close

Вход

Забыли?

вход по аккаунту

?

Андрей Фурсов - Излом коммунизма

код для вставкиСкачать
Размышления над книгой А.А. Зиновьева “Гибель русского коммунизма”: вопросы, сомнения, альтернативные интерпретации.
(Размышления над книгой А.А. Зиновьева "Гибель русского коммунизма": вопросы, сомнения, альтернативные интерпретации)
Именно несогласие делает жизнь стóящей штукой.
Ф.Фехер
Надо посмотреть на советское общество в таком разрезе и в такой системе понятий, в каких не заинтересованы смотреть на них ни апологеты коммунизма, ни его противники.
А.А.Зиновьев
I
Читатель перевернул последнюю страницу книги Александра Александровича Зиновьева - книги жесткой и горькой, часто злой, книги без иллюзий, говорящей читателю: мы вступаем в эпоху, на знаменах которой можно было бы написать "ни свободы, ни равенства, ни братства". Эта эпоха в нашей стране, считает Зиновьев, наступила в результате макропредательства и несет на себе его отпечаток. Предателями (и в то же время преданными) оказались все: руководители и народ, интеллигенция и работяги. По настрою, тональности книга Зиновьева чем-то напомнила мне "Окаянные дни" Ивана Алексеевича Бунина. "Но не менее страшно было на всем прочем пространстве России, где вдруг оборвалась громадная, веками налаженная жизнь и воцарилось какое-то недоуменное существование, беспричинная праздность и противоестественная свобода от всего, чем живо человеческое общество". Это - Бунин о России 1918 г. Но эти же слова могут быть сказаны (и по сути сказаны Зиновьевым) о России 1992 г.
Для Бунина революция и Гражданская война - результат предательства и тупости русского народа, господство улицы, приход "новых проклятых монголов". И далеко не один Бунин так считал: "Богоносец-то поднасрал", - смачно припечатал русский народ Борис Викторович Савинков.
Те же слова о советском народе, его поведении и "выборе" на рубеже 80-90-х годов может сказать - и по сути сказал - Зиновьев. Ему уже много раз пеняли, что он не любит свой народ. Это ошибка. Во-первых, Зиновьев сам часть народа - в народном, русском характере этого человека и его творчестве сомнений нет, как и в его советском характере. Во-вторых, что значит - любит? Я вспоминаю телеинтервью писателя Виктора Петровича Астафьева, в котором он так много нелестного сказал о русских людях, что собеседник спросил его: "Вы не любите свой народ?" После паузы Астафьев ответил: "Я - знаю свой народ". Думаю, то же может сказать и Зиновьев. Именно это дает ему моральное право писать о происшедшем в нашей стране так, как он и пишет. Но не только это.
У Зиновьева есть и другое право - право победителя. Не в том смысле, что победителей не судят (еще как судят), а в том, что если и есть в советской истории "поколение победителей", то это те, кто, как и Зиновьев, победил в Великой Отечественной. Поколение (условно) Зиновьева свою страну отстояло. Поколение (условно) Горбачёва страну, ту самую, которую в 1941-1945 гг. отстояли, профукало - по-провинциальному, бездарно и самонадеянно; "словесный понос" перешел в "исторический", который и стал последним - фарсовым - аккордом крушения реального коммунизма и СССР, слитых в унитаз Истории.
Другой вопрос, - почему и как это произошло. Вот здесь-то я с очень и очень многим в аргументации Зиновьева не согласен, не могу принять. Но об этом позже. Сейчас о правде Зиновьева, которая имеет место быть даже в тех случаях, когда он не прав, как мне представляется, в своих интерпретациях постсоветской и советской реальности. Именно эта правда дает Зиновьеву право писать то, что он написал в публикуемой в журнале книге (и во всех других), так, как он написал, в такой форме; именно она дает ему право на ярость и бескомпромиссность, с которыми он относится к постсоветской власти, и которые он почти автоматически переносит на те события, которые привели к ее возникновению, переносит, словно забывая им же сказанные слова: "История не оставляет следов, только последствия, которые не имеют никакого отношения к породившим их причинам".
Правда Зиновьева - это правда фронтовика-победителя, который честно отвоевал, "отработал войну", защищая ту самую страну, которую - таков результат - уничтожили перестройка и постперестройка. Я хорошо знаю немало людей этого типа (к нему относился, например, мой отец, окончивший войну майором Дальней авиации, и многие его друзья-однополчане, называвшие Сталина не иначе как "Ёськой" и демонстративно не горевавшие во время его похорон). Именно эти люди сломали хребет гитлеровской машине, став антисталинистами (но не антисоветчиками), и не только "смело входили в чужие столицы", но и без страха возвращались в свою.
Их было немало, победителей, прошедших Европу, а потому социально уверенных в себе, своей правде. Привыкших к самостоятельному принятию решений, к инициативе, готовых - подготовленных опытом советской городской жизни, кроме которой они не знали никакой другой - к аресту, и, в отличие от жертв репрессий 30-х, если и не понимавших, то, по крайней мере, чувствовавших за что могут взять и уже потому не являвшихся жертвами. Их было немало настолько, что "Сталину и его команде" пришлось начать сажать этих людей, изымать из "социального (круго)оборота". В отличие от "посадок" 30-х годов, имевших наступательный характер, это была оборона. Режим защищался. Активно, но - защищался. От тех, кто спас Родину (и этот режим) в жестокой войне и в этой же войне выковал себя как антисталинистов. Режим защищался от таких, как Зиновьев, от тех, кто своим антисталинизмом и самостоянием сделали возможными десталинизацию, так называемую "оттепель" (хотя, конечно же, настоящей "оттепелью" был "застой", ибо единственное тепло, которое мог выделять коммунизм как система, - это тепло гниения) и "шестидесятничество". Сделали возможным - и были забыты, нередко сознательно, но чаще бессознательно, так как не успели, да и не могли по суровости окружающей жизни и по серьезности своей жизненной сути попасть в рекламу и саморекламу "шестидесятничества". Но именно они между 1945 и 1955 г. заложили фундамент десталинизации, став гарантией ее необратимости. Именно они были первым советским, т.е. выросшим на основе советских, а не дореволюционных или революционных форм жизни и отрицания коммунистического порядка, сопротивлением - сопротивлением не крикливым, не апеллирующим к Западу (победителям это ни к чему), а неторопливым, уверенным в своей социальной правоте по отношению к режиму и внутри него одновременно, а потому действительно опасным, страшным для режима - не только сталинского, но и для последующих. Замалчивание "бесшумного сопротивления" 1945-1955 гг., в котором невозможно было прогреметь героем и попасть на страницы западных газет и журналов - все происходило обыденно и тихо - и последующее выдвижение на первый план "шестидесятничества" и диссидентства как главных форм "борьбы против системы" - явление не случайное, но это отдельный разговор.
Зиновьев - оттуда, из того, что условно можно назвать "первым советским Сопротивлением" режиму. Главными историческими опорами этого Сопротивления были Победа и Война - главное дело жизни этого поколения.
Война? Она запомнилась по дням. Все прочее? Оно по пятилеткам.
(Б.Слуцкий)
Далее. Правда Зиновьева - это правда миллионов советских и постсоветских людей, которых "герои" нашего - перестроечного и особенно постперестроечного - времени выпотрошили, отобрав деньги, как Лиса Алиса и Кот Базилио у доверчивого деревянного Буратино (с той лишь разницей, что у Буратино отняли золотые, а у "дорогих россиян" - "деревянные"), заманив его на Поле Чудес в Стране Дураков. В нашем последнем случае - на Поле Чудес очередного обещанного Светлого Будущего, только уже не коммунистического, а капиталистического, либерального и демократического. (Ах, как символично появление передачи с таким названием на постсоветском ТВ!) Неудивительно, что эти выпотрошенные в 1992 и 1996 гг. неудачники по постсоветской жизни голосовали за КПРФ, за коммунистов-неудачников (удачники-коммунисты уже заняли место в демократических шеренгах, хотя, разумеется, в этих шеренгах были и идеалисты, и просто честные люди - об этом тоже не надо забывать). В этом смысле правда Зиновьева - это правда тех, над кем, как сказал бы Баррингтон Мур, вот-вот сомкнутся, или уже сомкнулись волны прогресса, ведь прогресс, как верно заметил Борис Стругацкий, - это всегда за счет кого-то, так сказать, игра с нулевой суммой.
Правда Зиновьева - это правда несытых, или как сказал бы Зыгмунт Бауман, локализованных, тех, кого все больше локализуют во все более глобализирующемся мире. Поэтому любой, кто критикует Зиновьева с моральных и эмоциональных позиций, должен об этом помнить. Разумеется, на это можно возразить, припомнив факт "реакционности и отсталости масс", их "ложное сознание" и т.д. и т.п., и отчасти это так. Но только отчасти; к тому же, подобный посыл в целом напоминает большевистский подход к рабочему классу и особенно к крестьянству как к несознающим своей выгоды - в будущем, ради которого надо потерпеть и пострадать, кстати, в том самом коммунистическом рае, на который пришелся "полет юности" Зиновьева, который он критиковал до начала 80-х годов и которому теперь слагает нечто похожее на посмертные оды - не всегда несправедливые, хотя далеко не всегда объективные.
Другое дело, является ли, оборачивается ли социальная правда, о которой идет речь, правдой научной, профессиональной? Вот здесь у меня много вопросов и сомнений. В данной работе я сознательно сделал упор на несогласия и расхождения, оставив в стороне то, в чем я согласен с Зиновьевым, и тем более то, что я не люблю, как и он. Так, в стороне осталось разделяемое мной убеждение в том, что советский коммунизм - центральное событие и явление XX в. (а Ленин, добавлю я, - центральная фигура). Я согласен с автором "Гибели..." в оценке "рыночной идеологии" советских "реформаторов"-экспроприаторов, убогость и лживость представлений которых о нынешнем Западе очевидна. Список согласия можно продолжить: это и тезис о невозможности построения общества западного типа в России - я бы сказал о невозможности превращения Русской Системы в Капиталистическую, повторив, к тому же, за Зиновьевым, что эволюция крупных сложных систем необратима; это и тезис о том, что только в форме коммунизма Россия (некапиталистический и незападный мир) могла сопротивляться и иногда побеждать (я бы добавил: в индустриальную эпоху) Запад; это и оценка Запада, его демократии, человеческого материала и многое другое. Что не менее важно, это неприятие злых, жадных и малообразованных клоунов, приватизировавших исторический (или как сказал бы Зиновьев, реальный) коммунизм, устроивших свой пир на его костях (и на костях значительной части населения, убывающего с каждым годом, словно стремясь к зафиксированной в свое время Тэтчер цифре) и кривляющихся с экранов телевизоров. Кстати, программа "Куклы", помимо прочего, лишь приучает (и приручает) нас к нормальности такого состояния, к тому, что с этим ничего не поделаешь: "Игра была равна...", - а потому и хрен с ними со всеми; хотя внешне вроде бы "смело" высмеивает, бичует. Все не так просто, по крайней мере, по части результата. "Нет, ребята, все не так, все не так, ребята". Но это - к слову.
Интереснее, однако, взглянуть на то, в чем мы с Зиновьевым расходимся, и расхождений этих немало. Это так и в силу определенных различий в теоретических подходах, и в силу поколенческих различий, в силу того, что в событиях последнего десятилетия я участвовал (или наблюдал за ними) изнутри, а не иначе. Наконец, Зиновьев est une personne très-très engagée, но ангажирован не столько политически - он подчеркивает, что он не политик, а ученый и, что еще важнее не представляет ничьих интересов, кроме собственных, как "суверенного государства в одном лице", а по-своему, "государственно-политически" по-зиновьевски, т.е. как это самое государство в одном лице. Замечу мимоходом, что именно эта социальная и этическая позиция является одной из самых привлекательных для меня в опыте и творчестве Зиновьева. Действительно, выживать и не проигрывать в массовом и корпоративно, кланово организованном обществе индивид, если он хочет остаться самим собой, а не бегать в стае, может, лишь став организацией, социальным институтом, государством в одном лице. Разумеется у такой стратегии есть своя цена - и немалая, но every acquisition is a loss, and every loss is an acquisition.
Прежде чем приступить к анализу некоторых идей "Гибели русского коммунизма", отмечу следующее.
У настоящей работы, несмотря на то, что она немала, все равно исходно ограниченный объем, и потому речь в ней пойдет только о некоторых проблемах, поднятых в книге, а не обо всех. Иначе нужно было бы написать большую книгу, желательно в жанре неотрактата, в такой форме, как это сделали в свое время Б.В.Бирюков и Ф.В.Широков в своем "Опыте оценки", написанном по поводу "Суммы технологии" Ст.Лема. Что еще более важно, трудно и сложно - качественный аспект. Когда-то устами одного из героев "Светлого будущего", Антона, Зиновьев сказал о марксизме, что это "штука весьма серьезная, оказывается. Его не обойдешь. За какую проблему не возьмись, она обязательно так или иначе рассматривалась и по-своему решалась в марксизме". Иными словами, речь идет о том, что марксизм - интегральный и многое (если не все) охватывающий идейный комплекс.
Аналогичным образом дело обстоит и с "зиновьевизмом". Совокупность текстов, созданных Зиновьевым, тоже образует довольно интегрированный, хотя и не лишенный противоречий (впрочем, как и марксизм) и многое охватывающий идейный комплекс. Строительство таких целостных (или стремящихся к целостности) комплексов, систем - большая редкость для русской мысли, здесь опыт Зиновьева почти уникален, а если учесть, что, во-первых, его система - это ответ одновременно советскому марксизму, коммунизму и "западнизму", реакция на них, а, во-вторых, что на основе своей теории Зиновьев попытался предложить и практическую философию жизни индивида в советском обществе ("Живи", "Иди на Голгофу"), то опыт этот становится просто еще одним уникальным русским экспериментом. Поэтому полноценный критический анализ работ Зиновьева должен вестись на уровне целого, на уровне зиновьевского идейного комплекса в целом. С одной стороны, это затрудняет и усложняет задачу - широкий масштаб и даже многоплановость, короче мы имеем дело не с шахматами, а с го; с другой стороны - облегчает: в любой объективно стремящейся к целостности идейной системе внутренние противоречия вдвойне взрывоопасны. У нас еще будет возможность поговорить об одном из крупнейших достижений русской мысли XX в. - "системе Зиновьева", тем более, что не за горами и 80-летний юбилей философа, а это хороший повод плотно поговорить о его творчестве. Это - в будущем, хотя и в ближайшем. Здесь же и сейчас поговорим о некоторых проблемах, поднятых или затронутых в "Гибели русского коммунизма", которые вызвали сомнения и вопросы и которые побудили меня предложить альтернативные интерпретации и/или оценки.
II
Сомнения и вопросы, о которых идет речь, можно сгруппировать в несколько "проблемных блоков": советский коммунизм; социальная природа западного общества; перестройка как явление русской истории; оценки и интерпретации некоторых конкретных событий начала 1990-х годов, прежде всего августовского путча 1991 г., и 3-4 октября 1993 г.; внутренняя логика интерпретации советского коммунизма, его истории и гибели; некоторые теоретические проблемы истории, в частности, проблема социальных революций, причин участия в них людей и их последствий.
Очень интересная тема - социальная природа послевоенного Запада, однако я сознательно исключаю ее из проблематики настоящей работы: в следующих номерах "Русского исторического журнала" нас ждет встреча с книгой Зиновьева "Великий эволюционный перелом", в которой речь непосредственно идет о нынешней мировой ситуации, об изменениях, которые произошли с западным обществом за последние 50 лет. Вот мы и вернемся к этой проблематике после публикации "...перелома".
Интерпретация событий начала 90-х годов. представляется мне наиболее уязвимой в "Гибели...", и это понятно: ее автор наблюдал за этими событиями извне, не был их непосредственным участником, зависел от прессы и телевидения. Кроме того, налицо эмоциональный накал, обусловленный отношением к посткоммунистической власти. Однако если власть плоха, это не значит, что ее противники хороши; личностные различия и событийное противостояние не суть свидетельства фундаментального, системного различия. Последнее нуждается в доказательстве и не может быть принято как данность.
С учетом сказанного на зиновьевской интерпретации августовских (1991) и октябрьских (1993) событий можно было не останавливаться подробно. Однако есть одно обстоятельство, которое диктует иное: Зиновьев сравнивает октябрь-93 и октябрь-17 и их последствия, и вот это сравнение оставить без ответа я не могу и, боюсь, мне будет так же трудно сдержать свои эмоции по этому поводу, как Зиновьеву - свои.
Центральное место в "Гибели...", как следует из названия, занимает гибель русского коммунизма, т.е. перестройка. Поэтому я начну с зиновьевского анализа перестройки как макропредательства, с того, что представляется мне спорным и противоречивым в подобной интерпретации. Здесь же будут затронуты проблемы социальных революций, борьбы классов (групп) в них, роли социального обмана и самообмана в революционной борьбе.
В то же время, поскольку речь идет о гибели-перестройке русского коммунизма, СССР, мы неизбежно должны будем вслед за Зиновьевым обратиться к проблеме социальной природы советского общества - к проблеме, по которой в данной работе будет предложена альтернативная интерпретация. Речь идет о теории советского общества ("исторического коммунизма") как кратократии, которая была разработана мной на рубеже 80-90-х годов и которая, как мне представляется, логически выводит перестройку из социальной природы советского общества, представляет ее как результат суммации, наложения, волнового резонанса последствий разрешения системообразующих противоречий исторического коммунизма.
Ну а закончим мы, как уже говорилось, событиями 90-х годов - самими по себе и в историческом сравнении, а также несколькими вопросами, обращенными ко всему комплексу зиновьевских работ, к "зиновьевизму".
Разбирая "Гибель..." Зиновьева, споря с Зиновьевым, я буду активнейшим образом опираться на его работы 1970-1980-х годов, использовать их, сталкивая с "Гибелью...", противопоставляя ее выводам и тезисам. Прежде всего речь идет о моем любимом "Желтом доме", который стоит на книжной полке на расстоянии вытянутой руки от рабочего кресла, - так, чтобы можно было дотянуться, не поворачиваясь. Впрочем, там же стоят и все остальные работы философа и тех людей (Владимира Крылова, Иммануила Валлерстайна), которых, как и Зиновьева, я считаю своими учителями и споры с которыми считаю для себя прежде всего внутренним научным делом.
Я не согласен - так или иначе, больше или меньше - со многими выводами и мыслями трех мыслителей, у которых (или по работам которых) имел честь учиться. И этому несогласию во многом научили меня именно они. Тем не менее, в самых, полагаю, важных, сущностных вещах, я нахожусь по одну сторону с теми людьми, у которых учился и предпочту скорее ошибиться вместе с ними, чем быть правым с иными из их оппонентов. Англосаксыговорят: "Right or wrong, my country". Перефразирую: "Right or wrong, my teachers". Такая моя позиция обусловлена тем, что научное творчество Зиновьева и других людей, у которых я учился, обладает несколькими очень важными качествами, особенностями, которые даже в случае критического отношения, не оставляют у меня сомнения, по какую сторону научных баррикад следует находиться, где свои, а где чужие.
Первое. Зиновьев (я буду говорить о Зиновьеве, но это имеет прямое отношение также к Крылову и Валлерстайну) в своих работах вообще и в "Гибели русского коммунизма", в частности, говорит, размышляет о главных вещах, о наиболее серьезных проблемах ХХ в. и Современности (1789-1991) в целом. Его не интересуют ставшие модными в наше время и потому являющиеся главным и любимым предметом исследований мэйнстрима второ- и третьестепенные частные проблемы, проблемы-парцеллы, отвлекающие (так и задумано) от главного, маскирующие его (почему вдруг оказывается важно изучать, например, gayandlesbianproblems, куда важнее, чем судьбы социальных систем, логику их развития! Почему образ жизни и пристрастия гомиков и ковырялок должны становиться центральной проблемой науки об обществе, а не, например, мировая социальная и экономическая поляризация, формирование новых мировых господствующих групп - "Железной пяты" XXIв.?!). Зиновьева в социальной теории интересует главное, первостепенное. Субстанциональное. Читать и спорить с Зиновьевым, купаться в его текстах, обдающих мощной интеллектуальной и эмоциональной энергетикой, - это значит заниматься главными проблемами развития современного мира и науки о нем.
Когда-то помощник президента Ричарда Никсона Чак Колсон заметил (о политических противниках): "Если вы ухватили их за яйца, остальные части тела придут сами". Перефразируя Колсона, можно сказать: своими работами Зиновьев берет современный мир "за яйца", и вслед за главными проблемами мирового развития в его работах оказывается почти "все остальное". Зиновьев поднимает такие главные - тяжелые и острые - вопросы, которые очень многие в настоящее время обходят как по интеллектуальным, научным причинам, так и по причинам ненаучного, "социально-политического" порядка ("политкорректность по-постсоветски").
Зиновьев размышляет и пишет о главном. Правильно или нет - это вопрос дискуссии. Важно, что - о главном. Персонификаторов такого интеллектуального и одновременно социального качества (и уровня) у нас можно по пальцам пересчитать, тем более, что место ученого все активнее занимает эксперт, т.е. тот, кто, во-первых, "знает все больше и больше о все меньшем и меньшем", во-вторых, тот, кто не ставит вопрос, а дает ответ (главным образом, в виде справки), выбирая его уже из готовых (активность и новизна отдыхают).
В известном смысле Зиновьев - настоящий, качественный, а не количественный мэйнстрим (потому и мэйн) в одном лице. И это лишний раз иллюстрирует ту истину, что наука - не парламент, и в ней количеством поднятых "за" или "против" рук вопросы не решаются. Опять же в известном смысле Зиновьев (как и Крылов у нас и Валлерстайн в Америке) - это интеллектуальный ответ эпохи "выхода" из Современности (1970-1990-е годы) эпохе "входа" в нее (1830-1860-е годы), т.е. эпохе Маркса. Отсюда - стремление к целостности, системности, макроструктурам.
Второе. Зиновьев в своих исследованиях радикален в том смысле, который вкладывал в это понятие Маркс: "Быть радикальным - значит идти до конца", что предполагает интеллектуальную честность, ясность и бескомпромиссноть в поиске истины, а это и есть conditiosinequanon научности. Работы Зиновьева, его интеллектуальные романы, свое время опередившие, - это смерть антинауке - антинаучности, явлению, хорошо описанному в "Зияющих высотах": "Принципы научности и антинаучности диаметрально противоположны. Научность производит абстракции, антинаучность их разрушает под тем предлогом, что не учитывается то-то и то-то. Научность устанавливает строгие понятия, антинаучность делает их многосмысленными под предлогом охвата реального многообразия. Научность избегает использовать те средства, без которых можно обойтись. Антинаучность стремится привлечь все, что можно привлечь под тем или иным предлогом. Научность стремится найти простое и ясное в сложном и запутанном. Антинаучность стремится запутать простое и ясное в сложном и запутанном. Антинаучность стремится запутать простое и сделать труднопонимаемым очевидное. Научность стремится к установлению обычности всего, что кажется необычным. Антинаучность стремится к сенсационности, к приданию обычным явлениям формы загадочности и таинственности. Причем сначала научность и антинаучность (под другими названиями, конечно) рассматривают как равноправные стороны единой науки, но затем антинаучность берет верх, подобно тому, как сорняки глушат оставленные без прополки культурные растения. Научности в рамках науки отводится жалкая роль чего-то низкосортного. Ее терпят лишь в той мере, в какой за ее счет может жить антинаучность. В тенденции ее стремятся изгнать из науки насовсем, ибо она есть укор для нечистой совести. Это типичный случай борьбы социальности и антисоциальности. Причем, научность представляет элемент и средство антисоциальности, тогда как антинаучность есть ярчайшее выражение социальности".
Зиновьевские работы - это то, что противостоит антинаучности, объективно ограничивает ее, срывает с нее наукообразную маску, делает невозможным "околонаучное" словоблудие, определяет и поддерживает научный стандарт, указывает "тени науки" ее место. Ясно, что многим работы таких ученых просто мешают жить. "Жить мешает", - так сказала о моем покойном учителе Крылове одна его коллега-докторесса. Конечно, мешает. А как же. Лучше - когда мутная водичка, когда темно, когда все кошки серы и хорошо серости. И именно в "темноте" особенно нужны работы "поворота" и уровня Зиновьева. Как пелось у Высоцкого: Очень нужен я там, в темноте, Ничего, распогодится.
Зиновьев сделал максимум возможного (невозможного?), чтобы в нашей науке распогодилось в научном смысле. Его работы кричат: "Ребята, сюда, здесь. Здесь главное, здесь копать". Услышат ли его? Кто захочет - услышит.
Третье. Социальные исследования - это, как правило, социальная позиция. Честное социальное исследование - это всегда социальная оппозиция существующему строю, системе, ее системообразующему элементу - власть и собственность имущим. Интеллектуально честный, бескопромиссный исследователь, даже не являясь политически ангажированным, самой сутью и логикой своей профессиональной, интеллектуальной позиции оказывается в противостоянии со своей социальной системой (и первой линией "фронта" часто оказываются коллеги). Речь не идет о политике, речь не идет об оппозиции в смысле борьбы за власть. Речь идет именно о социальной оппозиции - в том смысле, что ни одна социальная система, ни одна господствующая группа (и ни одно профессиональное сообщество) не любит правду о себе. Это - как минимум.
На излете 1990 г. (и советской перестройки) в "Манифесте социальной оппозиции" Зиновьев писал: "Называя себя оппозицией социальной, а не политической, мы тем самым хотим подчеркнуть, что не имеем ближайшей целью разрушение социального строя в нашей стране и даже реформирование его. Это не означает, что мы принимаем его. Это означает, что мы хотим действовать по правилам серьезной истории. Мы реалисты. Если бы нам было известно лучшее социальное устройство и если бы мы были уверены в возможности его реализации, мы стали бы бороться за него без колебаний. Но увы, мы пока не видим такой перспективы. Мы ставим перед собой более фундаментальную цель, а именно: борьбу за создание в нашей стране условий, в которых достаточно большое число граждан смогло бы начать обдумывание путей прогресса в интересах широких слоев населения, а не в интересах привилегированных слоев и правящей верхушки (выделено мной. -А.Ф.)".
Одна из главных черт научного творчества Зиновьева - это анализ социальной реальности в интересах широких слоев, а не привилегированных и, тем более, не правящей верхушки. Антикоммунизм и одновременно антикапитализм Зиновьева красноречиво свидетельствует об этом. Зиновьев вообще всегда не на стороне тех, у кого власть и деньги. Это его социальная и профессиональная (научная) позиция; впрочем, для интеллектуала социальное и профессиональное совпадает, по крайней мере, в тенденции. Но чтобы занимать такую позицию, надо быть, как верно говорит Зиновьев, "суверенным государством в одном лице", что, разумеется, легче провозгласить, чем осуществить. Такое осуществляется всей жизнью.
Принципиальная установка на анализ социально-исторического развития в интересах (хотя и не всегда с позиций - здесь нет жесткого совпадения, нередки ситуации, когда ни господствующие группы, ни низы не воплощают адекватно социальную целостность, и интеллектуал, социальный аналитик не должен позиционно, структурно отождествлять себя с ними; отсюда - по Киплингу: "Останься прост, беседуя с царями, / Останься честен, говоря с толпой") широких слоев населения, а не "буржуинов" и их холуев не может не вызывать симпатии. Это и есть подлинный демократизм, совпадающий с аристократизмом (духа, по крайней мере). Подлинный демократизм тесно связан с подлинной научностью, неслучайно демократия и научное мышление в строгом смысле слова (научность как доказательная теория) возникли одновременно, как две стороны одного и того же типа исторического субъекта, фиксирующего свою субъектность системным образом.
Подлинная научность и подлинный демократизм диктуют интерес к главному, к фундаментальному в обществе и знании. Общее для этой триады - подлинность, настоящесть. Самое ценное в Зиновьеве - это то, что он настоящий, подлинный. Об искренности и интеллектуальной бескомпромиссности не говорю - они очевидны. В критическом анализе "Гибели русского коммунизма", в размышлениях над этой крайне насыщенной проблематикой работой (могло бы хватить на несколько толстых книг) я тоже старался быть максимально честным, искренним и бескомпромиссным (AmicusPlato, sedmagisamicaveritas).
III
В соответствии с зиновьевской концепцией, перестройка - это предательство. Или даже макропередательство, классовое предательство со всех сторон: сверху, снизу, сбоку; перестройка - результат (и процесс) предательства, совершенного руководителями страны (прежде всего Горбачёвым и его командой), партаппаратом, значительной частью интеллигенции и огромной массой населения.
Предательство? Хорошо. Но сразу же возникает вопрос: каковы причины массового предательства? Почему оно смогло осуществиться, не встретило сопротивления, т.е. каков его механизм? К сожалению, Зиновьев не ставит очень важный, если не самый главный, вопрос: почему на определенном этапе развития система вывела, вытолкнула наверх "плохишей", отобрала в первые ряды тех, кто ее предал - всех этих "лукавых царедворцев", безответственных краснобаев, хитрозадых вороватых завхозов и директоров, корыстолюбивых "советников вождей" и прочей бездари? Кстати, сам этот факт, даже без его объяснения, свидетельствует об утрате системой исторического коммунизма социального иммунитета, что бывает только в смертельно больных, отходящих системах. Он есть проявление глубочайшего кризиса: в здоровых социальных организмах так не бывает.
То, что Зиновьев назвал предательством, на мой взгляд, является результатом, а не причиной упадка системы; в лучшем случае - достаточное, но далеко не необходимое условие крушения системы. Для меня очевидно и бесспорно, что Горбачёв в течение какого-то времени пытался, насколько мог, насколько понимал ситуацию в стране и в мире, и насколько позволяли обстоятельства, спасать коммунистический порядок, и, разумеется, себя у власти в нем - по крайней мере, до осени 1990; после, пожалуй, только себя. Другое дело, что и обстоятельства не благоприятствовали, и возможностей было не много, ну а с пониманием дела было совсем плохо. Конечно, фраза Зиновьева из "Гибели..." об уникальном идиоте-правителе, который в приступе маниакального тщеславия вознамерился начать "перестройку" всей планеты, не понимая, что "Запад сам уже начал перестройку планеты, но по своим, западным, планам, и что в этих планах отведена роль разрушителя советского общества", очень хлесткая и злая (к тому же нельзя разрушить то, что само не рушится). Но вот что в 1995 г. сказал президент США: "Используя промахи советской дипломатии, - говорил Клинтон, - чрезвычайную самонадеянность Горбачёва и его окружения, в том числе и тех, кто откровенно занял проамериканскую позицию, мы добились того, что собирался сделать Трумен с Советским Союзом посредством атомной бомбы. (Ср. с этим у Зиновьева: "дорвавшиеся в 1985 г. до власти реформаторы сделали неизмеримо больше того, на что рассчитывали на Западе").
Правда с одним существенным отличием - мы получили сырьевой придаток, не разрушенное атомом государство, которое было бы нелегко создать".
