по: Полосьмак, Шумакова, 1991].
11
1
3
8
10
4
5
2
6
7
9
12 15
13 14
139
мифологического образа. Не исключено, что некото- рые из древовидных отливок являются подобными «деталями». Например, топография звериных обра- зов на теле кулайского антропоида (рис. II–9) анало-
гична расположению голов животных на бронзовых дуговидных отливках из Кулайского и Кривошеин- ского культовых мест и вызывает ассоциацию с ниж- ними конечностями антропоморфов (рис. II–13-15). Хорошо известны бронзовые отливки рук [Плетнева, 1977; Чиндина, 1984]. Иначе говоря, и древовидные, и антропо-зооморфные изображения являются риту- альными символами, составляющими семантические комплексы вещей, в которых сочетаются образы антропоидов, птиц, зверей и деревьев. Вместе они встречаются, например, в составе комплексов Кулай- ского, Кривошеинского, Саровского, Новообинцев- ского культовых мест и Хакасского клада. В зависи- мости от того, в каких ритуалах используются сим- волы, можно установить, какие постулаты и идеи (темы) культуры они передают [Тэрнер, 1983]. Это, в свою очередь, позволяет среди многообразия значе- ний символов выявить актуальные смыслы. Остается определить, в каких ритуалах могли использоваться и древовидные, и антропо-зооморфные отливки.
На основании установленных контактов кулай- цев с носителями культур скифо-сибирского мира и культур скифоидного облика, а также учитывая учас- тие андроновского компонента в генезисе культур эпохи бронзы Среднего Приобья [Косарев, 1974; Плетнева, 1977; Мартынов, Мартынова, 1978; Троиц- кая, 1979; Чиндина, 1984; Могильников, 1986; и др.], можно предположить, что таежные аборигены были знакомы с религиозно-мифологической системой индоиранцев. Принимая во внимание, что один из компонентов самусьской культуры, являвшейся, на- ряду с прочими, генетической основой кулайской, связан происхождением с Передней и Центральной Азией [Савинов, 1997, с. 16; Есин, 2009, с. 176], нельзя исключать возможность влияния мировоззрен- ческих концептов древних обществ указанных райо- нов Азии на культуру таежного населения, по край- ней мере, начиная с эпохи бронзы. Вышеизложен- ные соображения являются основанием для сопо- ставления мифологических персонажей кулайцев с индоиранскими и даже индоевропейскими.
Характеристики культового антропо-зооморфного образа кулайцев и осуществляемые с его телом действия сравнимы с мифопоэтическими и религи- озно-философскими представлениями о Первочело- веке, в частности, с древнеиндийским мифологиче- ским персонажем Пурушей и обрядом его жертво- приношения. Как известно, Пуруша был принесен в жертву богам путем расчленения тела на составные части, из которых возникли основные элементы ми- роздания и социальной организации. Его многочис- ленность или многосоставность (тысячеглав, тыся- чеглаз, тысяченог), а также огромные размеры, по- зволяют заполнить Вселенную и стать прародителем всего, даже собственных родителей. Из его тела воз- никли дикие и домашние животные, птицы, стихо- творные размеры и ритуальные формулы, жертвен- ные животные – кони, быки, козы и овцы [РВ, X, 90]. Ритуальное расчленение стало источником бессмер- тия Пуруши [Топоров, 2009а, с. 126, 127], а, следо- вательно, и его богоподобности, которая обнаружи- вается в более поздних ведийских текстах [Топоров, 1997в, с. 351].
Принято считать, что по тексту гимна «Ригведы» [X, 90] реконструируется обряд расчленения Пуру- ши. Однако текст «Атхарваведы» [X, 2], который также соотносится с Первочеловеком [Топоров, Ели- заренкова, 2009, с. 95], повествует о собирании, конструировании тела. Творение начинается снизу, с ног. Они называются опорой и соединяются с туло- вищем, метафорически именуемым «податливо-
гибким стволом» [Топоров, Елизаренкова, 2009, с. 90, 95]. Анализ гимна позволил В. Н. Топорову и Т. Я. Ели- заренковой заключить, что Творцом и единоличным участником акта создания Человека был Брахман. В дальнейшем Человек, являясь как бы инструмен- том Брахмана, совершил космогонические деяния следующего, более низкого уровня [2009, с. 114, 115]. Брахман (бог ранневедийской эпохи) воплощает творческий принцип существования, персонифици- рует абсолют – брáхман’а
1
– как высшее объектив-
ное начало, порождающее мир [Топоров, 2009б, с. 138, 140]. Этимология слова брáхман, по мнению В. Н. Топорова, позволяет реконструировать его ис- ходное значение как «предмет, являющийся опорой, основанием, соединением каких-либо других пред- метов», возможно, обозначающий ритуальное соору- жение с универсальным значением (аналог мирового древа) [Топоров, 1997а, с. 186; Топоров, 2009б, с. 142]. Таким образом, можно предположить, что создание Первочеловека было актом «делания» и «размеще- ния» («установления») отдельных частей его тела на брáхман’е (мировом древе, жертвенном столбе или его аналоге) [Топоров, Елизаренкова, 2009, с. 112]. Брахман, мировое древо и человек объединены идеей возрастания: так же как дерево растет снизу вверх, 1
Брáхман (bráhman), объединяющий ряд важнейших абстрактных понятий (молитва, сакральная формула, мудрость, абсолют-
ный принцип), противопоставлен слову брахмáн, означающему жреца-знатока заклинаний, жреца-руководителя жертвоприно- шений [Топоров, Елизаренкова, 2009, с. 100].
140
в этом же направлении выстраивается и тело Пуру- ши [Топоров, Елизаренкова, 2009, с. 100, 115]. Обо- значенная семантическая связь объясняет и исполь- зование человеческого тела в качестве алломорфа мирового древа и широко распространенный мифо- логический мотив антропоморфного существа, нахо- дящегося на мировом древе [Топоров, 2009б, с. 154]. В. Н. Топоров предполагает, что в конструкции риту- ального брáхман’а могли использоваться два или четыре столба или шеста, соединенные между собой перекладиной (аналоги: арка, врата, лестница). Ис- следователь отмечает, что в традициях, удваивающих символ, парные деревья являются разнополыми – мужским и женским [Топоров, 2009б, с. 156, 161]. Это наблюдение позволяет понять символизм иконо- графической трактовки П и Н-образных тел антро- поморфных изображений, а также объясняет разно- полость персонажей, объединенных общей мифоло- гемой
2
Кроме того, вместе с брáхман’ом, так же как и мировым древом, в текстах перечисляются мифоло- гизированные животные (бык, лошадь, птица). Осо- бое значение имеет образ солярной птицы (атрибута мирового древа) в связи брáхман’ом упоминающий-
ся, например, в гимне «Атхарваведы» [АВ IV, 1, 2], а в связи с мировым древом – в «Ригведе» [РВ I, 164, 20, 22] [Топоров, 2009б, с. 157, 158]. Известно также, что птица была ездовым животным Брахмы – выс- шего божества индуистской мифологии, генеалогия которого восходит к Брахману [Топоров, 1997а, с. 185, 186]. Более того, одно из четырех мировых деревьев – дерево palāśa – имеющее жреческое достоинство, выросло из пера Орла [Топоров, 1997б, с. 15; Семека, 1972, с. 124]. Вероятно, на связь творца мира с пти- цей может указывать и его происхождение из яйца, золотого зародыша, плававшего некогда в первобыт- ных водах [Топоров, 1997а, с. 185].
В заключительной части гимна «Атхарваведы» [АВ X, 2] речь идет о голове человека. Здесь она иносказательно называется «божественным сосу- дом», «золотым сосудом», в который через «череп- ную щель» проходит Брахман, после чего человек становится неподвластным смерти в духе, бессмерт- ным [Топоров, Елизаренкова, 2009, с. 102, 116]. Та- ким образом, творение Человека завершается «уста- новлением» на древе-bráhman′е головы. По-видимо-
му, бронзовая полая отливка в виде головы антро- поида с парой зооморфных образов над ней, обнару- женная случайно в с. Оськино (рис. III–3), как пред-
полагали Ю. И. Ожередов и Ф. И. Мец [Ожередов, Мец, 2001; Мец, 2001], крепилась на столбе или жезле. В то же время, очевидно, что изделие не явля- ется по назначению навершием, так как отверстие в верхней части головы предполагает нанизывание ее на основу. Вероятно, описанный в ведийском тексте способ «конструирования» Первочеловека иконографически закреплен кулайцами в виде изо- бражений ликов или антропоморфных фигур с дре- вовидными знаками над головой (рис. III–1, 2, 4). Жертвенный столб/шест или древо, поднимающиеся «верх из мозга», «из темени» [АВ X, 2] над головой, вместе с зооморфными изображениями дублировали композицию «у мирового древа»
3
. Эту же символику воспроизводили в прическе гребни с геральдиче- скими композициями на щитках [Мошинская, 1953, табл. XIV–5; Чиндина, 1984, рис. 28–2], вероятно, служившие сакральным знаком, подчеркивающим высокий статус владельцев.
Голова Первочеловека была значимым элементом жертвоприношения. Из нее сотворено небо, а из ее частей – социальный ранг жрецов, солнце и луна, стороны света, боги. Отмеченное сопоставление го- ловы с сосудом находит соответствие в изобрази- тельном творчестве кулайцев. Л. А. Чиндина отме- чает, что дугообразные мотивы кулайского художест- венного литья копируют по абрису форму сосудов, особенно котлов. По ее наблюдениям, и антропо- морфные изображения часто имеют головы, по фор- ме напоминающие котлы, иногда с ручками-ушками [Чиндина, 2003, с. 111, 112] (рис. I–19). С ручкой бронзового котла ассоциируется дуговидный эле- мент с отростками, расположенный над головой антропоида с Барсовой горы (рис. III–9). Символи-
ческая связь головы с бронзовым котлом, вероятно, подчеркивалась и при использовании в прическе гребней с так называемыми гвоздевидными высту- пами [Мошинская, 1953, табл. XIV–7]. Следова- тельно, можно предположить, что голова или лик Первочеловека в ритуале выстраивания мирового древа могла быть замещена сосудом, предпочти- тельно металлическим. По-видимому, и шаманское древо (как вариант мирового) обустраивалось в соот- ветствии с представлениями о Человеке-создателе. Так, например, описывая древо селькупского ша- мана Калина, Г. И. Пелих сообщает, что на его ство- ле, на высоте двух метров от земли привязана оло- вянная тарелка и железное изображение человека-
2
Отливку с г. Кулайка интерпретировали как изображение женского божества [Полосьмак, Шумакова, 1991, с. 54], об интер-
претации изделия из Кривошеинского культового места как мужского, видимо, впервые написал Я. А. Яковлев [Яковлев, 2001, с. 230], хотя «правильное» размещение фигурки в пространстве можно увидеть уже в работе новосибирских исследователь- ниц [Полосьмак, Шумакова, 1991, с. 55].
3
Взаимосвязь кулайских личин с мифологемой мирового древа отмечал ранее Ф. И. Мец [2006].
141
Рис. III. Бронзовые антропо-зооморфные изображения кулайской культурно-исторической общности: 1 – Новообинцевского культового места [по: Бородаев, 1987]; 2 – находка с Саровского культового места [по: Яковлев, 2001]; 3 – находка с Оськинского культового места [по: Ожередов, Мец, 2001]; 4, 5 – на- ходки с Рыбинского культового места [по: Полосьмак, Шумакова, 1991]; 6 – находка на берегу р. Чая [по: Мягков, 1929]; 7 – находка на берегу р. Васюган [по: Мягков, 1929]; 8 – находка на берегу р. Бун- дюр [по: Полосьмак, Шумакова, 1991]; 9 – находка на селище Барсова гора IV/10 [по: Чемякин, 2008].
1
3
8
4
5
2
6 7 9
птицы. Внутри тарелки выгравированы семь кон- центрических окружностей, антропоморфная личи- на и три дерева, обращенные комлем к центру тарелки [Пелих, 1980, с. 6, 7, 14]. О том, что подобная замена могла использоваться и в раннем железном веке, свидетельствует находка на поселении Половинка (р. Кеть) плоскодонной бронзовой чаши-«зеркала» с бортиками и антропоморфной личиной на внут- ренней стороне [Яковлев, 1993, с. 126, 127].
Голова-котел, согласно древнему гимну [Атхар- ваведа, X, 2], являлась вместилищем, крепостью бо- жественной сущности, делавшей Человека непод- властным смерти в духе и во плоти. Бессмертие плоти Первочеловек обретал в силу способности перерастать свои собственные размеры, благодаря пище [Топоров, 2009а, с. 126]. Эта связь божествен- ного дара с котлом понятна каждому. В образной форме она представляет один из основных принци- пов бытия – «жизнь питается жизнью». Как верно отметил Ю. В. Балакин, «эти два концепта архаиче- ского миропонимания – порождение и изобилие –
прочно связаны друг с другом» [2012, с. 67]. Инте- ресно, что в ряде случаев в древнеиндийской мифо- логии с пищей отождествляется Вирадж – олицетво- рение женского творческого начала, воплощенного в образе коровы. В этой ипостаси она имеет непо- средственное отношение к Пуруше, поскольку роди- лась от него, и одновременно является его родитель- ницей. В данном контексте актуализируется воспро- изводящее начало богини. В этой связи уместно со- поставить дуговидную бронзовую отливку из д. Пи- ковки (рис. I–13) с композицией «женщина и бык», реконструкция семантики которой предложена Я. А. Шером [1980]. Очевидная параллель также де- монстрирует влияние индоевропейских мифологем [Шер, 2004, с. 79] на формирование семантической основы кулайского изобразительного творчества.
Таким образом, сопоставление самобытной ико- нографии культовых бронзовых антропо-зооморф- ных персонажей кулайцев с религиозно-мифологи- ческими воззрениями индоиранцев о Первочеловеке позволяет выявить определенные соответствия, что, 142
несомненно, является следствием влияния идеологии обитателей степного мира, а, возможно, и более отда- ленных регионов. По-видимому, в представлениях населения таежной зоны эпохи раннего железа Чело- век представляет Бога, являясь одним из воплощений его творческой сущности, нацеленной на создание Космоса путем структурирования пространства и наполнения его живыми существами, идентифици- рующими эту систему. Через образ Человека реали- зован основной замысел Творца – умножающееся воспроизводство всего живого во всех космических сферах. Вероятно, культовые комплексы кулайцев, содержащие антропо-зооморфные и древовидные изображения, могут быть связаны с периодически повторяющимся ритуалом творения и жертвоприно- шения Первочеловека. Связь представлений о Перво- человеке с мифологемой мирового древа объясняет использование древовидных изображений в качестве символов, указывающих на основные персонажи и эпизоды древнего мифа. По-видимому, сложные композиции, включающие образы человека, живот- ных, птиц и растений могут соотноситься с расши- ренными текстами мифа
4
, в то время как древовид-
ные поделки – с его эпизодами, иллюстрирующими значимые и желаемые результаты деятельности Творца в разных сферах мироздания. Не исключено, что первые соотносятся с компонентами нравствен- ного и социального порядка, во вторых концентри- руются явления и процессы, стимулирующие жела- ния и чувства участников ритуального действа [Тэр- нер, 1983]. Следует также отметить, что рассмотрен- ные комплексы предметов соотносятся с васюган- ским этапом кулайской культурно-исторической общности, и, по-видимому, с началом саровского [Чиндина, 1984; Бородаев, 1987; Ширин, 1993; Яков- лев, 2001]. Изменившиеся на саровском этапе исто- рические реалии отразились и в культовых комплек- сах кулайцев.
4
Ярким примером подобной композиции может служить изображение жертвоприношения на керамическом сосуде из городи-
ща Кижирово [Панкратова, Плетнева, 2012, рис. 2].
Библиография
Балакин Ю. В. Сосуд судьбы (о значении посуды в архаическом мировоззрении) // Археолого-этнографические ис-
следования Северной Евразии: от артефактов к прочтению прошлого. К 80-летию С. В. Студзицкой и М. Ф. Коса- рева. – Томск, 2012.
Бородаев В. Б. Новообинцевский клад // Антропоморфные изображения. Первобытное искусство. – Новосибирск, 1987.
Есин Ю. Н. Древнее искусство Сибири: самусьская культура // Труды музея археологии и этнографии Сибири. Т. II. – Томск, 2009.
Косарев М. Ф. К вопросу о кулайской культуре // КСИА. Вып. 119. – М., 1969.
Косарев М. Ф. Древние культуры Томско-Нарымского Приобья. – М., 1974.
Косарев М. Ф. О культе дерева у кулайцев // Ранний железный век Западной Сибири. – Томск, 1978.
Мартынов А. И. Растительная символика на изваяниях окуневской культуры // Археология Южной Сибири. – Ке-
мерово, 1983.
Мартынов А. И., Мартынова Г. С. Лесостепная тагарская культура и вопросы происхождения и хронологии кулай-
ской культуры // Ранний железный век Западной Сибири. – Томск, 1978.
Матющенко В. И. Некоторые новые материалы по самусьской культуре // Проблемы археологии Урала и Сибири. – М., 1973.
Мец Ф. И. Новая находка кулайской металлопластики из Томского Приобья // Древности Алтая. Известия лабора-
тории археологии. № 7. – Горно-Алтайск, 2001.
Мец Ф. И. К интерпретации личины с Саровского культового места // Ханты-Мансийский автономный округ в зер-
кале прошлого. – Томск – Ханты-Мансийск, 2006.
Могильников В. А. Взаимоотношение кулайской и саргатской культур // КСИИМК. Вып. 186. – М., 1986.