Сказано не грубо и не зло, но по сути - то же, что у Зиновьева за исключением тезиса о предательстве со стороны последнего генсека. Впрочем, прозападных, проамериканских деятелей в окружении Горбачёва, а затем Ельцина хватало - "Эк их, дряней, привалило", как сказал бы Иван из "Конька-Горбунка".
Коммунистический порядок спасти было практически невозможно. Демонтировать коммунизм и сохранить страну, империю - почти невозможно, очень трудно, это задача высшего "властного пилотажа", и Горбачёву она (как Яковлеву, Шеварднадзе и др.) была не по плечу.
Проблема, думаю, не в предательстве, а в бездарности (как заметил Талейран по поводу захвата и казни герцога Энгиенского, это не преступление, это хуже - ошибка), или, скажем мягче, в неадекватности горбачевского руководства стоящим задачам, что, по сути, и зафиксировал Клинтон. Неадекватность эта, проявившаяся как внутри, так и вне страны (одна история воссоединения Германии, немало удивившая самих немцев, чего стоит), сыграла большую роль, но она, опять же, есть не исходная предпосылка процесса упадка, а один из его результатов, впрочем, активно воздействующим на другие результаты.
Почему лидерами коммунистов в 80-е годы оказались люди уровня Горбачёва и Яковлева, а затем - уровня Полозкова и Зюганова? То, что советский коммунизм ушел в прошлое под таким водительством, - знак беды. Его беды. Его системной беды. Впрочем, и лидеры других, некоммунистических движений, партий и фракций 90-х едва ли далеко ушли. Будь-то патриоты или демократы, антизападные или прозападные деятели, уровень-то примерно одинаковый - "игра была равна...". Все те же краснобайство, тщеславие на грани эгомании, безответственность, некомпетентность, а в интеллектуальном плане - чаще всего помойка. В этом смысле Горбачёв - всего лишь частный случай (причем, еще не худший - все познается в сравнении, хотя чувства, которые вызывают такие люди как Горбачёв или Шеварднадзе у таких людей как Зиновьев и Бродский мне вполне понятны) того, что социолог назвал бы "кризисом лидерства", т.е. ставшего очевидным уже в 80-е годы отсутствия настоящих лидеров, слоя настоящих руководителей, интеллектуально соответствующих уровню развития их же общества, не говоря уже о мировых стандартах?.
Так что же лежит в основе факта отсутствия лидеров?
Ясно что - неспособность системы продуцировать руководство, адекватное задачам 80-х годов, задачам политики в условиях крупномасштабных мировых сдвигов. А вот это уже, повторю, результат нормального долгосрочного функционирования данной исторической системы - коммунистической. Разве этот кризис, это властное безрыбье, на котором, прошу прощения, одни раки ставят раком других, не есть результат типичного для системы систематического отбора наверх человеческого материала, соответствующего ее природе, задачам, имманентной сути? А это уже не предательство, а нечто другое, это, как заметил по другому поводу Зиновьев, "балет безногих".
К 80-м и в 80-е годы способность продуцировать именно (только?) таких лидеров, которые были "спродуцированы" - это тоже "достижение" коммунистической системы, логический и закономерный результат ее саморазвития. При этом необходимо выделить краткосрочный и долгосрочный аспекты проблемы. О последнем я скажу позже, тогда как суть первого в следующем.
Во второй половине 80-х к власти в СССР как на центральном, так и на областном партийном уровнях пришла "партийная молодежь" - люди 50-60 (с небольшим) лет. Горбачёв проломил стену, и в брешь, все расширяя ее, рванули "молодые" карьеристы, которых сдерживал "застой". "Застой" он и был застоем для номенклатуры прежде всего не в экономическом плане (к тому же, экономика, хоть и очень вяло, но плелась вперед - эдакая "пара гнедых, запряженных зарею" коммунизма; Лигачёв - Егор, ты прав - верно это подметил, полемизируя со своим бывшим младшим товарищем Ельциным), а в служебном: не было ротации, служебные каналы были закупорены 70- и почти 80-летними. Последние как сели в конце 30-х - 40-е, так чаще всего и не уходили никуда, если только в мир иной. Исключения лишь подтверждают правило. Поздний (брежневский, загнивающий, сладко-гнилостный) коммунизм - "Золотой век" номенклатуры, стабилизировавший наконец (долой "культ личности" и "волюнтаризм"!) положение господствующих групп СССР, максимально снизил сменяемость первых секретарей обкомов, парткомов, ЦК компартий союзных республик. Руководство старело вместе с системой, но не уходило.
С Горбачёвым ситуация резко изменилась: места ушедших и "уходимых" в центре и на местах ("областная революция" 1987-1988 гг., когда многие "потомственные дворовые" и "собакевичи" в одночасье стали перестройщиками) заняли люди на 10-15 лет моложе прежних. Темпы ротации парткадров при Горбачёве побили, по некоторым подсчетам, сталинские 30-х, причем на этот раз обошлось без крови. Конечно же, смене, о которой идет речь, способствовали чисто биологические факторы, которые, впрочем, в таком контексте приобретают социальный характер. Вообще, социобиология, социобиологические факторы в коммунистическом порядке, в советской системе играли большую роль, и эта имманентная черта советского коммунизма еще ждет своего исследователя.
Итак, приход 50- и 60-летней "молодежи" - хорошо? С одной стороны, да. С другой - плохо; более того, как оказалось, катастрофично для системы, смертельная инъекция, системное самоубийство.
Вновь пришедшие во второй половине 80-х годов, конечно же, обладали большей энергией, чем их дряхлеющие предшественники. Однако они не обладали опытом последних - как внутри-, так и внешнеполитическим. Конечно, опыт "брежневцев" уже со второй половины 70-х годов не был адекватен ситуации в стране и складывающейся новой ситуации в мире - началу глобальной перестройки эпохи позднего капитализма, связанной с НТР; этот опыт отражал главным образом прошлое и поэтому становился основой грубейших ошибок, особенно во внешней политике. Зиновьев прав, называя горбачевцев дилетантами, но и брежневская система уже не была вполне профессиональной, в ней хватало дилетантизма. Если бы она была таковой, то никогда не пропустила, не допустила бы к власти дилетантов, в этом смысле горбачевизм - высшая стадия брежневизма, его логическое продолжение (хотя, разумеется, не во всем, что вполне понятно: 80-е - не 70-е).
Властно-управленческий и международно-политический дилетантизм горбачевцев связан с дилетантизмом брежневцев не только положительно, вытекая из него по логике ухудшения, деградации (потом эстафетную палочку подхватят ельцинцы - бурбулисы, гайдары, и это уже будет полный абзац. Или не полный, и "путешествие дилетантов" продолжается? Куда же дальше?), но и отрицательно, хотя и этот аспект жестко связан с природой системы, а не появился откуда ни возьмись. Суть в следующем.
Хотя значение и значимость опыта брежневцев стремительно падали, сам по себе этот опыт не исчезал, худо-бедно (ср. Громыко versus Шеварднадзе) он что-то обеспечивал по инерции.
У горбачевцев и такого не было. А что приходит, когда нет опыта, нет кругозора (точнее, есть - областной, провинциальный), а оказываешься не на провинциальном, а на державно-мировом уровне (именно такого уровня был устаревший опыт брежневцев)? Приходят импровизации - жалкие, дурацко-самоуверенные, ноздревско-маниловские и катастрофические - вспомним слова Клинтона - по своим последствиям (особенно если извне "помогут", "споют" о величии, обласкают - "на дурака не нужен нож, ему с три короба наврешь, и делай с ним что хошь").
Импровизации хороши на основе опыта и адекватного представления о реальности. В противном случае они не могут не быть авантюризмом или чем похуже. Но откуда было горбачевцам взять этот опыт, где набраться его, если на всех ступенях номенклатурной пирамиды, от середины вверх, долгие годы сиднем сидели, не подпуская к кормушке, персонификаторы "глубокого удовлетворения", сделавшие все в их силах, чтобы максимально снизить темпы ротации, придать ей горизонтальные формы? Такая ситуация, возникшая на определенной стадии развития исторического коммунизма, заложена в его природе, в природе коммунистической власти, имманентна ей. Горбачевцы не возникли как deusexmachina, их появление и приход были заложены в самой природе Коммунистической Системы, ее системообразующих, господствующих групп. Горбачевизм - закономерный финал системы, а не "предательство". И если называть это "предательством", то, в соответствии с принципом системности, следует признать предательской систему в целом и логику ее развития (подробнее см. ниже). Правда, в таком случае "предательство" оказывается далеко не лучшей из возможных тавтологий. И вот здесь совершенно необходимо сказать слово в защиту горбачевцев, вступиться за них, замолвить словечко.
Опыт и профессионализм в любой корпоративно-иерархической системе набирается, шлифуется в ходе вертикальной мобильности, посредством постепенного прохождения различных ступеней - "все выше, и выше, и выше стремим мы полет наших птиц" (карьерных в данном контексте). Ротация кадров для любой системы - это не только обновление, но и обеспечение преемственности, это единство новизны и традиций. Система, ограничивающая ротацию не только лишает себя возможности к обновлению - это очевидное следствие, но и обрекает себя на прекращение, разрыв преемственности, а в определенный момент развития и на слом. Эти разрыв и слом могут произойти, как минимум, двояко.
Либо в результате "внутриклассовой" революции, когда "молодежь" свергает "стариков", с логической необходимостью отвергает их систему как враждебную и рвет преемственность, по крайней мере, внешне (о том, насколько трудно разорвать внутреннюю преемственность даже в ходе "межклассовых" и кровавых революций, свидетельствует опыт послереволюционной Франции - см. Алексиса де Токвиля).
Либо эволюционным путем, когда с ускоренным уходом (вспомним 1982-1985 гг. в СССР) "стариков", образуются пустоты, разрывы, которые и заполняются "новичками". Само наличие пустот, разрывов лишает возможности сколько-нибудь значимой преемственности, передачи опыта, пусть и не вполне адекватного обстоятельствам, но хотя бы минимально предохраняющего от развала.
Однако реализация любого из вариантов, "революционного" или "эволюционного", и ее результаты, во-первых, не вина "реализаторов", а их беда; во-вторых, вина тех, кто создал такую ситуацию. Точнее - воплотил, поскольку создала такую ситуацию сама Коммунистическая Система. Если единственной целью, ценностью, средством и богатством системы является власть и ее передача от поколения к поколению, если при этом единственным по-настоящему эффективным средством и механизмом ротации кадров в системе оказывается террор (как это и было в СССР до конца 30-х и с некоторыми рецидивами во второй половине 40-х), то как только сокращается, снижает обороты, сводится к минимуму террор, сокращается, сводится к минимуму ротация кадров со всеми вытекающими последствиями. Горбачевизм - это не фатально-неизбежный (впрочем, как верно замечает сам Зиновьев, эволюция крупных систем необратима, а Россия/СССР/исторический коммунизм, бесспорно, суть крупные системы), но максимально-вероятный исторический результат-возмездие коммунистической системе "в третьем поколении" (руководства), которое с необходимостью, в полном соответствии с логикой системы, оказывается в ситуации прихода к власти без соответствующего опыта. В случае СССР это совпало (отчасти случайно, отчасти неслучайно, поскольку здесь переплелись несколько причинно-следственных рядоцепей различной природы, длительности и уровней) с качественными изменениями в развитии мировой Капиталистической Системы.
Новое руководство и к количественным-то сдвигам было не готово, ну а перед лицом качественных и их персонификаторов - западных лидеров вообще стушевалось. Сбылось предсказание Сталина, заметившего незадолго до смерти своим, главным образом, более молодым соратникам, что без него империалисты их как котят обманут - высоко сидел, далеко глядел небиблейский Иосиф. Но не поленюсь повторить еще раз: все это было следствием долгосрочных и среднесрочных тенденций развития системы. Результат - авантюризм, некомпетентность и апатия руководящего слоя в целом и первых лиц в частности. Комбинация трех названных выше качеств в том или ином виде и сочетании, часто встречается у руководства в финале исторических систем, достаточно вспомнить Николая II или Людовика XVI (кстати, оба, как и Горбачёв, почти непьющие люди, хорошие мужья и семьянины). И это еще одно свидетельство в пользу системного, системно-определенного характера горбачевизма, системно-заложенного характера того, что Зиновьев назвал "предательством".
IV
Однако, как мы помним, предателями по Зиновьеву оказалось не только руководство и партаппарат, но и значительная часть населения, Короче, от коммунизма отказались все, как верхи, так и низы. Вот что пишет об этом Зиновьев: "...Происходило это предательство на глазах народа, при его попустительстве и даже с его одобрения. Народ как целое стал соучастником этого исторического преступления. Наш народ стал народом-предателем. Он предал свое прошлое, предал тех, кто принес ради него неслыханные жертвы, предал своих потомков, предал сотни миллионов людей на планете, смотревших на него как на образец, опору и защиту. Пройдут годы, может быть, века и наши потомки осудят нас как предателей, подлецов, дураков, шкурников, холуев, капитулянтов. И проклянут нас. И это будет справедливо, ибо мы заслуживаем такой суд".
Этот пассаж вызывает у меня много сомнений. Например, что значит "заслуживает", "заслужил"? А массовые репрессии 30-х - это тоже заслужено? Аналогичным образом обвинить народ в предательстве можно было бы и за события 1917 г. и Гражданской войны. И относительная степень предательства здесь еще выше, чем в случае с коммунизмом - хотя бы потому, что часть народа с оружием в руках сражалась с большевиками. С антикоммунистами в начале 90-х годов так никто не сражался, и этот массовый, легкий и психологически безразличный отказ от коммунизма, разрушение которого не вызвало, в отличие от событий 1917-1921 гг., яростного сопротивления, очень показателен. По логике "Гибели..." еще в большей степени как предателей и идиотов можно осудить советский народ за то, что в 30-е годы он метелил тех, кто в 1917-1921 гг. принес неслыханные жертвы, боролся за советскую власть. Даже если квалифицировать раннесталинский режим как народный, это не меняет ситуации, как верно заметил сам А.А.Зиновьев еще в "Зияющих высотах" и "Светлом будущем", ситуация насилия не меняется от того, что большинство насилует меньшинство, навязывает ему свою волю, а не наоборот.
Так как же с "предательством" и "идиотизмом"?
Далее. Массовое предательство - это, в отличие от структурных кризисов 1941 г. и первой половины 50-х годов, на самом деле массовый и системный кризис. И системность эта выражается, помимо прочего, и в том, что не нашлось силы, готовой спасать исторический коммунизм, бороться за него. В 1917-1921 гг. было кого назвать предателями потому что было кому назвать. В 1991 г. назвать предателями было по сути некому (если не считать "великолепную семерку" гэкачепистов - "создал Бог и заплакал").
То, что пришло на смену историческому коммунизму 70-80-х годов, оказалось во многих отношениях омерзительным, в некоторых отношениях не менее, а то и более омерзительным, чем многое в коммунистическом порядке; во многих отношениях новое стало регрессом по отношению к старому. Но это не значит, что старое заслуживало спасения и борьбы за него. Чем лучше разлагающийся коммунизм результатов его разложения? То-то. Тем более, что вторые суть следствие первого.
Старый порядок свергают (или дают ему упасть) в надежде, а порой в уверенности, что удастся создать новый и прекрасный (более или менее) мир. Действительность, однако, такова: реализуется то, что имеет больше всего шансов реализоваться в соответствии с логикой развития данной системы (социальной природы ее и ее системообразующего элемента, т.е. господствующих групп), в зависимости от качества наличного человеческого материала и международных условий. Я особо подчеркиваю фактор логики развития системы.
Кстати, думаю, Зиновьев в "Гибели..." противоречит себе, когда говорит, что система - это всего лишь абстракция - это там, где он пишет, что победа Запада над Советским Союзом не была победой капитализма над коммунизмом, "холодная война" была войной конкретных народов и стран, а не абстрактных систем". Оставляя в стороне утверждение самого же Зиновьева, что Советский Союз противостоял единой надстрановой западной системе (надстрановая система и есть капитализм), отмечу, что невозможно отделить страну и народ от социальной системы, в которой они живут. СССР был устроен на основе иных социально-экономических принципов, чем Запад, - на некапиталистических, антикапиталистических, и поэтому же сам факт его существования, как совершенно верно отмечает автор "Гибели...", объективно сокращал возможности Запада эксплуатировать мир. На капиталистической основе, добавлю я.
Сам Зиновьев утверждал, и я с ним согласен, что в Отечественной войне победила сталинская система, которая оказалась мощнее гитлеровской. Что же, выходит, победила абстракция? Одна абстракция победила другую? Нет ничего более конкретного, чем социальная система (хотя, разумеется, "система" - это понятие, но не в смысле максвеберовского "идеального типа"), ее конкретность выражается в институтах, структурах (в том числе, повседневной жизни), типах поведения. Да и сами тексты Зиновьева о коммунизме или о западнизме - это тексты о системах определенного и вполне конкретного типа.
Тема "холодной войны" очень интересна и важна, а потому соблазнительно двинуться в этом направлении. Однако по этому вопросу у меня с Зиновьевым почти нет разногласий. Например, для нас обоих "холодная война" - это первая по-настоящему глобальная война и в качестве таковой - мирная ("горячими" были ее локальные проявления). Все это делает "холодную войну" уникальным явлением, реальный анализ которого нам еще предстоит, и чем скорее, тем лучше. У нас еще будет возможность поговорить о "холодной войне" на страницах "Русского исторического журнала" - приближается десятилетие ее формального окончания, а пока что вернемся на социально-историческую "тропу", которая возвращает нас к проблемам перестройки и крушения коммунистического порядка.
V
Вопрос: если некий порядок был массово "предан", если от него отказались, быть может в этом и есть историческая правда и справедливость? Может - поделом? Может - "ступай, отравленная сталь, по назначенью"?
Можно сказать: народ - дурак, сам себе на шею посткоммунистическое ярмо надел, ведь жизнь после крушения для массы населения стала хуже. И действительно так: то, что называют реформами, на самом деле было очередным (третьим или четвертым, в зависимости от угла зрения) в русской истории переделом власти и имущества, сопровождавшимся экспроприацией широких слоев населения, превращением их в андеркласс и т.д. и т.п. Все правильно. Но ведь так же произошло с населением в 20-30-е годы после большевистской революции. Так очень часто происходит после революций - будь то Великая французская или Октябрьская. Как заметил Дж.Оруэлл, революции совершают пролы, но плодами всегда пользуются средний и выше классы, причем в ущерб пролам - обычное дело. За сотню лет до Оруэлла на примере посленаполеоновской Франции это на пальцах показал Токвиль.
Значит ли это, что народ, свергая старый строй, дурак? Нет, не значит. Вообще, почему люди восстают - вопрос сложный, и на него трудно дать какой-либо один, однозначный ответ. И все же, если искать какую-то единую формулу, единый знаменатель, то они просты - надежда. Революциями движет надежда - на лучшее, на справедливость, вера в светлое будущее. Разумеется, эта надежда опирается либо на объективную реальную невозможность жить по-старому, либо на не менее реальную субъективную уверенность, что по-старому жить невозможно - обрыдло. С точки зрения практики это одно и то же, поскольку революции суть взрывы субъектной энергии, непосредственно из системной логики невыводимые, стирающие грань между случайностью и закономерностью, свободой и необходимостью[i].
Значит ли это, что глупость, дурь не играют никакой роли в революциях? Отнюдь нет, еще как играют: теперь мы знаем какую роль в революциях играет глупость и как негодяи ее используют, - так писали Маркс и Энгельс после европейской революции 1848 г. Но это не значит, что поднимаясь против старого порядка или не защищая его, народ совершает глупость или, тем более, предательство. Поэтому возьму на себя смелость и отвечу за народ: советский народ не заслужил осуждения за то, что на рубеже 80-90-х годов не защитил коммунизм. Что защищать? Кого?
Сам Зиновьев пишет, что только самые глупые партработники были искренними приверженцами идеалов коммунизма, основная масса решала проблемы устройства в жизни. (Решала, добавлю я, пока система могла им в этом помочь, вознаградить за службу; как должны себя вести такие практические люди, когда ресурсы их системы исчерпаны? Так, как они себя и повели. Это - предательство? Да здесь просто слово это неуместно: не может быть предательства внутри карьерно-предательской жизненной позиции. Не может.) Так что же, народ должен был дружно броситься защищать этих карьеристов? Уверен, что Зиновьев так думать не может, но по его логике в "Гибели..." получается именно так, ведь отделить, дифференцировать в реальной жизни, в социальной практике революционное прошлое, революцию, идеалы коммунизма и т.п. от тех, кто все это присвоил, от тех, кто на этом делал карьеру, невозможно. Утверждать обратное - это впадать в реакционно-романтический шестидесятнический соблазн восстановления некоего "хорошего", идеального ленинского коммунизма "комиссаров в пыльных шлемах" против "плохого" сталинско-брежневского. И это при том, что на самом деле второй есть результат логического развития первого.
Защита коммунистических основ жизни общества автоматически означала защиту привилегированных слоев, эти основы воплощавших и охранявших. Вот что писал по этому поводу сам Зиновьев в "Желтом доме": "Им (привилегированным слоям советского общества. - А.Ф.) приходится так строить свою жизнь, что они подымаются в верхи уже сформировавшимися носителями и хранителями основ жизни общества. Подавляющее большинство из них привносит в себе карьеризм, лицемерие, цинизм, чванство, осторожность, стремление уклониться от ответственности и риска, тщеславие, стяжательство, нетерпимость, идеологический кретинизм, склонность к интриганству и прочие качества, ставшее теперь притчей во языцех. В среде лиц привилегированных сословий складывается такая ситуация с моральной и психологической точки зрения, по сравнению с которой ситуации, описанные Бальзаком, Мопассаном, Достоевским, Чеховым и другими великими критиками жизни прошлого общества, вызывают умиление. Там еще была возможна литература и нравственное негодование. Здесь же остается одно - выругаться матом и опустить руки. Здесь идет ожесточенная борьба, но не за существование, а за лучшие условия такового, за многочисленные материальные и духовные блага и привилегии, сила соблазна которых неотразима. Не опуститься в народ, подняться над ним как можно выше, занять как можно более высокую позицию, получить как можно больше привилегий - вот стрежень всей социальной жизни привилегированных слоев". Неужели народ должен был защищать этих, карабкающихся по его головам, их ценности и идеологию, обеспечивающие воспроизводство их привилегий и передачу последних их потомству?
Как не так.
Защищать систему. Ту, в качестве практического руководства для жизни в которой сам же Зиновьев предложил спунологию и иванизм-лаптизм, которые, среди прочего, включают следующее: "Ни в коем случае не становись в положение человека, болеющего за интересы своего государства, своего учреждения... Тебе наплевать на интересы учреждения, в котором ты получаешь свою жалкую зарплату, и на интересы дела, которому ты служишь с целью заработать на пропитание. Тем более тебе наплевать на интересы государства (ибо это на практике всегда суть интересы привилегированных лиц твоего государства)".
Подобная стратегия может быть предложена только в таком обществе, где разрыв между верхами и низами, их интересами и целями, необратим и очевиден.
В самом конце "Гибели..." Зиновьев пишет о том, что в начале 90-х в России произошел разрыв поколений, что поколение предателей разрушило механизм преемственности поколений и т.п., что Октябрьская революция, Гражданская война, победа в Отечественной войне, превращение страны в сверхдержаву - все это теперь перестало быть ценностями.
На мой взгляд, налицо смешение причины и следствия. Само разрушение механизма преемственности поколений, произошедшее в брежневское время, породило то, что Зиновьев именует предательством и негодяйством. Если же говорить о том, что Октябрьская революция, Гражданская война, Отечественная война, сверхдержавность СССР для огромной части нашего населения перестали быть чем-то значимым, ценностью, то, во-первых, это произошло не сегодня и не вчера, а началось несколько десятилетий назад. Во-вторых, первопроходцами здесь была именно партийная верхушка, т.е. официальные носители и защитники этих ценностей - сам же Зиновьев заметил в "Светлом будущем": "Цинизм есть реальная идеология господствующих слоев нашего общества", "форма идеологии, практически регулирующая поведение людей" и привилегированных групп. В-третьих, и это главное - именно коммунистический режим своей практикой (включая "идеологическую") в течение всего послевоенного периода объективно компрометировал эти ценности, подрывая веру в них. Одно празднование 100-летия со дня рождения Ленина, породившее массу анекдотов, чего стоило! А разве могли появиться анекдоты о Чапаеве, если бы Гражданская война и ее герои воспринимались всерьез? Когда появились эти анекдоты? При Горбачёве?
Впрочем, зачем далеко ходить. "Зияющие высоты" - блестящее сатирическое (и реалистическое!) изображение советского общества, его истории, его ценностей. Само появление такой работы свидетельствует о далеко зашедшем процессе разложения. О здоровых и молодых обществах или, точнее, по поводу здоровых и молодых обществ такие произведения не сочиняются. Салтыков-Щедрин и Зиновьев приходят в конце систем, в их предвечерье, когда не остается надежды, когда верхи "предали" те идеалы, борьба за осуществление которых объявлена в качестве raîsond'êtreсуществования системы, когда "идет по слову и по крови гнилостное брожение" (Ю.Тынянов). Можно ли представить литературное творчество Зиновьева с его Ибанском, "иванизмом-лаптизмом", с его трагическим мироощущением и многим другим в обществе, где еще не произошел разрыв поколений, где не подорвана вера в коммунистические идеалы и ценности? А позиция "суверенного государства в одном лице" - это что, идейно-поведенческий комплекс, сложившийся как реакция на здоровый неатомизированный и нерепрессивный социум со значительным потенциалом самоуничтожения? "Желтый дом" - это картинки из жизни высокоморального и высокоидейного общества? Ну пусть мне кто-нибудь попробует это доказать, желательно публично. А картины Александра Александровича, которые меня, любителя Босха и Брейгеля, приводят в восторг, это что - фиксация здорового общества, разломы и предательства которого и в котором - лишь впереди, а не позади? Горбачёв - раньше или позже - не мог не появиться в том обществе, которое описал Зиновьев в 70-е годы.
"К моему великому сожалению, я должен признать, - писал Зиновьев в июле 1986 г. в "Вынужденном предисловии" к оконченной в 1982 г. книге "Иди на Голгофу", - что моя бывшая родина не заслуживает никакого морального уважения, что она превратилась в воплощение подлости и пошлости коммунистической тенденции эволюции человечества. В моей дальнейшей литературной и научной деятельности я намерен сделать все зависящее от меня, чтобы изобразить советское общество без всякого снисхождения к неким трудным обстоятельствам его истории. Эти обстоятельства давно исчерпали себя. И привычка этой страны ко всеобщей и всепроникающей подлости стала ее подлинной натурой".
Сильно сказано. Очень сильно. Хочу особо выделить мысль о пошлости и подлости коммунистической тенденции эволюции человечества, ставшей вполне очевидной к моменту прихода Горбачёва, а не после него.
Процитированная мной мысль - не случайность в построениях Зиновьева и с научной, и с этической точек зрения: "Что нужно было, чтобы остановить расползание нашей мерзости (т.е. исторического коммунизма. - А.Ф.) по всему свету?" - ставит вопрос Зиновьев в "Желтом доме". Что не менее важно, сам автор этой блестящей книги увязывает реальную мерзость с идеалами, их осуществлением: "Социальное негодяйство... объективно прет изо всех пор нашего общества... Оно есть закономерный продукт наших идеалов". Не могу не согласиться и аплодирую.
Нельзя не согласиться с Зиновьевым и в том, что антикоммунистическая пропаганда и риторика начала 90-х годов сделали свое дело и наложили свой отпечаток - сильный и негативный - на восприятие многими, прежде всего молодежью, советского прошлого. Однако наложился этот отпечаток на уже подготовленную почву неверия в пропагандировавшиеся историческим коммунизмом, его хозяевами, идеи и ценности. "Пусть живет КПСС на Чернобыльской АЭС" - этот лозунг на транспарантах февральской демонстрации 1990 г. в Москве свидетельствует об отношении к КПСС, сложившемуся к тому времени в обществе. А как иначе можно было относится к организации, историческая суть которой по отношению к населению формулируется так: Объявляем вам, козявки-человеки!
Установлено отныне и навеки
Вплоть до старости и с самого измальства
Все за вас решать намерено начальство.
Ему лучше знать, что кушать вам и пить.
И в каких штанах по улицам ходить.
И какие книжки следует читать.
И про что стихи и оперу писать.
Догадались, кто автор стихов?
Значит, такое вот начальство надо было защищать? Да и как защищать, если по верному замечанию Зиновьева, "начиная с некоторого момента все положительные качества коммунизма оборачиваются против тех, кто его сохраняет и упрочивает".
VI А вот в чем на мой взгляд, согласиться нельзя, так это с тезисом А.А.Зиновьева о том, что хотя уже в советское время у населения существовало низкопоклонство перед Западом, государственная идеология боролась с этим явлением и сдерживала его, но с перестройкой эта "политика" рухнула. Здесь у меня сразу три сомнения-возражения-вопроса, но для начала отмечу, что в "Желтом доме" Зиновьев писал о другом, - о том, что в Советском Союзе "правящая группа оказывает сильнейшее влияние на подвластное общество, сея в нем психологию и мораль мафиозного, гангстерского типа. Одним людям это дает образцы для подражания, в душах других вызывает тоску и уныние, в-третьих - злобу и цинизм". Вот так.
Во-первых, если низкопоклонство перед Западом было уже в советское время, да такое, что с ним приходилось бороться на государственном уровне, то перед нами явно нездоровое с коммунистическо-системной точки зрения общество, в котором идут массовые антисистемные процессы. Возникает вопрос о причинах этих процессов, и причины эти должны быть найдены в самой системе.
Во-вторых, что мы конкретно имеем в виду под "низкопоклонством перед всем западным"? Перед чем - западным? Перед вещами, музыкой, модой и т.д. и т.п., т.е. перед товарами массового потребления? А что же, коммунистическая система не смогла обеспечить население товарами массового потребления в необходимом количестве и необходимого качества? Не смогла. Почему? Потому что была ориентирована, направлена на другое, задумана иначе, не рассчитана на обеспечение массового потребления. И в то же время эта система была массовым обществом. Налицо одно из противоречий советского социума - массовое общество без массового потребления. Советская система, как заметил А.А.Семёнов, умела "делать штучный товар, концентрироваться на определенной задаче, заставлять мозги работать на себя. Но как только доходило до дела, где решающим звеном становился средний человек, то ничего не получалось. Советский Союз впервые сломал зубы на массовой продукции - персональных компьютерах, автомобилях для каждого. Этот перечень можно продолжать".
Прямо по И.Губерману:
Скука. Зависть. Одиночество.
Липкость вялого растления.
Потребительское общество
Без продуктов потребления.
И это при том, что в принятой на XXI съезде (октябрь 1961 г.) КПСС программе черным по белому было написано: "Высшая цель партии - построить коммунистическое общество, на знамени которого начертано: "от каждого по способностям, каждому - по потребностям". Но характер потребности каждого и всех советская система, система исторического коммунизма удовлетворить не могла.
Бесспорно, в 1960 г. большая часть населения страны жила несколько лучше, чем в 1950, в 1970 - лучше, чем в 1960, а в 1980 - чем в 1970, но 1980 г. все и кончилось, потом поехали в противоположном направлении, что еще более подрывало веру в строй и его ценности. Но сейчас не об этом. Тридцатилетие (1945/50-1975/80) несомненного роста, вполне реального улучшения массового благосостояния была таковым не только для советских людей, но и для значительной части мирового населения. То был период подъема мировой экономики, "повышательная волна" кондратьевского цикла, на которой вместе со многими другими, включая страны Азии и Африки, исторический коммунизм и взлетел. В 1968/75 начался отлив, но СССР, в отличие от многих других стран, удержался на гребне волны благодаря скачку цен на нефть начала 70-х и разным фокусам ОПЕК. Ну а в начале 80-х пришла расплата.
Тем не менее, в течение 30 лет советские руководители могли говорить о том, что мы движемся вперед (хотя темпы роста производства от пятилетки к пятилетке снижались). Правда, движение вперед по линии "каждому по потребностям" было объективно очень медленным. Постепенное расширение контактов с Западом (которое шло с элиты, распределяясь с нее на нижние этажи социальной пирамиды, сверху вниз - отметим это и вернемся к этому позже), знакомство с жизнью и бытом "загнивающего капитализма", демонстрационный эффект - все это многократно усиливало субъективно-массовое восприятие отставания, порождало недовольство и, самое главное, такие потребности, которые "система работ" (воспользуемся термином Маркса) исторического коммунизма удовлетворить не могла. Это, в свою очередь, не могло не породить большего или меньшего восхищения материальной стороной западной жизни, "...все иностранное ибанцы тоже любят. Во-первых, потому, что оно дороже и достать его труднее. Доставать-то приходится из-под полы втридорога, во-вторых, в иностранном сам себя чувствуешь чуть-чуть иностранцем и чуть-чуть за границей. Заветная мечта ибанца - что бы его приняли за иностранца. И тогда, кто знает, может без очереди пропустят, может не заберут, может номер в гостинице дадут без брони высших органов власти и без протекции уборщицы. А еще более главным образом для того хочется ибанцу быть как иностранец, чтобы прочие ибанцы подумали про него: глядите-ка, вон иностранец идет, сволочь!" ("Зияющие высоты"). Вот такая, понимаешь, Haβliebe, ненависть-любовь, любовь-восторг к западной системе материального производства и потребления.
Но разве не эти критерии - производство, производительность труда и уровень потребления - официальная идеология и пропаганда фиксировали как главные, по которым и шло соревнование с капитализмом? Эти. За то и спрос. И получилось, в соответствии с этим спросом, что гнилушка-капитализм лучше справляется с реализацией одной из центральных задач Программы КПСС, чем сама КПСС (отсюда анекдот, в котором Никсон говорит Брежневу: "А если хорошо заплатите, то мы вам и коммунизм построим"), и чем дальше, тем яснее это становилось все большей части населения и, что еще важнее, его городским сегментам, т.е. наиболее активным и информированным. В конце 70-х - начале 80-х годов все стало ясно и очевидно до боли - в этом, сравнительно-субъективном смысле именно тогда коммунизм испустил дух; годом раньше советские войска вошли в Афганистан, двумя годами позже начнется "стахановская трехлетка" смертей престарелых вождей: три года - три трупа.
Так что же тогда такое "низкопоклонство перед западным", о котором говорит Зиновьев? На деле выходит, что это нормальная и закономерная тяга к тому, что обещано властью и что она обеспечить населению (но не себе) не может, да и не хочет. Это логически и социологически вполне объяснимое восхищение не просто тем, что люди живут лучше, а тем, что люди живут лучше по показателям, провозглашенным в качестве критериев и целей собственной властью, тем, ради чего гробятся, платя если не жизнями, то здоровьем.
А раз плóчено - обеспечь. Ах, не можешь... А себе, значит, сука, можешь?
И действительно, власть, господствующие группы, себя, свой уровень жизни обеспечивали на основе провозглашенных им критериев и целей. "Они и так уже при коммунизме живут, что им о народе думать", - эту фразу о советской верхушке я часто слышал в детстве во дворе от мужиков, беседовавших "за жизнь". Более того, это обеспечение шло главным образом и все больше и больше с Запада и за счет него - импортные шмотки, ширпотреб, бытовая техника, мелочевка. В послевоенное десятилетие - главным образом из Германии, затем - из США; правда и населению кое-что перепадало (читай "Трофейное" Бродского), однако масштабы "чемодании" (В.Высоцкий) простого люда конечно же несопоставимы с таковой "элиты". Цитирую (по памяти) "Зияющие высоты": стремление не жить по законам собственного общества (т.е. ездить за рубеж, удовлетворять там или посредством закрыто-распределяемого импорта свои материальные потребности и не только материальные) есть главное стремление привилегированных групп коммунистического общества. Примеры? Сколько угодно. Так, по воспоминаниям представителей обслуживающей "интеллектухи" Андропова, у него была очень большая коллекция джазовой музыки, которая официально, мягко говоря, не одобрялась: вспомним лозунг "сегодня он танцует джаз, а завтра Родину продаст" или хрущевское "джаст - музыка пидирасов". Вспомним любовь Сталина к вестернам, других вождей - к порнофильмам в частности и подобного рода продукции вообще. Своими глазами в 1970-1980-х годах видел календари и календарики с обнаженными девицами, печатавшиеся специально для партэлиты: на одной стороне ню, а на другой календарь с "красными датами" 7 и 8 ноября, 1, 2 и 9 мая. Примеры можно множить. А быт! И здесь мы подходим, пожалуй, к самому главному.
В-третьих, с учетом сказанного, "борьба государственной идеологии с низкопоклонством перед всем западным" это штука насквозь лживая и фальшивая, поскольку главными низкопоклонниками в шмоточно-развлекательно-потребностном плане выступали именно те, чьи интересы выражала и представляла "государственная идеология", борющаяся с низкопоклонством (населения) перед западным. Ясно, что такая "борьба" не просто не могла быть эффективной, но была контрпродуктивна, особенно в обществе, где (цитирую "Зияющие высоты") "властям в глубине души никто не верит". Но дело даже не только и не столько в этом, а в том, что в подобном контексте такая "борьба" - это объективно и по своей главной функции, прежде всего не "идеологическое упражнение", а комплекс мер, не позволяющий населению иметь такие материальные блага и уровень жизни, который обеспечивают себе - на западной основе - верхи. Это стремление обеспечить свое отличие от народа, выделенность из него. Таким образом, вся ситуация с "низкопоклонством", хотя и сохраняет некий "идеологический" аспект, перемещается в сферу распределения, социального неравенства и обеспечения последнего путем недопущения населения к "западным благам" будь-то в форме ограничения загранпоездок, ранжированно-фильтруемого допуска к распределению загрантоваров (от "шмоток с лейблами" до закрытых кинопросмотров) и антизападной пропаганды, обличения "западного образа жизни" ("их нравы").
"Западнизация" ("обуржуазивание") образа жизни советских верхов началось не при Горбачёве и не при Брежневе, все это имело место при Хрущеве и Сталине (достаточно почитать воспоминания "государственных деятелей" и представителей "советской интеллигенции" той поры или, например, "Дневник" и самую позднюю прозу Ю.Нагибина), начиналось при Ленине, хотя, конечно же, системные черты стало обретать после 1945 г. (когда барахло из Германии везли вагонами, машинами, вплоть до того, что, по рассказам отца, иные военачальники в "своих владениях" ставили шлагбаум, чтобы останавливать и шмонать-присваивать то, что везли возвращавшиеся званием и чином пониже - по Брейгелю-старшему: "Большие рабы пожирают малых"), а обрело в 50-60-е годы.
Система, фиксирующая социальные различия (различия между слоями, верхами и низами) по степени доступа к благам и потребностям, которые нельзя или почти нельзя создать и обеспечить на основе имманентной ей системы работ и возможно лишь "импортировать", обречена - обречена рано или поздно на поражение от системы-экспортера. Как говорил Тацит, первыми поражение в бою терпят глаза. Потом - все остальное. В системе-импортере "низкопоклонство" перед образом жизни системы-экспортера становится системной характеристикой, и с определенного момента - мощнейшим психологическим оружием "экспортера" (в нашем контексте - Запада). При этом, однако, следует помнить, что вся эта ситуация есть следствие, вытекающее из социальной природы коммунизма, его власти, специфики господствующих групп и имманентных им способов самоорганизации и саморанжирования, фиксации слоев-уровней на основе качества и количества потребления (иначе в обществе без частной собственности быть не может).
Поэтому, если рассуждать в терминах предательства, то приходится констатировать: сначала система в лице ее системообразующего элемента предала народ, население, а затем он ответил ей тем же:"Как царь с нами, так и мы с царем". В 1976 г. "Зияющими высотами" Зиновьев по сути вынес приговор коммунизму. Когда пятнадцать лет спустя народ позволил этому приговору осуществиться, помог упасть тому строю, про власть которого Зиновьев писал, что она "в силу социальных законов присваивает ум и волю общества" (кому понравится?), а еще через два не дернулся чтобы помочь этот приговор отменить, Зиновьев обвинил народ в предательстве. Сверхкомплексная логика? В "Желтом доме" сказано, что "наша система в принципе есть жизнь на грани краха". Но это значит, что крах может наступить в любой момент ("Вдоль дороги все не так, а в конце подавно". - В.Высоцкий), его возможность - системная черта данного социума. Но тогда при чем здесь предательство? Молодому Ленину приписывают фразу, которой он (якобы, а может и вправду) ответил на слова жандарма: "Что вы бунтуете, молодой человек?! Перед вами стена". "Стена, да гнилая, ткни - и рассыпется", - ответил Ульянов. Россия на рубеже XIX-XX вв. была гнилой стеной. Коммунизм в 70-80-е - тоже.
Сама КПСС в 60-80 гг., если рассуждать в предложенных в "Гибели..." параметрах, по сути предала, выхолостила и скомпрометировала свои официальные цели и идеалы, сделала их, саму себя и коммунистический режим предметом насмешек и анекдотов: "Никто сейчас столько не делает для дискредитации коммунизма, как само наше высшее руководство и официальные власти" (это - из "Светлого будущего"). На защиту этой власти, этого режима должен был стать народ? Ну, если только народ - законченный идиот. Это - во-первых. Во-вторых, какой такой народ? "Никаких народных масс, в строгом смысле слова, нет. Есть низшие слои общества, уже не играющие решающей роли в деловой жизни страны. Огромное число чиновников само входит в массу населения". Это - из зиновьевского "горбачевизма", не откуда-нибудь. В-третьих, население предало коммунистические идеалы? Это какие идеалы - те, о воплощении которых Зиновьев в "Зияющих высотах" ("Последнее пророчество") написал: Все так и будет, господа.
Мечта в реальность воплотится.
И благодать та будет длится
Во все грядущие года.
Но я о райской ... той,
Сказать по-честному, не сохну,
Я даже рад, что скоро сдохну,
Не встретясь наяву с мечтой.
Хороши идеалы, если лучше сдохнуть, чем дожить до их реализации. Значит, отказ от них - предательство?
А вот еще, из моих любимых стихов Зиновьева:
Ушел в забвенье Чингачгук.
И кожаный Чулок.
И Д'Артаньян. Упал из рук
Поломанный клинок.
Атос, Портос и Арамис.
Их больше не ищи.
Не вспыхнут в памяти на миг Заветные плащи.
В ничто ушел король Ричард
Второй Плантагенет.
Айвенго и Квентин Дорвард.
И этих тоже нет.
А кто остался тут со мной?
Кем ныне окружен?
Мечтой-фантазией какой
Мой разум загружен?
Овцу спасающий чабан?
Искатель, где руда?
Летящий в космосе чурбан?
Ударник измтруда?
Частицу ищущий малец?
Находчивый шпион?
Забивший шайбу молодец?
Неужто это - он?
Увы, замены нету ей.
Пропала сказка та.
Они ушли. В душе моей Осталась пустота.
Можно ли (как?) предать систему, порождающую пустоту в душе, опустошающую душу, порождающую фальшь?
Думаю, исторически последним случаем единения, ощущения чувства единства и общности между различными слоями советского общества, включая верхи и низы, был полет Гагарина. Узнав о нем, толпы людей двинули на Красную площадь, их не надо было звать, они пошли туда, где сидит Власть, с которой они хотели разделить радость. Пожалуй, еще несколько лет - до середины 60-х была некая инерция, а потом, еще до чехословацких событий (ну а после них - очевидно) социальная фальшь, призванная скрыть взаимообособление верхов и низов, стала вполне различимой, ощутимой. Даже я почувствовал эту фальшь, это изменение, отразившееся и на страницах любимых и регулярно читаемых журналов - "Техника - молодежи", "Вокруг света", "Знание - сила": все хорошо, да что-то нехорошо - искренность оптимизма, как я это понимаю сейчас, исчезла. Я говорю "даже", поскольку был обычным советским ребенком, гордым успехами своей страны (Победа, космос, хоккей) и занятый уроками, футбол-хоккеем и книжками. Мне все, или почти все, нравилось в жизни. Кое-чего я, правда, не понимал - например, за что в очередной раз исключили из партии отца, про которого я знал - он человек справедливый, коммунист, уверенный в правоте этого строя и достижимости его целей, особенно после того, как кончилось "Ёськино время" и осталось только повыкорчевывать "культят" (ах, как наивен был этот человек, бумагу о снятии последнего партийного выговора с которого нам принесли аккурат в момент, когда мы вернулись с кладбища, где похоронили отца; спасибо КПСС - "ныне отпущаеши"). Однако в целом для меня в моем детстве, каждый день которого начинался с "На зарядку становись!" и "Пионерской зорьки" по радио, все было хорошо и правильно.
Это потом, пять-шесть лет спустя, будучи студентом университета, я пойму все или почти все - про неравенство, про верхи и низы, лживость идеологии и пропаганды, и про многое другое. В середине 60-х годов я этого не понимал, но то, что в моих любимых журналах появились фальшивые ноты в изображении картин будущего, натужный оптимизм, тень обмана, я почувствовал очень хорошо. "Ненадежность обещаний властей становится привычной формой государственной жизни. Властям в глубине души никто не верит". Так говорится в "Зияющих высотах" о времени на стыке правлений Хрущёва (Хряка) и Брежнева. Все правильно.
Зиновьев говорит, что советский народ остался пассивным, безучастно смотрел, как разрушают коммунистический строй, по сути - обвиняет его в этом. Помимо того, о чем уже сказано выше, должен отметить: народ большей частью вообще пассивен ("народ безмолвствовал"), он живет своей бытовой повседневной жизнью, именно она занимает его главным образом и в принципе я не могу сказать, что это не нормально. Это так даже в годы потрясений. Вспомним строки из "Войны и мира": "Жизнь между тем, настоящая жизнь людей с своими существенными интересами здоровья, болезни, труда, отдыха, с своими интересами мысли, науки, поэзии, музыки, любви, дружбы, ненависти, страстей шла, как и всегда, независимо и вне политической близости или вражды с Наполеоном Бонапартом, и вне всех возможных преобразований (выделено мной. - А.Ф.)".
Но зачем так далеко ходить - ко Льву Толстому? Обратимся к Александру Зиновьеву: "Большинство членов массы пассивно. И они приходят в движение, возбуждаются к действию небольшой группой активистов. Наличие таких активистов есть элемент социальной структуры масс". Это - из "Желтого дома". Если учесть, что советская система отстраняла, как отмечает Зиновьев, массы населения от активной социальной и политической жизни, что ее активное начало отчуждено власти и властью (с этим вступает в противоречие тенденция системы к пассивному включению во власть все более широких сегментов населения), т.е. лишала их возможности выступать в качестве субъекта, то стоит ли удивляться, что исход событий августа-91 и октября-93 решило ничтожное меньшинство? Ни в Коммунистической Системе, ни в Русской Системе, исторической структурой которой является коммунистический строй, иначе и быть не могло.
Вне и помимо всех возможных преобразований основная масса людей живет "настоящей", "медленной" жизнью. Так было в октябре 1917 г. в Петрограде, когда в течение двух недель ползучего большевистского переворота люди продолжали ходить в магазины, кафе, синематограф, просто лузгать семечки - бóльшая часть осталась в стороне от происходящих событий. Примерно то же происходило 19-21 августа 1991 г.: хотя вокруг Белого дома собралась огромная антигэкачепистская толпа, в процентном отношении к населению Москвы это было ничтожно мало. Правда этого хватило, чтобы парализовать "семерку" и иже с ними, ну а 3-4 октября 1993 г. на Белый дом хватило четырех танков (и спасибо "Альфе", не допустившей кровопролития). Во всех случаях для решения успеха дела хватило очень малых сил.
О чем это говорит? Именно о том, что основная масса, как правило, безучастна к великим, широкомасштабным историческим событиям. Это - правило, регулярность жизни. Хорошо это или плохо - другой вопрос, по-видимому, когда - как. Ясно, однако, что чем более коррумпирована верхушка, чем больше она дискредитирована в глазах населения, тем меньше последнее ассоциирует себя с ней и ее ценностями (расцвет в 60-70-х годах анекдота как жанра, помимо прочего, профанирующего официальные ценности, свидетельствует не только о большей свободе, наступившей после окончания ранней - брутально-народной фазы комстроя, но и об определенной эволюции этого строя в целом), тем в меньшей степени это население готово защищать свой строй и его хозяев. А то еще и двери с окнами в подожженном доме заколотят, подобно Архипу из пушкинского "Дубровского" с его: "Как не так!".
Что должно было заставить население защищать коммунистов? От кого? От "преступного режима"? Но, во-первых, "преступный режим" - это метафора, а не юридическое понятие. В соответствии с каким правом можно судить режим? Его собственным? Нет. Международным? Нет. Нацистский режим, НСДАП, в Нюрнберге формально судили по естественному праву, а по сути - по праву силы, по праву победителей. Справедливость и право не всегда совпадают.
Это одна сторона дела. Есть и другая: "преступный режим" - с чьей точки зрения? С точки зрения каких классов и групп?
С точки зрения общечеловеческой? Что такое общечеловеческая точка зрения?
С точки зрения народа? Что такое народ? Как "читать" и определять оценки народа? К тому же, в 30-е годы одна часть народа мордовала-мочила другую часть народа. Тупик.
Ладно, допустим, договорились, что "преступный режим", "преступная власть" - это такая, которая ведет себя как завоеватель по отношению к собственному народу, выводит себя из-под действия закона, ставит себя над ним. Однако с этой точки зрения, все структуры власти в России, будь то самодержавие или коммунизм, а особенно режимы Ивана Грозного, Алексея Михайловича, Петра I, Екатерины II, Сталина будут преступными и "антинародными". Причем наиболее жестокими и антинародными будут как раз наиболее народные по происхождению режимы, например, сталинский (по крайней мере, до 1939 г.). И это вполне понятно: жалость к народу - это скорее у бар, внутри самой народной массы такое отношение друг к дружке - это едва ли (читай Лескова, Успенского, Писемского и работы, посвященные внутридеревенской, внутриобщинной эксплуатации).
Чем ельцинский режим преступнее, например, сталинского? Доказательства на стол. А заодно и критерии доказательства, сравнения и т.д.
Власть в России всегда была "преступна" и "внезаконна" в том смысле, что всегда находилась главным образом над законом, всегда в большей или меньшей степени относилась к народу как к популяции. Возникновение всех исторических структур Русской Власти, будь то Московское самодержавие (Иван Грозный, опричнина), Петербургское самодержавие (Петр I, гвардия) или исторический коммунизм (Ленин, Сталин - ЧК-ГПУ-ОГПУ-НКВД) происходило в виде завоевания собственной страны как чужой, с разделением (вплоть до территориального - земщина и опричнина) страны на "своих" и "чужих", с переносом столицы (Иван IV лишь по стечению обстоятельств не переселился в Вологду, впрочем, у него была Александрова слобода), с созданием чрезвычайных надобщественных органов власти, начинавших (с помощью населения) перемолот собственного общества, что влекло многомиллионные демографические потери и разрушение хозяйства (1570-1590-е, 1700-1730-е, 1920-1930-е годы). А как иначе может быть в обществе, где вещественная субстанция есть постоянный дефицит - на всех, включая господствующие группы, ее не хватает; где "частной" собственности в строгом смысле слова по сути нет, а "государственная" слита с властью, обусловлена ею и даже будучи приватизированной во многом сохраняет функциональные, привластные качества, так и оставаясь скорее приватизированной, чем частной (только когда власть ослаблена и борется за продление существования, "приватизированное" становится частным, в строгом смысле слова, как в 1861-1917 гг.)?
"Преступный режим" - шаткая, на мой взгляд, основа для аргументации в области социально-исторической теории, тем более, если речь идет о России, т.е. о стране, где право никогда не было ценностью, где о законе говорят: "Закон, что дышло".
Не менее уязвимыми представляются мне и рассуждения Зиновьева об участи населения, народа в антикоммунистической революции (или контрреволюции) как о проявлении глупости, недальновидности. Действительно, режим победителей выпотрошил их экономически (это правда), запустил механизм депопуляции (это тоже правда; при этом, однако, нужно помнить, что в конце 70-х годов СССР уже занимал 77-е место в мире по уровню жизни), обманул (тоже правда) И что? Советская власть обманывала 74 года. Кстати, сам Зиновьев в работах 80-х годов описывает и объясняет этот обман: " Наш народ вверяет свою судьбу высшему руководству не потому, что верит ему и любит его, - он не верит ни одному его слову и ненавидит его, - а потому, что в силу исторически сложившихся социальных условий своего существования отчуждать свое активное начало тому, кто сумеет его захватить".
Стоит ли удивляться тому, что как только хватка захватчика слабеет, недоверие прорывается неверием во все, что связано со строем и его хозяевами, а ненависть принимает крайние формы (впрочем, как правило, пар выходит быстро). Так что же удивляться тому, как в массе своей повел себя советский народ в 1991 и 1993 гг.? Как еще он мог относиться к сытым и циничным врунам и их строю?
Вот мы и вернулись, сделав круг, к проблеме "предательства, совершенного верхушкой", Горбачёвым. Но вот ведь какое дело. Предательство в политике, которая, по определению, штука не очень чистая - вопрос очень скользкий и, так сказать, тавтологичный. Горбачёв предал свою партию? А сколько раз Ленин предавал свою партию, лепя из нее то, что нужно было ему, отрекаясь от бывших сотрудников и своих же идей? Так, летом и осенью 1917 г., он вступил в союз с межрайонцами Троцкого и "левыми коммунистами" Бухарина, чтобы "перевесить" колеблющихся большевиков и пойти на вооруженное восстание. Ленин в своей партии несколько раз устраивал "предательские перевороты", и все они удавались, за исключением последнего. Его смертельно больной вождь пытался организовать в канун XII съезда, предложив резко увеличить число членов ЦК и "растворив" таким образом, стремившихся освободиться от его хватки соратников в рабочей среде, которой можно было бы манипулировать. Нечто подобное с аналогичной целью организует Сталин в 1952 г. У Ленина, однако, не вышло, и попытка оказалась "последней охотой вожака" - "Акела промахнулся". Впрочем, и успех Сталина был относительным: через считанные месяцы Сталин скончается, а соратники вернут ситуацию "на круги своя".
А ситуация с Брестским договором? Не предательство ли это большевиками и "восставшим народом" германской революции, германского пролетариата, смотревшего на российский пролетариат и российских большевиков как на "надежду и опору"? Я уже не говорю про пакт 1939 г. с Гитлером. В конце 30-х советские руководители фактически сдадут гитлеровцам немецких коммунистов. Понятно, в интересах СССР, народа, коммунизма, светлого будущего. Суть от этого не меняется.
Кто-то скажет: так это все тактические шаги ради стратегической цели. Очень хорошо, Но и тактические шаги могут быть предательскими. Другое дело, что Ленин и Сталин выиграли, а Горбачёв - проиграл, ему "предательские" тактические шаги не помогли. Ну что ж поделаешь - эпоха, масштаб личности, харизма разные. Вопреки мнению Козьмы Пруткова, вред или польза действия все же обусловливаются и совокупностью обстоятельств. Еще как. Эти обстоятельства размягчения, распада режима и позволили Горбачёву "занять трон", но они же не позволили ему спасти коммунизм: продукт распада не может остановить распад, следствие не может устранить причину.
А насчет предательства в политике, критика политики и политиков с моральной точки зрения - едва ли это серьезный подход: можно ли критиковать "работниц" борделя с позиций сохранения девственности? К тому же морализирующая критика - оружие исходно слабое, неслучайно Маркс, активный противник подобной критики, говорил, что мораль есть состояние бездеятельной активности того, у кого отняли силу. Это не призыв к аморализму, а предложение находить и использовать такие позиции и формы критики, которые адекватны природе критикуемого (анализируемого) объекта к ситуации.
Далее. Любые эмоции, особенно негативные, искажают восприятие реальности. Что еще хуже, они создают эмоциональное же впечатление ясности картины и, следовательно, делают ненужным ее дальнейший анализ: все ясно - предательство. На мой взгляд, это слишком просто, чтобы быть истиной. Истины вообще-то по определению должны быть просты. Но не слишком просты, не эмоционально просты. Кстати, у Зиновьева есть намного более сильная, интересная и эвристически плодотворная характеристика деятельности Горбачёва в "Горбачевизме": "Горбачевизм есть стремление заурядных, но тщеславных партийных чиновников перехитрить не только людей, но и объективные законы человеческого общества". Это определение, на мой взгляд, вообще плодотворно для анализа многих явлений финальных стадий социальных систем. Во многом оно подходит для "керенщины". Кстати, Горбачёв чем-то напоминает Керенского, который тоже был юрист, краснобай и тоже профукал страну большевикам. Конечно же, у Керенского образование было получше, да и русским языком он владел неплохо. Но это уже приметы эпох, точнее - их различия. Определение перестройки через предательство определенного лица или отдельных лиц, к сожалению, сильно напоминает стремление советских партийных историков заярлычить 30-40-е годы как период "культа личности" Сталина и к этому фактору свести все проблемы, а по сути - закамуфлировать, скрыть массовые средне- и долгосрочные процессы, переплавить все в некую персону: "То злодей был виноват, что б ему поганцу в ад" (фраза, которую говорит Хрущёв о Сталине в стихотворении, распространявшемся якобы спонтанно, а на самом деле КГБ после снятия первосека в октябре 1964 г.).
Вот такой театр исторической драмы и комедии. Как говаривал Станиславский: "Не верю!" И я не верю. А одним из тех, кто научил меня таким интерпретациям не верить, был Зиновьев. "Сказать о Сталине, что он допустил множество ошибок и даже преступлений (выделено мной. - А.Ф.) - значит либо ничего не сказать по существу, либо сказать нечто совершенно абсурдное". И далее: "Правильное понимание сталинизма целиком и полностью зависит от правильного (научного) понимания сущности коммунистического общества, рожденного в сталинские годы, причем благодаря усилиям миллионов людей во главе со сталинистами и Сталиным".
Так сильно и по-зиновьевски ясно говорится в "Горбачевизме". Странным образом в анализе перестройки Зиновьев в какой-то момент "сорвался" на объяснения именно такого рода, которые критиковал за применение к сталинизму и Сталину. Почему - отдельная проблема, на анализ которой здесь нет места. Значительно важнее, на мой взгляд, попытаться взглянуть на "перестройку", "горбачевизм" под тем углом зрения, который Зиновьев определил как научное понимание коммунистического общества - от сталинских времен до горбачевских. На пути к этой попытке мы выходим на две более общие, интересные и очень серьезные проблемы: во-первых, участие народа в революциях, причины революций и причины участия народа в них; во-вторых, русские смуты/революции.
VII
Это действительно очень сложные проблемы. То, что в социальных революциях огромную роль играют низы, - это факт. Без их участия речь может идти лишь о верхушечных, дворцовых переворотах, "политических революциях" (это хорошо понимали, например, теоретики кадетов, отвергавшие социальную революцию и принимавшие революцию политическую, которую они связывали прежде всего с реформами).
В то же время, движение низов, которое не сопровождается и которому, что еще важнее, не предшествует борьба, сдвиги, изменения вверху, остается на уровне бунта, мятежа, самое большее - восстания. Настоящие социальные революции начинаются с брожения на верху, с борьбы в верхах за то, кто и как оседлает процесс перемен. Вот как описывает типичные ситуации системных кризисов и кануна социальных революций И.Валлерстайн: "Причина неточности предсказаний (кризиса капитализма в последние 150 лет. - А.Ф.) заключается в том, что они основывались на анализе того, что делают низшие классы, тогда как истинной причиной крушения порядка в исторических системах является упадок духа защитников этого порядка. Когда... приближается стадия крушения порядка и становится очевидным, что возникает новая историческая система или системы, вот тогда и только тогда начинается настоящая борьба. Когда изменения (истинно фундаментальные изменения) неизбежны, тогда все, или почти все, хватаются за них, и это очень опасный момент. Крушение порядка становится одновременно крушением идеологии. Когда каждый говорит на языке изменений, трудно отделить благородных овец от паршивых коз, приверженцев старых привилегий - от оппонентов, герольдов большей эгалитарности от сторонников меньшей эгалитарности"[i].
Хочу сразу же обратить внимание на правильность установления Валлерстайном причинной связи: приближающееся крушение - стремление монополизировать изменения - крушение идеологии (а не наоборот). Валлерстайн представил реальную схему-картину революций и смут: борьба всех против всех за билет в будущее, который по определению "one-wayticket", за место под солнцем, за идеалы, за жизнь. В таком контексте действие всех сил так или иначе направлено против уходящего строя (ни "белые", ни "путчисты-91" не стремились к реставрации "старого порядка"; в истории - прав Людовик XVIII - нельзя реставрировать прошлое, содержание, в лучшем случае - форму). Похожую картину смуты конца XVI - начала XVII в. - главного, наряду с опричниной, элемента Великой Самодержавной революции (1517/65-1649) - рисуют В.О.Ключевский и С.Ф.Платонов. Как заметил Ключевский, в Смуте "последовательно выступают все классы русского общества, и выступают в том самом порядке, в каком они лежали в тогдашнем составе русского общества, как были размещены на социальной лестнице. На вершинах этой лестницы стояло боярство, оно и начало Смуту"[ii]. Отсюда - три этапа смуты, как социально-политической революции. Платонов тоже выделял три схожих этапа: династический, связанный с боярством; (обще)социальный, связанный с выступлениями дворянства, казачества, крестьянства; национально-религиозный, связанный с борьбой, прежде всего, против поляков.