Мошинская В. И. Материальная культура и хозяйство Усть-Полуя // Древняя история Нижнего Приобья. МИА СССР. № 35. – М., 1953.
Мягков И. М. Находка на горе Кулайке // Труды Томского областного краевого музея. Т. I. – Томск, 1927.
Мягков И. М. Древности Нарымского края (В собрании Томского краевого Музея) // Труды Томского краевого му-
зея. Т. II. – Томск, 1929.
Ожередов Ю. И., Мец Ф. И. Археологические находки из Нижнего Притомья и Томского Приобья в Музее архео-
логии и этнографии Сибири ТГУ (новые поступления) // Музей и город – 2001. Тезисы III межрегиональной на- учно-практической конференции. – Северск, 2001.
143
Панкратова Л. В. «Обезглавленные боги» (к изучению кулайского культового литья) // Культура степной Евразии и их взаимодействие с древними цивилизациями. Кн. 1. – СПб., 2012.
Панкратова Л. В., Плетнева Л. М. Архитектоника антропо-зооморфных изображений на керамике Кижировского городища // Археолого-этнографические исследования Северной Евразии: от артефактов к прочтению прошлого. К 80-летию С. В. Студзицкой и М. Ф. Косарева. – Томск, 2012.
Пелих Г. И. Материалы по селькупскому шаманству. Фетиши селькупских шаманов // Этнография Северной Азии. – Новосибирск, 1980.
Плетнева Л. М. Томское Приобье в конце VIII–III вв. до н. э. – Томск, 1977.
Полосьмак Н. В., Шумакова Е. В. Очерки семантики кулайского искусства. – Новосибирск, 1991.
Рыбаков Д. Ю. Комплексные исследования городища Рюзаково (Духовое) // Проблемы археологии и истории Се-
верной Евразии. – Томск, 2009.
Савинов Д. Г. Проблемы изучения окуневской культуры (в историографическом аспекте) // Окуневский сборник. Культура. Искусство. Антропология. – СПб., 1997.
Семека Е. С. Структура некоторых цейлонских ритуалов и мифов (в связи с культом деревьев) // Индийская куль-
тура и буддизм. – М., 1972.
Топоров В. Н. Брахма // Мифы народов мира. Т. 1. – М., 1997а. Топоров В. Н. Кришану // Мифы народов мира. Т. 2. – М., 1997б.
Топоров В. Н. Пуруша // Мифы народов мира. Т. 2. – М., 1997в. Топоров В. Н. О двух типах древнеиндийских текстов, трактующих отношение целостности-расчлененности и спасения // Исследования по этимологии и семантике. Т. 3: Индийские и иранские языки. Кн. 1. – М., 2009а.
Топоров В. Н. О брахмане. К истокам концепции // Исследования по этимологии и семантике. Т. 3: Индийские и иранские языки. Кн. 1. – М., 2009б.
Топоров В. Н., Елизаренкова Т. Я. К структуре АВ X. 2: опыт толкования в свете ведийской антропологии // Иссле-
дования по этимологии и семантике. Т. 3: Индийские и иранские языки. Кн. 1. – М., 2009.
Троицкая Т. Н. Кулайская культура в Новосибирском Приобье. – Новосибирск, 1979.
Тэрнер Э. Символ и ритуал. – М., 1983.
Ураев Р. А. Кривошеинский клад // Труды Томского областного краеведческого музея. Т. V. – Томск, 1956.
Чемякин Ю. П. Барсова Гора: очерки археологии Сургутского Приобья. Древность. – Сургут; Омск, 2008.
Чемякин Ю. П., Кузьминых С. В. Металлические орнитоморфные изображения раннего железного века Восточной Европы, Урала и Западной Сибири (лесная и лесостепная зоны) // Тверской археологический сборник. Вып. 8. Т. II: Материалы IV Тверской археологической конференции и 12-го заседания научно-методического семинара «Твер- ская земля и сопредельные территории в древности». – Тверь, 2011.
Чиндина Л. А. Древняя история Среднего Приобья в эпоху железа. – Томск, 1984.
Чиндина Л. А. Новые данные о сакральной первооснове и функциональной специфике Кулайского святилища // Археолого-этнографические исследования в южнотаежной зоне Западной Сибири. – Томск, 2003.
Шер Я. А. Петроглифы Средней и Центральной Азии. – М., 1980.
Шер Я. А. О времени появления одной из древнейших мифологических универсалий // Традиционное сознание: проблемы реконструкции. Колл. Монография / Отв. ред. О. М. Рындина. – Томск, 2004. Ширин Ю. В. К истории «культовых мест» Западной Сибири // Археологические исследования в Среднем При-
обье. – Томск, 1993.
Яковлев Я. А. К проблеме формирования кулайского художественного стиля // Культурногенетические процессы в Западной Сибири: Тезисы докладов IX Западно-Сибирского археолого-этнографического совещания. – Томск, 1993.
Яковлев Я. А. Иллюстрации к ненаписанным книгам: Саровское культовое место. – Томск, 2001.
144
Археология Южной Сибири. К 80-летию А. И. Мартынова. Вып. 26. – Кемерово, 2013
Л. Н. Ермоленко
1
Ж. К. Курманкулов
2
1
Кемеровский государственный университет, Кемерово 2
Институт археологии им. Маргулана, Алматы
ОГРАДКИ С ИЗВАЯНИЯМИ ИЗ УЛЫТАУ (К ВОПРОСУ О ЛАНДШАФТНОМ КОНТЕКСТЕ ПАМЯТНИКОВ)
Древнетюркские оградки довольно распростра- нены в долинах Казахского мелкосопочника – Сары- Арки. К сожалению, они редко бывают лишены сле- дов разрушений в виде разбросанных или выбран- ных камней забутовки, грабительских ям, выворо- ченных из стенок плит. Немногие оградки Сары-
Арки изучены раскопками, поэтому результаты но- вых исследований представляют интерес для спе- циалистов по археологии средневековых кочевников Евразии.
В 2010 г. авторы произвели раскопки древнетюрк- ской оградки в урочище Коргантас (Улутауский рай- он Карагандинской обл.)
1
. Оно названо по однои-
менной невысокой горе на западном краю долины, с других сторон ограниченной всхолмлениями. Ог- радка с изваянием сооружена в западной части этой межсопочной долины почти на самом верху мысооб- разной, вытянутой с севера на юг возвышенности (рис. I). Координаты памятника – 48
0
31’51,2” с. ш., 066
0
45’54,5” в. д., высота 492 м над уровнем моря. Иных археологических памятников на возвышен- ности нет. В 300 м к северу от оградки расположено современное казахское кладбище Уали. Квадратная (2,50 × 2,50 м) оградка ориентирова- на углами по сторонам света (рис. II). Конструкция была задернована, за исключением стенок, высту- пающих над современной поверхностью от 7–15 до 28–37 см. Стенки образованы вкопанными ребром плитами мелкозернистого серо-розового кварцита и песчаника табачно-зеленого цвета
2
. Размеры плит варьируют: 60–180 см (длина), 7–13 см (толщина), 50–85 см (высота). Северо-западная и юго-западная стенки состоят каждая из двух плит неравной длины. В северо-восточной и юго-восточной стенке оста- лось по одной плите; однако первоначально их было несколько (не менее двух). Кроме сохранившей вер- тикальную позицию плиты северо-восточной стен- ки, плиты прочих стенок в разной степени наклоне- ны наружу. Очевидно, плиты были установлены в специально вырытых канавках, не прослеживаю- щихся в материке. Для укрепления плит в канавках, вероятно, применялись некрупные плоские камни, уложенные на длинное ребро. Такие камни встре- чались в пристенных участках внутреннего про- странства оградки. Самая высокая плита, которая находится в юго-восточной стенке, по-видимому, до- полнительно укреплялась с внешней стороны пли- тами-контрфорсами. Снаружи этой стенки выявле- ны также природные концентрации карбоната.
Высеченное из серо-розового кварцита изваяние с отбитой головой стоит возле северо-восточной стенки оградки, передней поверхностью на северо- восток. Оно наклонилось влево и назад. Нестыкую- щийся обломок головы лежал среди окружающих изваяние камней. В северо-восточном направлении от изваяния выявлены пять выступающих из дерна камней (четыре кварцевых и один песчаниковый), которые образуют подобие ряда длиной 21,5 м. Еще до раскопок оградки, несмотря на задерно- ванность, можно было заключить, что сохранились лишь остатки ее забутовки, в которой использова- лись камни разных пород (песчаник, кварцит, кварц, порфирит). Кроме пород, из которых сделаны извая- ние и стенки, в забутовке встречались прокварцо- ванный песчаник с прожилками кварца и щебнем, порфирит с прожилками кварца, кварц молочно-
серого цвета с пустотами выщелачивания. Внутрен- нее пространство оградки оказалось менее задерно- 1
Работа выполнена при поддержке Министерства образования и науки Российской Федерации, соглашение 14.B37.21.0954
1
Оградка была измерена и видимая часть изваяния зарисована авторами в 1980-е гг. [Ермоленко, Курманкулов, 2004, с. 83, рис. 27, 48, 48-а]. 2
Оградка была измерена и видимая часть изваяния зарисована авторами в 1980-е гг. [Ермоленко, Курманкулов, 2004, с. 83, рис. 27, 48, 48-а].
Анатолию Ивановичу Мартынову – создателю музея-заповедника «Томская писаница», где уникальный археологический памятник сохраняется и изучается в условиях исторического ландшафта.
145
Рис. I. Древнетюркская оградка с изваянием в урочище Коргантас. Топографический план. Се- чение горизонталей 0,4 м. Съемка и план выпол- нены С. Ишангали.
ванным в южной половине. Здесь было сосредото- чено немало камней кварца молочно-серого цвета
3
.
Камни аналогичных бутовым пород проступали в дерне (некоторые лежали на поверхности) снару- жи оградки возле северо-восточной, северо-запад- ной и юго-восточной стенок. После снятия дерна и расчистки конструкции было установлено, что эти камни происходили из забутовки. После окончания работ внутрь оградки были сложены убранные в про- цессе раскопок камни забутовки и «выкида». В ре- зультате оградка оказалась заполнена камнями почти до краев. Выкид из оградки осуществлялся во все стороны. Видимо поэтому абрис скопления разбро-
санных камней имел округлую форму («диаметр» по оси запад – восток около 6 м). Только около юго- западной стенки (кроме западного угла) камней поч- ти не было. Существование здесь лакуны, очевидно, объясняется относительной сохранностью забутовки на соседнем участке оградки.
Скопление выброшенных изнутри оградки кам- ней оказалось в основном однослойным, равно как остатки забутовки в северной половине оградки. За- бутовка в южной ее половине и скопление в месте недостающей плиты в северо-восточной стенке бы- ли двухслойными. Отдельные камни второго слоя расчищены внутри оградки – возле северного угла, и снаружи – к востоку от изваяния. В заполнении между камнями забутовки в се- верном углу и в средней части оградки попадались мелкие кусочки побывавшего в огне природного ве- щества – дресвы, глинистых частиц. Само земляное заполнение забутовки было идентично материково- му грунту (суглинок серо-коричневого цвета с вклю- чениями щебня кварца и друз горного хрусталя), что затрудняло определение уровня материка. Поверх- ность, на которую опиралась забутовка, судя по пе- репадам нивелировочных отметок оснований кам- ней нижнего слоя (от –4 до –15 см), была неровной. В подстилающем забутовку материковом грунте (возможно, забутовка первоначально базировалась на дерне, обладавшем весьма незначительной мощ- ностью в условиях местной щебнистой почвы) вы- явлены два углубления; цвет их заполнения был тем- нее материкового (рис. III). Аморфное углубление размерами 74 х 60 см, глубиной до 8 см находилось посредине оградки. Его заполнение содержало вкрап- ления природного вещества, побывавшего в огне, и мелкий фрагмент кальцинированной кости. Над уг- лублением располагались два крупных плоских кам- ня (60 × 30 × 3 см и 78 × 25 × 5 см), уложенных парал- лельно друг другу длинными осями по линии запад – восток. Представляется, что эти камни – остаток какой-то конструкции в центре оградки
4
. Не исклю-
чено, что из центральной конструкции происходят и плитовидные камни, лежавшие с юго-восточной сто- роны оградки (ближе к южному углу), большинство из которых частично или полностью были видны на поверхности памятника. Рядом с центральным углублением (с северо-востока) зафиксирована ямка диаметром 16 см глубиной 6 см. Углубления были и с восточной стороны оградки. Прежде всего, это яма 3
Ж. А. Кудабаев заметил, что наличие кварца естественно, поскольку он сопутствует песчанику.
4
В «забутовке» некоторых древнетюркских оградок, изученных на территории Казахстана, прослеживаются упорядоченные элементы. Например, центральная часть забутовки одной (средней) из трех раскопанных Л. Н. Ермоленко оградок на р. Копа в Карагандинской обл. [Ермоленко, 2004, рис. 7] производила впечатление разрушенной (просевшей) структуры, наподобие ложнокупольной. Конструкция из вертикально вкопанных камней обнаружена в оградке комплекса Жайсан 8 в Семиречье [До- сымбаева, 2006, фото 3].
0 20 40 60 80 100 м 146
Рис. II. Древнетюркская оградка с изваянием в урочище Коргантас. План после снятия дернового слоя и зачистки камней; профиль северо-запад – юго-восток (северная экспозиция). Условные обозначения: 1 – камни; 2 – кварцевые камни; 3 – вкопанное изваяние и обломок головы; 4 – верхняя граница дерна и почвенного слоя; 5 – камни в разрезе и заполнение между ними (легкий суглинок серо-коричневого цвета с включениями щебня кварца и друз горного хрусталя); 6 – верхняя граница материка (суглинок серо-коричневого цвета с включениями щебня кварца и друз горного хрусталя).
0 80 см
3 41 2 5 6
147
Рис. III. Древнетюркская оградка с изваянием в урочище Коргантас. План после снятия камней верх- него слоя и зачистки на уровне материка. Разрезы углублений. Условные обозначения: 1 – камни; 2 – кварцевые камни; 3 – вкопанное изваяние; 4 – побывавшие в огне частицы природного вещества; 5 – мелкий фрагмент кальцинированной кости.
под изваяние неправильной в плане формы, наподо- бие усеченного овала размером 74 × 56 см. Очерта- ния ее светлого с желтоватым оттенком заполнения выявлены на уровне (– 4) см. Стенка ямы, к которой обращен фас изваяния, вертикальная, противопо- ложная – пологая. Глубина ямы достигала 36 см, на дне найдены мелкие древесные угольки, возможно, следы очистительного ритуала. Примерно в 40 см к северо-западу от ямы с изваянием обнаружена про- долговатая ямка размерами 40 × 24 см, глубиной 9 см. Заполнение ямки было более рыхлым и светлым, чем окружающий материк. Назначение этой ямки, равно как ямки возле углубления в середине оградки, неясно.
Описание изваяния, представляющего собой изо- бражение человека с сосудом в правой руке (рис. IV), 0 80 см
3
4
1
2
5
было опубликовано ранее (см. примечание 1 в этой статье). В 2010 г. измерена полная высота изваяния (110 см) и уточнена порода камня, из которого оно изготовлено – серо-розовый кварцит (в публикации 2004 г. порода камня определена неверно – гранит). Примечательно, что резчик не использовал основ- ную местную породу камня – песчаник табачно-
зеленого цвета, но, подобно другим создателям сред- невековой скульптуры Сары-Арки, отдал предпочте- ние розоватому камню.
Раскопанное в урочище Коргантас сооружение относится к типу одиночных малых древнетюркских оградок, а иконография изваяния характеризуется древнетюркским обликом. Аналогичные памятники на территории казахстанских степей возводились в период VI/VII–VIII/IX вв. [Ермоленко, 2004, с. 47]. 148
Рис. IV. Изваяние из урочища Коргантас.
0 10 см Рис. V. Оградка с изваянием в урочище Коргантас. Вид с юга – юго-запада. На горизонте – гора Едиге. Фото Ш. М. Абдикаликова.
Характеристика оградки с изваянием из урочища Коргантас была бы неполной без обсуждения воп-
роса о связи с окружающим ландшафтом. На памят- нике до этого нам доводилось быть дважды, но толь- ко в этот раз мы отчетливо осознали, что передняя поверхность изваяния обращена в сторону самой высокой в окрестностях долины горы Едиге, кото-
рая из-за удаленности видится в синей дымке (рис. V). Конечно, можно предположить долю случайности, ведь в ориентировке и оградки, и изваяния нет ни- чего необычного. Древнетюркские оградки Сары-
Арки направлены по сторонам света сторонами или, как коргантасская, углами, а стоящие с восточной или северо-восточной/юго-восточной стороны из- ваяния – соответственно. Однако значимость образа «горы» для создателей данного памятника явствует из его ситуации: оградка возведена на возвышенности.
В пользу нашей гипотезы может служить сущест- вование на территории Улытау другого памятника, связанность с горой которого еще более очевидна. Комплекс древнетюркских оградок был обследован в 2011 г. авторами при участии сотрудника музея Улытауского заповедника М. Абдикаримова в ущелье Ногербек дарасы. Координаты памятника – 48
0
40΄ 620” с. ш., 066
0
52΄ 671” в. д., высота 558 м над ур. м. 149
Четыре рядом расположенные древнетюркские оградки с изваяниями сооружены на возвышенном участке на подступах к западному подножию невы- сокой горы в том месте, где ущелье Ногербек дарасы разделяется на две части (рис. VI). Оградки устрое-
ны по линии ССВ – ЮЮЗ (рис. VII). С восточной стороны двух крайних оградок (№№ 1, 4)
5
стоят из-
ваяния, направленные лицами на высящуюся с вос- тока гору (рис. VIII). Возле восточных стенок двух других оград (№№ 2, 3) остались вкопанные основа- ния изваяний или стел. Стенки оградок состоят из плит розового крупнозернистого камня, из которого также высечены изваяния. Состояние оградок раз- личное.