Не только смуту в России начала XVII в., но также смуты начала XX в. и 80-х годов начинало "боярство". Так, некоторые историки началом революционных событий, приведших к октябрьскому перевороту, установлению большевистской диктатуры и Гражданской войне, считают событие, произошедшее 1 ноября 1916 г. - знаменитую речь П.Милюкова "Глупость или измена?" с последующей подготовкой дворцового переворота. Смута, начавшаяся в 80-е годы, тоже стартовала в форме нескольких "дворцовых" или "боярских" переворотов (андроповского, горбачевского), переросших постепенно в смуту (революцию - антикоммунистическую, в конечном счете, но, естественно, вовсе не буржуазную - в России вообще не было, да и не могло быть буржуазных революций, но это отдельный вопрос).
Правда, в отличие от двух предыдущих смут, в последней, нынешней, верхи и средние слои удержали ситуацию и не допустили перерастания смуты в гражданскую войну, последняя приняла "холодную" форму, хотя распада империи, превращения новых границ в полупрозрачные (особенно по всей южной линии), а не в limes, резкого ослабления власти и экономики избежать не удалось. А вот "горячей гражданки" удалось избежать. Конечно, дело здесь не только и даже не столько в социальном мастерстве верхов, сколько в эпохе. Во-первых, как заметил Э.Хобсбоум, в отличие от большей части XX в., в его конце, чтобы победить, революция должна быть городской. Ситуация в городах во время перестройки и постперстройки контролировалась. Во-вторых, необходимо отметить огромную роль ранее незначительного фактора - значение электронных средств информации, контроля над ними, манипуляции ими, создание виртуальной реальности и использования ее в качестве оружия. Кто-то назвал события 1968 г. в Западной Европе и США первой постиндустриальной революцией, и отчасти это так, но только отчасти, по интенции. По-видимому первой, по-настоящему постиндустриальной - информационной - социально-политической революцией была, как это ни парадоксально, русская антикоммунистическая, 1989-1999 гг. (от телетрансляции I съезда народных депутатов СССР до передачи власти Ельциным Путину).
Когда-то Оруэлл заметил, что если бы не футбол, не радио и не пабы, то Англии в 30-е годы не миновать бы революции. Перефразируя "святого Георгия" правых, можно сказать: если бы не ТВ с его политическим спектаклями и образами друзей и врагов "демократии и реформ", с его "Санта-Барбарами", "Просто Мариями" и прочей мутью - Россия могла бы угодить в самую что ни на есть горячую гражданскую войну, и третья смута в этом отношении оказалась бы похожа на первую и вторую.
Вообще, говоря о русских смутах, нужно отметить определенное типологическое сходство результатов первой и третьей смут. Это, на мой взгляд, проливает дополнительный свет на гибель русского коммунизма, позволяет взглянуть на нее в рамках и с позиций долгосрочных тенденций развития России (Русской Системы), поместить сам коммунизм в контекст русской истории в целом - "bigstructures, largeprocesses, hugecomparisons", что, помимо прочего, позволяет увидеть его в динамике, долгосрочной исторической динамике, как динамику, а не как сумму, череду статичных картин.
Чем была, чем и как закончилась первая русская смута? Замечательный дореволюционный историк А.Е.Пресняков писал, что "с социальной точки зрения Смута была схваткой казачества, крестьянства владельческих земель, холопов и низшей прослойки дворянства, с одной стороны, и среднего дворянства, средних служилых людей, купечества, - с другой. Эти последние были организованы в земства. Разрушение самодержавной системы в результате социальных конфликтов и вмешательства иностранцев грозило им утратой их социального и экономического положения. Поэтому-то они и выступили за восстановление прежнего властного порядка и общественных низов и смуты; победа над нею государственного порядка была поражением для этих разрядов (социальных низов. - А.Ф.) населения, которые в дальнейшие два века отвечали на давившую их тяготу побегами и бунтами, то местными, то широкими разносившими потрясения, как в эпоху Разиновщины и Пугачевщины.
Так смута завершилась победой средних социальных сил над общественным верхом и низом"[iii].
Ну а кто победил во второй смуте? Низы и низшая часть господствующих групп, т.е. если забыть о "боярстве", - те, кто проиграл в первой смуте, кому не удалось потеснить дворянство с позиций главного защитника страны и занять его место, те о ком в начале XVII в. патриарх Гермоген писал, что они "велят боярским холопам побивать своих бояр... и жены их и вотчины и поместья сулят", и обещают "давати боярство и воеводство и окольничество и дьячество".
Наконец, третья смута - cuibono? Кто слетел, кого опустили, обобрали, словно задавшись целью проиллюстрировать пастернаковское "история не в том, что мы носили, а в том, как нас пускали нагишом"? Слетели самые верхи - коммунистические "бояре" - те, кто персонифицировал империю и державность. Опустили огромную часть населения - низы, нижнюю часть советского "среднего класса" (инженерно-технические работники, учителя, врачи, среднее офицерство, научные сотрудники и т.п.), превратив их по сути в underclass. Выиграла, как в начале XVII в., середина - середина номенклатуры, советских и хозяйственных структур, "теневики" и т.п. Приватизировав власть распадающегося исторического коммунизма, они присвоили и имущественную его составляющую, по сути - присвоили исторический коммунизм, но - прав Зиновьев - под приветственные крики огромной части населения.
Иными словами, смута конца XX в. по своим результатам во многом повторяет смуту начала XVII, сходна с ней. Я бы сказал, исторически является эквивалентно-нишевой. Похоже, завершился некий макропериод, и выход из него похож на вход. Перед нами - эволюция крупной системы, в которой ясно просматривается определенная логика; так же совершенно очевидна закономерность возникновения исторического коммунизма по логике как истории Русской Власти, Русской Системы (господствующая группа без собственности на вещественные факторы производства), так и истории мировой Капиталистической Системы (антикапитализм). Уже этого достаточно, чтобы усомниться в справедливости "предательской интерпретации".
Теперь вернемся к тезису о том, что революции без активного участия низов невозможны. Это правильно. То, что низы в результате революции оказываются победителями, не получающими ничего - тоже правильно, регулярность. Причем: не получают ничего - это в краткосрочной перспективе, тогда как в среднесрочной перспективе многие и многое теряют; снижение жизненного уровня, ухудшение жизни - характерная черта большинства послереволюционных периодов. Пример России после всех трех смут (и петровской полусмуты) это подтверждает. О ситуации 90-х годов и говорить нечего - мы это видим, имеем, хлебаем полной ложкой. Ситуации после Октябрьского переворота и Гражданской войны, а также после революции 1917-1929/33 гг. тоже известны. Ограничусь лишь одним примером.
По расчетам экономиста В.Г.Растянникова, в 1913 г. в России потребление мяса на душу населения составило 31,1 кг. Затем наступил провал, связанный с революцией и войной, однако в 1928 г. уровень дореволюционного потребления мяса был восстановлен - 31,4 кг, а в 1929 г., последнем году нэпа и кануне коллективизации, превзойден: 37,6 кг. После трех лет коллективизации - резкое снижение: 17,4 кг. Только в 1955 г. страна достигла по этому показателю уровня 1928 г. (и 1913 г.) - 32,4 кг. Но это, опять же, средние цифры. Сельский житель, например, только в конце 70-х годов догнал городской уровень потребления мяса... конца 20-х годов. Таким образом, колхозник и мяса потреблял и зарплату получал меньше, чем фабрично-заводской рабочий. Так, в 1953 г. один трудодень оплачивался 1,62 кг зерна, 0,24 кг картофеля и 18,8 копеек - это уровень, по достижении которого затруднительно физическое воспроизводство работника (читай романы Ф.Абрамова). По подсчетам того же Растянникова, "лишь в середине 1970-х годов средний дневной заработок работника колхоза, полученный в общественном хозяйстве, по номинальной величине, исчисленной в зерновой продукции (зерновой эквивалент), достиг уровня средней дневной платы, полученной фабрично-заводским рабочим в 1930 г. (последняя составляла в зерновом эквиваленте 40,83 кг)".
Как говорилось, "прошла весна, настало лето, спасибо партии за это". Все это - к вопросу о послереволюционном уровне.
VIII
Итак, плохо становится "пролам" (словечко Оруэлла) в результате ими же совершенных революций, плодами пользуются другие - средние классы. Оруэлл считал это правилом. Ну что ж, за что боролись, на то и напоролись. Так зачем же, за каким хреном, низы, "пролы" устраивают революции, соучаствуют в них, сажают себе на шею новых господ, захребетников, более алчных, жестоких и рациональных, чем прежние? Что же они не защищают старый порядок, в нашем последнем случае - исторический коммунизм, который худо-бедно обеспечивал некие социальные гарантии? Предатели, как пишет Зиновьев. Идиоты, поддавшиеся на обман и достойные осуждения ("Пройдут годы,... и потомки осудят их". - Зиновьев). Думаю, ситуация намного сложнее - и объективно и субъективно-психологически, как с обманутыми, так и с обманщиками. Начнем с последних.
Корыстный интерес многих из тех, кто стремится к свержению старого строя и особенно тех, кто соучаствует в этом процессе, когда он уже пошел и тем более, когда близится к концу, - очевиден. Так было во время Великой французской революции, так было в русской революции 1917-1923/33 гг., так было в 90-е годы у нас - в позднем СССР и ельцинской России. Это - закон, регулярность революций. Но есть и другой закон, другая регулярность, зафиксированные Марксом и Энгельсом еще в "Немецкой идеологии". Не откажу себе в удовольствии и приведу длинную цитату: "...Всякий новый класс, который ставит себя на место класса, господствовавшего до него, уже для достижения своей цели вынужден представить свой интерес как общий интерес всех членов общества, т.е., выражаясь абстрактно, придать своим мыслям форму всеобщности, изобразить их как единственно разумные, общезначимые. Класс, совершающий революцию, - уже по одному тому, что он противостоит другому классу, - с самого начала выступает не как класс, а как представитель всего общества (выделено мной. - А.Ф.); он фигурирует в виде всей массы общества в противовес единственному господствующему классу (пометка Маркса на полях: "Всеобщность соответствует: 1) классу contra [против] сословия; 2) конкуренции, мировым сношениям и т.д.; 3) большой численности господствующего класса; 4) иллюзии общих интересов. В начале эта иллюзия правдива; 5) самообману идеологов (выделено мной. - А.Ф.) и разделению труда".). Происходит это от того, что вначале его интерес действительно еще связан более или менее с общим интересом всех остальных, негосподствующих классов, не успев еще под давлением отношений, существовавших до тех пор, развиться в общий интерес особого класса (выделено мой. - А.Ф.). Потому многим индивидам из других классов, которые не могут достигнуть господства, победа этого класса также идет на пользу, но лишь постольку, поскольку она ставит этих индивидов в положение, позволяющее им подняться в ряды господствующего класса. Когда французская буржуазия свергла господство аристократии, перед многими пролетариями открылась в силу этого возможность подняться над пролетариатом, но это достигалось лишь постольку, поскольку они превращались в буржуа. Таким образом, основа, на которой каждый новый класс устанавливает свое господство, шире той основы, на которую опирался класс, господствующий до него; зато впоследствии также и противоположность между негосподствующим классом и классом, достигшим господства, развивается тем острее и глубже(выделено мной. - А.Ф.). Оба эти обстоятельства приводят к тому, что борьба, которую негосподствующему классу предстоит вести против нового господствующего класса, направлена, в свою очередь, на более решительное, более радикальное отрицание предшествующего общественного строя, чем это могли сделать все прежние классы, добивавшиеся господства"[iv].
Итак, объективное наличие иллюзии общности интересов различных социальных сил, выступающихпротив старого порядка, во многом объективная реальность (краткосрочная) этих интересов, и, наконец, самообман идеологов и вообще представителей группы, идущей к власти, - вот три исторических "карты", комбинация которых дает возможность неким группам сорвать куш в игре под названием "Революция" при поддержке большой части общества.
Я хочу особо подчеркнуть значение самообмана. Без него претенденты на роль новых хозяев не могли бы играть правдиво и убедительно и обеспечить себе широкую поддержку - говорят ведь, что дальше всех пойдет тот, кто не знает куда идет. Или, опять же, словами Маркса, Крот Истории роет медленно. Человек предполагает, а История располагает. Мне уже приходилось писать об этом в "Колоколах Истории": "Неслучайно во всех революциях одни группы революционеров довольно быстро сменяются другими, часто кроваво; разыгрывают историю на своих головах и шеях в буквальном смысле слова. Революция есть разделение труда во времени, Мануфактура Времени, где каждая новая группа операций, как правило, выполняется новым агентом, новой силой, часто - на костях предыдущей. Революция - хитроумно-коварный и постоянно изменчивый процесс, когда надо то прибавлять скорость, то сбрасывать ее, резко поворачивать то в одну, то в другую сторону. Как правило, нет ни одной группы, способной воплотить и реализовать все задачи революционного времени: необходимо разделение труда. И организация".
И далее: "Революция - это не труд ремесленника, в одиночку выполняющего все операции. Это - мануфактура, где на место одной группы обманщиков-самообманщиков, убийц-самоубийц, гуманистов-злодеев, мудрецов-глупцов приходит другая, где сменяют друг друга различные технологии власти и мифы. Революция - это цепь самообманов, постепенно переходящих в обман. При этом склонные к самообману постепенно уничтожаются или, в гуманных случаях, вытесняются обманщиками, которые - как крайний трехчетвертной в регби, добежавший до углового флажка, приземляет мяч в зачетном поле команды-соперника - и побеждают. Побеждают последние. Тот, кто приходит и смеется последним. Boт эти "приземлившие" революцию и суть победители, а приземление есть ее конец. Последняя волна социальной бури, после которой самообманываться уже не надо. Надо только обманывать и создавать институты или органы обмана и его силового обеспечения. Таков циничный бизнес революций - с его дантонами и робеспьерами, парвусами и лениными, сталиными и ждановыми, бериями и фуше".
В последнее десятилетие русской истории первыми с дистанции сошли самые реакционные и самые романтические коммунисты и антикоммунисты, превратившиеся в политических маргиналов. В августовском путче 1991 г. "реакционеры-коммунисты" и "демократы-коммунисты" притиснули и по сути уничтожили друг друга и СССР, сработав на "третью силу" - российское руководство и средние слои номенклатуры. В следующей схватке (осень 1993 г.) были отсечены края уже этой силы - "посткоммунисты-демократы" и "посткоммунисты-реакционеры", хотя на самом деле здесь циничная борьба за власть была намного очевиднее (в том числе, для населения), чем в августе 1991 г., полного эйфории, романтики и объявленного самообмана правды. В очередной раз Русская История отсекла края, и середина-монолит двинулась свиньей к приватизации коммунизма, проигранного демократами и реакционерами. Но это уже другая тема.
Не поленюсь еще раз отметить феномен самообмана, все более превращающегося в обман. В Великой французской революции (1789-1799) началось Демуленом, а закончилось Баррасом, Фуше и в конечном счете Наполеоном. Кстати, по логике Зиновьева, следовало бы заклеймить парижан, либо поддержавших заговор против Робеспьера, либо не препятствовавших аресту и казни последнего и объективно способствовавших приходу к власти и торжеству одного из самых омерзительных по своей гнилости и продажности режиму в истории современной Европы - Директории. Думаю, однако, что в 1794 г. парижанам, ворюги, как сказал бы Бродский, были предпочтительнее (хотя и не милее), чем убийцы, пусть революционные, пусть устраивавшие "государственное мочилово" для самого же народа, ради народа и его именем.
Менялись группировки у власти и персонификаторы революции и в русской революции 1917-1929/33 гг., и в "русской контрреволюции" (она же - коммунистическая революция) 90-х. Впрочем одна персона - Ельцин - осталась без изменений, хотя каждому новому этапу соответствовало изменение внешнего облика (выражение лица, взгляд, мимика, жестикуляция, походка и т.д.) этого человека. Ельцин - лидер демократов-романтиков, героев августовских событий 1991 г. и Ельцин олигархического (1996-1998) периода внешне разные люди: "Как мир меняется! И как я с ним меняюсь! Лишь именем одним я называюсь" (Н.Заболоцкий). Причем, думаю дело здесь далеко не только в политическом хамелеонстве, в игре, но и в самообмане и в самонастройке, когда обман совпадает с верой (очень хорошо это показано Р.Пенн Уорреном на примере главного героя романа "Вся королевская рать" губернатора Вилли Старка с его "дайте мне топор" и честным ответом "не знаю" на вопрос Джека Бёрдена, верит ли губернатор в то, что он говорит под завывания толпы. Powergame).
Разумеется, Ельцин победил не только благодаря тому, что оказался самым способным самообманщиком (харизма!), и на него работали обстоятельства, но и потому, что имел мощный властный инстинкт, инстинкт Русской Власти, по отношению к которой он обладал зверским чутьем. Неслучайно он не позволил себе соскользнуть в сферу политики и партий, остался над ними, как и следует Русской Власти. Парадокс: в конце 80-х Ельцин шел к власти как политик в неполитическом (властном, кратократическом обществе), а победив, он сохранил свою власть, сделав ее неполитической в уже не только политизированном, но и во многом в политическом обществе, не дав себе и своей власти соскользнуть в это последнее. Как бы не относился к этому человеку, приходится воскликнуть по-пушкински: "Ай да Ельцин, ай да сукин сын". Эти мои слова не понравятся многим. Они мне и самому не нравятся. Но никуда не денешься: Ельцин был и остается крупнейшим русским политиком (или: политиком в духе Русской Власти) в России 90-х. Остальные - почти все - шелупонь. К сожалению. Как это там говорилось? Каждый народ заслуживает... Чего? Иногда вообще ничего. Кстати, Зиновьев в "Желтом доме" писал, что "русский народ - удобная арена для проходимцев и материал для авантюрных экспериментов. Для коммунистических в том числе, - добавил я. Для коммунистических в особенности, сказал Учитель. Всегда для коммунистических со времен Ивана Грозного, сказал Добронравов". И для коммунистических-посткоммунистических, - закончу я.
Ельцин - не единственный пример внешних метаморфоз по ходу сбрасывания с самообмана скорлупы "само", есть и другие примеры превращения тибулов и просперо в новых "толстяков", иногда не только в переносном, но и в прямом смысле слова, когда от обильного дармового харча, как говорят в народе, морда шире плеч становится. На этом о само-обманщиках, победителях, хватит. Перейдем к обманутым, проигравшим, к их мотивам и причинам участия в событиях так и на той стороне, как они это сделали.
Отчасти (правда, от не очень большой части) ответ на эти вопросы есть у Маркса и Энгельса на примере пролетариев, которые хотят стать буржуа. Однако далеко не все и главным образом далеко не все, хотят стать буржуа, не все тем более участвуют в революциях с целью улучшения своего экономического положения. Бесспорно, какая-то часть людей, порой значительная, вовлекается в события эмоциональным порывом, коллективным "революционным неврозом". Однако в основе последнего должно что-то лежать. Что? Недовольство существующим порядком, осознание или даже ощущение невозможности жить по-старому, общее желание новизны, обновления? Конечно. Но, думаю, ключевое, кодовое слово для всех революций, как уже говорилось выше, надежда. Надежда на лучшее (лучшее вообще) в комбинации с неверием в существующий строй, усталостью от него - как объективной, так и субъективной. Но, как правило, народу, когда приходит революционное похмелье и наступает послереволюционное "хмурое утро", приходится платить; именно он расплачивается за происшедшее и оплачивает новых господ, их передел и их беспредел. Лучше жилось среднему французу в 1780-е, чем в 1800-1810 гг.? За ответом - к Токвилю. Среднему советскому человеку в 30-е, чем среднему российскому в 1890-1900-е годы? Ответ очевиден. Среднему россиянину 90-х по сравнению с 70-и годами (и даже 1980 г., когда позитивно-поступательные возможности развития исторического коммунизма были исчерпаны)? Ответ тоже очевиден.
Надо ли, однако, обвинять французов и русских в глупости и предательстве? Никогда. Иначе придется обвинять всех, кто с оружием в руках или без него поднимается против старого порядка или не поддерживает его. Социальная (надиндивидуальная) логика, логика социосистемного обновления заставляет людей идти вперед. И это понятно. В борьбе революционных эпох все помнят о плохом старом и мечтают о хорошем новом, забывая, что хороших социальных порядков - ни новых, ни старых - не бывает; бывают - выносимые и невыносимые. Во время революций борются со старым и не думают о борьбе с новым в новой эпохе - зачем, это будет прекрасный новый мир. Именно в момент борьбы с господами старого мира, отрекаясь от них и от этого мира, люди сажают себе на шею новых эксплуататоров - как Синдбад-мореход, наивно подставивший шею старику-"шейху моря", которого потом долго носил на себе.
Хорошо быть крепкими задним умом, зная результат. Разумеется, не многие - интеллектуалы высшего класса, социальные мыслители, просто практически умные люди, имеющие привычку размышлять о социальном - могут предвидеть и часто предсказывают конкретный послереволюционный результат. Например, А.А.Зиновьев уже в конце 80-х годов, в самый разгар перестроечной эйфории, предсказывал многое из того, что произошло в 90-е. Однако массовые процессы не развиваются в соответствии с логикой блестящих индивидуальных умов, на то они и суть массовые процессы. Ясность мысли - не самое распространенное качество, напротив. Это вдвойне так в промежуточные, революционные эпохи. В азарте их борьбы, направленной против старых господствующих групп, в виде этой самой борьбы выковываются новые формы господства и их персонификаторы. Новые социальные конфликты упрятаны, свернуты в старые, воспринимаются как эти последние, к тому же в революционные эпохи все быстро меняется, время предельно уплотнено и это еще более затрудняет понимание сути происходящего, особенно массовому агенту, который действует с минимумом рефлексии, а следовательно с максимумом социальной надындивидуальной логики, в данном контексте - логики разлома систем.
Еще раз напомню слова Маркса и Энгельса, по сути эпитафию европейской революции 1848 г.: теперь мы знаем, какую роль в революциях играет глупость и как негодяи умеют ее использовать. К этому хочу добавить: под глупостью имеются в виду не столько некие субъективные качества людей, сколько их объективное поведение, обусловленное социосистемной логикой в момент крушения социальных миров и возникновения новых или квазиновых ("вторично-старых"). И скорее всего, с подобной глупостью вряд ли что-то можно сделать. Говорят, генералы всегда готовятся к прошедшей войне. Аналогичным образом дело обстоит в революциях: люди воюют с прошлым, они готовы к прошлому врагу, но не готовы, не видят нового субъекта с хлыстом, или в котелке, или во френче, или в свитере. Другой вопрос, что задача определения Грядущего Господина трудна сама по себе и что, даже вычислив его, нелегко превратить теоретическое знание в практику в ходе социальной борьбы - ведь в таком случае оказываешься между двух огней. Теперь, в ситуации, когда в очередной раз "век вывихнут" ("thetimeisoutofjoint"), когда заканчивается, если уже не закончилась эпоха массовых действий, массовых революций, и решающими факторами производства становятся индивидуальные - духовные, интеллектуальные, когда принципиально трансформируются понятия (и реальность) собственности, эксплуатации трудящегося, когда меняется расклад в треугольнике "эксплуататор - эксплуатируемый - интеллектуал", - ныне нужны принципиально новые подходы к социальной борьбе позднекапиталистической и "раннепосткапиталистической" эпох, а прежде всего, понимание новой эпохи и причин ее наступления как в мире, так и у нас в стране. Поскольку наша ситуация 90-х есть результат и процесс разложения исторического коммунизма, чтобы понять ее, необходимо понять коммунизм как социальную систему, выявить его основные противоречия и логику его развития, так сказать, тайну "кощеевой смерти" этого строя. Ниже, в краткой, насколько это позволяют рамки статьи, форме, я предлагаю свою интерпретацию социальной природы и логики развития коммунистического порядка, закономерно приведшей его к такой конечной форме как "горбачевизм-ельцинизм". В основе этой интерпретации - мои работы "Кратократия" (1991-1992), "Взлет и падение перестройки" (1992-1993) и "Колокола Истории" (1996).
IX
Власть в историческом коммунизме, коммунистическая власть не является политической. А также экономической или идеологической[v]. Она вообще не есть какая-либо частично-дифференцированная форма власти, ни сумма подобных форм. Это социальная, целостная, однородная (гомогенная), недифференцированная власть. Основой этой власти является сама власть, а потому и воплощающий ее слой вполне можно именовать кратократией (в таком смысле и в таком контексте этот термин был впервые употреблен мной публично в 1990 г.).
Суть кратократии прекрасно сформулировал Ленин. По его определению, диктатура КПСС (якобы осуществляющая диктатуру пролетариата) это - "ничем не ограниченная, никакими законами, никакими абсолютно правилами не стесненная, непосредственно на насилие опирающаяся власть"[vi]. Точнее не скажешь. Это и есть кратократия. Исторический коммунизм - это кратократия.
Будучи социально однородной системой власти по определению, кратократия не может дифференцироваться на экономическую, социальную и политическую сферы ("власти"), как это происходит в буржуазном обществе. Здесь невозможно разделение властей; подобное разделение, не говоря уже о допущении возникновения политической власти, как это произошло в СССР в конце 80-х годов, есть смертельная угроза существованию кратократии и симптом ее упадка. В нормальном, здоровом состоянии кратократии вместо нескольких субстанций имеет место полифункциональность одной и той же субстанции. Так, кратократия, не меняя сути, может выполнять "политическую", "экономическую", "идеологическую" и другие функции, что нередко вводит в заблуждение изучающих коммунизм, особенно западных исследователей.
Ясно, что единственным реальным развитием, изменением коммунистической власти как таковой может быть только ее дробление, фрагментация, сегментация - вплоть до миниатюризации. При этом, однако, даже мельчайшие "атомы" кратократии, комвласти в полной мере сохраняют качества этой власти, воспроизводят их в уменьшенном "объеме". Любой мелкий чиновник системы исторического коммунизма (начальник ЖЭКа, директор школы, милиционер и т.п.) выступал носителем социально гомогенной власти во всей полноте ее качеств. Помимо прочего, это далеко не лучшие условия для усиления эффективности и качественного прогресса системы, который обеспечивается на основе дифференциации целого, специализации функции и институциализации этих процессов. Тенденция к дроблению, сегментации власти - имманентная, системная черта кратократии. Каждый уровень социальной пирамиды, однако, стремится сдержать этот процесс и если не остановить, то затормозить.
Что объективно может быть эффективным средством сдерживания этого процесса и, скажем так, максимального укрепления центральной и верхней (центро-верховой) зоны концентрации власти? Как показала историческая практика - сила, страх, террор. Впрочем, в данном контексте это одно и то же. По мере ослабления террора, как только кратократии удается снизить террористический потенциал центроверха по отношению к самой себе (в СССР - первая половине 50-х), средств, препятствующих постепенной "миграции" власти сверху вниз практически нет, и процесс идет. Однако он не может идти до дурной бесконечности и где-то должен остановиться, стабилизироваться. Где?
Объективно, по логике функционирования властно-однородной системы, это может и должна быть середина. Помимо социосистемных факторов это определяется в данном случае элементарной логикой: значение числа, количества в системе однородного качества всегда велико.
Средний уровень - это уровень обкомов и ведомств. Особо хочу подчеркнуть роль этих последних. Именно они суть базовая единица, базовый субъект кратократии, а не "государство", точнее, то, что так именуют в коммунистическом обществе (центроверх). Коммунистический строй является отрицанием как классовости, так и государственности. Большевики захватили государственную власть и охватили своей властью общество в целом. Когда государство (или любой другой частичный по определению социальный феномен - политика, идеология, партия) охватывает общество в целом, оно перестает быть государством (и частичным социальным феноменом), превращается в качественно иную организацию власти целостно-тотального характера, а общество утрачивает частично-дифференцированные характеристики неоднородного целого.
Сталин был прав, когда в "Вопросах ленинизма" писал, что государство при коммунизме отмирает не путем ослабления, как считали Маркс и Энгельс, а путем максимального усиления. То есть охвата общества в целом. Таким образом, то, что именуют государством (без кавычек) в коммунистическом порядке, на самом деле, есть центроверх, центральный и верховный уровень социально гомогенной власти, ее концентрации. Для обычного функционирования, элементарного властно-производственного воспроизводства ведомств "государство" не нужно. Сохранение "государства" в коммунистических условиях есть результат комбинации нескольких исторических и вторичных системных причин: кратократия возникла путем захвата государства, центральная власть во всем современном мире ассоциируется с государственностью, с nation-state; мировая международная система есть система межгосударственная, и тот, кто хочет участвовать (и побеждать) в ней, должен облачаться в государственные "одежды", даже если они противоречат его содержанию; немаловажным было и то, что СССР возник как союз, федерация республик; центроверх выступал в роли полицейского и военного гаранта порядка и стабильности внутри и вне страны и, главное, средством мировой экспансии кратократии, коммунистического строя.
Чем сильнее выражена эта внешнеэкспансионисткая ("имперская") функция, тем сильнее и жестче контроль центроверха над всеми уровнями власти, тем они сильнее - и наоборот. Естественно, существует и противоположная корреляция: чем сильнее ячейки власти среднего уровня, чем их больше, тем слабее центроверх и его внешнеэкспансионистская составляющая. Отметим это.
Итак, "государство" - это броня, скорлупа кратократии, особенно необходимая на ранней стадии, в том числе и как символ, длительное время воплощаемый фигурой Вождя, харизматического лидера. И еще сильный центроверх - это реликт того времени, когда большевики, взяв власть, отчасти действительно представляли (должны были представлять) интересы значительной части населения (прежде всего наемных работников доиндустриального типа и деревенской голоты - бедноты и полулюмпенов), защищали его, пусть минимально, в том числе и от эксцессов кратократического произвола. Таким образом, "государство" в коммунистическом порядке СССР было теснейшим образом связано с революционно-экспансионистской (она же - имперская) и эгалитарной традициями, функциями и реальностью. Отметим и это.
Что такое "ведомство"? Само слово это, не говоря о реальности, - специфическое и хитрое. "Ведать" - это одновременно "знать" и "управлять" в их неразрывном единстве. Кроме того, "ведать" - это обладать сверхъестественным знанием, сверхъестественными способностями ("ведовство", "ведун").
Ведомством может быть министерство или его подразделение, государственный комитет. Даже райкомы, обкомы (и, естественно, Политбюро) суть ведомства особого чисто функционального, голофункционального типа, специализирующегося на организации взаимодействия других, более "содержательных" ведомств.
Ведомство - не просто относительно замкнутый, самовоспроизводящийся мир (власти и производства), но, как правило, монополист в своей области; отсюда, помимо прочего, возможности создавать и поддерживать дефицит, укрепляя, таким образом, свои позиции на дефицитарном рынке, в дефицитарной экономике. Ведомство - это сегмент "целостной жизни", включая не только труд, но и досуг (ведомственные дома отдыха и т.д.), прессу и даже искусство. В советское время без данного ведомством (министерством) "добра" не мог быть запущен в производство ни документальный, ни художественный фильм, так или иначе затрагивающий деятельность ведомства, жизнь его работников.