Размеры крайней с юга оградки (№ 1) составляют 2 × 2,5 м. Высота поросшей карагайником забутовки достигает 0,3 м от современной поверхности. В за- бутовке встречается белый кварц. Возле восточной стенки лицом на восток установлено изваяние (№ 1). В восточной и северной стенках оградки № 2 насчи- тывается по одной плите размерами 1,2 и 2 м. Забу- товка выбрана, в средней части оградки наблюдается углубление (гл. 10–20 см). Основание изваяния (?) у восточной стенки наклонено к западу. Его высота 28 см, размеры сечения 28 × 5 см. Оградка № 3 хоро- шей сохранности. Каждая ее стенка состоит из од- ной плиты. Размеры плит: 1,2; 1,5; 1,8; 2,2 м. Рядом с восточной стенкой уцелело основание изваяния (?) высотой 20 см, размеры сечения 22 × 10 см. От ог- радки № 4 осталась плита восточной стенки длиной 1,6 м, возле которой установлено изваяние (№ 2), наклонившееся к западу. Забутовка разобрана. Из- ваяния комплекса Ногербек дарасы изготовлены до- статочно грубо. 1. Погрудное (?) изваяние человека (рис. IХ-1). Размеры 73* × 26–33 × 14
6
см. Анфас верх головы скруглен слева, неправильные же очертания справа, вероятно обусловлены рельефом исходного моно- лита, мало измененным при создании изваяния. Вер- хушка головы несколько нависает над областью лица. Лицо не оконтурено, выемками с боков намечена граница головы и торса. Выемки неодинаковы и сде- ланы на разном уровне, сообразно косо выбитым деталям лица. Совмещенный с надбровьями «бруско- видный» нос и округлые глаза изображены барелье- фом, образованным непрерывным пришлифован- ным желобком, который окружает глаза и очерчи- вает нос по сторонам и снизу. На неровной поверх- ности лица различим рот, переданный узким углуб- лением. На торсе прослеживаются дугообразные очертания, вызывающие ассоциацию со сведенными внизу туловища руками. 2. Поясное изваяние мужчины с посохом (?) (рис. IХ–2). 75* × 40–45 × 16 см. Верх головы отбит до уровня скул. Окончание барельефного носа изобра- жено реалистически. Рот с оттянутыми вниз уголка- ми передан дуговидным углублением. Дуговидный выступ аналогичной формы между носом и ртом, вероятно, обозначает усы. Очертания лица не вос- произведены, за исключением барельефного подбо- родка. Пришлифованным желобком оконтурены подбородок и детали на торсе: двусторонние отво- роты одежды (?) на груди и непропорционально ма- ленькие полусогнутые в локтях руки. Руки направ- лены к верхнему окончанию узкого вертикального барельефа, выбитого посредине передней грани. Эта деталь может быть определима как короткий (до пояса) посох. Левая рука лежит на верхушке «посоха», схематично намеченная правая рука рас- положена чуть ниже левой. При создании скульп- туры, очевидно, были использованы природные особенности монолита (например, трещина, разде- ляющая левый отворот и часть руки выше локтя, вогнутость левого бока фигуры).
Памятник из урочища Ногербек дарасы, атрибу- тируемый как комплекс малых древнетюркских ог- радок с изваяниями, обладает определенной специ- фикой. В Сары-Арке комплексы из четырех оградок встречаются нечасто [Ермоленко, Курманкулов, 2006, с. 68, 69], немногочисленны также изваяния с посохом [Ермоленко, Курманкулов, Баяр. 2005, с. 77, 78]. Если предположить, что на изваянии № 1 намечены руки, то для иконографии древнетюрк- ской скульптуры их позиция нетипична. Вместе с тем заметно некоторое ее сходство с обусловленным посохом (?) положением рук изваяния № 2. Хотя комплекс оградок Ногербек дарасы и извая- ния при оградках ориентированы обыкновенно, все же необычно отсутствие перед изваяниями протя- женного открытого пространства
7
. Изваяния здесь как бы предстоят горе. Еще ближе к горе находятся поздние казахские могилы, расположенные к востоку от оградок №№ 2 и 4 (не исключено, что камни для их небольших насыпей взяты из оградок). Соседство с обоими рассмотренными в статье памятниками казахских кладбищ неудивительно. По мнению С. Акатая, подобные явления свидетельствовали «о непрерывном процессе развития погребально-
5
Порядок нумерации с юга на север, принятый при обследовании памятника. 6
Знаком (*) здесь и далее отмечен размер высоты вкопанного изваяния.
7
Как правило, такое пространство имеется. Это позволило Л. Н. Ермоленко предположить, что древние тюрки ассоциировали направленность изваяний и балбалов с представлением о движении вперед, т. е. с идеей пути [Ермоленко, 1995, с. 190, 191].
150
Рис. VII. Комплекс оградок с изваяниями в урочище Ногербек дарасы. Вид с севера – северо-востока.
Рис. VI. Гора на развилке ущелья Ногербек дарасы. Фото Ш. М. Абдикаликова.
похоронных культов и превращении древних родо- вых кладбищ в святые места» [Акатай, 2001, с. 299].
Какими представлениями могла быть обуслов- лена практика направления древнетюркских извая-
ний на гору? Сведения об отношении к горам вос- точных тюрков сохранились в китайских письмен- ных источниках
8
.
Например, в Суй шу происхожде-
ние этнонима тюрк (туцзюе) объясняется следую- 8
Для китайцев, судя по данным Суйшу, информация «о горах и реках» страны тюрков была важна в военном отношении [Liu Mau-tsai, 1958, I, S. 86, 99] и, наоборот, они опасались осведомленности тюрков относительно «тактических возможностей гор и рек» Поднебесной [Ibidem, I, S. 79].
151
щим образом: предки тюрков, обитавшие у горы Гинь-шань, подметили ее сходство с шлемом и сде- лали слово «шлем» собственным наименованием [Liu Mau-tsai, 1958, I, S. 40]. Согласно Чжоу шу, каган «постоянно жил у горы Ду-гинь-шань (курсив наш. – Авт.)»
9
, каждый год он приводил знатных людей в пещеру предков для совершения жертвоприноше-
ния; очевидно, тюрками почитались высокие горы, лишенные всякой растительности и называвшиеся Бо-ден-нин-ли «бог земли»
10
[Ibidem, I, S. 10]. Если в Чжоу шу указано, что тюрки для принесения жертвы богу Неба «собирались на реке Тамир» [Ibi- dem, I, S. 10], то Синь Тан шу сообщает о принесе-
нии тюрками богатых жертвенных даров Небу на возвышенности [Ibidem, II, S. 686, Anm. 1497]. Цзю Тан шу повествует об обычае тюрков жертвовать вино и испрашивать счастье в храме богов Фу-юнь («прогоняющий облака») накануне набега на Подне- бесную [Ibidem, I, S. 320]. Лю Маоцай уточняет мес- тоположение храма: «Он находился на возвышен-
ности (курсив наш. – Авт.), которая называется Фу-
юнь-дуй ... в Суйюани» [Ibidem, II, S. 697, Anm. 1615]. Спустя почти два века после гибели тюркского эля, обряд жертвоприношения тюркскому божеству (или божествам) на горе совершил император Мин-зцун Поздней Тан. В Цзю-у-дайши, в императорских ан-
налах под 927 г. записано, что «император отправил- ся к горному склону Бо-сы-ма (Po-sse-ma), чтобы, следуя обычаю севера, принести там жертву богу (или богам) туцзюе» [Ibidem, 1958, I, S. 391].
Рис. VIII. Изваяние 2. Вид с северо-запада. Фото Ш. М. Абдикаликова.
Рис. IX. Изваяния из комплекса оградок в урочище Ногербек дарасы: 1 – изваяние 1; 2 – изваяние 2.
9
К сожалению, источники не сообщают, с какой стороны горы находилась ставка. В случае, если она располагалась к западу, то вход был со стороны горы (с востока). В этой связи интересны традиционные представления, связанные с юртой, которые зафиксированы в некоторых местах Тувы: «... перед дверным проемом должен был быть объект – холм (курсив наш. – Авт.) или дерево» [Донгак, 2012, с. 63].
10
Н. Я. Бичурин пишет о горе, а не о горах, и переводит Бодын-инли как «дух покровитель страны» [1950, с. 231]. Заметим, что в переводах Бичурина и Лю Маоцая прямо не говорится, что тюрки поклонялись этой горе или горам [ср.: Потапов, 1946, с. 145].
0 20 см 1
2
152
Ввиду общности происхождения с восточными тюрками, западные могли сохранять подобное отно- шение к горам. Письменных сведений об этом не- много. Например, Гардизи (XI в.) при описании «пу- ти в область джикилей и тюргешей» упоминает о се- лении, расположенном возле горы, почитание кото- рой он, как приверженец ислама, порицает: «Тюрки молятся этой горе, клянутся ею и говорят: “Это – жилище Всевышнего”; да спасет нас бог от таких речей!» [Бартольд, 1973, с. 62]. Поскольку источни- ком сведений о тюрках в работе Гардизи, согласно его указаниям, были сочинения предшественников, в том числе авторов IX – начала X вв. Ибн Хордад- беха и Джейхани, это сообщение могло отражать более раннюю реальность. Культ гор сохранился до современности у многих тюркоязычных народов Саяно-Алтая [Потапов, 1946; Кызласов, 1982]. Реликты этого культа у тюрков Средней Азии и Казахстана изучены слабо, в боль- шей степени – у киргизов [Баялиева, 1972, с. 40, 41; Табалдыев, 2011, с. 282–291]. Отмечались они и у казахов. Так, П. С. Паллас сообщал о почитании ка- захами горы, находившейся в 40 саженях
11
к юго-
востоку от крепости Илецкая защита. Гора представ- ляла собой «со всем (совсем. – Авт.) голый сахарной голове подобный, белый гипсовый холм», на вершине которого была «хлябь». «Киргизцы (казахи. – Авт.) почитают сию гору за святую, и до сего времени бро- сали они в сию хлябь
12
всякие мехи (меха. – Авт.) и другие безделицы, почитая за жертвоприношение: да и ныне еще иногда приходят туда праздновать; совершают по их обыкновению хождение около го- ры, и при том молятся стоя на коленях, омывшись наперед в близ находящихся болотинах» [Паллас, 1773, ч. I, с. 357. URL: http//www.runivers.ru/lib/book 4739/58492/ (дата обращения: 26.08.2012)].
Характеризуя традиционное отношение казахов к горам, заметим, что они ориентируются в простран-
стве мелкосопочника, подмечая сходство гор с жи- выми существами или творениями рук человека, цвет камня, из которого они сложены, и иные осо- бые приметы (в Сары-Арке, например, встречаются оронимы: Кабантау – ‘кабан-гора’, Коргантас – ‘кре- пость-камень’, Кызыл-Адыр – ‘красная возвышен- ность’ и др.). Иногда гора увязывается с фольклор- ными и историческими персонажами. Г. Н. Потанин приводит предание о горе Бегазы у казахов, кочевав- ших на р. Токрау. Согласно преданию, под горой стоял богатырский конь Манаса – Как-кул’ат и пое- дал траву на ее вершине. «Гора Бегазы считается священною», – добавляет Потанин
13
[1917, с. 79]. На горе Едиге, согласно бытующей до сих пор ле- генде, похоронен эмир Едигей
14
. Некоторые горы назывались святыми (аулие). Они могли выделяться размерами, одиночным или необычным расположе- нием
15
, наличием почитаемых объектов. Согласно З. С. Самашеву, изображение человеческих следов (стоп) наверху самого высокого останца с петрогли- фами в урочище Теректы Аулие, было предметом культа в эпоху бронзы [Самашев, 2006, с. 179]. О по- читании казахами в прошлом скальных выходов в местности Теректы Аулие, очевидно свидетельст- вует находящееся поблизости них старинное клад- бище. Что касается роли возвышенности в погре- бальной обрядности казахов, то исследователь XIX в. А. И. Лёвшин писал: «Возвышенные места и холмы предпочтительно избираются киргизами (казахами. – Авт.) для погребения умерших» [1996, с. 341].
Сопряженность культово-поминальных памят- ников – древнетюркских оградок из урочищ Корган- тас и Ногербек дарасы с горой могла быть обуслов- лена как общетюркскими, так и местными тради- циями почитания гор, ассоциированными с горой представлениями о загробном мире
16
. Так или иначе, публикуемые памятники позволяют поставить воп- рос о необходимости изучения сооружений с изва-
11
Около 85 м.
12
В данном случае речь, вероятно, идет о пустоте (расщелине?), потому что далее Паллас пишет, что в «хлябь», когда она бы-
ла еще не «загачена» (завалена), кое-кто спускался на веревке и «чувствовал там почти несносную стужу» [Паллас, 1773, ч. I, с. 357. URL: http://www.runivers.ru/lib/book4739/58492/ (дата обращения: 26.08.2012)]. 13
Не совсем ясно, был ли связан священный статус горы с этим фольклорным эпизодом или с чем-то иным, например, по пред-
положению С. Акатая, «с могильным комплексом, раскинувшимся у подошвы этой горы» [2001, с. 299].
14
На вершине горы есть каменная насыпь («простая груда щебня», по выражению Ч. Валиханова), которая считается могилой Едигея [Валиханов, 1984, I, с. 193].
15
Можно допустить, что гора, находящаяся на развилке ущелья Ногербек дарасы, также некогда почиталась. В традиционном мировоззрении многих народов раздвоенность представляется сверхъестественным свойством. Аналогичным образом киргизы почитали гору Дюнгюрёме – «две скалы, разделенные небольшой речкой», гору Чеч-Тюбе, которую «омывали с двух сторон речки Ат-Баши и Кара-Коюн, и гора была своего рода островом» [Баялиева, 1972, с. 40].
16
Подобные представления И. Л. Кызласов исследовал на материале хакасского фольклора [1982, с. 84, 85, 88, 89]. Некоторые из них, например, ассоциация горы и пещеры с могилой могут быть прослежены и в казахском фольклоре, как например, в упо- мянутом предании, связывающем могилу Едигея с одноименной горой. Более того, в 1997 г. авторами обследовано разрушен- ное погребение молодой женщины в гроте, расположенном почти на вершине горы Сандыктас (Актогайский р-н Карагандин- ской обл.). В числе погребального инвентаря найдены нефункциональные копии лука и стрел. На черепе погребенной есть след удара большой силы, нанесенного тупым предметом, возможно, боевой дубинкой-шокпаром.
153
яниями в контексте ландшафта, для фиксации кото- рого следует производить панорамную фотосъемку. Постановка этого вопроса закономерна также ввиду развития в современной науке ландшафтной архео- логии [Зданович, 2003; Коробов, 2008; Рогожинский, 2011 и др.]. Тем более, что объектом ландшафтного подхода могут становиться памятники различного масштаба
17
.
17
Согласно высказыванию Николь Брэнтон (Nicole Branton), ландшафты в ландшафтной археологии (landscape archaeology) могут быть размером всего лишь с дом или сад, а могут равняться территории целой империи [URL: http://en.wikipedia.org/wiki/ Landscape_archaeology (дата обращения 04.08.2012)]..
Библиография
Акатай С. Древние культы и традиционная культура казахского народа. – Алматы, 2001.
Баялиева Т. Д. Доисламские верования и их пережитки у киргизов. – Фрунзе, 1972.
Бартольд В. В. <Извлечение из сочинения Гардизи Зайн ал-ахбар.> Приложение к «Отчету о поездке в Среднюю Азию с научной целью. 1892–1894 гг.» // Академик В. В. Бартольд. Сочинения. Том VIII. Работы по источникове- дению. – М., 1973.
Бичурин Н. Я. (Иакинф). Собрание сведений о народах, обитавших в Средней Азии в древние времена. Т. I. – М.; Л., 1950.
Донгак С. Ч. Некоторые представления тувинцев, связанные с юртой // Научное обозрение Саяно-Алтая. 2012. № 1(3).
Досымбаева А. Западный Тюркский каганат. Культурное наследие казахских степей. – Алматы, 2006. Ермоленко Л. Н. К вопросу о картине мира древних тюрков (на материале изваяний и оградок) // Военное дело и средневековая археология Центральной Азии. – Кемерово, 1995.
Ермоленко Л. Н. Средневековые каменные изваяния казахстанских степей (типология, семантика в аспекте воен-
ной идеологии и традиционного мировоззрения). – Новосибирск, 2004.
Ермоленко Л. Н., Курманкулов Ж. К. Приложение 1. Описание изваяний. Приложение 2. Рисунки // Ермоленко Л. Н. Средневековые каменные изваяния казахстанских степей (типология, семантика в аспекте военной идеологии и традиционного мировоззрения). – Новосибирск, 2004.
Ермоленко Л. Н., Курманкулов Ж. К. Новые находки средневековых изваяний в Сары-Арке // Археология Сибири. Вып. 24. Сб. научн. трудов, посвящен. 30-летию каф. археологии КемГУ. – Кемерово, 2006.
Ермоленко Л. Н., Курманкулов Ж. К., Баяр Д. Изображения древних тюрков с посохом // Археология Южной Си-
бири. Вып. 23. Сб. научн. трудов, посвящен. 60-летию со дня рождения В. В. Боброва. – Кемерово, 2005.
Зданович Г. Б. Ландшафтная археология «Страны городов» // Аркаим и «Страна городов»: Археологические очерки (материалы к экскурсии). – Челябинск, 2003.
Коробов Д. С. Применение геоинформационных технологий при изучении системы расселения алан Кисловод-
ской котловины // Труды II (XVIII) Всероссийского археологического съезда в Суздале. Т. III. – М.. 2008.
Кызласов И. Л. Гора-прародительница в фольклоре хакасов // СЭ. 1982. № 2.
Лёвшин А. И. Описание киргиз-казачьих или киргиз-кайсацких орд и степей. – Алматы, 1996.
Паллас П. С. Путешествие по разным провинциям Российского государства. Ч. I. – СПб., 1773. URL: http://www.
runivers.ru/lib/book4739/58492/ (дата обращения: 26.08.2012).
Потанинъ Г. Н. Казакъ-киргизскiя и алтайскiя преданiя, легенды и сказки // Живая старина, год XXV, 1916. – Пг., 1917.
Потапов Л. П. Культ гор на Алтае // СЭ. 1946. № 2.
Рогожинский А. Е. Петроглифы археологического ландшафта Тамгалы. – Алматы, 2011.
Самашев З. Петроглифы Казахстана. – Алматы, 2006.
Табалдыев К. Ш. Древние памятники Тян-Шаня. – Бишкек, 2011.
Liu Mau-tsai. Die chinesische Nachrichten zur Geschichte der Ost-Türken (T’u-küe). B. I–II. – Wiesbaden, 1958.
URL: http://en.wikipedia.org/wiki/Landscape_archaeology (дата обращения: 04.08.2012).
154
Археология Южной Сибири. К 80-летию А. И. Мартынова. Вып. 26. – Кемерово, 2013
Е. А. Окладникова
Санкт-Петербургский государственный инженерно-экономический университет, Санкт-Петербург
ТЕХНОЛОГИЯ УПРАВЛЕНИЯ ВРЕМЕНЕМ У НАРОДОВ ДРЕВНЕЙ ЕВРАЗИИ
1
Сейды, трилитоны и лабиринты являются одни- ми из наиболее загадочных с точки зрения археоло- гической и этнографической интерпретации объек- тов Заполярья. В настоящей статье речь пойдет о ме- галите (трилитон «Вороний камень» на горе Горелой в Мурманске) и каменных выкладках-лабиринтах Кольского полуострова (лабиринт у деревни Умба). Именно эти памятники древней культуры северо-
запада России были исследованы нами в ходе экспе- диции на Белое море летом 2012 г.
Цель настоящей работы – выявить ту роль, кото- рую исполняли мегалиты и каменные лабиринты Кольского полуострова в качестве инструментов ос- мысления древним населением движения времени, являясь вещественными маркерами сакральных ландшафтов. Мегалитические памятники Кольского полуострова рассматриваются нами с позиций клас- сического сравнительного историко-культурного и астроархеологического подходов. Сегодня исключи- тельно вещеведческий (антикварный) подход и его методы, применяемые к изучению археологических артефактов, уже не являются единственно необхо- димыми и достаточными для анализа археологиче- ских источников. Благодаря работам Л. Бинфорда [1972], Д. Кларка [1968], Я. Ходдера [1995], Б. Триг- гера [1978], а в России – трудам таких археологов, как В. И. Равдоникас [1937], Б. А. Рыбаков [1980], А. П. Окладников [1967], К. Д. Лаушкин и др., пред- ставляющих в развитии так называемую «новую археологию», а также процессуальную, постпроцес- суальную и символическую археологии, стало по- нятно, что информационная ценность археологиче- ских материалов много выше, чем считалось раньше. Корректное использование данных палеоэтнографии способствовало в середине ХХ в. становлению такой области знания, как астроархеология. Астроархеоло- гический подход дал ключи к разгадке многих, ра- нее считавшихся таинственными, а потому и не рас- сматривавшихся официальной археологией, особен- ностей мегалитических памятников, составлявших основу наиболее архаического пласта маркеров сак- ральных ландшафтов древней Евразии.
Доказанным можно считать факт существования такого историко-культурного феномена, как «сакраль- ный ландшафт» [Окладникова, 2010; 2011а; 2011б]. Сакральный ландшафт является частью культурного, исторического ландшафта любого региона нашей планеты. Сакральный ландшафт − это совокупность мест географического пространства, в которых осу- ществлялась, а в некоторых случаях и продолжает осуществляться, встреча человека со священным. Наиболее архаические формы маркеров сакральных ландшафтов – курганные комплексы (например, кур- ганы с усами), мегалиты (менгиры, кромлехи, доль- мены, поминальные стелы, каменные выкладки-
лабиринты), петроглифы – осмысливаются мифоло- гическим сознанием как точки земной поверхности, где встречаются пространство и время.
В процессе специальных географических, архео- логических исследований, деятельности краеведов-
любителей на территории Кольского полуострова были выявлены типы исторических монументов, ко- торые являются маркерами-интеграторами сакраль- ного ландшафта: 1) наскальные рисунки (выбитые: Канозеро, в долине р. Поной, в среднем течении р. Умба; нанесенный красной охрой(?) на полуост- рове Рыбачий [URL: http://kae.rekvizit.ru/kan/kanintr.
htm]); 2) сейды и трилитон («Вороний камень» на горе Горелой, Мурманск); 3) лабиринты и др. Все они являются памятниками монументального искус- ства и мегалитической архитектуры. Мегалиты, од- ним из которых является «Вороний камень», пред- ставляют самостоятельную группу астрономических маркеров сакральных ландшафтов древности.
Трилитон как астрономический инструмент счисления времени. Л. Ершову, автору одной из пер-
вых интернет-публикаций о Вороньем камне, пред- ставляется правдоподобным такое видение природы трилитона: «Скорее всего, валун принесен ледни- ком. Основание камня находится не в слое почвы, а точно на скале. Первоначально был монолит, под атмосферными воздействиями расколовшийся на три части. Причем, трещины прошли по слоям обра- зования камня: сначала появилась горизонтальная 1
Статья представлена в авторской редакции..
155
в верхней части, и, только потом вертикальная в ниж- ней, разбив ее на два отдельных куска. Так валун по- лучил форму дольмена» [URL: http://murmago.narod.
ru/nfvoron.htm]. «Вороний камень» представляет крупную дольменообразную конструкцию (трилитон) высотой более 2-х метров (рис. I). Трилит или три-
литон (от греч. «tri» – три и «litos» – камень) – это культовая ритуальная архитектурная структура, со- стоящая из двух вертикальных блоков, поддержи- вающих третий, горизонтальный. Классические три- литоны формируют внутреннее кольцо Стоунхенджа (рис. VI). Вороний же камень состоит из крупного нижнего гнейсового валуна, с течением времени под атмосферным воздействием расколовшегося на две половины, образовавшие щель (рис. II), и располо-
женного на его вершине большого столообразного гнейсового камня. Судя по окружающей этот трили- тон кольцевой выкладке из гранитных и гнейсовых валунов, он был объектом поклонения, возможно, некоего протосаамского населения региона (рис. III). Трилитон врос в землю, как и камни окружающей кольцевой выкладки, на 30−50 см. Но его основание, как и основания большинства расположенных на плато больших камней, принесенных ледником, по- коится на каменной шапке горы. Возможно, что эта дольменообразная конструкция была создана приро- дой. Но кольцевая выкладка вокруг трилитона – яв- ное творение рук человека. Именно выкладка свиде- тельствует о том, что камень был объектом поклоне- ния, связанным, как многие другие дольмены древ- ней Евразии, с палеокалендарными счислениями. Мы склонны поддержать мысль Л. Ершова о том, что «каменное кольцо − это не просто нагромождение валунов», поскольку «камни расположены таким образом, что если проложить воображаемые линии, то Алтарь окажется точно на востоке, а разрыв кам- ней, т. е. вход, − на западе. Точно так же, как и в сов- ременных храмах. Но компас в этом случае немного обманывает, так как магнитные и географические ориентиры разнятся» [URL: http://murmago.narod.ru/ nfvoron.htm]. «Вороний камень» мог использоваться протосаамским населением в качестве линейного визирного устройства. Щель трилитона ориентиро- вана по линии север–юг, а боковые камни окружаю- щей его кольцеобразной выкладки указывают на- правление запад–восток. Такие устройства для ли- нейного визирования в древности, как правило, име- ли форму каменных гряд, борозд и желобов в камне, а также дольменов, камней со сквозными отверсти- ями, коридорных пещер и рукотворных туннелей, дромосов-курганов (искусственных узких проходов). Близкий аналог «Вороньему камню» и трилитонам Стоунхенджа − инаксуиты Баффиновой земли. Они расположены, как и «Вороний камень», за Поляр- ным кругом.
Рис. I. Вороний ка- мень. Вид с востока. Фото автора, 2012.
Рис. II. Вороний ка- мень, щель. Вид с севера [по: http://
adromy4.livejournal.
com/233760.html].
Рис. III. Древний мегалитический комплекс «
Вороний камень
»
в г. Мурманске. План комп-
лекса на 24.08.2003 г. Составил Л. В. Ершов [по: http://adromy4.livejournal.com/233760.html].
0 1 м 156
Многие дольмены древней Евразии или камен- ные конструкции (как рукотворные, так и естествен- ные) ориентированы в геодезическом или астроно- мическом планах [Стафеев, Томилин, 2006, с. 121]. При этом щелевидные дольмены, близкие по типу «Вороньему камню», с близко расположенными опорными блоками, задают ориентацию с большей точностью – до единиц угловых градусов [Там же, с. 122]. Функция трилитонов типа «Вороньего кам- ня» с позиции астроархеологической теории ясна: в дни солнечного и весеннего равноденствия Солнце всходит точно на востоке. Но день весеннего равно- денствия примечателен еще и тем, что накануне восхода Солнца в точке его появления над горизон- том всходит зодиакальное созвездие эпохи: наблю- дается гелиакальный восход. Солнечный луч, попа- давший в отверстие дольмена в день весеннего рав- ноденствия, символизировал акт слияния Солнца с Матерью-Землей, как полагал исследователь памят- ников каменного века Индии Э. Тилльнер. Световые камеры дольменов, а в нашем случае щель Воронь- его камня, могли символизировать возвращение или новое рождение умерших [Дэникен, 2004]. Высказы- валось предположение, что щель трилитона или П-образного дольмена служила в качестве «ловушки» для лучей Солнца в день весеннего равноденствия [Там же]. Преимущественной ориентацией трили- тонов и П-образных дольменов было направление восток–запад [Стафеев, Томилин, 2006]. Практика счисления, а тем самым и управления временем с помощью мегалитических инструментов, была из- вестна неолитическому населению Средиземно- морья. Например, в эпоху неолита на о. Мальта и соседнем о. Гозо древними строителями возводились солнечные храмы, которые служили в качестве ин- струментов точного отслеживания углового смеще- ния солнечных восходов и заходов [Albrecht, 2002]. Дромосы крито-микенских гробниц были ориенти- рованы на лучи заходящего солнца, что соответство- вало ритуалам прощания с покойными. Трудно не согласиться с мнением С. К. Стафеева и М. Г. Томи- лина о том, что «астральная функция мальтийских храмов подтверждается не только их ориентацией, но и находками каменных артефактов, трактуемых как результаты наблюдений за небесными светила- ми». Так, в храме Таркшиен были обнаружены ос- колки плит с изображением звезд и Луны, распреде- ленных по нескольким угловым секторам, и соляр- ного знака в виде «солнечного колеса» (рис. IV) собозначением осей визирования и маркеров напра- влений» [2006, с. 130]. Круг из камней, который был выложен у основания такого трилитона, как «Воро- ний камень», значительно расширял возможности
линейной визирной системы, которой, собственно, и служил камень. Мегалиты со щелевыми отверстиями (дольмены, коробчатые каменные выкладки, камни с отверстиями) увеличивали точность визирования. Они создавали некие визирные рамки и были про- образами будущих безлинзовых диоптров. Обзор местности был возможен только при круговом рас- положении визиров. Подобные наблюдения произ- водились с возвышенного места с открытым и ров- ным горизонтом. История сооружения таких камен- ных колес-кромлехов началась в каменном веке и завершилась сооружением пригоризонтальных об- серваторий. Кромлехи задавали направления визи- рования по кругу, что открывало возможность ори- ентирования относительно положения любых небес- ных светил. Первыми среди таких светил были Солн- це и Луна. Круги (шаманские кольца, круговые вы- кладки вокруг курганов, керексуры, кольцевые вы- кладки вокруг камней с наскальными рисунками) в символическом плане воспринимались их создате- лями как обозначение законченности некоего реаль- ного и виртуального (модель мира) пространства. Всемирную известность получили менгиры Калле- ниша (Шотландия), кромлехи Кнок Киин, Клин Ху- лавиг и Кнок Филиберри (Земля Льюиса, самый се- верный из внешних Гибридских островов), указы- вающие направления на крайние точки солнечных и лунных восходов и заходов. Известно, что в камен- ном веке древние обитатели Ирландии и Шотландии совершали ритуалы в дни солнцестояний и равно- денствий. Об этом свидетельствуют сохранившиеся каменные круги и пещеры, ориентированные опре- деленным образом на положение Солнца в особые дни. Таков, например, живописный кромлех Кастл- ринг, состоящий из 38 камней, расположенных по овальному контуру на открытой равнине, окаймлен- ной горами. Местные жители называют его Кругом Друидов [Там же, с. 143]. Кромлехи встречаются по всему миру. Конструкция кромлехов сохраняет общие очертания, но у каждого имеются свои осо- бенности. Так, мегалитический каменный круг в Ме- зоре (Марокко) состоит из 167-ми монолитов, на ко- торые по определенной схеме нанесены многочис- ленные мелкие выбоины и отверстия, в которых ус- матривают записи астрономического или геодезиче- ского характера [Дэникен, 2004, с. 250]. С их помощью наблюдатель, находящийся в центре, имел возмож- ность определять азимуты с повышенной точностью. Часто выкладки, образующие окружность кромлеха, заполняются «спицами» − радиальными линиями внутри колец (рис. V). Эти выложенные камнями линии, в так называемых шаманских кольцах в пу- стынных районах штата Вайоминг, фиксируют угло-
157
Рис. IV. Каменные плиты с острова Мальта, 2500 г. до н. э.: 1 – звезды и лунный серп; 2 – «солнечное колесо» [по: Стафеев, Томилин, 2006].
вые направления. Еще они называются «медицин- скими», потому что шаманы были ответственны за «здоровый», т. е. уравновешенный баланс всех сил во Вселенной. Проводимые ими на кольцах-кромлехах обряды, служили цели врачевания или гармонизации отношений людей и природы. Медицинское (шаман- ское) кольцо, исследованное археологами в Вайо- минге, имеет 28 спиц. Если в начале весны посмот- реть с одной из внешних точек колес вдоль опреде- ленной спицы через его центр, то можно увидеть восход Сириуса. Другие линии, не проходящие через центр, но соединяющиеся друг с другом, позволяют наблюдать в начале весны восход звезд Альдебарана и Ригель. Если в то же время смотреть вдоль главной оси и соответствующей спицы, то можно увидеть восход Солнца [URL: http://www.wedjat.ru/index.php? newsid=1500]. Кромлехи символизируют годовой цикл Солнца, многие из этих памятников являются древнейшими календарями. Вероятно, кольцевая выкладка вокруг Вороньего камня имела аналогич- ную функцию.
Трилитоны, начиная с эпохи неолита, становятся распространенными инструментами счисления вре- мени и, соответственно, управления им. Технологии управления временем с их помощью носили астро- номический характер, ключи к пониманию и описа- нию которого дают астроархеологические методики, которые включают несколько параметров исследо- вания: 1) пространственный – определение системы взаимного расположения и количественных характе- ристик объектов и групп, а также их связей с социо- культурными и природными элементами ландшафт- ного, регионального и глобального пространства; 2) временной – выявление корреляции векторов сак-
рального пространства и азимутов восходов/заходов светил в дни астрономических кульминаций и народ- ных календарных праздников; 3) информационный – анализ знаковых и семантических соотношений, форм их выражения [Марсадолов, 2005, с. 34–42].
Каменные лабиринты как инструменты уп- равления мифологическим временем. Другую группу маркеров сакральных ландшафтов Заполярья представляют лабиринты. Лабиринты, выложенные камнями, известные под разными названиями (вави- лоны, «троянские города»), – широко распространен-
ные археологические объекты севера Европы (Скан- динавия) и северо-запада России [Toivinen, 1993, с. 77–83]. Лабиринты, с позиции теории сакральной географии, могут рассматриваться как особые точки, которые исполняют функцию интеграторов священ- ных ландшафтов.
На Кольском полуострове в настоящее время оста- лось 8 лабиринтов. Летом 2012 г. мы посетили 2 из них: в Кандалакшинском заливе (мыс Питкульский, абсолютные отметки – 3,4 м над уровнем моря. Ко- ординаты – N 67º09’45,9”; Е32º23’19,6” [URL: http: // www.kolasc.net.ru/russian/sever08/sever08_3.pdf] и Тер- ском (у д. Умба, 6,6 м над у. м.) береге Белого моря (рис. IX, Х). Лабиринты относятся к группе мегали-
тических памятников, датированных по уже сложив- шейся научной традиции периодом арктического неолита: IV–III тыс. до н. э. [Гурина, 1948, 1953; Мулло, 1966]. На территории Швеции, Норвегии, Рис. V. Кромлех (ша- манское кольцо). Псынако-1, Кавказ (I тыс. до н. э.) [по: Стафеев, Томилин, 2006].
0 5 м N
Рис. VI. Трилитон. Стоунхедж [по : http://t2012.ru/
blog/zagadki_stounkhendzha/2010-06-28-3508].