Фиксируем: в соответствии с однородной природой коммунистической власти логической формой ее развития, "развертывания" является ее дробление, сегментация. Центробежность имманентна кратократии. При этом при прочих равных условиях данный процесс имеет тенденцию к стабилизации-затуханию на среднем уровне, что в значительной степени делает ячейки этого уровня самодостаточными, превращая их в реальных субъектов, в базовые макроединицы организации коммунистической системы.
Этому способствует еще одна особенность, системная черта коммунистической власти. Связана она с характером и спецификой объекта присвоения в комсистеме. "Характером присваиваемого объекта обусловливается и определяется характеристика самого присваивающего и неприсваивающего субъекта" (В.В.Крылов). Что присваивается при коммунистическом строе? Что отчуждается у населения? Что конституирует кратократию как господствующую группу или совокупность, союз господствующих групп? Ясно, что это не предметно-вещественные факторы. Хозяева исторического коммунизма не имели собственности на "материальные" (вещественные) факторы производства, будь то природные или исторически созданные. Это позволяло камуфлировать присваивающую ("эксплуататорскую") природу "хозяев коммунизма", поскольку население тоже не имело такой собственности: "Народ и партия едины". Советское общество действительно не было классово антагонистическим в капиталистическом смысле этого слова, его нельзя исследовать, концептуализировать и описывать так, как это делают с капиталистическими обществами. А как надо делать?
Прежде всего надо ответить на вопрос: что же присваивалось?
В середине 70-х, когда еще актуальной была критика маоизма, и китаистам в связи с этим позволялось больше, чем другим советским обществоведам, кто-то из наших синологов заметил, что ганьбу (чиновники) в КНР не владеют средствами производства, но они стоят между ними и народом. Хотя внешне это - описание, а не объяснение, ход сделан в правильном направлении. Если бы еще только уточнить: "Не владеют материальными средствами производства".
Что значит "находиться между народом и материальными средствами производства", монополизировать эту промежуточную зону? Может, эта зона иных, чем материальные, средств производства, присвоение которых обесценивает, делает вторичным присвоение вещественных факторов производства и принципиально меняет природу присваивающего субъекта по сравнению со всеми известными нам "присваивателями", например, с капиталистом или феодалом, если брать традиционный марксистский ряд? В соответствии с вульгарно-материалистическими взглядами трудно представить отчуждение иных объектов, средств, чем предметы. И тем не менее, кроме предметных, вещественных факторов производства существуют и другие - социальные и духовные, коррелирующие с энергией и информацией. Они конструируют сферы отношений "субъект - субъект", "субъект - дух" (понятие, образ). Социальные факторы производства реализуются прежде всего в виде создания социальных организаций. Духовные - в виде разработки или выборе неких систем знания (религия, идеология) и(или) познания (наука). Как обстояло дело с этими факторами в коммунистическом порядке? Они тоже никому не принадлежали, как и вещественные?
Посмотрим устав КПСС, который и был реальной конституцией общества, там все очень ясно, а главное, правдиво, изложено. "Она (КПСС. - А.Ф.) является высшей формой общественно-политической организации... советского общества". Это означает, что статус всех других организаций заведомо более низкий и, естественно, они могут существовать только в случае, если признают КПСС высшей формой социальной организации, Организацией с Большой Буквы.
Иными словами, во-первых, население лишается возможности (у него отчуждаются) права свободно (т.е. безотносительно Власти и ее Организации) создавать свои коллективные формы. Это и есть отчуждение социальных факторов производства.
Во-вторых, коммунистические партии как партии научной идеологии претендовали на обладание монопольным знанием законов развития общества, на монопольное обладание истиной, а не только на воплощение воли трудящихся и исторической справедливости. Принятие коммунистической власти как высшей формы организации автоматически требовало принятия ее комплекса идей, ценностей и установок ("идеологии") и следования им в официальной жизни - от участия в ритуализированных формах поведения, языка ("языковое рабство") и воспитания (социализации) в семье до имеющейся картины мира, в которую должно было себя вписать. У человека отчуждалось право самостоятельно, без Власти, свободно выбирать такие образы для веры и такие понятия для понимания мира, которые представляются ему правильными. Это и есть отчуждение духовных факторов производства. Поскольку в последние входит и образ будущего, то лишение человека духовных факторов производства, как и социальных, автоматически означает отчуждение сферы целеполагания. Это в свою очередь - обратная связь - означает десубъективацию, т.е. отчуждение социальных факторов. Прав Кант, социальное и духовное неразделимы.
Отчуждение указанных факторов в системе исторического коммунизма гарантирует возможность распоряжения материальными факторами производства без их непосредственного присвоения, они вторичны для данной системы, конституируют ее часть, присваиваемую опосредованно, как элемент присваиваемого целого. Отчуждение социальных и духовных факторов производства есть предпосылка и результат присвоения общества в целом, как совокупного процесса общественного производства. Присвоение таких факторов, такого объекта имеет несколько следствий для присваивающего субъекта, определяет его развитие. Остановлюсь на двух.
Первое заключается в следующем. В соответствии со своей природой, гомогенная социальная власть охватывает общество в целом и проникает во все его клеточки. Как говорилось в Уставе ВКП(б), принятом на XVIIIсъезде (1939): "Партия является руководящим ядром всех организаций трудящихся, как общественных, так и государственных" (помимо прочего, это лишний раз свидетельствует о том, что ни общества, ни государства без кавычек не существует - т.е. вообще не существует, а есть некий общий тип власти, в качестве системообразующего определяющий все другие, делающий их социальное содержание одинаковым, изоморфным. Это и есть основа и причина принципиальной, сущностной простоты общества исторического коммунизма, на что, кстати, неоднократно обращал внимание Зиновьев.
В соответствии с уставом, первичные партийные (т.е. властные) организации контролируют деятельность администрации, влияют на расстановку и воспитание сотрудников аппарата; они обязаны вести политическую и организационную работу в массах, организуют идеологическую и пропагандистскую работу, контролируют средства массовой информации, руководят советами народных депутатов и т.д. То есть "партия" руководит всем, охватывает все, все строится на основе одного властного принципа. Собственно, это и есть "ленинская модель": "Мы должны знать и понимать, что вся юридическая и фактическая конституция советской республики строится на том, что партия все исправляет, назначает и строит по одному принципу (выделено мной. - А.Ф.)"[vii]. Иными словами, партийно-коммунистическая власть делает все общество содержательно однородным. По сути таким образом она отменяет как содержательно значимые все коллективы. Однако объективно невозможно вообще отменить производственное содержание этих коллективов, и поэтому партия становится их руководящим ядром, а производственный принцип кладет в основу собственной организации.
Организационный принцип КПСС - производственный, а не территориальный (только парторганизации пенсионеров строились по территориальному принципу, распространение последнего на кратократию в целом было смертельно опасным для нее, любые попытки подобного рода вызывали резкий отпор Системы. Так было, когда Хрущёв попытался разделить партийные органы на промышленные и сельскохозяйственные (по сути - городские и деревенские) в 1962 г. (отменено решением сентябрьского 1965 г. пленума КПСС). Так было в июле - августе 1991 г. после указа Ельцина № 14 о департизации производственных коллективов. В закрытом приложении к постановлению пленума ЦК КП РСФСР (6 августа 1991 г.) говорится о необходимости всячески сопротивляться антинародной политике Ельцина, направленной на "отстранение партии от участия в выработке государственной политики" и способствовать тому, чтобы новая территориальная организация функционировала в максимальной степени как производственная!
Правильно почувствовали. Вот она, "кощеева смерть" кратократии.
X
Итак, совпадение властной и производственной организации, ячеек власти и производства - закономерность исторического коммунизма, вытекающая из природы его власти. Главное в функционировании любой и всех ячеек исторического коммунизма - (вос)производство этой власти. Эта общая функциональная задача делает второстепенными, второразрядными задачи специализированные и содержательные. Будь то колхоз или поликлиника, завод или НИИ, театр или вуз, - главным в их деятельности, с точки зрения Системы, целей ее функционирования, было обеспечение (воспроизводство) "руководящей роли КПСС" в качестве ядра этих организаций. Содержательный аспект не только находится на втором плане, за пределами краткосрочной перспективы он объективно противоречит функционально-властному и основанной на нем системе в целом. Суть в следующем.
В любом обществе идет борьба "за место под солнцем", т.е. конкуренция. В разных обществах, однако, она развивается по законам, имманентным данному обществу. Так, в капиталистическом обществе, построенном на "единстве и борьбе противоречий" рынка и монополии, конкуренция развивается прежде всего в содержательно-специализированной сфере и способствует развитию как этой сферы, так и общества в целом. В "докапиталистических" обществах, цель которых - самовоспроизводство в прежних границах, конкуренция такого рода гибельна и ее ограничивают различными способами, социальная борьба-"конкуренция" развивается в значительной степени как ограничение конкуренции.
Как развивается борьба за место под солнцем в обществе исторического коммунизма? Ясно, что главной сферой и направлением, так сказать, locusstandi и fieldofemployment этой конкуренции будет, естественно, не содержательно-специализированная, профессиональная, а функционально-общая, социальная сфера. Но это объективно тормозит конкуренцию как таковую и развитие социума в содержательно-специализированной, производственной сфере, не допускает качественного развития последней, ограничивает профессионализм уровнем, безопасным для функционирования системы и ее господствующих групп. Поскольку реализация содержательных аспектов жизни в комсистеме возможна только на функциональной основе, путем ее постоянного укрепления за счет и в ущерб содержательному, возникает устойчивая тенденция качественного ухудшения, деградации содержательных форм деятельности всех ячеек системы и системы как содержательной в целом.
"Совсем на пальцах" это выглядит так: поскольку рост профессионализма отдельных индивидов в любой ячейке общества (властепроизводства) объективно нарушает баланс не в пользу начальства и бездельников, паразитирующих на тех, кто действительно трудится, т.е. персонифицирует содержательно - специфические аспекты функционирования системы, а не властно-функциональные, угрожает социальным (жизненным) позициям нерушимого (с этой точки зрения) блока начальников и бездельников, объективно задача этого блока - и системы в целом! - заставить служить себе и одновременно, во-первых, маргинализовывать, выталкивать профессионалов на периферию общественной жизни; во-вторых, выталкивать на эту периферию по возможности (правда, они разные в разных видах властепроизводства, например, одни - в текстильной промышленности, а другие - в ВПК) саму содержательную деятельность, вплоть до почти полного отрыва функционально-властного аспекта от содержательно-производственного.
Этот отрыв наглядно проявлялся в номенклатурных перемещениях по плоскости, когда начальника, не справившегося в одной сфере или просто какое-то время поработавшего в ней, "бросали на" другую: с химии - на сельское хозяйство, с сельского хозяйства - на рыбводхоз, оттуда - на кино. Вот это "бросить на" очень хорошо фиксирует внешний и функциональный по отношению к конкретному содержанию характер властной деятельности. Ясно, что такой отрыв - одновременно причина и следствие системной деградации.
Если бы исторический коммунизм был "докапиталистическим" некапиталистическим обществом, то все это не было бы для него так печально. Однако он был, во-первых, по сути своей антикапитализмом, во-вторых, функционировал как отрицание капитализма в постоянной борьбе с этим последним в мировой системе, причем - внимание - в борьбе содержательной: темпы развития производства, экономический рост, военно-производственный потенциал и т.д. На качественные общесистемные изменения, сдвиги коммунистический социум ввиду господства функционально-властного аспекта над содержательным неспособен, неслучайно СССР в 70-е годы не смог не только пустить "энтээровский поезд", но и вспрыгнуть на него. В то же время количественный, экстенсивный потенциал системы в это время вырабатывается, тем более при наличии тенденции к системной деградации, которая к тому же обостряется в контексте соревнования с Капиталистической Системой. Отсюда - невозможность "качественного" роста при исчерпании и одновременно переразвитии "количественного" роста (что проявлялось, например, в таком явлении как нехватка рабочей силы при ее избыточности); отсюда - непропорциональное разбухание функционально-властной сферы, превращающее исторический коммунизм на поздней стадии его существования в (массовое) общество мелких и средних начальников, ведь в систему управления было вовлечено до 40% работоспособного населения.
При относительно низком уровне развития техники (на рубеже 60-70-х годов ручным физическим трудом в СССР было занято 50 млн. человек, в промышленности - 40%; в 1975-1982 гг. неуклонно падавшие темпы вытеснения ручного труда составили лишь 0,7%) и почти исчерпанности экстенсивных факторов развития (к этому же времени прирост трудоспособного населения составил 0,25% в год) разбухание функционального, непроизводственного сегмента общества чисто в количественном отношении становилось дополнительным грузом, тянувшим общество вниз. Количественный рост кратократии подменял реальное содержательное развитие общества и одновременно блокировал его, закупоривал разбухающим сегментом формальной, функционально властной деятельности. Да и качество этого сегмента оставляло желать лучшего. Могло ли такое общество в 80-е годы не то что победить, устоять в остроконкурентной борьбе с динамичным, инновативным, энтээровским Западом? Ответ ясен. Стоит ли объяснять причины крушения этого общества предательством? Ведь сам Зиновьев неоднократно рисовал советскую систему как форму жизни "на пределе социальных возможностей", "в условиях дефицита всего необходимого, страха что-то потерять, быть обиженным и даже униженным, ожидания худшего, боязни быть обойденным другими и т.д. и т.п.", а о боязни стремящихся "унасекомить тебя, низвести тебя до уровня ничтожной твари", писал, что "самое мощное их оружие в этом деле - их собственная ничтожность, ползучесть, тварность. Это - их естественная форма самозащиты, средство самосохранения". Это - портрет исторических победителей? А вот дефиниция коммунизма из все того же "Желтого дома": "Что такое коммунизм?! Это есть организация хилых и бездарных в борьбе за свое существование и процветание. В мире нет ничего страшнее эгоизма слабых. Он беспощаден и жесток".
Какие перспективы имеет такое общество? Каких индивидов, с каким интеллектуальным уровнем, будет выдвигать по ходу своей эволюции, выталкивать наверх? Ясно каких.
Поскольку функционирование системы обусловливает определенный социальный отбор, то тенденция к системной пробуксовке и деградации дополняется тенденцией к пробуксовке и деградации субъектной (тут же возникает обратная связь), к ухудшению качества руководства на всех уровнях и неуклонному отставанию его от стандартов, предъявляемых содержательным мировым развитием. Раньше или позже это не могло не привести к появлению лидеров, возглавивших перестройку, к кризису, "вакууму" лидерства, усугубляемого фактическим отсутствием преемственности даже с управленческой "полупрофессиональностью по-советски" брежневского времени. И опять же эта логика развития обусловлена природой исторического коммунизма, его власти, является неизбежным следствием развития последней. Горбачёв и Чернобыль совпали не случайно, пришли по сути одновременно, - смотрите, кто пришел.
XI
Есть, однако, еще более серьезное следствие для господствующих групп комсистемы, обусловленное спецификой конституирующего эти группы присваиваемого объекта - социальных и духовных факторов производства, т.е. общественной воли. Дело в том, что эти факторы можно присвоить только коллективно, т.е. субъект присвоения социальных и духовных факторов производства должен выступать как коллектив, и воспроизводство этого присвоения требует сохранения, воспроизводства этой коллективности, ее норм и ценностей. Что же касается экономического продукта, то в отсутствие частной собственности он может быть индивидуально непосредственно присвоен лишь в форме потребления. Таким образом? опосредованно (через отчуждение общественной воли) присваивая производимый продукт, кратократия не может коллективно же присвоить его непосредственно.
Однако и с индивидуальным потреблением в кратократическом социуме не все просто. Оно носит ранжированный характер, поскольку в обществе, которое организуется на властной, т.е. нематериальной основе только объем и качество потребления могут стать "материальной" фиксацией места индивида в иерархии, статуса, властных полномочий. Однако человек есть человек, и кратократ - тоже, а потому ему хочется потреблять сверх положенного и предписанного ему рангом. Ясно, что открытые возможности этого крайне ограничены. Во-первых, это нарушает кратократическую иерархию. Во-вторых, широкомасштабное нарушение установленного порядка и норм потребления подводит кратократию опасно близко к черте, за которой статусные неклассовые формы отчуждения, эксплуатации и неравенства грозят приобрести классовый облик. А это грозит уже не только внутрикратократической смутой и обесцениванием позиции высших звеньев по отношению к низшим, но, с одной стороны, подрывом коллективных форм присвоения, с другой - опасностью утраты легитимности в глазах населения, несвобода и низкий уровень жизни которого выступают для этого населения в качестве приемлемых лишь как элементы системы с небогатыми, бедными, бессобственническими господствующими группами, компенсируют сам факт неравенства и эксплуатации. Поэтому в организациях кратократии постоянно, хотя и ослабевая, действовали механизмы, целью которых было соблюдение правил иерархически ранжированного потребления.
Поскольку центроверх воплощал и символизировал функцию кратократии как коллектива, присваивающего социальные и духовные факторы производства, как коллективного аппроприатора общественной воли, то одной из главных его забот был контроль над соблюдением норм и правил иерархически-ранжированого потребления, борьба с "моральным разложением" и т.п. в сфере прежде всего самих правящих групп. Те проступки номенклатуры, которые в ее среде и на ее новоязе именовали "моральным разложением" или "обуржуазиванием" не были, конечно же, ни тем, ни другим. Правильно называть эту тенденцию "экономизацией" или консумптизацией (от consumption - потребление) кратократии. К буржуазности, тем более, в отсутствие частной собственности, это не имеет никакого отношения. Более того, консумптизация господствующих групп исторического коммунизма в виде усиления ее паразитически-потребленческих функций как раз и возможна лишь на некапиталистической основе.
Ясно, что легальным способом изменить объем ранжированно-иерархического потребления невозможно. Это можно сделать лишь нелегально, путем обмена власти, властных услуг на материальные блага. Часто это называют коррупцией, однако с точки зрения функционирования коммунистического социума это будет неточно: в нем коррупция в строгом смысле слова (номиналистически) невозможна. Дело в том, что коррупция - это использование публичной сферы в частных целях. Коммунизм как система не знает значимого институционального различия между публичной и частной сферами, они как таковые в историческом коммунизме не существуют, о чем большевики устами Ленина объявили еще в 1918 г. То, что в СССР именовали коррупцией, на самом деле было статически нормальным для этого типа общества способом перераспределения присвоенного продукта и обеспечения уровня жизни, не предписанного рангом, а чуть (или не совсем чуть) повыше.
Понятно: чем сильнее центроверх, тем труднее нарушать правила ранжировано-иерархического потребления, т.е. непосредственно присваиваемого продукта - и наоборот, чем он слабее, тем легче. Обратная связь: чем больше нарушений иерархически-ранжированного потребления, тем слабее центроверх, т.е. элемент кратократии, воплощающий ее целостность, подчинение ее краткосрочных, "экономических" и индивидуальных форм бытия и целей, долгосрочным, внеэкономическим и коллективным, т.е. ограничивающий волю и достаток отдельного кратократа в интересах кратократии в целом.
В системе, основой власти которой является власть, т.е. власть-насилие, самым, а по сути, единственным по-настоящему эффективным средством соблюдения правил ранжированного потребления является насилие, страх его применения. "Подсистема страха" исторического коммунизма могла эффективно действовать против его господствующих групп до начала 50-х годов. После смерти Сталина, а точнее - со смертью Сталина кратократия обеспечила себе и своим семьям гарантии физического существования - для этого нужно было резко ограничить силу и значение репрессивных органов, что и было сделано. Но тем самым было ослаблено то единственно эффективное средство, которое ограничивало нарушение иерахически-ранжированного потребления, сдерживало консумптизацию, "экономизацию", "либерализацию" кратократии, и "процесс пошел", окончившись автором этой "крылатой фразы".
С 50-х годов в кратократии начинают оформляться две тенденции, два типа, два элемента, отражающие центральное ее (и исторического коммунизма в целом) системное противоречие между коллективным присвоением "нематериальных" - социальных и духовных - факторов производства и коллективно-опосредованным присвоением материального продукта, с одной стороны, и с индивидуальным непосредственным присвоением (в виде иерархически-ранжированного потребления) этого продукта, с другой.
Соответственно двум сторонам, двум оппозициям этого противоречия и началось в 50-е годы оформление двух тенденций в кратократии, двух ее типов. Разумеется, в реальной жизни картина была сложнее - такой ее делали переплетение личных и кланово-групповых связей, особенности индивидуальных карьер, случайности и т.п. Однако руководствуясь одной из моих любимых и уже цитированных мыслей Зиновьева о том, что научность производит абстракции, а антинаучность разрушает их под тем предлогом, что не учитывается то-то и то-то конкретное, что научность устанавливает строгие понятия, а антинаучность делает их многосмысленными под предлогом охвата реального многообразия, я, несмотря на сложность и многосмысленность конкретной реальности кратократии, сведу ее в данном контексте (да здравствует номинализм!) к двум типам, на основе которых формировались две группы.
Один тип воплощал коллективное присвоение социальных и духовных факторов производства, а следовательно акцентировал роль внеэкономических, нематериальных факторов в комсистеме, значение идеологии, коллективистских ценностей и т.п., короче - всего нематериально-силового и идеального. И, конечно же, упорядоченности ранжированно-иерархического потребления.
С конца 50-х годов такой тип называли чаще всего "неосталинистским", а его персонификаторов - неосталинистами. Эта группа, естественно, делала упор на укрепление "государства".
Другой "групповой тип" кратократии, другая тенденция ее развития, представлявшая "материализацию" этого типа, крепшая в течение послевоенного периода советской истории и победившая в 1991 г. (вот на кого объективно сработали диссиденты - человек предполагает, а История располагает) в большей степени был ориентирован на потребленческие ("экономические") аспекты деятельности кратократии, на умеренные реформы, позволяющие ослабить внеэкономическую хватку центроверха и расширить "зону потребления".
Этот тип именовался "либеральным". Естественно, что к настоящему либерализму все это не имело никакого отношения. Коммунистический либерализм - это стремление ослабить жесткость ранжированно-иерархических распределительных механизмов, индивидуализировать и увеличить потребление (в том числе и прежде всего за счет Запада, усиления контактов с ним, отсюда - позиция большой открытости) и несколько усилить роль экономического аспекта внеэкономической системы. Все это в свою очередь, требовало легкого, порой еле заметного, но все же ослабления идеологического контроля.
"Коммунистический либерализм" в целом коррелировал с ведомственно-обкомовской тенденцией сегментации власти. И хотя "либералом" в идеологии легче было быть конечно же в центре, чем в провинции, "либерализм" как практика обхода, нарушения жестких принципов иерархизированного распределения потребления имел больше шансов на средних уровнях социальной пирамиды (обком, ведомство), где контроль центроверха объективно был слабее.
Различие между "неосталинистами" и "либералами" кратократии было не сущностным, а функциональным, отражало различные аспекты функционирования властной системы и, не расходясь в отношении к системе в целом, несколько по-разному расставляло акценты. Тем не менее, именно противостояние этих акцентов, именно борьба этих групп и тенденций, наложившаяся на борьбу "государства" и "ведомств", стала осью развития кратократии с конца 40-х годов.
XII
Историю кратократии вообще можно разделить на четыре периода:
1917 -1929 гг. - генезис;
1929 - 1945 гг. - ранняя стадия;
1945 - 1964 гг. - зрелая стадия;
1964 - 1991 гг. - поздняя стадия.
С генезисом все ясно: "Когда вещь возникает, ее еще нет" (Гегель). Ранняя стадия - это период, когда формирующаяся кратократия обретала контуры, реализовывала свою общность посредством не организаций, а фигуры харизматического лидера - вождя, а формой вертикальной мобильности был террор. Ранняя фаза - это сталинская фаза. Окончательное, причем ускоренное оформление кратократии произошло в годы войны.
Победа в войне, безусловно, упрочила режим (или систему), по крайней мере, в трех отношениях. Во-первых, она превратила СССР в подлинно мировую державу - одну из двух, и это не могло не укрепить комсистему в целом.
Во-вторых, думаю, правы те, кто считает, что победа придала сталинской системе легитимность национального, русского, российско-имперского типа; помимо интернациональной идейно-политической составляющей активно заработала национальная; теперь режим мог "бить с обеих ног".
В-третьих, системообразующий элемент советского общества - его господствующие группы, номенклатура - в результате и ходе войны получили не только новую, дополнительную легитимность, но и, так сказать, "пространство для вдоха": во время войны (плюс два предвоенных года - т.е. целых шесть лет) "партийный" и "государственный" аппараты не были объектом широкомасштабных репрессий, террор перестал быть средством административной вертикальной мобильности. Это позволило номенклатуре, различным аппаратным комплексам отстояться, откристаллизоваться, переплестись и упрочиться, стать структурой не только в себе, но и для себя; стать самодостаточным социальным агентом, не нуждающимся более в "харизматическрм лидере".
После 1945 г. Сталин столкнулся почти с монолитом и по сути не смог провести сколько-нибудь серьезной широкомасштабной чистки аппарата. Исключение - "ленинградское дело", в котором не Сталин использовал кого-то, а его использовали. Попытка организовать новый тур репрессий после XIX съезда партии окончилась смертью Сталина. Мощная сплоченная аппаратная номенклатура, ощущающая свою силу, единство интересов и корпоративную солидарность - это тоже результат Победы.
Еще один результат войны заключался в том, что с ее окончанием уже невозможна была война гражданская, которая в вялотекущей ("мягкой", "холодной") форме продолжалась после того, как в 1921 г. окончилась "горячая" гражданская война. В "холодной гражданке" выходила накопившаяся в народе социальная ненависть, которую высвободил слом старой системы. Новая система, находившаяся в процессе становления, использовала эту ненависть в городе и деревне, в коммуналке и на заводе. И хотя вялотекущая гражданская война фарсово испускала дух в 50-е годы в борьбе против космополитов и уже не страшном преследовании стиляг, в целом Великая Отечественная подвела черту под "холодной гражданкой", растворила ее в себе, смыла собой, объединила ее участников в некую целостность, дала им остро почувствовать общность, направляя ненависть против внешнего врага. В Великой Отечественной сталинская система начала бить преимущественно внешнего врага, ее репрессивный потенциал обрушился на Германию, и это безусловно способствовало ее укреплению - в краткосрочной перспективе - и победе. В среднесрочной перспективе такое укрепление работало против сталинского режима, так как существенно ослабляло возможность возврата к довоенной модели: в истории ничего нельзя реставрировать. В этом (но не только в этом смысле) победа в войне - последний подвиг сталинской системы, исчерпавший ее возможности и ставший началом ее конца.
Как только кратократия встала на ноги, она начала борьбу за физические, социальные и экономические гарантии существования. Сначала во главе с "четверкой" она избавилась от Сталина, а затем во главе с членом "четверки" - последним сталинцем Хрущёвым обеспечила гарантии физического существования. Хрущёв отличался от Сталина тем, что не был сторонником массового террора, прежде всего - против номенклатуры. Однако как и Сталин, он был противником фиксации социальных и экономических привилегий номенклатуры во времени, сторонником коллективизма и противником ведомств. (Ирония Истории: именно убогие хрущобы с их отдельными квартирами, а следовательно, индивидуализированным бытом, стали началом конца, "закатом" Совдепии).
Устранение Хрущёва означало, что кратократия сдала экзамен на зрелость и вступила в позднюю стадию своего развития - Оттепель сменилась теплым застойным летом и застойной "золотой осенью", "золотым веком" номенклатуры, когда, насколько это возможно при сохранении форм исторического коммунизма, реализовались консумптизаторская, индивидуально-потребленческая тенденция, "либерализм по-коммунистически", т.е. в сфере распределения и потребления (помимо прочего, отсюда - детант во внешней политике). Это потребовало несколько ограничить либерализм в других областях (идеология, литература, искусство), "материальный либерализм" застоя-застолья потребовал отказа от многих (хотя далеко не всех) форм "идеологического либерализма" хрущевских времен.
Параллельно с этим развивалась тенденция усиления позиции среднего уровня власти по отношению к центроверху. В 70-е годы реальная власть переместилась на уровень ведомств и обкомов при решающей роли первых. Взаимоусиливающее наложение двух тенденций - ослабление контроля центра и подрыв ранжированного потребления (вплоть до оформления "теневой экономики") - для страны в целом означало хаотическое и полное разграбление, уничтожение природных ресурсов, проедание будущего. Единственной реакцией центроверха на эти процессы могло стать и стало усиление репрессивного аппарата госбезопасности.
Однако в комбинации разложения кратократии с усилением репрессивного аппарата (призванного усилить режим на фоне нарастания экономических проблем, угасания доверия к власти, утраты населением веры в "идеалы коммунизма" и т.п.) была заложена бомба замедленного действия. Ведь репрессивные органы, будучи ведомствами, имеющими, разумеется, собственные интересы, выступали в качестве персонификаторов центроверхных, внеэкономических функций. Неслучайно на рубеже 70-80-х годов борьба "государственной" и "обкомовско-ведомственной" фракций кратократии приняла вид противостояния, а затем соперничества КГБ и МВД.
В любом случае дилемма кратократического общества - это дилемма, с одной стороны, растительно-рабского котлованного существования (смертеподобной жизни) и, с другой - жизни, выходящей за рамки барака и похлебки, но возможной лишь благодаря истощению системы, ее разворовыванию прежде всего привилегированными группами. Привилегии исторического коммунизма - это привилегии перераспределения, пережала как легального, так и нелегального. И, разумеется, обмена власти на материальные блага ("деньги"); а вот эти последние во власть не превращались, даже ныне, в Постсовке это крайне затруднительно, в совсистеме это практически было невозможно. Однако истощение системы как формы более или менее нормальной жизни означала, что реальная жизнь системы рассчитана лишь на 2-3 поколения. Не более.
В середине 60-х годов окончательно (но не без борьбы) подмяв "государство", кратократия в течение 15 лет (очень кстати тут произошло повышение мировых цен на нефть) раскрыла себя - в этот период она довела свои внутренние противоречия до предела, до вполне заметного внутри кратократии обособления двух ее групп. А именно, с одной стороны, той, что воплощала центральноуровневые и внеэкономические структуры системы ("неосталинисты"), с другой - той, что являла собой потребленческо-экономические и "среднеуровневые" (ведомство, обком) звенья власти ("либералы"). Эти противоречия вылились в более или менее скрытый конфликт между различными фракциями и ведомствами внутри кратократии (брежневский "клан" - противостоящие ему силы; МВД - КГБ и т.д.). Кратократия отперла и даже приоткрыла ларчик со своей "кощеевой смертью", обнаружила и обнажила ее. Смерть, таким образом, стала вопросом времени и техники.
Попытка Андропова разрешить дилемму кратократии в пользу центроверха внеэкономическим способом, путем ужесточения контроля над индивидуальным бытием кратократии, над "кадрами" преимущественнно административными средствами ("борьба с коррупцией" по методу, уже опробованному под руководством КГБ в "отдельно взятых республиках" - Азербайджане и Грузии) провалилась из-за сопротивления как самой кратократии, так и более широких слоев населения (провал "закавказского метода" на рубеже 70-80-х не означает, что он вообще бесперспективен; как знать, в ситуации разрушенного коммунизма элементы этого метода могут появиться на рубеже 90-х - "нулевых", правда, в качестве, скорее, не главного, а дополнительного средства. "Выкорчеванный сорняк прежней силы не берет").