1 2
158
Рис. VII. Валькнут. Символ перехода между мирами [по: http://runa-odin.narod.
ru/nr/mk.htm].
Рис. VIII. Валькнут. Кровавый камень. Готланд, Норвегия. Прорисовка [по: http:// ru.wikipedia.org/wiki].
Рис. IХ. Лабиринт. Умба. Фото автора.
Рис. Х. Кандалакшский лабиринт.
159
Финляндии аналогичные мегалитические сооруже-
ния исследовались Крафтом [1977, с. 61–80], Г. Кер- ном [1981, с. 60–68], Б. Ольсеном [1991] и др. Сегод- ня датировки лабиринтов уточняются. Лихенометри- ческие методики определения возраста лабиринтов, т. е. замеры высоты лишайников, произведенные шведскими учеными [Гурина, 1948, с. 61], позволили установить, что лабиринты возводились в разное время (начиная с конца XIII в. и вплоть до наших дней). Геологические методики позволили опреде- лить возраст Кандалакшского лабиринта периодом не ранее II тыс. н. э. (т. е. 918 календарных лет) [URL: http://www.kolasc.net.ru/russian/sever08/sever08_3.pdf]. При этом Умбинский лабиринт (рис. IX) древнее, чем Кандалакшский (рис. X). С точки зрения кон-
струкции, ориентации и техники исполнения все северо-европейские лабиринты объединяются сле- дующими особенностями: 1) располагаются в непо- средственной близости к морю (за редким исключе- нием, например, в долине р. Попой); 2) расположе- ны таким образом, что морской водой они никогда не заливались; 3) рядом с лабиринтами обнаружены стоянки арктического неолита, находки из которых и стали основанием для датировки лабиринтов в пре- делах V–I тыс. до н. э. [Гурина, 1953, с. 125−142; Мулло, 1966, с. 185−193]; 4) камни, используемые для сооружения колец лабиринтов, специально не от- бирались строителями, использовался любой под- ручный материал; 5) входы лабиринтов ориентиро-
ваны преимущественно по линии север–юг, а неко- торые боковые, выдающиеся по размерам камни – по линии восток–запад (рис. IX, X).
На протяжении столетия, начиная с конца XIX в. – времени, когда ученые впервые заинтересовались лабиринтами Северной Европы, функция этого вида мегалитических сооружений оставалась загадкой. Их считали ловушками для рыбы [URL: http://www.
belomorsk.ru/labirint/l_story.htm], приспособлениями для солеварения и приготовления соленого раствора для засолки рыбы [URL: http://jupiters.narod.ru/varjagi. htm], основаниями для сооружения игл, жертвенни- ков и алтарей, приспособлениями для ориентирова- ния в пространстве и счисления времени, входами в подземное царство, поглотителями негативной энергии земли в силу расположения их в местах гео- магнитных аномалий [URL: http://www.kandalaksha. org/interesno/374-kandalakshskij-labirint.html] и т. д. Одна из конструктивных разновидностей лабирин- тов, которую нам удалось выявить в ходе полевого исследования на Кольском полуострове, это их преи- мущественная спиралевидность. Лабиринты двух обследованных памятников (д. Умба и Кандалакшин- ский залив) состоят из вписанных друг в друга сис- тем каменных спиралей. Прямой аналогией такой конструкции лабиринтов может служить вписанность друг в друга треугольников, образующих конструк- цию мистического символа: скандинавского вальк- нута. Валькнут – это магический символ, представ- ляющий три сплетенных треугольника (рис. VII, VIII). Значение этого символа в скандинавской ми-
фологии толкуется по-разному, смысл его неодно- значен: 1) знак мирового древа Иггдрасиль, соеди- няющего все три мира (Асгард – верхний мир, Мид- гард – срединный мир, Хельхейм – нижний мир). По сути дела, валькнут – это символ перехода из одного мира в другой, который подвластен Одину; 2) «узел убитых», «узел избранных» в силу того, что им владеет Один, который определяет, кому из умер- ших воинов направляться в Вальхаллу, а кому – в Хель; 3) символ вселенского разума, способности человека раздвигать мыслью границы миров или собственных представлений; 4) валькнут – это мо- дель, описывающая структуру Вселенной, некая праматрица-космос; 5) символ тройственной приро- ды Богов: Один-Вили-Ве, Один-Хенир-Лодур, Один- Хеймдалль-Локи; 6) символом единства прошлого, настоящего и будущего; тела, духа и души; единства, преображения, перехода; 7) сердце Хрунгнира [URL: http://www.fbit.ru/free/myth/texty/medda/003.htm]. По его подобию режется рунический знак, называемым «сердцем Хрунгнира» [URL: http://ru.wikipedia.org/ wiki/]; 8) это – посмертный путь воина в Валгаллу. Историки, занимавшиеся изучением лабиринтов, обращали гораздо больше внимания на этимологию и интерпретацию лабиринтов, чем на классификацию его форм. Основными формами, в которых реализу- ется идея лабиринта, являются: 1) лабиринт, как ли- тературный мотив (лабиринт-путаница); 2) лабиринт, как определенная последовательность движений (танец), 3) лабиринт, как графическое изображение (рисунок) [URL: http://ec-dejavu.ru/l/Labyrinth.html]. С точки зрения искусствоведческого формального анализа, лабиринт – это художественный прием пре- вращения квадрата в круг. С точки зрения философ- ского анализа, такое превращение есть достижение невозможного. Но в нашем случае, на уровне архео- лого-семантических интерпретаций, это превраще- ние в лабиринте квалифицируется не как математи- ческая проблема, а как космологические воззрения древних. Квадрат (его координаты) отражает четыре направления стрелки компаса. Круг опоясывает по- верхность. И круг, и квадрат являют примеры про- странственной ориентации, определения собствен- ного местоположения. Лабиринт есть воплощение фигуры ориентации, т. е. сущность, заключающая в себе путь к некоей цели, представляющей собой 160
космологическую идею, рожденную мифологиче- ским мировоззрением. Например, в древнекитайской философии квадрат есть знак земной сферы, круг – символ небесной [Керн, 2007, с. 11].
Известны многочисленные археолого-семантиче- ские интерпретации значения и символики лабирин- тов Европы, Австралии, Индии, Америки. В аспекте темы нашей работы, а именно – выяснения функции каменных выкладок-лабиринтов Кольского полуост- рова как наглядных инструментов, с помощью кото- рых далекие предки современных саамов осмысляли феномен «время», остановимся на нескольких его интерпретациях. Среди них важными для нашей те- мы являются следующие: 1) управление временем в процессе социализационных обрядов; 2) управле- ние временем/пространством закона и порядка (мо- рально-оценочный модус лабиринта); 3) упорядочи- вание управления космическим временем; 4) упоря- дочивание хронотопа; 5) управление временем естест- венного движения жизни: танец жизни и смерти.
Социализационная обрядность: символика лаби-
ринта как знака инициации, т. е. смерти человека (перехода души в подземный мир) и последующего его возрождения в новой ипостаси. В каждом из со- стояний обрядности перехода (возрастные, профес- сиональные, статусные инициации), переживаемых человеком под знаком лабиринта, красной нитью проходит идея времени. Согласно минойской легенде о Минотавре – хозяине лабиринта, только герой мог
пройти обряд инициации, победить смерть, и возро- диться к новой жизни. Само движение по нарисован- ному или выложенному камнями лабиринту требо- вало от неофита высокой физической координации движений – знака хорошей социальной адаптивности. Человек, достигший центра лабиринта, встречался с чем-то очень значимым (опасным Минотавром, божественным принципом, самой смертью и т. п.). Чтобы найти выход из лабиринта, человек должен был повернуть обратно, т. е. оставить свое прошлое, полностью очиститься, заново родиться (например, в ином качестве). Путешествие по лабиринту – это путешествие во времени, притом такое, которое де- лает людей иными, превращая мальчика в мужа, неофита – в профессионала, живого – в мертвеца, а затем – во вновь рожденного. Дорога, ведущая из мира живых в мир мертвых, – это путь лабиринта. Поэтому на стенах многих гробниц бронзового века были выгравированы лабиринты. Управление временем/ пространством закона и порядка: лабиринты связаны с идеей времени не ме- нее тесно, чем с идеей пространства. Г. Керн писал: «Указания на космологическую идеологию просле- живаются во всех вышеупомянутых принципах соз- дания лабиринтов: в римских мозаичных лабирин- тах, а также в реальной ориентации, присущей прак- тически всем средневековым лабиринтам в церквах и в большинстве лабиринтов в рукописях. И если эти лабиринты шартрского типа, состоящие из одиннад- цати окружностей, иллюстрирующих мир земного греха, интерпретируемые в Средние века как «labo- rintus», определяют свое местоположение по косми- ческим пространственно-временным координатам и, следовательно, непосредственно с ними связаны, значит, в этом должен содержаться некий конкрет- ный взгляд на мир. И, соответственно, такие лаби- ринты не представляют собой исключительно оце- ночное суждение, как это характерно для более позд- них “лабиринтов мира”» [Керн, 2007, с. 24].
Упорядочивание хронотопа. Идея времени нахо-
дит выражение в изображениях лабиринтов на скалах в Ирландии, Англии и Южной Шотландии. В центре таких лабиринтов располагаются чашевидные углуб- ления (чашечные углубления) [Там же, с. 22] (рис. XVII). Ирландские лабиринты, в частности найден-
ные в коридорной гробнице в Нью-Грейндже, не идентифицируются археологами как автохтонные (рис. XVIII). Сам рисунок изображает не лабиринт, а выход из него в форме нити Ариадны. Само по се- бе расположение лабиринта в коридорной гробнице весьма интересно, т. к. коридор гробницы, согласно находкам астроархеологов, служил проводником первого луча света в день зимнего солнцестояния
в глубины гробницы. Проход луча света по коридору гробницы символизировал не просто смену сезонов года (т. е. определенный временной цикл), но и на- чало новой жизни. Разумеется, такие углубления могли служить местами установки визиров (деревян- ных шестов), с помощью которых наблюдали дви- жение солнца и планет. Индейцы хопи поэтично описывали лабиринты такого рода как места прове- дения космической свадьбы: бракосочетания Отца- Солнца и Матери-Земли [Там же, с. 22]. Такие свадь- бы происходили в дни летнего и зимнего солнцестоя- ния, отмечая поворот колеса времени и возрождение сил природы. Между схемой лабиринта и движением небесных светил (например, Солнца, Венеры и др.) древние видели определенную связь. Управление временем естественного движения жизни: танец жизни и смерти. Лабиринт рассматри-
вался древними греками как метафорическое изо- бражение движения солнца по небосклону [Там же, с. 28]. Но форму лабиринта воспроизводили группо- вые танцы, хорошо известные как хоровод, танец
улитка (баски), наконец, танец последнего дня карна- вала в Южной Франции [Там же, с. 46]. То, что на- роды славянского мира водили хороводы в день лет- 161
него солнцестояния, является хорошо известным, этнографически зафиксированным фактом. Танце- вальное движение хоровода как ритуального танца было сложным, а человек, который начинал движе- ние, направлял цепь танцующих от внешнего круга к центру, а затем выводил танцоров из центра во внешний круг. Ведущий повторял путь Тесея по ла- биринту, проводя свой народ через смерть к новому рождению, к новой жизни, начало которой было от- мечено наступлением весны, т. е. хронологически маркировано. Ритуальный танец «троянская игра», согласно свидетельствам Диона Кассия (ок. 163– 230 гг.), исполнялся во время поминальных церемо- ний, например, в годовщину похорон легендарного Анхиза [Там же, с. 88]. Ритуальные (танцевальные) лабиринты имели несколько функций: 1) охрана по- коя усопших; 2) защита живых от мертвых; 3) запи- рание могилы и символическое указание пути в за- гробный мир душам умерших. Движение по лаби- ринту во время ритуала совершалось как по часовой стрелке (благоприятное, созидательное значение), так и против часовой стрелки (разрушительное, свя- занное со смертью). Суть этой церемонии – отде- ление живых от мертвых. Лабиринты как знаково-
символические маркеры пространства отделяли мир живых от мира мертвых, упорядочивая отношения времени жизни и вечности (смерти). Есть еще одна важная особенность иконографии лабиринтов: их связь с изображениями птиц. Это фигуры журавлей, которые стоят по сторонам башен. Со ссылкой на Паоло Сарканджели и Виктора Дашевского, Г. Керн пришел к выводу, что рисунки журавлей ассоции- руются с журавлиным танцем. Этот танец исполняли в лабиринте [Там же, c. 97]. В центральной части античных лабиринтов располагалась сцена битвы героя и чудовища (Тесея с Минотавром) (рис. XI). На страницах пергаментной рукописи «Математи- ческие вычисления» XI в. из северной Италии изо- бражен «Дом лабиринта», а в его центре – фигура Минотавра в виде полугероя-полукентавра. Над ла- биринтом помещена таблица вычислений пути Луны в зодиакальном круге (рис. XII) [Окладникова, 2012, с. 128]. В рукописи-сборнике текстов по теологии XII в. после описания 12 чудес света, была помещена карта лабиринта − «Иерихона». Рядом располагалась карта мира. В центре лабиринта помещены фигуры Тесея и Минотавра в образе хищника с зубастой пастью (рис. XIII). На римском лабиринте III в. в центре располагается сцена борьбы Тесея и Мино- тавра, а по выходам, ориентированным по странам света, помещены изображения птиц (возможно, ор-
лов) и башни, венчающие зубчатую стену, опоясы- вающую лабиринт (рис. XIV). На знаменитой ойно-
хое из Тральятеллы (ок. 620 г. до н. э.) сохранилось одно из самых древних изображений троянской игры всадников и лабиринта. На щите всадника помещено изображение птицы (рис. XV). В наскальном искус-
стве железного века (750−700 гг. до н. э.) в Валька- монике (Италия) были открыты изображения лаби- ринта и мужской фигуры, композиционно соединен- ной с лабиринтом (рис. XVI). Образы Лабиринта, Героя и Чудовища, например, Минотавра, соединяю- щего в себе несколько образов животных, получили распространение по всей Евразии. Они составляют сюжетное единство не только в искусстве народов южной и западной Европы: древних греков (рис. XI), этрусков (рис. XV), средневековой миниатюры (рис. XII), но и в искусстве населения Центральной Азии. Например, на Алтае (петроглифы горы Калбак-Таш) сохранилась сцена, в которой хищник кошачьей породы − полумедведь, полубарс, полуптица (жу- равль?) − нависает над шествием героев в грибовид- ных уборах с посохами и овальными предметами около пояса (рис. XIX–4). Плоскость скалы с ри-
сунком ориентирована на юго-восток, а подножие скалы могло служить уникальной астрономической обсерваторией и, возможно, местом проведения об- рядов, связанных с календарными циклами. Изобра- жения близнецов-братьев и Калбак-Ташского хищ- ника располагаются на каменных стелах и скальных выходах Хакасии. Это – профильные изображения хищников окуневской культуры на Енисее синкрети- ческой природы («Владыки Вселенной», по Б. Н. Пят- кину) (рис. XIX–3), т. е. зооморфными божествами, связанными с идеей рождения/смерти, соответствен- но, времени жизни/времени смерти [Там же, с. 219– 227]. Вероятно, идея и образ хищника синкретиче- ской природы как «чудовища бездны» олицетворяли темные, аннигилирующие силы преисподней/смерти, мрака, времени небытия, за которым неизбежно на- ступало новое рождение, подобно тому, как за астро- номической зимой наступает весна и лето. Истоки образа, перекликающегося с идеей лаби- ринта, вероятно, стоит искать в мифологии и искус- стве Ближнего Востока неолитического периода: культовое сооружение на холме Гебекли-Тепе (эпоха неолита) (рис. XIX–1); на камнях Гебекли-Тепе со-
хранилось изображение барса, спускающегося по вертикальной стене массивного каменного столба, иконографически близкое изображению фантасти- ческого хищника горы Калбак-Таш, а также фанта- стических хищников окуневской культуры. В памят- никах культуры Бактрийского царства сохранилось изображение героя, борющегося с хищником кошачь- ей породы, окруженного птицами (рис. XIX–2). Воз-
можно, это была ручка от ритуального сосуда, ис-
162
Рис. ХII. Герой в центре лабиринта [по: Kern H., 1981].
Рис. ХI. Тесей, вытаскивающий Минотавра из лабиринта [по: Kern H. , 1981].
Рис. ХIV. Минотавр и Тесей в центре лабиринта [по: Kern H., 1981].
Рис. ХIII. Минотавр в виде хищного зверя и Герой в центре [по: Kern H., 1981].
пользовавшегося в ритуалах, связанных с палеока- лендарем. Таким образом, сопоставляя археологи- ческие артефакты, наскальные рисунки, материалы по исследованию лабиринтов, мы можем создать ги- потетическую модель распространения идей, связан- ных с осмыслением времени, способами его счисле- ния и поклонения инструментам счисления времени (Солнцу, Луне, звездам). Образами, связанными с философским осмыслением времени на террито- рии Древней Евразии, были лабиринт, герой (в ан- тичной традиции – Тесей, в бронзовом веке Алтая − воины-герои в грибовидных уборах с овальными
предметами у пояса и посохами/ копьями), чудо- вище бездны (Минотавр, хищник синкретической природы, птицы-журавли, орлы). Судя по време- ни появления сюжета «Хищник синкретической природы и Герой», можно сказать, что, возникнув в эпоху неолита в Анатолии, он через Бактрию по- пал в Сибирь. Чудовища (Минотавр-хищник, по- лубык, получеловек, полумедведь, полуирбис, полу- птица) как символы дикой природы и темных сил Вселенной, хозяева мира тьмы и преисподней, свя- заны с иконографией лабиринта, восходящего к финикийской и архаической греческой традициям.