В отличие от Андропова, Горбачёв был вынужден пойти другим путем. Будучи избран генсеком, он обнаружил далеко зашедшую дифференциацию (дивергенцию) внутри самой кратократии, неэффективную экономику, сложную международную и военно-стратегическую обстановку. Однако выяснилось не только это. Стало ясно, что в ходе своего развития (или разложения - в данном случае это одно и то же) кратократия центроверха утратила значительную часть своей реальной силы, которая "осела" на среднем уровне управленческих структур. Так сработал закон сегментации власти.
Задача состояла в том, чтобы вернуть эту власть. Возвращение власти центроверху требовало опоры на "государственно-коллективистско-внеэкономические" блоки, элементы системы (то, что как раз и не сработало у Андропова). Это стремление "опереться" вступало в противоречие с необходимостью решения другой задачи, объективно стоявшей перед Горбачёвым (независимо от того, как он сам ее понимал и формулировал). Речь идет о разрешении дилеммы кратократии в ключе, диаметрально противоположном андроповскому, - путем признания, легализации и "рыночного запуска" тех средств, которые кратократия накопила за брежневский период, о придании имеющемуся богатству адекватной формы, об экономизации власти и т.д. Причем сделать это надо было таким образом, чтобы укрепить прежде всего центроверх, высший уровень власти. Короче, следовало осовременить кратократию, модернизировать военно-промышленный комплекс и, самое главное, восстановить баланс власти между ее средним и высшим звеном по крайней мере на уровне конца 60-х годов.
Такой внутренне противоречивый комплекс мер по спасению ("перестройке") исторического коммунизма исключал возможность разработки сколько-нибудь осмысленного, цельного и долгосрочного плана. Искали не план, а прежде всего конкретную технологию, способную устранить противоречие между двумя центральными задачами. Как сказано в Библии, "ищите и обрящете, стуците и отверзнется". Нашли. Постуцали. Потом отверзлось - по полной программе, даже не по "принципу Черномырдина" (хотели как лучше, а получилось как всегда), а хуже.
Нашли такой ход: если не можешь вернуть власть наверх, если это создает проблемы, сделай так, чтобы "середина" утратила эту власть в пользу низа, по отношению к низу. "Демократия и гласность" стали искомой технологией. Ну а конкретная реализация началась летом 1988 г. с решения о совмещении должности партсекретарей и председателей советов различных уровней: не проходишь в райсовет, куда выбирают и непартийные, не проходишь в партийные руководители - вот тебе "демократия и гласность".
Однако реализация этой технологии началась не сразу, а только на втором этапе перестройки.
XIII
В истории перестройки можно выделить три этапа: начальный, который был скорее вербальным (оральным): апрель 1985 - апрель 1988; разгар перестройки: апрель 1988 - сентябрь/октябрь 1990; спад и провал перестройки: сентябрь/октябрь 1990 - август 1991 г.
На первом этапе основной властный, социальный конфликт развивался внутри кратократии в борьбе между двумя вариантами выхода из кризиса - "административным" и "социально-экономическим". Когда после письма Нины Андреевой (март 1988 г.) горбачевцы поняли, что сил для решающей победы над оппонентами им может не хватить и власть они могут потерять, они (впервые в истории кратократии) подключили к внутрикратократической борьбе население, позволив ему организовываться на политической основе. В кратократическом обществе было допущено возникновение политической сферы. В ходе борьбы второго этапа перестройки это стало еще одним, наряду с экономическим, каналом выхода, социального дезертирства из кратократии, еще одной формой ее разложения. Так рядом с кратократией стали возникать новые субъекты социальной борьбы - экономические и политические.
Основной конфликт второго этапа развивался между "реформаторами по-горбачевски" и этими новыми экономическими и политическими субъектами - группами, представлявшими собой продукт разложения кратократии, с одной стороны, и сторонниками умеренных реформ, главной целью которых было не допустить к пирогу аутсайдеров - новые экономические и политические группы.
Уже весной, а окончательно - в начале осени 1990 г., ситуация вышла из-под контроля реформаторов-горбачевцев, которые растерялись и по сути ушли "вглубь сцены" - октябрь 1990 г., отказ Горбачёва от "плана Шаталина - Явлинского".
С этого момента начинается третий период перестройки, главный конфликт которого развивается между новыми экономическими и политическими группами и частью номенклатуры, главным образом, республиканской областной и ведомственной (лучший пример - ситуация в РСФСР), с одной стороны, и консервативной кратократией, стремящейся подморозить реформы, поскольку они и их последствия вышли из-под контроля и грозят разрушить исторический коммунизм. Итог известен: путч, фактический запрет КПСС, распад СССР, конец исторического коммунизма.
Таким образом, "гибель русского коммунизма" есть закономерный результат длительной эволюции этого строя, развертывания основных его тенденций и противоречий, обусловленных социальной природой этого строя и его власти.
XIV
Однако крушение коммунизма, логику и причины этого явления можно и нужно рассматривать не только в рамках истории коммунистического порядка, но и более широко - с точки зрения истории России, точнее того, что мы с Ю.С.Пивоваровым назвали Русской Системой.
В истории этой системы Власть как системообразующий субъект несколько раз создавала привластные органы - господствующие социальные группы: боярство, дворянство, чиновничество второй половины XIX - начала ХХ в. и (с оговорками) советская номенклатура. Одна из регулярностей развития Русской Системы заключалась в том, что каждая последующая из этих групп, исторически выступавшая могильщиком предыдущей, была более многочисленной и в то же время более бедной, обладала меньшим имуществом, имела меньше собственности, вещественной субстанции. С этой точки зрения, номенклатура довела процесс, тенденцию вещественной десубстанциализации Русской Власти до логического завершения.
Когда-то в середине XVIв. псковский монах Ермолай Еразм подал проект ("сказку"), согласно которому служилых людей нужно было перевести на вознаграждение пайком, продовольствием - и за это, а не за поместья, они должны были служить. Ивану IV Грозному проект понравился, но реализовать он его не мог. Русской власти понадобилось три с половиной столетия, чтоб "сказку сделать былью", и во времена Иосифа IЕдинственного и Ужасного "создать" господствующий слой без собственности - номенклатуру.
Разумеется, большевики и номенклатура пришли к власти в результате революции, т.е. разрыва в истории, в исторической преемственности. Однако с точки зрения логики истории, логики развития центрального системообразующего субъекта Русской Системы (безотносительно его конкретной формы) - Власти, разрыва не было, была логическая преемственность, трансформация по линии Власти, господствующих групп. В этом плане неважно, кто социально заполнил новую форму, воплотил новую структуру Власти. С точки зрения самой этой Власти и Русской Системы важно было, что она логически вытекала из предшествующей, развивала ее. Большевики выполняли программу Русской Власти.
Когда-то Маркс и Энгельс заметили, что порой реакция выполняет программу революции. Несколько упрощая ситуацию, можно сказать, что в случае большевиков революция выполнила программу реакции - то, что начал делать Александр III, но не смог доделать и что провалил его бесталанный и неталантливый сын.
В выполнении этой задачи большевики нашли нетривиальный ход (Э. Де Боно назвал бы его блестящим примером lateralthinking). Суть в том, что с 1860-х годов процессы социальной дезорганизации, социального распада в России обгоняли процессы социальной организации нового общества, при всех внешне блестящих и доселе невиданных в стране результатах. Практически все добольшевистские правительства, позднесамодержавная власть в целом стремились противостоять процессам распада, остановить их. Большевики пошли другим путем: они оседлали, направили и организовали процессы социальной дезорганизации, разрушения, довели их до конца, до завершения, до затухания, а потом уничтожили выдохшихся, ослабевших, опустошенных персонификаторов этих процессов и установили свою власть - Власть.
В плане русско-системном большевистская революция - это далеко не то, чем она является в плане русско-историческом, в Русской Истории и для нее. Номенклатура - это не только власть победившего народа, но и новая структура Власти Русской Системы, Власти, всегда относившейся к народу как к Популяции. Снятие этого внутреннего противоречия стало одновременно главной задачей номенклатуры и внутренним мотором ее развития (решение задачи должно было объективно прекратить и развитие номенклатуры, и ее как таковую, стать "окончательным решением" номенклатурного вопроса).
Коммунистическая номенклатура, однако, есть не просто господствующая группа без собственности на вещественные факторы производства (собственность на социальные и духовные факторы совпадает с властью, а точнее, представляет собой гомогенное присвоение, из которого еще не возникли путем взаимообособления власть и собственность), но такая господствующая группа, которая возникает на основе отрицания подобной собственности и функционирует посредством подобного отрицания.
Придя к власти как материально-бессобственническая группа, кратократия как любая господствующая группа должна была решить проблему передачи привилегий и статуса детям. Решение этой "внутрикоммунистической" задачи было теснейшим образом связано с решением другой русско-системной задачи, а именно, фиксации своего отношения к населению как к Популяции.
Коллективизация, с одной стороны, фиксация привилегированного положения номенклатуры после XVIIIсъезда ВКПб (увеличение зарплаты, создание спецшкол для детей, латентное проведение идеи неравенства - читай "Тимура и его команду" Гайдара и см. впервые опубликованную в 1939 г. "Книгу о здоровой и вкусной пище"), с другой, решили эту задачу внешне. Однако до тех пор, пока как минимум физические гарантии существования кратократии, т.е. сохранение жизни индивидов и их семей не были обеспечены, о какой передаче привилегий могла идти речь? Чего? Кому?
Решение в начале 50-х годов задачи-минимум поставило на повестку дня задачу-максимум - сохранение и передачу социальных и экономических привилегий и статуса. Однако в обществе без собственности сделать это было очень трудно. Система нашла свой выход, в соответствии со своей логикой: кратократия должна гарантированно получать высокий объем потребления. Как этого добиться при росте численности кратократии, не прибегая к террору, расчищающему место и обеспечивающему вертикальную мобильность? А очень просто: во-первых, затормозить, а затем приостановить ротацию, создать застой (вот он, родимый!), чтобы привилегий и возможностей, если и не передавать их, то "кормить" ими, хватило надолго - на детей и внуков; во-вторых, позволить увеличение численности кратократии, чтобы хватило как можно большему числу. Иными словами, кратократия пошла проторенным путем Русской Системы - экстенсивным, к которому добавила закупорку каналов вертикальной мобильности, что еще более усилило мобильность горизонтальную и экстенсив. Как следствие - порочный круг.
Правда, этот легальный выход был недостаточен, и кратократия "дополнила" его внелегальным - нарушением иерархически-ранжированного потребления посредством обмена власти на материальные блага, о чем речь шла выше. Однако это среднесрочное решение само оборачивалось долгосрочной проблемой: оно ослабляло систему, вело к нарушению внутрикратократического иерархопорядка (т.е. было хаосогенным фактором) и материально истощало систему. Все это стало очевидно на рубеже 70-80-х годов. Дальнейшее сохранение привилегий и статуса номенклатурой и обеспечения будущего детей требовало качественного сдвига: устранения застоя, уменьшения численности господствующей группы, резкого увеличения изымаемой у населения части производимого продукта - до уровня почти экспроприации (что во многом и произошло, приведя к обнищанию населения, сокращению его численности). Если при этом учесть, что легальных внеэкономических методов и форм эксплуатации не было, и требовались экономические, а эти последние, развивались очень медленно и давали незначительную прибыль, то функциональный источник криминализации, иллегализации экономики ясен (генетически уходит в брежневское время). К тому же сам переход от внеэкономических методов эксплуатации к экономическим не мог быть осуществлен, по крайней мере, сколько-нибудь результативно, на легальной основе. Экономическому накоплению должно было предшествовать внеэкономическое, легальному "капиталистическому" - нелегальное (криминальное) первоначальное (некапиталистическое). Вышло однако так, что некапиталистическое внелегальное накопление обрело тенденцию к самовоспроизводству и забило то, что теоретически могло бы стать капиталистическим.
Подчеркну: во-первых, кратократия в начале 1980-х должна была искать принципиально новые формы изъятия продукта, создаваемого населением, поскольку "застойная" структура исторического коммунизма все меньше и меньше справлялась с этой задачей: упор на силовые, внеэкономические факторы был не в интересах господствующих групп, к тому же это было практически невозможно; собственно экономических механизмов непосредственного присвоения продуктов у кратократии не было; в ситуации исчерпания экстенсивных факторов развития на рубеже 1970-1980-х годов кратократя в силу своего разбухания, многочисленности и населения по сути начали конкурировать в борьбе за "общественный пирог", за, грубо говоря, "расхищение государственной собственности". Если учесть, что сохранение (не говоря уже об увеличении/повышении) численности статуса и уровня жизни кратократии, объективно требовало покушения не только на, выражаясь марксистским языком, прибавочный продукт населения, но и на нечто большее и необязательно на необходимый продукт - грань между прибавочным и необходимым продуктом в катократическом обществе вообще зыбка и условна. Этим большим мог быть прежде всего "жизненный фонд", запас жизненной прочности, созданный за тридцать лет (50-80-е годы) "деленной жизни" (И.Дедков). речь идет прежде всего о сбережениях и стоимости рабочей силы ("труда"), зарплаты (а также пенсий, социальных гарантий и т.п.) в реальном измерении.
Во-вторых, искать новые формы эксплуатации населения в условиях рушащегося коммунистического порядка, угрозы нарастания социального хаоса надо было быстро.
Быстрых легальных средств не было, и естественно первым ходом, импульсом стало использование не легальных средств и каналов. Однако они по определению не могли стать главными, занять центральное место; в лучшем случае, их можно было использовать как очень важный, но дополнительный, вспомогательный механизм. Главные экономические и, что важно, легальные средства и факторы обеспечивали новые формы эксплуатации, лежали за пределами СССР/России. Это были мировая Капиталистическая система, мировой рынок, Запад. "Запад нам поможет", - словно вспомнили кратократы и присвоили слово и дело диссидентов, точнее, то из их слова и дела, что было связано с опорой на Запад в борьбе с властью.
Если в 50-70-е годы господствующие группы СССР добирали с Запада то, что не могли получить, добрать внутри страны, то с конца 80-х годов и уже, тем более, в 90-е они сделали Запад, мировой рынок средством добирания продукта в самой стране, подставив ее под "железную пяту" мирового капитализма и выступая в этой подставе посредниками. Разлагающаяся кратократия, а затем приватизаторы коммунизма начали использовать Запад, капитализм для резкого увеличения доли изымаемого у населения продукта - вплоть до экспроприации, до уничтожения жизненного фонда и заведомого обесценения рабочей силы (посредством увеличения цен, налогового пресса и т.п.).
Разумеется и западный капитал косвенно выступил соэксплуататором населения, а отчасти и новых господствующих групп. Однако главное заключается в том, что, открывая страну вовне, эти группы прежде всего поставили себе на службу, в качестве эксплуатирующе-экспроприирующего механизма, капитализм, так сказать, подковали "капиталистическую блоху", которая после этого перестала быть (у нас) капиталистической (а заодно легальной и производственной), а превратилась в паракапиталлистическую (а заодно внелегальную и перераспределительную). Знай наших! В "треугольнике" "новые господствующие группы - криминал - мировой капитал" возникало то, что именуют "tangledhierarchy", т.е. подвижная иерархия, когда в зависимости от ситуации и фазы процесса главным эксплуататором остальных "углов" (а через них - населения) поочередно выступает один из этих углов.
Русская власть, точнее то, что от нее осталось на данный момент, оказалась зажатой внутри этого "треугольника" и должна либо разрушить его, что практически невозможно, либо вытеснить новые господствующие группы и криминал из их "углов" и занять их место.
Нельзя сказать, что опора на капсистему как внешний фактор для того, чтобы получить политико-экономический рычаг по отношению к населению, - нечто абсолютно новое, некая новая стратегия. Отнюдь нет. Именно так действовал Иван Калита и все остальные Даниловичи в течение того периода, когда Русь была под Ордой. А именно - использовали Орду, т.е. внешнюю силу и в качестве органа насилия по отношению к населению (сейчас это не нужно) и в качестве выкачивания экономического продукта (дань Орде - "выход"), значительная часть которого "приминала" к княжеским рукам (князья собирали дань даже в те годы, когда по разным причинам не отсылали ее в Орду). Таким образом, господствующие группы посткоммунистической России пошли по пути Ивана Калиты, использовали то, что можно назвать "стратегией Калиты" или "принципом Калиты". Орда использовала Калиту, Калита (и Даниловичи) - Орду. Как Даниловичи, так и хозяева приватизированного коммунизма используют внешние факторы, силы и механизмы для упрочения своего положения, для превращения населения в популяцию. Только для Даниловичей это был, выражаясь по-монгольски, Дорнод Алтын Ордон (Восточная Золотая Орда), а для Борисовичей - Тимуровичей - Абрамовичей (новый - пятый? - интернационал) - это Баруун Алтын Ордон (Западная Золотая Орда).
Разумеется, сказанное выше - упрощенная схема. Разумеется, процессы, о которых шла речь, суть не результата заговора злодеев-плохишей, а объективные процессы борьбы за место под солнцем и в стане хозяев жизни, процессы стихийные и в то же время системные.
Антинародные? Да. в том же смысле, что и политика прислужников Орды - московских Даниловичей - по отношению к населению Руси в XIV - первой половине XV в.
Антинародная логика режима? Да. Но "пахнущая" не предательством, а логикой долгосрочного развития Русской Власти, формирования господствующих групп Русской Системы. В 1991 г. Русская Власть и ее персонификаторы, исчерпав, проев очередную историческую структуру, сбросили пришедшую в негодность коммунистическую форму, оболочку и в очередной раз революционным (с точки зрения Русской Системы в целом и контрреволюционным с точки зрения, отжившей свое, ее частной структуры - коммунизма) способом меняют систему по схеме "преемственность через разрыв", пускаясь в опасное приключение. Опасное много более, чем это могли себе представить горбачевцы и ельцинцы, поскольку их авантюра происходит во время серьезнейшего сдвига в капиталистической системе - здесь и придавить может (но это уже особая тема, к которой мы вернемся после знакомства с новой работой А.А.Зиновьева "Великий эволюционный перелом"); более того, здесь и Русская Власть как особый (моно)субъект исторического развития кончиться может - точка бифуркации. Отмечу еще раз: как не случайным, с точки зрения истории Русской Системы и Капиталистической Системы, было возникновение советского коммунизма, так не случаен, а глубоко закономерен его конец, сопровождающийся поломкой механизма социального иммунитета и началом "перестройки" в другую, по-видимому, более эксплуататорскую и менее эгалитарную структуру, что соответствует общему направлению нынешнего развития Капиталистической Системы, элементом которой и среднесрочной альтернативой которой был исторический коммунизм. Россия идет в том же направлении, что и весь мир. Богатые, конечно, тоже плачут. Но, как правило, бедные плачут больше. И чаще всего плакать начинают раньше богатых, у которых запасы для проедания больше.
Но вернемся в Россию, в 1990-е.
XV
Итак, коммунизм - великий и ужасный - умер, точнее скончался в виде фарса, которым для него (но не для людей, принимавших участие в событиях 19-21 августа) обернулся путч. Зиновьев не ставит точку на этих событиях, идет дальше - к октябрю 1993 г. Скажу сразу: на мой взгляд, интерпретация этих событий - самое слабое и уязвимое место в книге. Зиновьев не был очевидцем событий, следил за ними из-за рубежа, и в этом слежении эмоции порой пересиливали беспристрастный анализ. Если бы то, что написано в "Гибели..." о событиях 3-4 октября, было написано не Зиновьевым, я бы вряд ли взялся полемизировать на данную тему. Однако, во-первых, это написано именно им, и уже потому заслуживает внимания; во-вторых, данная интерпретация имеет отношение не только к событийному ряду, но связана и с теоретическими построениями, и заслуживает, на мой взгляд, внимания, здесь есть о чем поспорить. Пойдем по порядку.
Рассуждая о событиях 3-4 октября 1993 г., Зиновьев пишет о том, что депутаты разыгрывали политический спектакль - согласен. Далее: "Они сделали все, чтобы предотвратить широкое народное восстание в стране, локализировать события в центре Москвы, где они заранее были обречены на нужный президентской клике исход". А вот здесь позвольте не согласиться. Во-первых, никаким "широким народным восстанием" и не пахло, и об этом пишет буквально на следующей странице сам Зиновьев, отмечая безразличие миллионов людей, наблюдавших телерепортажи о стрельбе по Белому Дому "будто это американский боевик". Во-вторых, для победы в борьбе за власть в современном мире не нужны широкие народные восстания - это архаика, уходящая в прошлое; победы обеспечиваются в борьбе в городах, на ограниченном физическом пространстве плюс не безграничном виртуально-телевизионном и информационном пространстве.
В-третьих, противники Ельцина это прекрасно понимали, потому и попытались захватить Останкино.
В-четвертых, не выдерживает, на мой взгляд, критики сопоставление в "Гибели..." событий 3-4 октября 1993 г. и их последствий с большевистской Октябрьской революцией и ее последствиями. Совсем не выдерживает, и так и хочется сказать по Высоцкому: "Нет, ребята, все не так. Все не так, ребята". На этом следует остановиться подробнее, сведя построения Зиновьева в два тезиса, а мои возражения - в два антитезиса.
Тезис 1 Зиновьева. Большевистский переворот - взятие Зимнего дворца - был, как заметил Ленин, самой бескровной революцией в истории человечества, тогда как штурм Белого Дома в октябре 1993 г. осуществился регулярными войсками и милицией, которые были вооружены современными видами оружия и которые расправлялись с безоружными людьми по приказу высшей власти.
Антитезис 1 (мой). На самом деле штурм Белого Дома был не менее бескровным, чем штурм Зимнего. Белый Дом брали не "войска", а четыре танка и группа "Альфа", которая (спасибо "ей" и генералу Г.Н.Зайцеву) обеспечила бескровный арест депутатов. Штурм Белого Дома был всего лишь частью событий 3-4 октября. К сожалению, Зиновьев не пишет ни о крови у Останкино; ни о том, как накануне озверевшая толпа (вовсе не безоружная) избивала, гнала милиционеров, и менты в страхе бежали; ни о том, что в городе на два дня исчезла власть. Да, 4 октября менты отвели душу, досталось как участникам событий, так и тем, кто попал случайно - милиция, как правильно писали в газетах, мстила за пережитые 1-го и 2-го унижение и страх. Это - не в порядке оправдания, а в порядке справки.
Далее. Октябрьский переворот 1917 г. - это не только "штурм" Зимнего и события в Петрограде. Это еще и Москва. Лукавил Ильич, большевистский переворот, во-первых, не сводился к "штурму" Зимнего, во-вторых, не был самой бескровной революцией - в Москве крови хватило, и это только в октябре. Что происходило в Москве и Питере с ноября 1917 г. по март 1918 г., т.е. еще до начала Гражданской войны? Расстрел рабочих демонстраций, разгул чекистского и криминального террора, разгула матросни (см. воспоминания современников). Так ли было после августа 1991 г. и октября 1993 г.? Конечно, не так.
Что произошло с основными фигурантами по делу ГКЧП и теми, кто выступил против Ельцина в октябре 1993 г., что произошло с теми, кто их поддерживал? Были ли какие-то репрессии? Кого-то расстреляли, арестовали? Было массовое закрытие газет? Нет. Напротив, была амнистия (для главных лиц; для неглавных - не было, поскольку их даже не арестовали), были призывы - из среды самих победителей - не устраивать "охоту на ведьм" (правда, были и призывы противоположного характера, которые, впрочем, ни к чему не привели).
Вспыхнула после августовских или октябрьских событий гражданская война, как в 1918 г., ставшая результатом социальной политики большевиков и унесшая миллионы жизней? Был террор спецслужб, сравнимый с чекистским? Ничего этого не было.
Наивно думать, что в октябрьских событиях 1993 г. среди сторонников парламента были одни лишь "патриоты" и "борцы с эксплуатацией". Как и в любом движении таких было меньшинство. Основную массу - я видел эту толпу - составляли желавшие крушить, мародерствовать, безнаказанно применять силу; основное чувство - "хмельная радость в том, что "наша взяла", что гуляем и никому ни в чем отчета не даем".
Победи в октябрьских событиях парламент, Хасбулатов и К° - мало что во внутренней и внешней политике страны изменилось бы всерьез, произошел бы передел власти и имущества ("собственности"). А вот кровь бы полилась. По логике властного противостояния вокруг парламента сплотились все, кто жаждал реванша - и не только социального и политического, но также личного. И можно себе представить, что могли натворить эти люди, окажись они у власти. Разумеется, шла схватка двух "властных картелей" за власть и имущество, за передел. В такой ситуации именно голодные и обиженные льют кровь, тем более что кровь - хорошая завеса, хороший отвлекающий маневр при переделе. Скорее всего осень 1993 г. стала бы водоразделом не между гайдаровщиной, а между бескровным и кровавым периодами русской смуты конца XX в. Потому, например, для меня, сомнений, с какой стороны стоять - при всей неприязни к "демократическому" ворью - в октябре 1993 г. не было. Да, восторги 1991 г. по поводу крушения коммунизма и надежды на нормальную жизнь довольно быстро кончились, кончились позором. Но разве не позором Директории и личностей типа Барраса окончилась Великая (Великая!) французская революция? Позором. Но Робеспьер с его режимом хуже Барраса и его режима, вот в чем штука. Что же поделаешь, если, как говорил Вивекананда, революции - это время шудр, время, когда низкие поднимаются вверх, когда пешки прорываются на военную горизонталь, а слуга становится господином - тем самым, что не тонет.
Правила серьезной истории, чувство социальной ответственности и элементарная социальная брезгливость диктовали единственный, на мой взгляд, выбор, в правильности которого я не усомнился и ныне, зная результат, - при всем, повторю, позоре ельцинского правления, при всей отвратительности новых господствующих групп, мерзких в своей сытости, полуобразованности и уверенности в том, что все могут купить, всех могут обмануть, а потому имеющих право держать за дураков тех, кто не успел или не захотел урвать кусок побыстрее и любой ценой (как поет В.Бутусов: "Когда-то у нас было время. / Теперь у нас есть дела / Доказывать, что сильный жрет слабого, / Доказывать, что сажа бела"), мерзких в своем тщеславии. О, это тщеславие! Какую службу оно служит - ведь обязательно надо покрасоваться "без галстука". На самом деле получается действительно "без штанов", потому как - стриптиз, добровольный и откровенный. Ну где еще можно увидеть наивного "сына степей", рассказывающего про зарплату в 300 долл. в месяц и при этом покупающего пальто за 20 тыс. долл. и коллекционирующего "роллс-ройсы"?
А человек с внешностью Дуремара, обгладывающий куриную ножку в небедном интерьере и рассуждающий о скромности? А советники и "интеллектуальная обслуга" из бывших не то полудиссидентов, не то полукомсомольцев, но в любом случае таких, при виде которых просится: "А ты, мил-человек, не стукачок ли будешь?" И кошелек из бокового кармана во внутренний - быстро-быстро.
А хрустальные бокалы на завешанном скатеркой компьютере? А спортивные и тренировочные костюмы на фоне шикарной итальянской и французской мебели, словно охранник или слуга (потомственный) заскочили прибрать, да задержались перед камерой, поскольку хозяева запаздывают. Нет, не запаздывают. Их, этих хозяев - коммунистических - прогнали.
И все же власть этих хозяев, коммунистическая власть была хуже и страшнее, и не дай Бог вернуться в коммунизм, когда очередной партийный оберсвинорыл учит, как жить, во что верить, как писать (хорошо, что не как пúсать). Да, теперь этот свинорыл (или его сынок, зятек, дочка, внучка, "жучка" и т.п.) - предприниматель, губернатор, сенатор (только тоги не хватает). Ну и х... с ним. Теперь он не может диктовать, во что верить. А на кусок хлеба можно заработать. Независимость и профессионализм - вот наш ответ "посткоммунистическому Керзону"! В России труднее всего быть частным лицом (и, разумеется, русским - отметивший последнее Ю.Нагибин в конце жизни почти закричал: "Хочу назад, в евреи"). Принципы формирования и функционирования нынешних, посткоммунистических господствующих групп объективно создают необходимые условия, возможности реализации (во второй раз со времени петербургского самодержавия) русского проекта под названием "частное лицо". Необходимые, но недостаточные. Достаточные - это сами. Кто-то скажет: какое частное лицо! Жрать нечего, вымираем, туберкулез-гепатит-СПИД-наркомания-алкоголизм. Все так. Но в жизни всегда так: либо социальные гарантии и рабство, либо свобода и... ни в чем себе не отказывай. Но без гарантий. Каждый выбирает то, что ему по душе. Но мы немного отвлеклись, хотя, нельзя сказать, что не по делу.
XVI
Тезис 2 Зиновьева. Революция 1917 г. совершалась во имя освобождения трудящихся от векового рабства; о системах надо судить не потому, что они не сделали "для своего времени и в своих условиях для людей"; Октябрьская революция и рожденный ею строй "сделали для широких слоев населения России больше, чем любая революция в истории для народов своих стран", тогда как в событиях 3-4 октября 1993 г. "Ельцинская клика лишь выразила волю новых хозяев страны, российских грабителей, наживших баснословные богатства, за счет обнищания народа и разворовывания созданного трудом многих поколений народного достояния и сил Запада, осуществляющих дальнейший процесс колонизации России".
Антитезис 2 (мой). В свое время, еще в "Зияющих высотах", Зиновьев писал, что к самым тяжелым последствиям, к самым жутким системам приводит реализация именно самых утопических и эгалитарных идей и планов. Поэтому, "ради чего происходила революция 1917 г." - не аргумент, и как правильно отмечет Зиновьев, судить нужно по тому, что системы делали для своего времени и в своих условиях для людей. Что делали?
Борьба! Они обожествляли
Ее с утра и дотемна
И друг на друга натравляли
Людей, чтоб только шла она.
И тем людские связи руша; Они - для счастья всей Земли
Живой страны, живую душу
Трясли вовсю и растрясли.
Пока ценой больших усилий
Устав от крови и забот
Пришли к победе... Победили -
Самих себя и весь народ.
[...]
И свято веря в правду Класса
Они, не зная правд других,
Давали сами нюхать мясо
Тем псам, что позже рвали их.
Все сами, сами развязали,
Стремясь, вести, владеть страной.
И просто мздой, не наказаньем
Пришел к ним год тридцать седьмой.