163
Рис. ХV. Ойнохойя из Тральателлы [по: Kern H., 1981].
Рис. ХVII. Лабиринт и чашечыне углубления. Ут- вуд Мур, Англия [по: Kern H., 1981].
Рис. ХVI. Лабиринт и герой. Дос-дель-Мерлики, Камоника [по: Kern H., 1981].
Рис. ХVIII. Чашечные знаки. Нью-Грейндж, Ир- ландия [по: Kern H., 1981].
В контексте идей, изложенных выше, нам предста- вляется, что образы Героя, Лабиринта и Чудовища тесно сопрягаются между собой в мифологии и са- кральных практиках (ритуалах) населения древней Евразии, начиная с эпохи неолита, через понятие «время», которым можно управлять, применяя те- хнологии его счисления. Таким образом, приведенные в тексте примеры использования дольменов и кромлехов выявляют функцию «Вороньего камня» как своеобразной ви- зирной обсерватории, хотя и не очень высокой точ- ности, протосаамского населения Заполярья. Такая визирная обсерватория помогала осуществлять на- блюдения, необходимые для составления палеока- лендарей. В итоге, трилитоны, «Вороний камень» в частности, служили инструментами социального контроля над временем и поддержания технологии управления временем. Во-вторых, сакральная сим- волика «Вороньего камня» была, судя по данным астроархеологических исследований, тесно связана с ритуалами возрождения солнца, роли этого све- тила в жизни людей и природы Заполярья. Именно около «Вороньего камня» было удобно вести еже- дневные наблюдения восходов и заходов Солнца, траекторий планет и даже звезд с их «восходом» после наступления темноты и коротким появлением на восточном горизонте в те несколько мгновений, когда Солнце начинает всходить, но небо еще доста-
точно темное, чтобы на нем были различимы звез- ды. Рядом с камнем могли происходить торжествен- ные ритуалы, которыми отмечались летние и зим- ние солнцестояния. В-третьих, технологии счисле- ния времени, и, соответственно, управления послед- ним на социальном уровне, распространялись с за- пада на восток. Можно предположить, что создате- лями «Вороньего камня» были протосаамы. А гене- тические данные геногеографии свидетельствуют, что у современных саамов есть общие генетические корни с древним населением Атлантического побе- режья (берберами и басками) [URL: // http://ru.wiki- pedia.org/wiki/]. Речь идет о ранненеолитическом населении, которое появилось на просторах Скан- динавии после отступления ледника. Это были со- здатели археологической культуры Комса. В период между 1500–1000 гг. до н. э. начинается отделение протосаамов от протофиннов (предков современ- ного населения Карелии и Финляндии). В-четвер- тых, относительно функции лабиринтов можно сде-
164
Рис. ХIХ. Образы синкретических хищников кошачьей породы и Героев: 1 – хищник, Гебекли-Тепе; 2 – хищник и Герой, Бактриано-Маргианский комп- лекс; 3 – «Владыка вселенной», пятая стела могильника Черновая VIII; 4 – Калбак-Таш, Алтай.
лать следующее предположение. Поскольку камен- ные лабиринты имеют визуальное конструктивное сходство с валькнутом, то, возможно, эти мегалити- ческие сооружения были связаны с культурой море-
ходов-викингов. Основными функциями лабиринтов были ориентационная, календарная, и, главное, кос- мологическая, наглядно иллюстрирующая идею пе- реходов между тремя сферами мироздания.
165
Библиография
Галанин А. В. Беломорские солевары URL: // http://jupiters.narod.ru/varjagi.htm.
Гурина Н. Н. URL: //http://www.belomorsk.ru/labirint/l_story.htm.
Гурина Н. Н. Каменные лабиринты Беломорья // Советская археология. Т. X. – М.; Л., 1948. Гурина Н. Н. О датировке каменных лабиринтов Белого и Баренцева морей. Материалы и исследования по архео-
логии СССР. № 39. – М., 1953. Дэникен Э. По следам всемогущих. – М:, 2003.
Дэникен Э. Каменный век был иным. – М., 2004.
Ершов Л. Вороний камень URL: //http://murmago.narod.ru/nfvoron.htm.
Загадочные каменные колеса Вайоминга URL: //http://www.wedjat.ru/index.php?newsid=1500. Камень из Стура Хаммаре URL: // http://ru.wikipedia.org/wiki/.
Керн Г. Лабиринт URL: // http://ec-dejavu.ru/l/Labyrinth.html.
Керн Г. Лабиринты мира. – СПб., 2007.
Колька В. В., Корсакова О. П. Опыт применения геологических методов для определения возраста археологиче-
ских объектов (каменных лабиринтов) беломорского побережья Кольского полуострова. URL: //http://www.kolasc.
net.ru/russian/sever08/sever08_3.pdf.
Кровавый орел. URL: // http://ru.wikipedia.org/wiki/.
Лабиринт «вавилон» URL: //http://www.kandalaksha.org/interesno/374-kandalakshskij-labirint.html.
Марсадолов Л. С. Методические аспекты изучения древних святилищ Саяно-Алтая // Теория и практика археоло-
гических исследований. Вып. 1. – Барнаул, 2005. Младшая Эдда, «Язык поэзии» URL: // http://www.fbit.ru/free/myth/texty/medda/003.htm.
Мулло И. М. К вопросу о каменных лабиринтах Беломорья // Новые памятники истории древней Карелии. – М.; Л., 1966.
Окладников А. П. Утро искусства. – Л., 1967.
Окладникова Е. А. Функция сакральных ландшафтов Забайкалья и Верхнего Приамурья// Проблемы теории и ис-
тории культуры. Вып. 3. – СПб., 2010.
Окладникова Е. А. Признаки сакрального в культурном ландшафте древней Евразии // IX конгресс этнографов и антропологов России. Тез. Докл. – Петрозаводск, 2011а.
Окладникова Е. А. Сакральные ландшафты древней Европы: качественные характеристики и типология //«Олень золотые рога» и его автор: роман с пространством // Homo Eurasicus в сакральных ландшафтах древности: Мат. науч. практ. конф. с межд. уч., 26 окт. 2010. − СПб., 2011б. Окладникова Е. А. Фантастический хищник горы Калбак-Таш: окуневские параллели // Древние культуры Монго-
лии и байкальской Сибири. – Улан-Батор, 2012.
Петроглифы Канозера URL: // http://kae.rekvizit.ru/kan/kanintr.htm. Равдоникас В. И. Элементы космических представлений в образах наскальных изображений // СА. 1937. № 4. Рыбаков Б. А. Язычество древних славян. – М., 1980.
Стафеев С. К., Томилин М. Г. Пять тысячелетий оптики: предыстория. – СПб., 2006. Albrecht K. Malta’s temples. Nadur: Grozo J. de Bono printing press. 2002.
Binford L. An archaeological perspective. – New York, 1972.
Broadbent N. D. Lichenometry and Archaeology: Testing of Lichen Chronology on the Swedish North Bothnian Coast // Research Report. № 2. 1987.
Clarke D. L. Analytical archaeology. – London, 1968.
Hodder J. Theory and practice in archaeology. – NY, 1995.
Kern H. Labyrinths: Tradition and Contemporary Works // Artforum. Vol. 19. №. 9. 1981.
Kraft J. Labyrint osh ryttarlek // Forvannen, № 72. – Oslo, 1977.
Olsen B. Material metaphors and historical practice: A structural analysis of stone labyrinths. 1991.
Toivinen T. Field-labyrinths in the Baltic sea area // Karhunhammas. № 15. – Turku, 1993.
Trigger B. G. Time and traditions: essays in archaeological interpretation. – Edinburgh, 1978.
166
Археология Южной Сибири. К 80-летию А. И. Мартынова. Вып. 26. – Кемерово, 2013
С. Н. Леонтьев
ГАУК КО Музей-заповедник «Томская Писаница», Кемерово
ТК ВОПРОСУ О СЕМАНТИКЕ ОРНАМЕНТАЦИИ КЕРАМИКИ РАННЕГО ЭТАПА ОКУНЕВСКОЙ КУЛЬТУРЫ
Орнаментация керамической посуды окуневской культуры неоднократно привлекала к себе внимание исследователей. К ней апеллировали как к дополни- тельному источнику при построении периодизаци- онных и хронологических схем, при выявлении генетических и транскультурных связей населения Хакасско-Минусинского региона в эпоху энеолита – ранней бронзы. Благодаря этому, сегодня можно счи- тать установленным тот факт, что в рамках окунев- ской культуры керамика с округлым или уплощен- ным днищем, орнаментированная наколами палочки, гладкими и короткими зубчатыми штампами, укра- шенная в зоне под венчиком цепочкой «жемчужин» (т. н. новоселовский, по А. В. Виноградову [Виногра- дов, 1982, с. 123; 1982, с. 8] и уйбатский, по И. П. Ла- заретову [1997] типы) хронологически предшествует плоскодонной посуде с гребенчатой орнаментацией без «жемчужника» (черновской тип, по И. П. Лаза- ретову [Там же]).
Вместе с тем, невыразительная, проигрывающая на фоне памятников окуневского изобразительного искусства, она, казалось бы, почти не представляет интереса с точки зрения семантики составляющих ее орнаментацию образов. Лишь незначительная часть сосудов включает в декор элементы, вопло- щенные в изображениях на стелах и плитах: стили- зованные солярные знаки (рис. I–1), косые кресты (рис. I–3, 7) и решетки (рис. I–5, 6) (известные еще по плитам из могильника Тас Хазаа), ряды треуголь- ников и треугольники, фланкированные «бычьими рогами» (рис. I–2), чешуйчатые узоры, стилизован-
ные фигуры змей (рис. I–4) и пр. Бóльшая же часть посуды раннего этапа окуневской культуры укра- шена весьма скромно (рис. I–8-30). Наиболее рас-
пространенным мотивом здесь являются горизон- тальные или диагональные ряды оттисков орнамен- тира, расположенных непосредственно друг над дру- гом или в шахматном порядке. Часто отпечатки орна- ментира бывают сгруппированы в горизонтальную или диагональную «елочку» (рис. I–16, 18, 22, 28). Редуцированным вариантом этой схемы можно счи- тать диагональные ряды вдавлений, ориентирован- ных вертикально или горизонтально (рис. II–5-6); усложненным – те же ряды с оттисками иного орна-
ментира между ними (рис. II–8-9). Зона под венчи-
ком выделялась цепочкой жемчужин, желобчатыми линиями и/или иной ориентацией оттисков того же орнаментира. В единичных случаях также (но без «жемчужин») выделялась и придонная часть (рис. I–18, 20). Днище либо не украшалось вовсе, либо покрывалось оттисками орнаментира, сгруппирован- ными в прямые ряды (рис I–30), спираль (рис. I–29), концентрические круги (рис. I–9, 12, 15) или «шах-
матку» (рис. I–11, 13, 28).
Эти орнаментальные композиции не имеют ана- логий в окуневском изобразительном искусстве и, казалось бы, носят исключительно утилитарный характер. Можно предполагать, что подобное деко- рирование глиняных горшков было призвано при- дать им некоторый эстетичный вид, уплотнить стен- ки, повысить теплопроводимость и снизить гигро- скопичность.
Вместе с тем, обращает на себя внимание то, что все указанные выше схемы построения орнамента и само их исполнение на глиняном горшке так или иначе совпадают с основными системами плетения из лозы, но выраженными стилизованно и в негативе. Так, простые ряды оттисков, расположенных непо- средственно друг над другом, тождественны отпе- чаткам плетения по системе «веревочка» (рис. II–1), те же оттиски, но расположенные в шахматном по- рядке – «плетенке» (рис. II–2), а оттиски, сгруппи-
рованные в диагонально-наклонную или горизон- тальную «елочку» – отпечаткам плетения по однои- менной системе (рис. II–3-4). Находят свое соот-
ветствие и варианты оформления днищ окуневских сосудов – прямые ряды отпечатков соответствуют негативу дна емкости (корзины), плетеной с обруча (с устья). В иных случаях декорированное дно пред- ставляет собой структурный центр всей орнамен- тальной композиции. Ряды отпечатков расходятся из него радиальными лучами, спиралью или концен- трическими кругами и, переходя на стенки, образуют горизонтальные или диагональные полосы, что соответствует стилизованному воспроизведению короба, плетенного с днища. Выделение приустьевой зоны сосудов стилистически близким узором, выпол- ненным тем же орнаментиром, соответствует укреп- 167
Рис. I. Примеры орнаментации керамики раннего этапа окуневской культуры (1-7 – «фигуративная» орнаментация; 8-30 – «утилитарная» орнаментация).
лению устья плетеной емкости полосой (ободом), выполненной более плотным плетением, который, с целью придания дополнительной крепости, мог дублироваться и в придонной части.
Таким образом, благодаря такой структурной организации орнамента, рассматриваемые сосуды своим внешним видом ассоциируются с лишенными ручек коробами и кузовками, плетеными из прутьев на цилиндрических и конических болванках, чье ко- робчатое полотно моделировано с обода или от гео-
метрического центра днища и укреплено по устью (а иногда и по основанию емкости) узкими краевы- ми лентами с более плотной системой плетения [Та- болин, 1990, с. 87–89].
Орнаментация раннеокуневских сосудов не явля- ется точной копией негативных отпечатков на по- верхности глиняного горшка. Поэтому мы не можем говорить о том, что внешний облик плетеных емко- стей был абсолютно определяющим для гончара, но при нанесении орнамента он им, несомненно, учи-
11
1
3
8
10
4
5
2
6
7
9
12
15 16
13
14
17
18
19
21
20
22
23
25
24
26 27 2928 30
168
Рис. II. Схемы плетения и их воспроизведение в орнаментации керамики раннего этапа окуневской культуры.
21
bа b
“веревочка”
6 7
a
a
8
a
3
5
b b
9
4
негатив “плетенка” негатив
“елочка”
негатив “елочка” негатив
169
тывался. Подобный орнамент едва ли наносился на сосуды лишь с целью их украшения, хотя декоратив-
ный характер его очевиден. Целенаправленное при- дание глиняной посуде некоторого внешнего сходст- ва плетеным изделиям, по нашему мнению, могло осуществляться лишь с одной целью – сверхъестест- венным путем увеличить прочность керамики через ее уподобление изделиям из небьющегося мате- риала. Таким образом, декорирование сосуда явля- лось одним из обрядов бытовой имитативной магии, призванной на сакральном уровне закрепить резуль- тат обыденных производственных действий.
Библиография
Виноградов А. В. Вьюжное-1 – новый памятник эпохи неолита и ранней бронзы в Минусинской котловине // Мате-
риальная культура древнего населения Восточной Сибири. – Иркутск, 1982. Виноградов А. В. Неолит и ранний бронзовый век Минусинской котловины. – Автореф. канд. дис. – Л., 1982.
Лазаретов И. П. Окуневские могильники в долине р. Убат // Окуневский сборник: Культура. Искусство. Антропо-
логия. – СПб., 1997. Соколова Л. А. Окуневская традиция в стратиграфическом аспекте // Археология, этнография и антропология Ев-
разии. 2007. №2 (30). Таболин В. А. Ажурная лоза // Сделай сам. 1990. № 1. 170
Археология Южной Сибири. К 80-летию А. И. Мартынова. Вып. 26. – Кемерово, 2013
А. В. Фрибус¹, П. Г. Соколов², С. В. Баштанник², Е. В. Трусова¹
Кемеровский государственный университет, Кемерово 2
Институт экологии человека СО РАН, Кемерово
ШЕСТАКОВСКИЙ АРХЕОЛОГИЧЕСКИЙ МИКРОРАЙОН: 40 ЛЕТ СПУСТЯ
Анатолий Иванович Мартынов – известный уче- ный, организатор науки, вклад которого в развитие археологии в Кемеровской области трудно переоце- нить. Перечень заслуг и достижений юбиляра весьма значителен. Оставляя поле для исследований профес- сиональным историографам, отметим лишь самое главное: становление Кемеровского областного крае- ведческого музея, создание первой за Уралом кафедры археологии, музея археологии и этнографии КемГУ, музея-заповедника «Томская писаница». Анатолий Иванович – автор вузовского учебника по археоло- гии, который выдержал уже 7 изданий.
Первые годы работы Анатолия Ивановича в Си- бири – это время масштабных полевых исследований. Одним из главных районов, на котором было сосре- доточено внимание молодого ученого, был Северный Кузбасс. Именно здесь были открыты и раскопаны яркие памятники, позволившие выделить лесостеп- ную тагарскую культуру. Интерес к скифской про- блематике и позже являлся одним из основных в на- учных изысканиях юбиляра.
Важное место в исследованиях А. И. Мартынова в 1960–1970-е гг. занимали памятники, расположен- ные в окрестностях с. Шестаково. Шестаковский археологический комплекс расположен в Чебулин- ском районе Кемеровской области, в окрестностях с. Шестаково, на правобережье р. Кии, притока Чу- лыма. Этот район, соседствующий с отрогами Куз- нецкого Алатау, обладает значительным экологиче- ским своеобразием. На сравнительно небольшом участке сосредоточены различные ландшафтные зоны – степь, лесостепь, болота, низкие пойменные луга. С географической точки зрения этот островок степного и лесостепного ландшафта является естест- венным связующим звеном между Хакасо-Минусин- ской и Кузнецкой котловиной. Эти обстоятельства способствовали тому, что район богат археологиче- скими памятниками, а сама эта зона с глубокой древ- ности являлась областью контактов разнокультурных групп населения.