Это - "краткий курс истории ВКП(б)" по Науму Коржавину. Это - о том, что "сделали для своего времени и в своих условиях для людей". Так сделали, что уже в 1918 г. начали бастовать рабочие Петрограда, и большевики побежали от них и от матросов в Москву. Пройдет еще три года, и питерские рабочие бросят в лицо "Гришке третьему" (ленинскому соратнику, председателю Исполкома Коминтерна): "Ишь рожу отъел, а мы голодаем", и это станет прологом кронштадтского мятежа с его лозунгом "Советы без большевиков!" и борьбой с теми кто, как пел в одной из своих песен И.Тальков, шел "воевать за народную власть со своим же народом". Четыре года "горячей" гражданской войны и 20 лет, до конца 30-х, "холодной" гражданской войны - вот что сделали. Да, в конце 30-х, а потом - с конца 50-х советские люди в среднем стали жить лучше, чем россияне в начале XX в. Так ведь и весь мир стал лучше жить, чем в начале века. Вопрос - какой ценой (не говоря о том, что с начала 70-х проедали свое будущее: в 1967 г. для покупки зерна продали 50 т золота, а всего лишь через пять лет, в 1972 г., уже 458 т!)? Это очень важно, поскольку если вопрос о цене оставить, то придется исполнить гимн и капитализму (или, как предпочитает говорить Зиновьев, западнизму), который во второй половине XX в. для 1 млрд. человек сделал больше, чем все революции и эволюции в мире. Разумеется, гимн слагать не надо (тем более, что у капитализма хватает своих апологетов), надо поставить вопрос: какой ценой для прошлого, будущего и большей части населения Земли капитализм добился такого результата? Вот тогда-то и окажется, что полвека "золотой эпохи" для "золотого миллиарда" покоятся, во-первых, на жесточайшей эксплуатации населения большей части мира, включая Запад, в прошлом, эдак в течении 300-400 лет; во-вторых, на жесточайшей эксплуатации в настоящем огромной части населения планеты; в-третьих, на разрушении природной среды и, следовательно, проедании, эксплуатации будущего.
Но ведь все это можно адресовать и историческому коммунизму, построенному на костях, как минимум, двух поколений людей, изгадившему природу бывшей Российской империи и загнавшему на тот свет миллионы людей - ради них, конечно; только об них, болезных, у Власти душа и болела: "Все для тебя! Гордись, Отчизна!" (Наум Коржавин). Да, были успехи у исторического коммунизма, но их хватило максимум на 25-30 лет, на жизнь по сути одного поколения. Я, кстати, отношусь к поколению везунчиков, родившихся в 50-е, уже не знавших страха, репрессий, гордых Великой Победой, нашей военной мощью (у меня до сих пор бегут мурашки от тревожного восторга, когда я слышу слова "и в каждом пропеллере дышит спокойствие наших границ" или "и летели наземь самураи под напором стали и огня"; о музыке гимна Советского Союза я вообще молчу), освоением космоса, хоккейными победами и многим другим. Между тридцатью и сорока годами (моими и моего поколения) это все кончилось. Не могло не кончиться, было проедено. Долги - в прямом и переносном смысле - платить детям и внукам. Долги "коммунизма как реальности", между прочим.
Зиновьев совершенно прав, когда пишет в "Гибели...", что с теми природными факторами, которые имелись в России, достичь большего в советский период, было невозможно. Я бы, опираясь на работы М.К.Любавского, Л.В.Милова, А.П.Паршева и многих других, сказал так: в советский период из природных (и людских) факторов, которые имелись в России, выжали если не больше того, что было возможно, то по сути все; большего, я согласен с Зиновьевым, здесь уже вообще нельзя было получить. Но именно потому и наступил крах, Зиновьев сам назвал одну из его долгосрочных причин. Мы теперь можем сказать деятелям исторического коммунизма:
Вы здесь из искры раздували пламя.
Спасибо вам, я греюсь у костра.
Коммунизм, в отличие от того, что писал о нем Зиновьев в "Зияющих высотах" и других работах 70-80-х годов, на самом деле был рассчитан на очень непродолжительный срок - на три поколения, средний срок жизни одного человека. Символично, что коммунизм ушел в прошлое с 70-летними Брежневым, Сусловым, Устиновым, Черненко и примерно в том же состоянии, что и Черненко. Иначе и быть не могло, и дело не только в скудости ресурсов, которые можно было осваивать только посредством сверхэксплуатации населения, чтобы потом сверхэксплуатировать эти ресурсы (замкнутый порочный круг разорвать может только катастрофа), не только в системных характеристиках и противоречиях этого строя. Дело еще и в том, что коммунизм был функциональным негативом (антикапитализмом) капитализма на индустриальной стадии последнего. У исторического коммунизма не было какой-то своей, собственной, особой исторической производственной основы, базы; таковой была логически характерная для определенной стадии капитализма индустриальная система производства, только уступавшая по эффективности капиталистической, а с конца 50-х годов, несмотря на спутники, атомные ледоколы и прочее, уступавшая все больше и больше.
Показательно, что СССР так и не удалось решить задачу превращения страны в единое промышленно-хозяйственное (хозяйственно-экономическое) целое. Подобная задача ставилась и на XXIII, и на XXIV съездах КПСС, что как раз и говорит о ее невыполненности, ну а на рубеже 1970-1980-х годов СССР по сути фактически представлял собой неважно интегрированную и плохо координируемую совокупность ведомственных зон. Десять лет спустя "де-факто" превратилось в "де-юре", правда, сначала не по ведомственной, а по республиканской линии ведомственная "линия" активно "заработает" уже в посткоммунистической России.
Задачу, о которой идет речь, не удалось решить по простой причине: СССР не смог стать промышленной державой. Будучи промышленно-аграрной страной (не был СССР и аграрной державой; аграрные державы продают, а не закупают сельскохозяйственную продукцию и могут себя прокормить; советский режим состоялся за счет и на основе уничтожения крестьянства, а потому уже с начала 60-х годов должен был закупать зерно), СССР был военно-промышленной державой, т.е. лишь по одной промышленной линии - военной. Почти все наши успехи в промышленности были военными (либо так или иначе связаны с ними прямо или косвенно, пример - спутник), т.е. штучно-отраслевыми ("зато мы делаем ракеты"), а не массовыми, за счет этого массового, в ущерб ему - и чем дальше, тем больше в ущерб, обрекая развитие индустрии на экстенсификацию.
Перейти от индустриальной к научно-технической структуре производства советская система не могла - это ломало ее социально, как властно-производственную, экстенсивные же возможности к концу 70-х, как уже говорилось, по сути были исчерпаны. Как раз тогда, когда Запад совершил рывок в энтээровский мир, в котором историческому коммунизму не было места.
Да, только в виде коммунизма Россия как незападная и некапиталистическая страна могла сопротивляться капитализму, но только в течение исторически ограниченного времени, чуть меньше половины которого, кстати, капитализм был занят своими внутренними проблемами - борьба за гегемонию, войны. Временнáя зона успешного сопротивления сокращается до 30 лет (1945-1975). Это же и был период, когда советские люди материально в массе своей жили лучше, чем средние подданные Российской империи. Но, повторю, произошло это через три десятилетия после Октября ценой огромной крови, ценой превращения одной части народа в палачей, другой - в жертв (при быстрой перемене мест и участи) с ситуационным исполнением третьей роли - предателя, со всеми вытекающими последствиями для культурно-исторической сферы и генофонда населения - "неестественный отбор", который, помимо прочего и "отобрал" наверх Горбачёва, Ельцина, Чубайса и многих других. Салют Кибальчишу.
Не стану спорить о том, ради чего совершались события 3-4 октября. Отмечу лишь, что шла борьба за власть, за то, кто и как приватизирует коммунизм, власть и, естественно, будет присваивать, выражаясь марксистским языком, прибавочный и сверхприбавочный продукт трудящихся, а попросту говоря, грабить их, разворовывать созданное трудом многих поколений (добавлю только, что подавление октябрьского путча спасло страну от угрозы гражданской войны, а это немало). Но дело даже не в этом. Направление моего главного в данном контексте "полемического удара" - не октябрь-93, а октябрь-17.
Коммунистическая революция, пишет Зиновьев, совершалась во имя освобождения трудящихся от самодержавного рабства.
Антикоммунистическая революция, могут написать (и написали) многие, свершилась во имя освобождения трудящихся от коммунистического рабства.
"Это все - лозунги, пропаганда", - скажет кто-то о такой постановке вопроса. "Это все - лозунги, пропаганда", - скажу я о "свершении революции 1917 г. во имя освобождения трудящихся".
Все революции совершаются под лозунгами свободы, освобождения - иначе и быть не может, и под этим подписываются все (вспомним марксэнгельсовские рассуждения о революциях). Другое дело, что во всех революциях, будь то французская или русская, китайская или мексиканская, всегда присутствуют две революции. Одна - народная (крестьянская, пролетарская, социалистическая), антисистемная. Другая - системная, в потенции - антинародная, в которой в эмбриональном виде уже содержится генетическая программа новой системы неравенства и эксплуатации. Эти две революции - условно говоря, "комиссаров-начальников" и "крестьян-работяг" тесно, хотя со временем все менее, переплетены друг с другом, проникают друг в друга на эшеровский ("День и ночь") манер (революция в революции), но имеют разные цели, что и выявляется сразу же после победы. Предоставляю слово Зиновьеву: "История умчалась в прошлое, а контора с ее бумажками, печатями, скукой, званиями, распределением по чинам, волокитой, очковтирательством и прочими прелестями осталась. Надо... брать общество в том виде, как оно сложилось и существует на наших глазах. И тогда будет понятно, зачем носился Чапаев с шашкой наголо: отнюдь не для того, чтобы спасать страждущее человечество, а для того, чтобы, в частности, чиновники из аппарата всех сортов власти могли на персональных машинах ездить в спецраспределители за продуктами, которых нет в обычных магазинах, приобретать шикарные квартиры и дачи, пользоваться лучшими курортами и достижениями медицины...".
Вот тебе, Василий Иванович, и III Интернационал с Коминтерном. Аналогично Чапаеву могут смотреться из сегодняшнего дня, диссиденты (на брынцаловых с гусинскими они работали - привет от Крота Истории). Впрочем, исторически Чапаев и диссиденты (хорошая компания - амальгама) работали, конечно же, не на новых хозяев. Логически вышло - на них. Логика победила историю - так всегда бывает после революций. Но проходит время, и опять наступает кровавый карнавал, Праздник Истории, которая побивает Логику. Разделение трудов и результатов: одним - История, другим - Логика.
Народ совершал революцию 1917 г. для освобождения. Большевики - для захвата власти. Сначала в одной стране, потом - во всем мире. Взяв власть, большевики уже в декабре 1917 г. установили себе вполне "буржуазные" пайки, в 1918 г. комначальники уже купались в награбленной роскоши, а в 20-е быстро перешли к отмыванию награбленного в Гражданской войне и к систематическому разворовыванию того, что было создано трудом многих поколений, причем не только господствующими классами, но прежде всего крестьянством, которое с самого начала большевики хотели превратить в объект внутренней колонизации, во внутреннюю колонию, что в 1918 г. стало одной из причин Гражданской войны. Можно было бы ограничиться примером платоновского "Чевенгура", но я добавлю три цитаты.
Цурюпа (май 1918 г.): "У нас нет иного выхода, как объявить войну деревенской буржуазии" (под деревенской буржуазией имелись в виду и середняки).
Троцкий (июнь 1918 г.): "Наша партия за гражданскую войну. Гражданская война уперлась в хлеб. Да здравствует гражданская война".
Свердлов (май 1918 г.): "Только в том случае, если мы сможем расколоть деревню на два непримиримых враждебных лагеря, если мы сможем разжечь там ту же гражданскую войну, которая шла не так давно в городах... Только в этом случае мы сможем сказать, что мы и по отношению к деревне сделали то, что смогли сделать для городов".
Яснее не скажешь. Свердлов словно отвечает Зиновьеву (естественно не тому, который с Каменевыми и который О-Г.А.Радомысльский, а автору "Гибели...") на вопрос о том, что сделала власть для людей. Причем сделала сразу же после революции, чтобы эта революция - их революция, революция этой власти, новых хозяев, продолжалась, "перманентировалась". Ну а в 1929 г., после передышки, (см. "Зависть" Ю.Олеши), просто экспроприировала крестьянство, превратив его во внутреннюю колонию, как и предлагал Троцкий. "Мы пошли дальше левых", - хвастал Сталин.
Поэтому насчет различий того, ради чего совершались коммунистическая и антикоммунистическая революции, не стоит. Теми, кто шел к власти в обоих случаях революция осуществлялась по одним и тем же причинам: власть и богатство. Теми, кто хотел освободиться и жить лучше, в обоих случаях двигало "это сладкое слово - свобода". И надежда на лучшую жизнь.
Хороших социальных систем не бывает, считает Зиновьев. Правильно. Я добавлю: не бывает хороших революций - ни по своей повседневности, ни по своему содержанию. Революция может быть трагической, героической, подлой, успешной, прогрессивной, провалившейся, карнавально-фарсовый, но никогда - хорошей. В том числе и большевистская. Что касается благих утопических намерений, то именно ими вымощена дорога в ад, в том числе - в социальный. И это естественно: поскольку утопия предполагает создание абсолютно справедливого социального строя, т.е. такого, где "внешние" социальные условия являются наилучшими по определению и не могут (не должны) вследствие этого быть изменены, это означает изгнание из общества субъектности, растворение ее в системности, в системных характеристиках. Группы и слои, воплощающие цельность, целостные стороны бытия такого общества, по определению должны всемерно укреплять систему в ущерб субъекту, системность - в ущерб субъектности: "Мы будем воспитывать нового человека всеми средствами, включая расстрел", - писал Бухарин в 1918 г.; ну что же, как говорил Шекспир, "ступай отравленная сталь по назначенью и она "ступила" - в 1938 г., когда щелкнул затвор, и "9 граммов свинца отпустили на суд его грешную душу" (И.Тальков). Слава Богу - "Богу" социальных законов - полностью интегрированных обществ нет, человек не робот, и реализация утопии невозможна (а если и возможна, то ненадолго, что не делает ее, однако, менее ужасной - читай три самых известных романа Андрея Платонова).
Не все просто и с "силами Запада" в случае с большевиками. Откуда Ленин прибыл в 1917 г.? Как? На чьи деньги? Кому сдали в фактическое разграбление огромную часть на западе страны по Брестскому мирному договору, означавшему не что иное, как предательство германского рабочего класса и его революции? В каких странах у видных коммунистических деятелей в 20-е годы были счета? В тех же, что и у антикоммунистических в 90-е. Да, История распорядилась так, что Германская империя рухнула, а вместе с ней - Брестский мир, и Ленину, в отличие от Горбачёва, удалось спасть рождающийся исторический коммунизм. Однако суть дела от этого не меняется.
XVII
Есть еще целый ряд позиций по которым можно поспорить с автором "Гибели...". За неимением места лишь назову, зафиксирую некоторые из них, скажем - шесть.
1. Русский коммунизм возник вопреки фундаментальным принципам не марксизма, как пишет Зиновьев, а "ортодоксального марксизма". Чтобы убедиться в этом, достаточно, с одной стороны, проанализировать логику работ Маркса о капитализме как мировой системе, как о мировой многоукладной системе (см. об этом работы В.В.Крылова), с другой - то, что написал Маркс после 1871 г., т.е. после Парижской коммуны. Успех коммунизма в России связан не столько с национальным характером русского народа (это вторично), а со спецификой его исторического развития, которое характеризовалось минимумом вещественной субстанции, наличием мощной Власти при имманентно неразвитых "классовых отношениях" и незначительной и краткосрочной роли собственности (особенно частной). Эти факторы формируют характер народа, а не наоборот.
2. Плановый характер советской экономики был на самом деле во многом фиктивным, с середины 50-х годов плановость была скорее лозунгом, "бумажной реальностью", идеологемой; главным была социальная, властная функция плановости, а не экономическая.
3. В партию на самом деле большинство вступало по карьеристским соображениям; другое дело, что "карьера" для разных слоев означала разное. Как заметил в работе "The Road to Wigan Pier" Дж.Оруэлл, если для интеллектуала социализм - это некие идеи и теории, то для работяги он - лишняя бутылка молока для ребенка. Перефразируя можно сказать, что в стране бедности и тотального дефицита сносно питаться в течение жизни - это уже социальная (социобиологическая) карьера.
4. Власть Ельцина вовсе не была неограниченной - если бы это было так, то октябрьских событий 1993 г. не было, как не было бы ни Чечни, ни "олигархического периода" 1996-1998 гг., ни многого другого. О какой безграничной власти в октябре 1993 г. можно говорить, если военные не проявили готовности штурмовать Белый Дом, если людей набрали поштучно, на основе личных договоренностей, всего на четыре танка?
5. Запад вел борьбу против СССР так или иначе с возникновения большевистского режима. Со второй половины 40-х годов шла глобальная "холодная война", но только в 80-е СССР "посыпался" - с чего бы? Ну, писал шеф ЦРУ Гейтс о том, что надо стимулировать внутренний вызов в СССР, а его предшественники тоже разрабатывали аналогичные схемы. Что же в сталинские или хрущевские времена не удалось простимулировать? Нет, только "западным заговором" здесь не отделаешься, нужны причины успеха заговора. Если бы "властная машина" была могучей, ее не удалось бы разрушить. Кстати, и здесь в объяснительной цепи Зиновьева я вижу противоречие: с одной стороны, он пишет о "западном заговоре" и его роли в крушении СССР; с другой, утверждает, что не мудрость и не мужество западных лидеров обеспечили им успех. Не знаю, можно ли назвать игры Рейгана со "звездными войнами" мудрыми, но именно они и решимость Рейгана "дожать" Советский Союз сыграли огромную роль в одностороннем отказе Горбачёва от "холодной войны" и последующим внешнеполитическим поражением.
Западным лидерам удалось настолько дезориентировать Горбачёва информвоенными манипуляциями со "звездными войнами", с одной стороны, запугать его, с другой - убедить Горбачёва в искренности своих намерений ("Ребята, давайте жить дружно") настолько, что он не смог использовать из военного потенциала социально и экономически разваливающейся системы то, что могло бы позволить "продать" выход из "холодной войны" и демонтаж страха значительно дороже. Это помогло бы сохранить более достойное место в международной системе и уж конечно же не бросать на произвол судьбы своих союзников (Афганистан, Куба). Спустя почти 70 лет сбылось предвидение любимца партии Николая Бухарина о том, что, возможно, настанет день, и нас, наших лидеров начнут колпачить на мировой арене.
Дело было в Екатеринославе. Бухарин рассказывал "народу" о внешней политике: "Сижу я частенько в кабинете Чичерина... Пугнем, говорю, Францию... Пусти-ка по прямому ноту в Варшаву!.. И Чичерин пугает... Мы-то с Чичериным хохочем, а из Варшавы, устами французских империалистов летит к нам по радио встревоженный и серьезный ответ... Мы, значит, в шутку, а они всерьез!.. Мы для забавы, а они за головы хватаются, и пупы у них дрожат!.. А что наш Красин в Лондоне выделывает! - заливался Бухарин, - Чудеса да и только!.. Англичане и во сне видят наши леса, нашу нефть, нашу руду и наш Урал... Международные политики, товарищи, - перешел на серьезный тон Бухарин, - в годы большого исторического сдвига, проделанного Российский Коммунистической Партией, оказались неподготовленными к тем формам дипломатии, которые выдвинул наш Ильич, и которые так исчерпывающе полно и тонко схватил и понял наш Чичерин, хотя тоже старый царский дипломат... Вся ошибка и самое страшное для мировых дипломатов это то, что мы говорим определенным языком, и слово "да" на языке нашей коммунистической дипломатии означает исключительно положительную сторону дела, т.е., чисто утверждающее событие "да"; они, выжившие из ума мирные дипломаты, в нашем открытом "да" ищут каких-то несуществующих в нем оттенков уклончивости, отрицания, и до глупого, до смешного бродят меж трех сосен... Вся, товарищи, суть дипломатии заключается в том, что кто кого околпачит!.. Сейчас, товарищи, мы колпачим!.. Может быть, настанет час, когда и нас будут колпачить, но сейчас, товарищи, повторяю, мы колпачим всю Европу!.. Весь мир!.. И на седой голове Ллойд Джорджа красуется невидимый для мира, но видимый нам, большой остроконечный колпак, возложенный нашими славными товарищами, Красиным, Литвиновым и Чичериным...".
В конце 80-х большой остроконечный колпак, видимый Бушу, да и другим, оказался водружен на лысую голову Горбачёва.
Да, можно было выйти из "холодной войны" с меньшими потерями даже с учетом того системного кризиса, в котором находился комстрой. Можно. Но не с такими господствующими группами, значительная часть которых капитулировала уже (еще?) на рубеже 70-80-х годов (неслучайно именно тогда СССР начал массовые продажи золота, а советская верхушка начала активно, а после смерти Андропова еще активнее, посылать отпрысков учиться за границу), не с такой верхушкой.
Конечно, ни Рейган, ни Клинтон, ни Ширак, ни Тэтчер далеко не Гегели (впрочем, политик и не должен быть интеллектуалом), вполне заурядные личности. Но за ними стояла, их подпирала мощная система. Серость последних советских руководителей, о которой пишет Зиновьев, привела к катастрофическим результатам потому, что за ней не было ничего.
"А король-то голый".
Иметь серых лидеров (и то не на долго) могут позволить себе богатые и сильные общества. Слабые, ослабленные, находящиеся в кризисе такой роскоши себе позволить не могут. Сильные лидеры, сильные разведслужбы, сильные интеллектуалы, не копирующие чужие образцы, а создающие свои, обладающие "зловещим интеллектуальным превосходством".
6. И последнее, о чем хочу упомянуть. На мой взгляд, позором великая история России и сама Россия окончилась не 3-4 октября 1993 г., как пишет в "Гибели..." Зиновьев, - эти события произошли уже после ее конца. Это, так сказать, "жизнь после смерти". Кстати, Чернобыльская катастрофа произошла год спустя начала генсекства Горбачёва, это, как уже говорилось выше, представляется очень символичным: Горбачёв и Чернобыль пришли вместе. Разумеется, не Горбачёв виноват в Чернобыле, не он причина; он, как и Чернобыль, - следствие. Как Горбачёв, так и Чернобыль в том виде, в каком они "происходили", и как система боролась с последствиями, могли произойти только уже по сути в разрушившемся, разложившемся и неуправляемом социуме. Один пример, приведенный В.Ровинским, участником ликвидации последствий катастрофы.
Дозиметры после 26 апреля искали несколько (!) дней - и это при сдвинутости страны и пропаганды на угрозе ядерной войны и наличии сети гражданской обороны! Нашли в последней день апреля. После этого додумались, что к дозиметрам нужны батарейки. Батарейки были только в магазинах. Но вот незадача: 1 и 2 мая - праздники, а 3 и 4 попали на субботу и воскресенье. Закрыто. И не оказалось, свидетельствует Ровинский, ни одного административного органа, способность приказать торговым организациям вскрыть пломбы, физически открыть магазины и (про)дать батарейки, обеспечив ими тех, кто боролся с последствиями катастрофы. Dasistfantastich, - сказали бы немцы. Realische-fantastich, отвечаем мы. Ну а далее последовало море лжи по поводу Чернобыля.
Так когда, говорите, наступил позорный конец великой России? Афганистан, Чернобыль и Мальта - 1979, 1986, 1989. 1979-1989 гг. - вот десятилетие позора. Вот когда наступила поздняя осень исторического коммунизма, его ноябрь. По Пушкину:
Бесконечны, безобразны,
В мутной месяца игре
Закружились бесы разны,
Будто листья в ноябре...
Сколько их! Куда их гонят?
Что их жалобно поют?
Домового ли хоронят?
Ведьму ль замуж выдают?
[...]
Мчатся бесы рой за роем
В беспредельной вышине,
Визгом жалобным и воем
Надрывая сердце мне.
Это десятилетие и стало концом Великой России. Причем сколь стремительным, столь и закономерным. Кстати, в "Светлом будущем" Зиновьев утверждал, что уже к 50-м годам никакой России не существовало: "Революция, Гражданская война, коллективизация, бесконечные репрессии, Вторая мировая война - все это сокрушило Россию как национальное образование. России давно уже нет. И не будет больше никогда".
Я уже приводил мысль Зиновьева о том, что коммунизм - это система, которую создают серые и слабые для самозащиты. Какой же еще конец может быть у системы, про которую сам автор "Гибели..." когда-то писал, что в ней имитация дела и показуха важнее дела, что она плодит огромный слой паразитического населения и т.п.? Здесь даже слово "трагический" не подходит. По крайней мере, с системной, а не с человеческой точки зрения, здесь скорее подойдет Высоцкий с его, "и вот конец, он не трагичен, но досаден".
Вообще, нужно сказать, что интерпретация перестройки в "Гибели..." меня несколько удивила, ведь сам Зиновьев дал намного более сильный и убедительный анализ в "Катастройке" и "Кризисе коммунизма". Более того, в "Желтом доме" есть несколько мест, свидетельствующих о том, что Зиновьев вычислил перестройку, то, какой она должна быть. Правда, Зиновьев писал о том, какой должна быть перестройка в рамках коммунистического порядка, однако то, о чем он написал, могло реализоваться (и так оно и вышло) лишь на основе разрушения коммунистического порядка. А писал Зиновьев следующее. В развитии коммунистического социума, по мере его развития, происходит нарастание непредвиденного - с точки зрения первоначального замысла - и неподконтрольного власти (мы с Пивоваровым характеризуем это как нарастание несовпадения, разрыва между Русской Властью и Русской Системой, с одной стороны, и русской Системой и Русской Историей, - с другой). Разрыв между руководством и руководимыми приводит к тому, что руководство (власть) порой резко и внезапно для населения меняет курс, отказываясь от первоначальных замыслов; "это не есть просто обман руководимых. Это есть необходимая форма восстановления адекватности руководящей и руководимой системы, форма ликвидации разрыва... наши власти самими законами нашей системы обречены давать невыполнимые обещания и выполнять необещанные действия. Но выполнять последние так, будто они были задуманы заранее".
Все верно и очень хорошо. При этом Зиновьев писал, что в ходе развития общества меняется тип наиболее активного индивида, ломается система распределения (закрепления) индивидов в коллективах и по видам деятельности, растет средний интеллектуальный уровень населения, который превышает таковой руководства, но не может быть системно признан и зафиксирован и т.п., встает задача приведения в соответствие власти и общества. И здесь в разных работах Зиновьева возникает тема "нового Сталина" - не в смысле новой системы репрессий, а в смысле создания системы власти, адекватной новым условиям. Вот что пишет об этом Зиновьев (в "Желтом доме"): "Новый Сталин - это не так просто. И не потому, что еще побаиваются. А потому, что это должна быть перестройка всего организма страны. И без борьбы во всех звеньях системы управления ее не поведешь(выделено мной. - А.Ф.). Но на нее нужно время и затраты. Потери могут ослабить страну настолько, что она потеряет смысл вообще. И все же попытка должна произойти (выделено мной. - А.Ф.). "Новый Сталин" и неосталинисты (вспомним, что писал Зиновьев о горбачевском типе руководства, на первый взгляд неожиданно, но под определенным углом зрения совершенно верно, в плане отношений лидера и партии, сравнивая его со сталинским и именуя даже сталинистским. - А.Ф.) будут рваться к перестройке страны в духе сталинизма (еще раз напомню, что речь идет не о системе репрессий, а о модели сталинизма как определенном типе отношений лидера, аппарата и партии. - А.Ф.), ни считаясь ни с чем. На потери Им наплевать, Им лишь бы (выделено мной. - А.Ф.). Их не остановит даже то, что сами они могут стать жертвами возрожденного Ими чудовища".
Это написано в 1980 г.!
Естественно, Зиновьев не мог предвидеть всего - например того, что перестройка исторического коммунизма потребует его демонтажа - только так его господствующие группы, точнее их основная, средняя масса сможет сохранить власть и привилегии. Или того, что "Новый Сталин" окажется не одним человеком, а в силу сложности и противоречивости ситуации в стране и мире, скорости и разноскоростности изменений и логикослучайности социальной борьбы его роль будет распределена последовательно между несколькими физическими индивидами, функцию одного социального индивида должны будут выполнить несколько физических индивидов, сменяющих друг друга.
Но в целом Зиновьев вычислил правильно: партия рухнула, страна рухнула, "неосталинисты" (они же - "неогрозненцы", "неопетровцы"), не считаясь с потерями (развал СССР, ослабление России, Чечня и т.д.) провели (проводят) "перестройку всего организма страны", и некоторые из них уже стали жертвами этого процесса, который, похоже, и является пока главным чудищем, как это уже не раз бывало в русской истории.
Postscriptum
И последнее о горбачевизме, уже безотносительно работы Александра Александровича Зиновьева, или, скажем так, не столь жестко связано с ней, а потому, с точки зрения тематики данной работы, как выражаются в некоторых сегментах нашего социума, "для души и без протокола".
Нередко в заслугу Горбачёву ставят то, что он дал свободу. Здесь нет места разбирать эту линию апологетики Горбачёва. Буду краток. Подобная точка зрения - не хочу никого обидеть - точка зрения рабов и карьеристов. Свободу и права не дают - они "недавабельны" по своей природе; свободу и права либо имеют, либо берут. Иногда мирно, иногда с мясом и кровью угнетателя.
Свободу нельзя дать: рабы так и останутся рабами, а свободным она ни к чему. Это - если в виду имеется экзистенциальная свобода. Если же говорить о свободе социально-политической, точнее даже о ее внешних атрибутах, то и здесь слово "дал" не работает - "дал" свободу крепостным Александр II, дворянам - Петр III. К тому же, если рассуждать о свободах/несвободах социально-политических, внешне-атрибутивных, т.е. о них как о р е г у л я т о р а х поведения, то новая свобода, как правило, является и новой формой несвободы. Как скандировали в одной из пьес Р.Дюренматта входящие в Рим германцы: "Долой рабство! Да здравствует свобода и крепостное право!". Пример: теперь каждый гражданин России может - и имеет право - свободно выезжать за границу! Ну, что? Поехали? Щас, только шнурки погладим - и все разом. Свобода, "полученная" советским населением от Горбачёва, была побочным элементом, даруемой номенклатурой самою себе, любимой, свободой от последних обязательств перед этим самым населением, от необходимости заботиться о нем, хотя бы внешне и минимально. Так же, как в свое время нэп выполнял прежде всего не рыночную и не экономическую задачу, а эксплуататорско-перераспределительную за счет деревни в пользу города, его господствующих групп (посредством "ножниц цен"), так и "экономическое предпринимательство" и "рыночная экономика" 1990-х годов имели прежде всего нерыночные и неэкономические, а социальные, "классовые" цели. Так называемые экономические реформы, будь то горбачевские или, тем более, гайдаровские, никогда не были целью, субстанцией, они были средством и функцией (а уж что касается гайдаровских реформ, так они вообще уничтожили то, что в позднесоветское время было похоже на рынок, теоретически и потенциально могло стать им; собственно объективно это и было сутью "реформы" независимо от степени отрефлексированности ее целей).
Типологически "освобождение" по-горбачевски сродни "освобождению" по-хрущевски. Чтобы обезопасить себя от террора центроверха Власти, чтобы обеспечить себе и своим семьям гарантии физического существования, избавиться от "расстрельного эгалитаризма" сталинской эпохи и поставить "партию" над "органами", номенклатура должна была ликвидировать всю или почти всю систему широкомасштабных репрессий (маятник, в том числе террора, нельзя остановить "частично", в какой-то точке его можно демонтировать в целом), включая лагеря, из которых надо было выпустить людей. Об этом просто и ясно сказал в "Светлом будущем" Зиновьев: "Режим массовых репрессий рухнул также и по той причине, что репрессии теперь могли обрушиться только на ту часть населения, которая была оплотом, телом, исполнителем, истолкователем, апологетом и т.п. самого режима массового террора. Костер сталинизма потух не потому, что руководители партии решили его потушить, а потому что дотла сгорело все топливо, до сих пор поддерживавшее его. Гореть было больше уже нечему".
Еще более интересны рассуждения об ограничении репрессий и "размягчении режима" в "Желтом доме". Зиновьев пишет, "что из страха возвращения сталинских времен власти перестали поощрять и поддерживать те "инициативные группы", "активы" в коллективах, которые обеспечивают и воплощают контроль коллектива над индивидом, первичные коллективы - а каждый советский человек был приписан к какому-либо коллективу подобного рода - в 1950-1960-е годы постепенно начали терять способность выполнять эти функции (давить индивида. - А.Ф.) хорошо". В результате все больше и больше индивидов получало "возможность физически существовать независимо от первичных коллективов или возможности лишь формально числиться на работе, будучи независимым фактически".
Отмечу, что Зиновьев совершенно верно связывает освобождение индивида от коллектива, от революционного по происхождению народовластия над индивидом с усилением неравенства в коммунистическом социуме, с началом его разложения как такового, с наступлением зрелости того слоя, который я назвал кратократией. Получается, нормальная жизнь при коммунизме, свобода индивида возможны только при разложении этого строя? Естественно, что люди и пальцем не пошевельнули, когда он рушился. Кому хочется под ярмо коллектива, которое, к тому же, персонифицирует какая-нибудь карьерная сволочь. Кто же захочет быть в ее власти? И Зиновьев - не в "Гибели...", а в "Желтом доме" - отвечает: "Общество уже не хочет быть в их власти. И в этом его великая слабость. Слабость коммунизма - в улучшении его внутренних социальных условий. Считается, что коммунистический строй внутренне порочен, и если погибнет, то лишь под ударами извне. Возможно, так оно и произойдет. Но основой его гибели будет внутренняя слабость, порожденная отказом от народовластия", которое есть "ничем не ограниченная власть коллектива над индивидом".
Не могу не согласиться, подписываюсь под этим и аплодирую.
Но из приведенной мной цитаты следуют, по крайней мере, три вывода, не очень хорошо сочетающихся с духом и выводами "Гибели...".
Во-первых, нормальная человеческая жизнь, а она немыслима без свободы, при коммунистическом народовластном порядке, невозможна (тогда, выходит, Горбачёв - не предатель, а герой?).
Во-вторых, комстрой обречен изнутри (тогда причем здесь предательство?) самим фактом своего противостояния стремлению человека быть человеком, носителем универсальной, а не естественной или системной социальности, "накопителем исключительности" (А.А.Зиновьев). "Если этот строй рухнет в силу внутренних причин, - пишет автор "Гибели..." в "Желтом доме", - то главной из них будет именно лишение широких народных масс (т.е. первичных коллективов) инициативы в подавлении инакомыслия и критиканства, заинтересованности в этом и умении делать это постоянно". А чуть выше он говорит о том, что с определенного момента сами власти начинают сочувствовать "критиканам" (как тут не вспомнить Александра II и его сановников, читающих Герцена, - история повторяется энный раз).
В-третьих, народовластные режимы не просто обречены, но им отпущены крайне непродолжительные исторические сроки ("срокá"), они недолговечны, поскольку условия их существования - пещерно-казарменные формы и уровень жизни, эдакие неопервобытность, неодоклассовость, неоварварство, что противоречит само себе, стремлению человека жить лучше, мировому цвилизационному окружению и Капиталистической Системе, на обочине которой существует народовластный режим. Это - приговор (тогда что же удивляться гибели коммунизма и провалу "русского эксперимента"?).
В том, что с утратой коллективами монополии на подавление индивидов, т.е. утратой революционно-народовластных функций и потенциала исторический коммунизм пополз на свою Голгофу, я вижу аналогию с утратой самодержавием в XIX в. своего революционного потенциала. Перестав быть революционером и контрреволюционером одновременно и сохранив (с Николая I и в еще большей степени Александра III) вторую функцию, самодержавие уступило первую функцию революционерам - и вступило на путь к своей Голгофе, к своему "черному году". Таким образом, утрата Русской Властью будь то в антинародной или народной форме революционного потенциала ведет ее к гибели. Коммунистический порядок это продемонстрировал. Поддержание тонкого баланса между "революционностью" и "контрреволюционностью" и соответствующими им функциями, - умение добиваться революционных целей в форме и посредством реакции и реакционных, в форме и посредством революций - вот высший пилотаж, высший класс, супертехнология Русской Власти.
Баланс подобного рода, несмотря на мастерство исполнителей и (или) благоприятные обстоятельства, не мог быть длительным - 25-30 лет, не более. А вслед за ним, как правило, приходили "переходные эпохи" с такими господствующими группами, с такой социальной ситуацией и такими общественными нравами и вкусами, как в нынешней России. И ведь это, действительно не в первый раз.
Вот как описывает время реформ, 1870-е годы в Петербурге М.Н.Покровский: "Через пять лет после того, как было подавлено польское восстание, "Петербург Чернышевского" стал "Петербургом кафешантанов и танцклассов": такое впечатление произвел он на наблюдателя, видевшего русскую столицу в разгар реформ и вернувшегося туда после долгого отсутствия в разгар "пореформенного" настроения. Буржуазная монархия стояла в полном цвете. "После освобождения крестьян открылись новые пути к обогащению, и по нимхлынула жадная к наживе толпа. Железные дороги строились с лихорадочной поспешностью. Помещики спешили закладывать имения в только что открытых частных банках. Недавно введенные нотариусы и адвокаты получали громаднейшие доходы. Акционерные компании росли, как грибы после дождя, и учредители богатели. Люди, которые прежде скромно жили бы в деревне на доход от ста душ, а не то на еще более скромное жалованье судейского чиновника, теперь составляли себе состояния или получали такие доходы, какие во времена крепостного права перепадали лишь крупным магнатам". В то же время "вкусы общества падали все ниже и ниже. Итальянская опера, прежде служившая радикалам форумом для демонстраций, теперь была забыта. Русскую оперу... посещали лишь немногие энтузиасты. И ту, и другую находили теперь скучной. Сливки петербургского общества валили в один пошленький театр, в котором второстепенные звезды парижских малых театров получали легко заслуженные лавры от своих поклонников - конногвардейцев. Публика валила смотреть "Прекрасную Елену" с Лядовой в Александрийском театре, а наших великих драматургов забывали. Оффенбаховщина царила повсюду". Разочарованный Петербургом провинциал искал утешения в литературных кружках, но утешения и тут было мало. "Лучшие литераторы (Покровский цитирует по "Запискам" Кропоткина. - А.Ф.) - Чернышевский, Михайлов, Лавров - были... в ссылке... Другие, мрачно смотревшие на действительность, изменили своим убеждениям и теперь тяготели к своего рода отеческому самодержавию. Большинство же хотя и сохранило еще свои взгляды, но стало до такой степени осторожно в выражении их, что эта осторожность почти равнялась измене...". "Чем сильнее радикальничали они десять лет тому назад, тем больше трепетали они теперь. Нас с братом очень хорошо приняли в двух-трех литературных кружках, и мы иногда бывали на их приятельских собраниях. Но как только беседа теряла фривольный характер или как только брат, обладавший большим талантом поднимать серьезные вопросы, направлял разговор на внутренние дела или же на положение Франции, которую Наполеон III вел к страшному кризису 1870 г., - так кто-нибудь из старших уже наверное прерывал разговор громким вопросом: "А кто был, господа, на последнем представлении "Прекрасной Елены"? или: "А какого вы мнения, сударь, об этом балыке?" Разговор так и обрывался".
Буржуазный либерализм, казалось, так же "крепко умер, как в свое время император Павел. "Отеческое самодержавие" давало буржуазии все, что ей было нужно: его лозунгом на берегах Невы, как и на берегах Сены, было - "обогащайтесь!". Но чего же буржуазия как класс может другого требовать? Она становится оппозиционной лишь тогда, когда существующий порядок начинает мешать обогащению, революционной - лишь тогда, когда защитники этого порядка, в черносотенном ослеплении и упрямстве, начинают прямо разорять буржуазию своими нелепо "охранительными" мерами"[i].
Оффенбаховщина - вот стиль переходных эпох, заполненных обогащением, приватизацией, финансовыми спекуляциями, - будь то Россия 90-х, Россия 1870 г. или Франция 1860 г. Говоря о последней, З.Кракауэр отмечает, что оперетта ("оффенбаховщина" по Покровскому) могла возникнуть и развиваться "потому, что общество было опереточным"[ii]. Господство финансового капитала, засилье парвеню, дилетантский вульгарно-пышный двор, большое количество аутсайдеров и второстепенных фигур на первых ролях, продажные политики и продажные журналисты, продажные женщины и продажная жизнь: продажа и обогащение как стиль жизни, практически узаконенный аморализм, - все это выходит на первый план во время старения и крушения систем.
В этом (но только в этом) - социокультурном - плане крушение коммунизма в 1991 г. - это не водораздел между эпохами, а середина некой эпохи начавшейся в самом конце 70-х, совпав с вводом советских войск в Афганистан, и, по-видимому, подходит к концу на наших глазах, устав и издыхая от собственного непотребства. Символом социокультурного единства последних десяти позднекоммунистических и первых десяти посткоммунистических лет, объединяющим их, является для меня Алла Пугачёва. Она, как заметил Н.Н.Разумович, мой покойный коллега по ИНИОН РАН, привнесла в эстраду "свежую струю советской торговли" (услышано от Ю.С.Пивоварова), лабаза, вульгарности. Но это полностью соответствует "торгашизации" ("экономизации", "консумптизации", "коррупции") кратократии на поздней стадии развития, на стадии разложения ее и ее общества. Тут ампир и величие не пройдут, даешь непотребство ("люблю безобразия!"). Поэтому анекдот, в котором Брежнев присутствует как "мелкий политический деятель эпохи Пугачёвой"; вручая ей награду, Ельцин расскажет этот анекдот, заменив фамилию "Брежнев" на фамилию "Ельцин", что вдвойне верно и символично, правильно передает, отражает ситуацию. В социокультурном плане Пугачёва как явление, как социальный индивид в известном смысле шире явлений Брежнева и Ельцина, включает, охватывает их в нечто вроде русской "Второй империи" конца XX в. Пугачёва как зеркало разложения кратократии? А что? Каков социальный слой такие и зеркала, неча на них пенять.
В 90-е мы продолжаем жить (существовать) в процессе разложения исторического коммунизма, тенденции распада, разложения доминировали над всеми иными. Одним из выражений этого доминирования, очень символичным, и является феномен Пугачёвой как социального индивида, в который, кроме нее самой, входят и многие другие, - от распутиных и королевых до боренек моисеевых и прочей бездари. Не самое приятное дело писать обо всем этом, но что поделаешь, если некоторые эпохи лучше всего читаются по продуктам разложения, по "социальным экскрементам". Они - воплощение эпохи. Одно утешение - эпоха социального дрыгоножества, похоже, подходит к концу. Не потому, что победило нечто иное, а просто все, что должно было сгнить, сгнило. В воздухе - приближение какого-то другого времени. Лучше или хуже - неизвестно (кроме того: для кого - лучше или хуже?), но другого. С другим стилем. Посмотрим.
Ну а теперь вернемся к вопросу о террористической брутально-народной форме коммунистического строя (к "диктатуре наемных работников доиндустриального типа", как однажды охарактеризовал ее В.В.Крылов), которая к рубежу 40-50-х годов уже не соответствовала ни состоянию, ни уровню советского общества, ни объективным задачам его развития в этот период, ни мировой ситуации. Это - не говоря о том, что в обществе сложилась потенциальная взрывоопасная ситуация и нужно было выпустить пар, что и было сделано с помощью Оттепели. Это - не говоря о том, что 50-е - начало 60-х стали периодом перестройки, трансформации господствующих групп советского общества, а, как правило, такие периоды становятся временем послабления (силы и средства уходят на другое, нежели подавление населения, плюс недосмотры и "зевки" со стороны властей, помноженные на традиционный русский бардак - об этом тоже есть у Зиновьева). Все это в комплексе и обусловило "освобождение".
Здесь я хочу сделать "лирическое отступление" и заметить мимоходом, что хрущевский период советской истории, в который кратократия осуществила внутрисистемную, структурную перестройку, а потому ей было много не до чего, вскрывает многие тайны этого слоя и советского общества в целом. Однако именно этот период фальсифицирован (как нэп и перестройка, кстати), на него нашлепнули ярлык "оттепель", весьма удобный как для властей, хозяев коммунистического порядка, так и для советской "либеральной интеллигенции".
"Оттепель" рисовалась как период противостояния, борьбы интеллигенции и власти (и той части "творческой интеллигенции", которая ее поддерживала, так сказать "Новый мир" против "Октября", Дудинцев против Кочетова). Эта борьба была представлена в качестве стержня, основного содержания хрущевского периода. Для "либерального" сегмента совинтеллигенции, особенно "творческого пошиба", такая интерпретация служила комплексаторно-психологическим мифом двойной утраты в послехрущевский период - значения для власти и в глазах власти и социальных позиций и исключительности положения в массово грамотном обществе. Миф об "оттепели", как геройском, хотя и проигранном сопротивлении власти, стал средством изживания травмы для многих, особенно для тех, кто не пошел в диссиду.
Власть этот миф очень устраивал; и она его косвенно, втихаря поощряла. Ведь вымышленный конфликт позволял скрыть реальный, опасно обнажающий социальную суть системы, ее настоящие конфликты - между двумя тенденциями развития кратократии и их персонификаторами, спрятать основную операцию в акцию прикрытия. Если "либеральная интеллигенция" отражала интересы советских партийных "либералов", то "охранительная" - "неосталинистов" (хотя во многих отношениях они были дальше от Сталина, чем Хрущёв). В мифе об "оттепели" творческая "обслуга" неосталинистов ретуширована, как и "либералы" от власти, на .сцене остаются "либеральная интеллигенция" и "консервативная власть". Это примерно то же самое, как если бы в "Трех мушкетерах" Дюма основными противоборствующими сторонами были бы кардинал, Рошфор и миледи с одной стороны, и слуги мушкетеров - Гримо, Мушкетон, Базен и Планше, - с другой. Во потеха была бы. Но так - со слугами - в голову никому не приходит. А с интеллигенцией - пожалуйста. Я не приравниваю здесь интеллигенцию к слугам, обслуге в уничтожительном смысле слова. Речь идет о нормальной социосистемной характеристике, о характеристике социальной функции. Как в Капиталистической Системе основная функция среднего класса - обслуживать социальный верх и его интересы, так же и в советской системе слой, именуемый "творческой интеллигенцией" обслуживал интересы господствующих групп; не было в этой системе никаких иных массовых групп подобного рода, кроме совслужащих различного уровня (от корректора "Нового мира" до его главного редактора Твардовского), и их отношения с властью носили служебный характер. другое дело, что сама власть, господствующие группы не были едиными, тем более начиная с 1950-х годов, и "советская интеллигенция", особенно приближенная к власти, воспроизводила эту дифференциацию, наличие противоборствующих сил.
В столкновениях и взаимных укусах "либерального" и "охранительного" сегментов советской интеллигенции лишь отражался главный социосистемный конфликт в среде господствующих групп; эти столкновения часто выполняли роль "штабных игр" "неосталинистов" и "либералов", "пробных шаров", деклараций о намерениях, провокаций, неопасной формы выяснения отношений и т.п.
Нынешние, т.е. посткоммунистические "демократы" и "патриоты" на своем идейном языке и в соответствии со своими интересами во многом разыгрывают ту же партию, что "либералы" и "неосталинисты" в советское время. если это и не наследство по прямой, то все же нечто близкое. А поскольку задача любого послеельцинского правителя будет заключаться в стабилизации властной ситуации и хотя бы минимальной консолидации господствующих групп (далеко не везде даже на Западе подобные группы "консолидированы" в единый господствующий класс), поскольку перед ним будет стоять задача дифференциации, разъятия процесса приватизации исторического коммунизма на реприватизацию ("национализацию") власти и дальнейшую приватизацию имущества, то можно предположить, что "патриотизм" и "демократия" как два элемента единой, но внутренне противоречивой стратегии "нового русского" пикника на обочине капитализма. Как два лика одной и той же системы, власти способной реализовать и материализовать свой собственнический потенциал лишь за пределами своих границ. Иными словами, "патриотизм" и "демократия" суть не столько идейные комплексы, сколько различные практические подходы к переделу властной и вещественной субстанции и материализации этого процесса одновременно в стране и вне ее, inandoutatthesametime: "я здесь и не здесь", как злой дух из "Шах-Намэ" Фирдоуси.
It's a dirty trick? No. It's a dirty world. Вот с этой формулой из романа С.Шелдона мы вернемся к теме "свобода и Горбачёв".
Ленин, кажется, сказал: "Не надо быть идиотами демократии" (как тут не вспомнить киплинговское: "Умей мечтать, не став рабом мечтанья"). Перефразируя Ильича, замечу: "Не надо быть идиотами свободы". Не в том смысле, чтобы отказываться от нее или отказываться ее взять, не в том смысле, чтобы не радоваться, когда людей выпускают из лагерей и слабеет социальный контроль номенклатуры, а в том смысле, чтобы понимать: зачем, почему, кому выгодно, с какой целью. Только такого рода понимание делает человека субъектом социального действия с присущей ему (субъекту) атрибутикой, прежде всего - целеполаганием.
Разумеется, лучше так, как при Хрущёве и Горбачёве, чем как при Сталине. И вообще нужно помнить, что степень свободы и демократичности общества определяется степенью и демократичностью форм организации господствующих групп. Это - ясно. И все же необходимо также понимать причины, корни, природу, происхождение конкретной появляющейся в данном обществе свободы-послабления. Хотя бы потому, что происхождение, генезис явления определяет его дальнейшее развитие; зная корни, можно прогнозировать крону. Ясно также, что свобода-функция будет неизбежно отличаться от свободы-субстанции по своим качествам и возможностям, да и среднесрочные (уже среднесрочные) результаты ее развития будут иными.
Горбачёв никому ничего не дал (точнее, сколько дал, столько и взял), никого ни от чего не освободил (точнее, освободил: Запад от страха перед нашей ядерной бомбой; вспомнить бы ему вовремя Герцена, который писал, что людей внешне можно освобождать только в той степени, в какой они освободили себя внутренне; "внешне" освобождение Запада Горбачёвым в Мальте обернулось Югославией-99 и много чем другим. Спасибо, освободитель, за это можно и пиццу дать порекламировать. Разумеется, Горбачёв так не хотел. Но с политических деятелей спрашивают не за то, что хотел, а за результат. Жесткая, но во многом справедливая русская народная поговорка, гласит: "За "нечаянно" бьют отчаянно". Но опять же, не сам Горбачёв вылез на первые роли - хотя и сам тоже, но, главное, его выдвинула Система. С нее и спрос.
Свобода, которую якобы дал Горбачёв, есть, прежде всего, побочный продукт ослабления Власти. Власть в России всегда давала, старалась давать то, что ей либо уже почти не принадлежит, то, что она не может удержать, либо то, что ей уже не нужно - не так уж нужно, то, чем можно пожертвовать - "на тебе, убоже, что мне не гоже".
Власть в России, будь то самодержавная или коммунистическая, допускала чуждые, неимманентные ей формы представительства (от земских соборов до парламента и думы с ее думаками), позволяла местное самоуправление и озабочивалась гласностью (слово, модное и при Александре II, и при Горбачёве), как правило, в периоды своего ослабления. Тогда, когда не было сил и средств для управления на местном уровне - управляйтесь сами ("губная реформа" Ивана Грозного, земская реформа Александра II). Когда не хватало сил и морального авторитета, как в первой половине XVII в. (а как пришли в себя, так и восстановили в полном объеме "систему Грозного", только уже не на чрезвычайной, а на системной основе - не ЧК, а ГПУ, да заглотали левобережную Украину с Киевом - тут более соборы и не понадобились, все вышли. Вон.) или в 1905-1917 гг. Короче, демократия и гласность, представительство и самоуправление в России есть не столько результат прогресса систем(ы), сколько их (ее) упадка, деградации, путь вниз, а не путь вверх. Внешне, особенно у робких умов это создает впечатление, что вот-вот Россия дотянется до западных образцов (Избранная Рада, Александр II, Горбачёв) и превратится в нечто похожее на Запад. Кажется, остается всего лишь один шаг - вот тут-то штаны и рвутся, и Россия проваливается: в опричнину, в революцию 1917-1929/33 гг.), в крах перестройки.
Так же, как "демократизации господствующих групп" (Г.Федотов) посредством опричнины, гвардии Петра I или большевиков не суть реальная демократизация общества, а процесс, у которого иные причины и следствия, чем у этой последней, "демократизация" управления, расширение политического представительства в России имеет иные причины/следствия, чем на Западе, выполняет иную функцию - функцию облегчения бремени Власти, обеспечения ей передышки для вдоха, для сосредоточения. Ну а сосредоточились и - "А подать сюда Ляпкина-Тяпкина".
Разумеется, между эпохами Ивана Грозного, с одной стороны, и Александра IIи Михаила Горбачёва, с другой, есть много существенных различий, из которых в данном случае для нас наиболее важным является то, что связано с включением России/СССР в мировую капиталистическую систему. В мир-капиталистическом, мир-системном контексте появление и развитие западоподобных форм обретает, помимо ослабления Власти, еще и другой источник, другую причину, другой фундамент - мировой капиталистический. Уже в реформах Александра IIэтот источник вполне очевиден, как и ослабление Власти, вползание России в очередную Смуту. Комбинация, наложение двух этих факторов и связанных с ними причинно-следственных рядов породили в 1860-1910 гг. сложную динамику, несводимую однозначно уже ни к логике Смуты, ни к логике включенного развития и невиданную до того в русской истории. "Наши дети, внуки не будут в состоянии даже представить ту Россию, в которой мы когда-то (т.е. вчера) жили, которую мы не ценили, не понимали, - всю эту мощь, сложность, богатство, счастье...", - писал о России второй половины XIX в. Бунин.
Не знаю, как счастье - барам виднее (если бы в России начала XX в. не было массы социально несчастных и обездоленных, большевики не победили бы, а Бунину не пришлось бы partirpourlaFrance). Сомневаюсь насчет мощи (Берлинский трактат, Порт-Артур, Цусима, Первая мировая война), а вот насчет богатства, сложности и разнообразия форм жизни - согласен. Ослабление Русской Власти, помноженное на эффект включенности в Капиталистическую Систему действительно породило феномен пореформенной России, которую унес Ветер Истории, то бишь революций 1905-1907 и 1917-1929/33 гг. Кстати, по логике Зиновьева, следовало бы предъявить обвинения за это Николаю II, его военачальникам, поддержавшим отречение от престола (проведенное, кстати, с нарушением закона Российской империи), Милюкову, Гучкову, Набокову-старшему и многим-многим другим, самоуверенным и недальновидным людям, раскачивавшим лодку и открывшим "боярскую" фазу русской Смуты начала ХХ в.
В событиях 70-90-х годов в СССР роль фактора включенности в капиталистическую систему тоже очевидна: цены на нефть, НТР, "понижательная волна" ("Б-фаза") кондратьевского цикла, начавшаяся на рубеже 60-70-х годов и накрывшая собой СССР в конце 80-х годов. И в этом случае "демократизация" Власти, введение в СССР внешне западоподобных и демократических форм и ценностей стали результатом совпадения, наложения (взаимоусиливающего резонанса) и взаимодействия ослабления Власти в соответствии с ее собственной логикой и действием законов мировой капиталистической системы, в данной конкретной ситуации эту власть еще более расшатывающих. Отсюда - "новое мышление", "примат общечеловеческих ценностей над классовыми", "перестройка" и "гласность". А куда деваться, если ослабли, и враждебный класс к стенке припер? Это как "братья и сестры" в выступлении Сталина 3 июля 1941 г.
Все эти ценности, включая свободу, разом и появились - как это было у Деточкина: "А воблу только что поймали". Вот так и тут.
Все сыпалось - изнутри и под давлением извне, и Горбачёв лишь признал, легализовал (ему не пришлось нáчать, только углýбить) процессы распада коммунистического порядка. У него не было другого выхода, особенно после провала андроповской попытки подморозить "исторический коммунизм". И эта безвыходность ситуационно делает Горбачёва в системно-историческом плане фигурой трагической. Горбачёв исходно не предавал коммунистический строй, это строй "предал" его, в том числе и тем, что выдвинул на первый план. Выдвинул и (уродец-то) преставился, оставив без средств и руководства к действию.
Часто говорят о том, что Горбачёв был лишен стратегического вúдения. Правильно. Но проблема сложнее и шире: в 80-е к власти вообще пришло поколение руководителей не умевших стратегически мыслить, но способных лишь реагировать на обстоятельства, а потому обреченных отставать, догонять, спотыкаясь, и проигрывать - мордой в грязь. Этот приход, однако, был прежде всего системным (системно-личностным), а не просто личностным. Горбачёв (и другие) был адекватен системе, которая уже в 70-е утратила стратегический потенциал, а следовательно и стратегические ориентиры развития: "Три мудреца в одном тазу пустились по морю в грозу". Авторханов в воспоминаниях пишет, что когда он в 20-е годы сидел в тюрьме, один из его сокамерников сказал, что после Ленина к власти может прийти только уголовник. Перефразируя сокамерника Авторханова можно сказать, что после Горбачёва к власти мог прийти только антисистемный человек, только так можно было удержать систему.
И он пришел, понимаешь. Не такой антисистемный, как Пугачёв, но тоже с Яика.
Уже в 70-е система вступила на путь, конечным пунктом которого оказались "Чубайс с соавторами" и "распродажа империи". Продано в середине 90-х! Но уже в середине 70-х годов выдвижение в руководство шло в соответствии с состоянием Системы и логикой борьбы в разрушающемся историческом коммунизме, в котором ведомственные и региональные интересы начинают господствовать над национальными, клановые - над региональными, а семейные - над клановыми. С этой точки зрения - крушения и утраты властной целостности, злокачественного нарастания социальной сегментации - брежневское семейство есть лишь робкий набросок, предтеча "Семьи" (как когда-то Максим Горький был предвестником-буревестником Григория Распутина), а Горбачёв отражение/воплощение ситуации, когда среднесрочные цели и стратегия господствуют над долгосрочными, а краткосрочные - над среднесрочными.
Однако "краткосрочных стратегий" не бывает, краткосрочная стратегия - это тактика. Логикой утраты целостности - и времени! - Горбачёв был обречен на тактику. Повесть о его генсекстве-президентстве вполне можно было бы назвать по Прусту: "В поисках утраченного времени". В известном смысле, главным противником русского коммунизма стало Время, которое сжало его в точку.
Однажды английский военный историк Б.Лиддел-Гарт заметил, что Германию победило ее пространство: в конце войны Райх имел 8-миллионную армию, но не было пространства, которое она могла бы защищать; реализовался вековой немецкий кошмар, геоклаустрофобия, побуждающая к расширению Lebensraum. Не буду сейчас спорить с Лиддел-Гартом "по немецкому вопросу" (здесь можно было бы заметить, что немецкая армия была в целом уже хреновенькой), отмечу только, что пространство вокруг Германии - "от тайги до британских морей" - "сжала" Красная армия, потому и защищать было нечего. Но сейчас - не об этом. Перефразируя Лиддел-Гарта, можно сказать, что советский коммунизм был побежден временем, которое "сжимал" в точку он сам, проедая будущее, а капитализм ему "помогал", ограничивая возможность пространственной экспансии - той самой, о грядущем победоносном характере которой постоянно писал Зиновьев в 70-80-е годы. В 80-е с коммунизмом произошло нечто, по крайней мере, внешне, похожее на то, что случилось с самодержавием за 100 лет до этого: окончание экспансии и промышленная революция на Западе в целом (помимо других факторов) подвели самодержавие к "последней черте", а Россию к двум революциям. В 70-80-е годы конец экспансии, "упершейся" в бывшие португальские колонии в Африке и Афганистан, с одной стороны, и НТР на Западе - с другой, в целом немало способствовавшая (Рейган, "Звездные войны" и т.п.) тому, чтобы положить конец этой экспансии, подвели СССР к пропасти, к антикоммунистической революции.
История повторяется дважды? По крайней мере, sictransitgloriamundi.
Сложнее обстоит вопрос не со строем, а со страной. Но дело в том, что страна ("государство") и строй ("партия") в системе исторического коммунизма - интегральное целое. Например, Горбачёв о своих гонорарах в бытность генсеком говорил: "Я сдал все гонорары государству. Все до копейки, до цента". И это при том, что деньги он сдавал в кассу управления делами ЦК КПСС Н.Е.Кручине. И конечно же прав Г.Зюганов, заметивший в марте 1992 г., что "сломав партийный стержень, державу превратили в разбегающиеся галактики".
Можно ли было "сломать стержень" и не дать "галактикам" разбежаться? Почти невозможно (вспомним, кстати, что и за разгромом самодержавия в феврале 1917 г. последовал разгром старой России в октябре 1917 г.), исключительно трудно, поскольку ограничителем разбегания был нерушимый блок ЦК КПСС и его "соседей" - КГБ, а он-то как раз и прогнил.
Поставим вопрос по-другому: могли ли позднесоветские руководители предпринять что-либо серьезное? Те, которые оказались у власти - причем по логике гниения строя (как делали карьеру горбачевы, яковлевы, кравчуки, алиевы, шеварднадзе - на основе профессиональной компетентности и высоких моральных качеств?) не могли. Здесь - без вариантов.
Бедненький бес Под кобылу подлез.
Поднатужился,
Поднапружился,
Приподнял кобылу, два шага шагнул,
На третьем упал, ножки протянул. Мог ли этот тип руководителей придумать и сделать что-то путное? Я вас умоляю.
[i] Покровский М.Н. Русская история с древнейших времен в 4-х томах. 1934. - Т. IV. - С. 142-143.
[ii] Кракауэр З. Оффенбах и Париж его времени. - М.: Аграф, 2000. - С. 214.
Андрей Ильич Фурсов
Русский исторический журнал. - М., 1999. - Т.II, № 2. - С.274-402.
Документ
Категория
Политология
Просмотров
2 235
Размер файла
576 Кб
Теги
ссср, россия, Фурсов, зиновьев, история
1/--страниц
Пожаловаться на содержимое документа