На сегодняшний день в составе Шестаковского археологического микрорайона известно 24 памят- ника (3 курганных могильника, 2 городища, 19 посе- лений и местонахождений), датирующихся широким хронологическим диапазоном от эпохи палеолита до эпохи развитого средневековья. Часть памятников исследовалась в 1960–1970-е гг. А. И. Мартыновым и его учениками. Помимо археологических объектов в окрестностях с. Шестаково известно нескольких местонахождений палеофануы, представленных как раннемеловыми рептилиями, так и останками ископаемых млекопитающих. Некоторые место- нахождения находятся в непосредственной близи от палеолитических памятников (поселение Шеста- ково IX). В 2011–2012 гг. отрядом Кемеровского государст- венного университета при поддержке департамента культуры и национальной политики Кемеровской области в окрестностях с. Шестаково проводились разведочные работы по мониторингу состояния и сохранности памятников, поставленных на государст- венную охрану. В ходе обследования по каждому из объектов проверялись и уточнялись его местонахож- дение и техническое состояние, выполнялась фото- фиксация памятников с учетом пообъектного состава, определялись географические координаты поворот- ных точек границ территорий. Для ряда объектов были составлены новые топографические планы.
Курганный могильник Шестаково I – знамени-
тые «Шестаковские курганы», один из самых извест- ных памятников в составе микрорайона. Могильник располагался на верхней террасе правого берега р. Кии, в 0,6 км восточнее села и состоял из 10 курганов, ис- следованных А. И. Мартыновым и А. М. Кулемзиным в 1968 г. В ходе раскопок были получены богатейшие материалы, относящиеся к позднетагарскому и тагаро- таштыкскому времени (550 экспонатов в КМАЭЭ) [Мартынов, Мартынова, Кулемзин, 1971]. К уникаль- ным находкам можно отнести погребальную скульп- турную голову (маску) из глины, происходящую из
1
Работа выполнена при поддержке Министерства образования и науки Российской Федерации, соглашение 14.B37.21.0954
171
кургана № 6 [Мартынов, 1974]. Несмотря на то, что в настоящее время земельный участок, на котором находился курганный могильник, используется под пашню, на дневной поверхности отчетливо фикси- руются следы раскопок и остатки отдельных курган- ных насыпей.
Курганный могильник Шестаково II открыт А. М. Кулемзиным в 1975 г. Памятник расположен на второй надпойменной террасе правого берега р. Кия, в 550 м к С от современного кладбища с. Ше- стаково. Могильник состоял из пяти курганов, два из которых были частично разрушены бульдозером при строительстве силосной траншеи. Они были раскопаны в 1976 г. Один курган раскопан в 1979 г. М. Б. Абсалямовым. Материал датируется I–II вв. н. э. [Кулемзин, Бородкин, 1989, с. 123, 124]. В настоящее время могильник состоит из двух курганных насы- пей, едва заметных на дневной поверхности. Состоя- ние памятника – аварийное.
Курганный могильник Шестаково III открыт А. М. Кулемзиным в 1974 г. [Кулемзин, 1980, с. 96]. Памятник находится на первой надпойменной тер- расе правого берега р. Кия, в 2,38 км к ЮЮВ от кладбища с. Шестаково у самого края Шестаковских болот. Через курганы проходит нижняя грунтовая дорога на с. Новоивановка. Насыпи разъезжены. Курганы №№ 1–3 расположены цепочкой, вытянутой по линии ЮЗ–СВ. Курган № 4 находится на удалении от предыдущих. В настоящее время диаметр курга- нов № 1, 2 составляет 10 м, № 3–15 м, № 4–20 м. Кур- ганный могильник разрушается грунтовой дорогой. Сняты координаты объектов, составлен новый топо- графический план.
Городище Шестаково I – еще один базовый па-
мятник микрорайона – открыто А. И. Мартыновым и А. М. Кулемзиным в 1971 г. Раскопки производились А. И. Мартыновым и М. Б. Абсалямовым с 1971 по 1979 гг. В результате раскопок впервые были обнару- жены остатки четырехугольных наземных позднета- гарских жилищ, неизвестных по материалам Мину- синской котловины. Анатолию Ивановичу удалось синхронизировать материалы городища с Шестаков- скими курганами и знаменитыми петроглифами Бо- ярской писаницы [Мартынов, 1973]. Памятник рас- положен на второй надпойменной террасе р. Кии, в 50 м к СЗ от современного кладбища. Городище укреплено земляным валом со сторонами 160×190× 125 м. С северной стороны вал не фиксируется. В настоящее время вал высотой не более 0,3 м сильно оплыл. Ранее эта территория распахивалась. В на- стоящее время земельный участок памятника в хо- зяйственном отношении не используется. Состояние объекта – удовлетворительное.
Поселение Шестаково II открыто в 1974 г. А. М. Кулемзиным [Кулемзин, 1975, с. 214]. Памятник расположен на первой надпойменной террасе пра- вого берега р. Кия, в 50 м к югу от современного кладбища с. Шестаково. На значительной площади распаханной поверхности террасы встречается боль- шое количество фрагментов тагарской керамики, кости животных. Распашка памятника продолжа- ется и в настоящее время. Около трети памятника, по всей видимости, разрушено кладбищем.
Поселение Шестаково III открыто А. И. Марты-
новым и А. М. Кулемзиным в 1971 г. Памятник рас- положен в восточной части села около бывшей лесо- пилки. В настоящее время земельный участок памят- ника застроен хозяйственными постройками.
Поселение Шестаково IV открыто в 1973 г. А. М. Кулемзиным [Кулемзин, 1975, с. 214]. Памят- ник расположен на коренной мысовидной террасе правого берега р. Кия (до 35 м высотой), справа от грунтовой дороги из с. Шестаково в с. Новоивановка Тисульского района, в 3,53 км юго-восточнее клад- бища с. Шестаково. Памятник разрезан на три части глубокими оврагами естественного происхождения, вдающимися в террасу. Площадь поселения при- мерно 630×240 м. На современной поверхности соб- рано большое количество фрагментов керамики, кос- тей животных. Площадь поселения интенсивно рас- пахивалась, о чем свидетельствует отсутствие дерно- вого слоя. Несмотря на то, что сейчас данный учас- ток не распахивается, состояние памятника аварий-
ное. Предварительная датировка памятника по мате- риальному комплексу – тагаро-таштыкское время.
Поселение Шестаково V открыто в 1974 г. А. М. Кулемзиным [Кулемзин, 1975, с. 214]. Памят- ник расположен на мысовидной террасе высокой поймы правого берега р. Кия (высота 2 м) у самого края урочища Шестаковские болота. Поселение на- ходится справа от грунтовой дороги из с. Шестаково в с. Новоивановка Тисульского района, в 4,3 км юго- восточнее кладбища с. Шестаково. В непосредствен- ной близи от него находится полевой стан. На по- верхности памятника размещены опоры высоко- вольтной ЛЭП. В 1974 г. на поверхности распахива- емого поля А. М. Кулемзиным собрано большое ко- личество фрагментов керамической посуды, облом- ков зернотерок, костей животных позднетагарского времени. Памятник занимает весь мысовидный участок. Площадь поселения примерно 360×360 м. В недавнее время площадь мыса интенсивно распа- хивалась, о чем свидетельствует отсутствие дерно- вого слоя. Состояние памятника аварийное. Поселение Шестаково VI открыто в 1974 г. А. М. Кулемзиным [Кулемзин, 1975, с. 214]. Памят-
172
ник расположен на второй надпойменной террасе правого берега р. Кия (8–10 м), справа от грунтовой дороги из с. Шестаково в с. Новоивановка Тисуль- ского района, в 1,6 км юго-восточнее кладбища с. Шестаково. Площадь поселения интенсивно рас- пахивалась, о чем свидетельствует отсутствие дерно- вого слоя. Состояние памятника аварийное. Предва- рительная датировка памятника по материальному комплексу – позднетагарское время.
Поселение Шестаково VII расположено на пра-
вом берегу р. Кия, в 750 м к СЗ от моста через ручей Дидели на краю смываемой в настоящее время р. Кией древней террасы. На поверхности распахиваемого поля встречаются многочисленные фрагменты кера- мической посуды. Поселение датируется таштык- ским и раннесредневековым временем. Памятник открыт А. М. Кулемзиным в 1974 г. Небольшие рас- копки производились А. С. Васютиным в 1977 г. В настоящее время большая часть памятника распо- ложена на пашне. Некоторые участки разрушаются в процессе эрозии. Состояние объекта аварийное.
Местонахождение Шестаково VIII расположено в 680 м к СВ от современного кладбища с. Шеста- ково на коренной террасе правого берега р. Кии. Здесь А. М. Кулемзиным в 1974 г. было найдено большое скребло овально-дисковидной формы из порфирита бурого цвета [Кулемзин, 1975, с. 214]. В настоящее время земельный участок памятника находится на пахотном поле. Подъемный материал на момент обследования не обнаружен. Состояние объекта аварийное.
Стоянка Шестаково IX расположена на правом берегу р. Кия, в 900 м к СЗ от моста через ручей Ди- дели. Памятник открыт А. М. Кулемзиным в 1974 г. В 1975–1977 гг. здесь производились раскопки ИАЭт СО АН СССР под руководством академика А. П. Ок- ладникова. Памятник датирован эпохой палеолита. Состояние памятника – аварийное. Терраса активно разрушается в результате эрозийных процессов и распашки.
Поселение Шестаково X расположено на правом берегу р. Кия, в 1100 м к СЗ от моста через ручей Дидели. В верхнем слое террасы (там же, что и сто- янка Шестаково IX) на глубине 1,2–1,5 м фиксиру- ется слой отложений около 2 м толщиной. Памятник открыт А. М. Кулемзиным в 1974 г. Состояние памят- ника аварийное. Терраса активно разрушается в ре- зультате эрозийных процессов.
Городище Шестаково XI расположено на краю обрыва террасы (25 м) правого берега ныне пересох- шей Казачьей протоки р. Кии в 1400 м к ССВ от моста через ручей Дидели. Городище находится на мысу, охваченном с трех сторон оврагами. Памятник
открыт в 1976 г. А. М. Кулемзиным. Исследовалось им же с 1979 по 1986 гг. Материал относится к позд- неташтыкскому времени и раннему средневековью. На территории памятника фиксируются следы ста- рых силосных траншей. В настоящее время площадь памятника интенсивно разрушается распашкой и эрозийными процессами. Состояние памятника ава- рийное.
Поселения Шестаково XIII, XIV, XV. Все три поселения открыты А. М. Кулемзиным в 1979 г. На трех невысоких и небольших по площади гривах, расположенных на расстоянии 100–150 м друг от друга, на распахиваемом поле им было собрано боль- шое количество керамики тагаро-таштыкского вре- мени [Кулемзин, 1980, с. 105]. В результате обследо- вания указанных объектов в 2011 г. установлено, что все они расположены в непосредственной близи от городища Шестаково XI. Данный факт позволяет предположить, что они представляют единый архео- логический комплекс с вышеописанным городищем. Поверхность подвергается распашке.
Поселение Шестаково XVI расположено на северо-западном мысу коренной надпойменной тер- расы правого берега р. Кии, в 100–150 м к СВ от го- родища Шестаково I и в 200 м к СВ от современного кладбища с. Шестаково. Памятник открыт А. П. Ок- ладниковым в 1975 г. В результате раскопок было обнаружено большое количество каменного инвен- таря неолитического облика [Кулемзин, Бородкин, 1989, с. 127]. В настоящее время земельный участок памятника находится на пахотном поле. Подъемный материал незначительный. Состояние объекта ава- рийное. Поселение Шестаково XVII открыто А. М. Ку-
лемзиным в 1968 г. [Кулемзин, 1980, с. 105]. Памят- ник расположен на северо-западном мысу коренной надпойменной террасы правого берега р. Кии, в 450 м к СВ от городища Шестаково I и в 450 м к ССВ от современного кладбища с. Шестаково. Памятник находится на той же террасе, что и поселение Ше- стаково XVI. По всей видимости, поселение Шеста- ково XVI и поселение Шестаково XVII являются одним памятником, представленным двумя культурно- хронологическими пластами – эпохой неолита (ран- ней бронзы) и тагаро-таштыкским временем.
Поселение Шестаково XVIII открыто А. М. Ку-
лемзиным в 1979 г. [Кулемзин, 1980, с. 105]. Оно расположено на первой надпойменной террасе пра- вого берега безымянной протоки р. Кия, на северо-
западной окраине с. Шестаково, в 650 м к ЮЗ от моста через ручей Дидели. Поселение датируется позднетагарским временем. До 90% площади памят- ника в настоящее время разрушено огородами. На 173
Рис. I. Топографический план поселения Шестаково XII.
А. М. Кулемзиным в 1986 г. [Кулемзин, Бородкин, 1989, с. 128]. Поселение расположено в 100 м запад- нее городища Шестаково XI. Им в обнажениях об- рыва и в шурфах обнаружена керамика, аналогичная найденной на городище Шестаково XI. По всей ви- димости, поселение Шестаково XXI составляет еди- ный комплекс с городищем Шестаково XI. В настоя- щее время площадь памятника интенсивно разруша- ется распашкой.
Таким образом, большинство объектов, извест- ных в составе Шестаковского микрорайона сегодня подвергаются интенсивному разрушению, как в ре- зультате естественных причин (эрозия), так и хозяйст- венной деятельности. Многие из них могут быть полностью утрачены уже в ближайшее время.
Второй задачей, которая стояла перед отрядом, было уточнение хронологии отдельных объектов, а также поиск памятников, относящихся к эпохам неолита и бронзы. С этой целью были проведены небольшие работы на поселении Шестаково XII.
Поселение Шестаково XII (рис. I) открыто А. М. Кулемзиным в 1976 г. Им на дороге и на рас- пахиваемом поле обнаружены предметы каменной индустрии. Найдены скребок, вкладыши, множество отщепов из крупнозернистого кремнистого сланца серого цвета [Кулемзин, 1977, с. 213; 1980 с. 105; Кулемзин, Бородкин, 1989, с. 127]. Поселение распо- огородах и по берегу протоки Кии встречается подъ- емный материал в виде осколков глиняной посуды. В обрыве берега на глубине около 0,5 м фиксируется темный слой серозема, в котором и залегают находки.
Поселение Шестаково XIX расположено на мы-
су первой надпойменной террасы, в 60 м к СВ от моста через ручей Дидели. Памятник, датируемый эпохой бронзы, открыт в 1977 г. В. И. Молодиным. Им же в 1977 г. производились раскопки. В 1978 г. поселение исследовалось В. В. Бобровым. В настоя- щее время состояние памятника удовлетворительное.
Поселение Шестаково XX расположено на вто-
рой надпойменной террасе правого берега р. Кия, в 1 км к ССЗ от современного кладбища с. Шеста- ково. Памятник открыт Г. С. Мартыновой в 1968 г. Поселение датируется тагаро-таштыкским временем [Кулемзин, Бородкин, 1989, с. 128]. В настоящее время земельный участок памятника находится на пахотном поле. По всей площади встречается обиль- ный подъемный материал, представленный фрагмен- тами керамической посуды и обломками костей жи- вотных. Состояние объекта аварийное. Часть куль- турного слоя разрушена в результате посадки лесо- полосы.
Поселение Шестаково XXI расположено на пра-
вом берегу Казачьей протоки р. Кии в 1350 м к ССВ от моста через ручей Дидели. Памятник открыт 174
Рис. II. Находки с поселения Шестаково XII: 1–5, 9 – обломки наконечников стрел; 6–8 – скребки; 10 – обломок орудия (нож?); 11–18 – керамика; 1–10 – камень; 11–18 – глина.
11 1412
13
15
0 1 2 3 см
6
8
4
9 10
1
5
7
2
3
17
18
16
ложено на краю обрыва террасы (25 м) правого бе- рега р. Кии, на северном краю большого мысообраз- ного выступа, растянувшегося более чем на 1 км с юго-запада на северо-восток, ограниченного с двух сторон сухими логами. Памятник расположен в 1450 м
к северо-северо-западу (352,74°) от моста через ручей Дидели на въезде в с. Шестаково и в 2070 м к юго-западу (237,92°) от знака «8/21 км» на автомо- бильной дороге с. Усть-Серта – с. Шестаково – с. Ку- раково. Точные географические координаты поселе-
175
ния (северо-восточный угол разведочного шурфа 2011 г.) составляют 55°54.967`с. ш. и 087°57.503` в. д. В 100 м к юго-западу от памятника проходит высо- ковольтная ЛЭП. С севера поселение Шестаково XII ограничено краем коренной террасы р. Кия, с запада и востока – краями выступа. Поселение находится на пахотном поле и практически уничтожено в резуль- тате распашки и грунтовой дорогой. В настоящее время уцелела лишь небольшая полоса памятника длиной около 60 м и шириной не более 5–6 м.
В 2011 г. поселение обследовано одним из авто- ров, заложен разведочный раскоп общей площадью 8 кв. м. В раскопе под материковым слоем обнару- жены отщепы, обломок кремниевого ножа, наконеч- ник стрелы, скребки, заготовки орудий, несколько мелких фрагментов керамики со следами гребенча- того орнамента. В общей сложности обнаружено более 150 находок. Большое количество предметов также поднято на пашне и на грунтовой дороге, про- ходящей вдоль всей площади поселения. Учитывая аварийное состояние памятника, в по- левой сезон 2012 г. на уцелевшем участке поселения был заложен небольшой раскоп (32 кв. м). В резуль- тате раскопок было обнаружено большое количество предметов каменной индустрии (всего более 800 на- ходок). Несмотря на насыщенность культурного слоя, большая часть материала (до 90 %) представ- лена отщепами без следов вторичной обработки. Кроме этого, были обнаружены каменные орудия, представленные обломками наконечников стрел, скребками, обломками каменных ножей. Количество керамики также невелико. В основном это неболь- шие, сильно замытые фрагменты посуды, орнамен- тированные различными вариантами гребенчатого штампа (рис. II).
Несмотря на невыразительность керамического комплекса Шестаково XII, поиски ранних памятни-
ков на территории микрорайона представляются перспективными. В настоящее время количество известных комплексов, относящихся к эпохе раннего металла в районе выхода Кии из горно-таежной зоны в лесостепь, крайне невелико. Это Смирновский ручей [Бобров, 1992, с.10], Устье Кожуха I [Ковтун и др., 2011], отдельные комплексы в районе с. Чумай. К сожалению, приходится констатировать неудов- летворительное состояние большинства шестаков- ских памятников, подверженных, прежде всего, раз- рушениям антропогенного характера. Интенсивно происходит естественное разрушение коренной правобережной террасы р. Кии, так называемого «Шестаковского яра», где расположены поселения Шестаково VII, IX, X и местонахождения ископае- мой фауны. В советские годы кемеровскими учеными выска- зывались идеи создания в Чебулинском районе Ше- стаковского природно-исторического музея под от- крытым небом, включающего обширную территорию обоих берегов р. Кия от устья р. Кожух до устья р. Серты. Помимо объектов археологического насле- дия, которых на этой площади насчитывается более 50, в границы музея также предполагалось включить уникальный природный комплекс Шестаковские болота. Идея включения Шестаковских болот в список особо охраняемых природных территорий Кемеровской области активно высказывается в по- следние годы.
Таким образом, для сохранения уникальных археологических объектов необходим комплекс мероприятий, требующих значительных усилий не только археологов, но и палеонтологов, экологов, биологов. Наверное, единственным инструментом сохранения уникального археологического наследия, является создание на этой территории природно-
исторического музея под открытым небом.
Библиография
Бобров В. В. Кузнецко-Салаирская горная область в эпоху бронзы / Автореф. дисс. … д-ра ист. наук. – Новоси-
бирск, 1992.
Кулемзин А. М. Разведка в Кемеровской области // Археологические открытия 1974 г. – М., 1975.
Кулемзин А. М. Новые памятники в Кемеровской области // Археологические открытия 1976 г. – М., 1977.
Кулемзин А. М. Шестаковский археологический комплекс // Археология Южной Сибири. – Кемерово, 1980.
Кулемзин А. М., Бородкин Ю. М. Археологические памятники Кемеровской области. – Кемерово, 1989.
Ковтун И. В., Баштанник С. В., Жаронкин В. Н., Фрибус А. В. Самусьское время Устья-Кожуха-1, юго-восточный фактор и «гранито-альмагалитовый» путь // Историко-культурное наследие Кузбасса. Вып. III. – Кемерово, 2011. Мартынов А. И. Новые материалы о тагаро-таштыкских поселениях и жилищах // СА. 1973. № 3.
Мартынов А. И. Скульптурный портрет человека из Шестаковского могильника // СА. 1974. №4.
Мартынов А. И., Мартынова Г. С., Кулемзин А. М. Шестаковские курганы. – Кемерово, 1971.
176
Археология Южной Сибири. К 80-летию А. И. Мартынова. Вып. 26. – Кемерово, 2013
Н. А. Мажитов Башкирский государственный университет
ЯКУТСКАЯ ЗАГАДКА ДЛЯ АРХЕОЛОГА ЮЖНОГО УРАЛА (ПРЕДВАРИТЕЛЬНОЕ СООБЩЕНИЕ)
Летом 2007 г., выполняя обязанности Председа- теля Совета Ассамблеи народов Республики Баш- кортостан и члена Совета Ассамблеи народов Рос- сийской Федерации, мне пришлось неожиданно по- бывать в гостеприимной Республике Саха (Якутия) и принять участие в работе съезда Ассамблеи народов Российской Федерации, посвященной 375-летию до- бровольного вхождения народа саха (якутов) в сос- тав русского государства. Съезд проходил два дня, а на третий день нам показали идущий из глубины веков прекрасный национальный праздник якутского народа исыах. О нем я был информирован по трудам китайских авторов VI–IX вв., а также современным историко-этнографическим исследованиям: он харак- терен для тюркских народов Центральной Азии и прилегающих к ней регионов. Праздник проходил примерно в 30–40 км от г. Якутска, на большом пре- красном стадионе. Торжественность и массовость праздника полностью соответствовали значимости отмеченного события. Я был в восторге от увиден- ного, это было живое воплощение церемониала сложных религиозно-культурных обрядов наших далеких предков, рассказывающих о единстве при- роды и человека. После окончания праздника по ра- дио объявили, чтобы делегаты Ассамблеи прошли к своим автобусам. До автобусов надо было идти около 400–500 м и мы быстром шагом проходили мимо стоящих в ряд саха-якутов, которые предла- гали нам купить свои традиционные товары домаш- него обихода: куртки, обувь, шапки и др. Мы шли почти бегом, подробно рассматривать предлагаемые нам вещи было некогда, но, вдруг в руках одной женщины я увидел кувшинообразный сосуд, поверх- ность которого сплошь была украшена сложным ор- наментом, напоминающим орнамент глиняных сосу- дов из археологических памятников Южного Урала VII–XII вв., известных в литературе как керамика кушнаренковского типа. Я мгновенно остановился, подержал сосуд в руках: до сих пор себя ругаю и не могу объяснить, почему же я его тогда не купил. Но этот сосуд мне запомнился и я задавал себе вопрос: почему в далекой Саха (Якутия) до сих пор бытует посуда, полностью повторяющая форму и орнамент керамики племен Южного Урала – ближайших пред- ков башкирского народа.
Неожиданно произошел случай, который заста- вил меня вспомнить об увиденном в 2007 г. сосуде. В 2011 г. город Уфа готовился к проведению Дней культуры Республики Саха (Якутия) в Республике Башкортостан. От руководства я, как академик-
секретарь АН РБ, получил задание подготовить предложения для включения их в программу меро- приятий по случаю данного события. Я рассказал Н. В. Хайруллину (своему земляку) об увиденном тогда сосуде и высказал пожелание, чтобы якутские коллеги привезли в Уфу образец подобной посуды. Мое удивление было беспредельным, когда он мне сказал, что подобный кувшин имеется у него дома в Уфе, и что он получил его от своих якутских дру- зей в качестве подарка. Конечно, вскоре мой собе- седник привез и показал мне этот сосуд. Оказалось, что он изготовлен из цельного куска дерева и вся его поверхность украшена девятью горизонтальными поясками орнаментальных узоров, которые по распо- ложению напоминают орнамент керамики кушнарен- ковского типа из археологических памятников Юж- ного Урала VII–XII вв., но с той лишь разницей, что якутский экземпляр изготовлен из дерева. Мастер- резчик высокохудожественно изобразил кувшин стоящим на головах трех лошадей (рис. I–1). Полу-
чив этот экземпляр, мне нетрудно было навести ин- формацию о происхождении подобных предметов. Из научной литературы я узнал, что они принадле- жат к категории ритуальной посуды, предназначен- ной для питья кумыса и называются чоронами. На- копленная в научной литературе информация позво- ляет утверждать, что чороны, в особенности весь комплекс орнаментальных узоров на них, своим происхождением восходят к глубокой древности и формировались под активным влиянием декоративно- прикладного искусства племен и народов Централь- ной Азии [см. историографию вопроса: Тишина, 2005]. Теперь читатель вероятно догадался, что под- разумевается под «якутской загадкой». Это объясне- ние типологического сходства чоронов с глиняными сосудами из южно-уральских археологических па- мятников. При внимательном осмотре якутского чорона, его сходство с уральской керамикой кушна- ренковского типа по форме посуды и орнаменту по- казалось мне очень убедительным (рис. II). 177
Рис. I. Сравнительная таблица якутского чорона и керамики кушнаренковского типа:
1 – глиняный сосуд кушнаренковского типа из кургана VIII в.; 2 – современный якутский чорон.
Рис. II. Образцы современных деревянных чоро- нов.
Теперь о керамике кушнаренковского типа Юж- ного Урала. Название типа закрепилось по первому глиняному сосуду, обнаруженному в 1955 г. в разру- шенном погребении VI–VII вв. на территории села Кушнаренково Кушнаренковского района Респуб- лики Башкортостан. Для сосудов данной группы ха- рактерны кувшинообразная форма, тонкостенность (толщина стен не более 3–4 мм), они изготовлены от руки из хорошо отмученной глины. Важной отли- чительной особенностью их является сложный орна- мент, состоящий из горизонтальных резных линий, чередующихся зонами взаимопересекающихся корот- ких насечек, овального штампа (рис. III). Орнамент густо покрывает всю верхнюю половину сосуда и очень часто дно. Сосуды кушнаренковского типа неожиданно и в массовом порядке появляются на Южном Урале на рубеже VI–VII вв. и большинство уральских и поволжских археологов их происхож- дение связывает с приходом в данный регион боль- шой группы пришлого населения – мадьярских пле- мен ближайших предков венгерского народа, кото- рые в начале IX в. переселились в Северное Причер- номорье (Леведия Этелькуза), а затем в 895–896 гг. переселились в Паннонию. К моменту прихода твор- цов кушнаренковской керамики здесь проживали такие крупные группы племен, как носители бахму- тинской, турбаслинской, бакалькой и других архео- логических культур: у каждой из них были характер- ные для них типы керамической посуды, резко отли- чающиеся от кушнаренковских. В это же время важ- но отметить, что в каждой из синхронных археоло- гических культур региона VI–VII вв. встречаются немногочисленные кушнаренковские сосуды. Этот факт заставляет думать, что кушнаренковские пле- мена сразу по приходу на Южный Урал вошли в активный контакт с местным населением, еще более усложняя его этнический состав. Раннесредневековая археология Южного Урала в настоящее время изучена неплохо. Племена лесо- степной части региона вели оседлый и полуоседлый образ жизни, имея укрепленные поселения (городища- крепости), селища и большие некрополи в виде кур- ганных и грунтовых могильников. Территориально они покрывают весь Южный Урал, включая его вос- точные склоны (Челябинская, Курганская области); западная граница распространения этих памятников охватывает восточные регионы Республики Татар- стан, включая район Набережных Челнов. В плане изучения судьбы кушнаренковских племен важным является то, что в памятниках IX–XII вв. богато пред- ставлена керамика кушнаренковского типа: по срав- нению с сосудами VI–VIII вв. форма посуды и харак- тер орнамента претерпевают некоторые изменения, но преемственная связь между ними четко наблю-
дается. Таким образом, кушнаренковская керамика – сугубо южно-уральское явление: появившись на рубеже VI–VII вв., она продолжала существовать здесь до X–XII вв. Попутно следует сказать, что во всех письменных источниках, в том числе в мировых 1 2
178
Рис. III. Глиняные сосуды кушнаренковского типа из курганов VII–VIII вв. Южный Урал.
картах IX–XII вв. (ал-Идриси, XII в.), Южный Урал описывается как страна тюрко-язычных башкир с множеством городов. Учитывая этот факт, я, как один из основных исследователей средневековой археологии края, памятники этого времени объеди- няю под названием «культура башкир». В ней насле- дие ранних кушнаренковских племен VI–VIII вв. четко просматривается, причем как один из важных слагающих компонентов. Многие мои оппоненты, придерживаясь своих умозрительных предположе- ний, Южный Урал отождествляют с легендарной страной «Magna Hungaria» («Великая Венгрия»), а памятники VII–X вв. классифицируют как мадьяр- ские (венгерские). Культурное наследие создателей кушнаренковской керамики четко прослеживается в предметах декортивно-прикладного искусства башкир XVI–XVIII вв. В плане сказанного чрезвы- чайно ценным является боевой кожаный щит башкир, который хранится в фондах Государственного Исто- рического музея Республики Татарстан. Вся поверх- ность щита сплошь покрыта богатым орнаментом из кругов резких линий, чередующихся зонами взаи- мопересекающихся коротких линий (рис. IV). Этот орнаментальный узор полностью повторяет орна-
6
4
1
5
2
3
179
мент кушнаренковских сосудов VII–XII вв. Данная генетическая связь заставляет думать, что кушнарен- ковские сосуды со своим ярким орнаментом продол- жали существовать и позже XI–XII вв., возможно у них были деревянные прототипы, наподобие якут- ских чоронов.
Что касается угорско-мадьярской принадлеж- ности керамики кушнаренковской группы Южного Урала, то этому пока нет никаких доказательств. Раннесредневековые письменные источники дают знать, что угро-мадьярские племена после VI в. были уже на правом берегу р. Волга, на Южном Урале нет никаких топонимических следов пребывания угро- мадьяр. Не находит подтверждения мнение о том, что после ухода основной группы мадьяр с террито- рии Южного Урала (во второй половине IX в.) в Се- верное Причерноморье, какая-то часть их осталась на месте и вошла в состав башкирского народа, и ими оставлены памятники, так называемой чиялик- ской археологической культуры XII – начала XV вв. В этой связи нельзя не обратить внимание на иссле- дования лингвистов, которые констатируют, что в башкирском языке нет никаких следов влияния мадьярского (венгерского) языка.
Здесь мы не рассматриваем вопрос о причинах приезда в начале XIII–XIV вв. на Южный Урал вен- герских миссионеров Юлиана и Иоганка, отчеты которых давали знать, что здесь они находили своих соплеменников – мадьяр. Критический анализ источ-
Рис. IV. Башкирский кожаный щит.
ников приводит к выводу о том, что поездки указан- ных миссионеров были организованы канцеляриями Римского папы и венгерского короля и преследовали сугубо политические цели организации крестовых походов на Южный Урал с целью распространения католической веры. Эти идеи у организаторов воз- никли под влиянием проживавшей на территории венгерского королевства в XII–XIV вв. самостоя- тельной этнотерриториальной группы башкир, во- шедшей в состав венгерского народа в качестве баш- кирского этнокультурного компонента. Этот факт нашел четкое отражение в трудах многих авторов. Почему-то на протяжении более 700 лет исследова- тели на данной аспект проблемы о мадьярах на Юж- ном Урале не обращали внимания.
При изучении происхождения и предназначения кушнаренковских керамических сосудов необхо- димо учитывать следующее: они тонкостенны и это придает сосудам хрупкость (непрактичность). Бога- тый и сложный орнамент, почти сплошь покрываю- щий наружную поверхность, позволяет высказать мнение о том, что эти сосуды могли быть изготов- лены в подражание металлическим (золотым, сереб- ряным, бронзовым) и имели культовое назначение. Теперь, когда мы близко познакомились с уникаль- ными образцами декоративно-прикладного искус- ства народа саха (якутов), по форме посуды и осо- бенно по характеру орнамента близкими кушнарен- ковским сосудам Южного Урала, мы убежденно
180
можем утверждать, что у племен лесостепной Евра- зии в эпоху средневековья могли широко бытовать деревянные варианты, подобные якутским чоронам.
Из всего вышесказанного, я не делаю никаких конкретных выводов. Целью настоящего сообщения было предоставление коллегам информации об опре- деленной близости якутских чоронов и кушнарен- ковской керамики Южного Урала VII–XII вв. в орна- ментации и форме посуды.
В данном случае автору импонируют выводы всех археологов и историков о том, что предки саха (якутского) народа на ныне обитаемой территории являются пришлым населением из Южных цент- рально-азиатских степей в широком смысле слова. Вполне возможно, что якутские чороны и кушнарен- ковская керамика имели общие корни происхожде-
ния и этим можно объяснить общую близость их в орнаментальном комплексе. Если иметь в виду, что кушнаренковская керамика в степях Южного Урала появляется на рубеже VI–VII вв., а это время совпадает с возвышением Тюркского каганата и свя- занных с ним массовых переселений племен и наро- дов по широким Евразийским степям. Кажется бес- спорным, что активными участниками этих пересе- лений были древнейшие тюрко-язычные предки якутского народа и раннекушнаренковские племена Южного Урала. Истоки намечаемой сейчас опреде- ленной близости в культуре отдаленных предков якутского (саха) и башкирского народов, по нашему мнению, следует искать в культуре народов Монго- лии и Северного Китая гуннского и раннетюркского времени. Библиография
Тишина М. П. Якутское орнаментальное искусство. – М.; Якутск, 2005.
181
Археология Южной Сибири. К 80-летию А. И. Мартынова. Вып. 26. – Кемерово, 2013
Н. М. Зиняков Кемеровский государственный университет, Кемерово
ЖЕЛЕЗООБРАБАТЫВАЮЩЕЕ ПРОИЗВОДСТВО АСКИЗСКОЙ КУЛЬТУРЫ
С благодарностью принимаю участие в юбилей- ном сборнике в честь Анатолия Ивановича Марты- нова, основателя и первого заведующего кафедрой археологии Кемеровского госуниверситета, пригла- сившего меня, выпускника Томского университета, в состав кафедры на должность младшего научного сотрудника и тем самым в значительной степени определившего мой творческий путь.
Данная статья представляет собой результаты металлографических исследований чернометалли- ческих изделий из археологических коллекций аскиз- ской культуры, хранящихся в археологических фон- дах Московского государственного университета и любезно предоставленных автору И. Л. Кызласовым для изучения.
Аскизская культура Южной Сибири была вы- делена Л. Р. Кызласовым в 1975 г. [1975]. После- дующими исследованиями И. Л. Кызласова [1983], Д. Г. Савинова [1974; 1990], Ю. С. Худякова [Бута- наев, Худяков, 2000], Г. В. Длужневской [1982, 1985] были определены территория распространения па- мятников аскизской культуры, их хронология и этни- ческая принадлежность, дана характеристика