close

Вход

Забыли?

вход по аккаунту

?

067 3- Романовы. Исторические портреты. Т2 1762-1917 под ред Сахарова

код для вставкиСкачать
Андрей Николаевич Сахаров Исторические портреты. 1762
–
1917. Екатерина II –
Николай II
Романовы –
2
А.Н. Сахаров (редактор)
Исторические портреты. 1762
–
1917.
Екатерина II –
Николай II
Екатерина II
Глава 1.
На пути к трону
1
В морозный зимний день
25 декабря 1761 г. в праздничном рождественском перезвоне колоколов петербургских церквей и храмов зазвучали вдруг траурные ноты: с быстротой молнии по городу распространилось известие о кончине императрицы Елизаветы Петровны. Завершилось двадцатилетнее ц
арствование «державной дщери Петровой», была перевернута еще одна страница русской истории. Страна замерла в ожидании перемен…
Тем временем в церкви Зимнего дворца высшие чины империи собрались для принесения присяги новому государю. Петр III «был вне себя
от радости и оной нимало не скрывал, и имел совершенно позорное поведение, кривляясь всячески и ничего не произнося, окроме вздорных речей, не соответствующих ни сану, ни обстоятельствам, представляя более смешнаго Арлекина, ежели инаго чево, требуя, одна
ко, всякое почтение». Вечером того же дня во дворце состоялся торжественный ужин: «Стол поставлен был в куртажной галерее персон на полтораста и более, и галерея набита была зрителями. Многие, не нашед места за ужином, ходили также около стола… У Ивана же Ивановича Шувалова, хотя знаки отчаянности были на щеке, ибо видно было, как пяти пальцами кожа содрана была, но тут, за стулом Петра III стоя, шутил и смеялся с ним… Ужин сей продолжался часа с полтора»,
–
писала Екатерина II.
Рядом с новоиспеченным импер
атором сидела хорошо сложенная молодая женщина с густыми каштановыми волосами, изящными руками и умными живыми глазами на высоком лбу. Она не была красавицей, как покойная императрица, но и сейчас, и много позже все находили ее необыкновенно привлекательно
й. Ее глаза были заплаканы, на ней было траурное платье, и она с опаской поглядывала по сторонам, пытаясь понять, как следует себя вести в новых обстоятельствах. Это была жена Петра III Екатерина Алексеевна, которой всего через шесть месяцев суждено было с
тать самодержавной императрицей Екатериной II…
Давно уже стало традицией, приводя девичье имя и титул будущей Екатерины Великой, родившейся 21 апреля 1729 г., отмечать ее «незнатное происхождение». В действительности София Августа Фредерика, принцесса Анг
альт
-
Цербстская, родилась в семье хоть и небогатой, но достаточно известной. Правда, таких «владетельных семейств» в раздробленной в ту пору Германии было немало. И так же как отец Екатерины, принц Христиан Август, многие их представители находились на слу
жбе у прусского короля. В момент рождения дочери принц Ангальт
-
Цербстский командовал полком, расквартированным в Штеттине (ныне г. Щецин в Польше), и имел генеральский чин, а позднее стал фельдмаршалом и комендантом этого города. Мать же Екатерины, принцес
са Иоганна Елизавета, принадлежала к Голштейн
-
Готторпскому княжескому дому. Ее отец был младшим братом герцога Голштинского Фридриха IV и после его смерти в 1702 г. стал регентом при малолетнем герцоге и своем племяннике Карле Фридрихе, том самом, который впоследствии женился на дочери Петра Великого Анне и был отцом Петра III. Родной брат принцессы Иоганны Елизаветы (и соответственно дядя Екатерины) Адольф Фридрих в 1751 г. стал шведским королем. Двадцать лет спустя его сменил его сын Густав III, двоюродны
й брат Екатерины. Другой брат Иоганны Елизаветы, Карл Август, был женихом цесаревны Елизаветы Петровны. Он умер в Петербурге в 1728 г., не успев обвенчаться со своей невестой, и она на всю жизнь сохранила о нем романтические воспоминания.
Детство Екатерины
прошло в основном в штеттинском замке, который, однако, «домом» семьи не считался. «Дом» был в Цербсте, где находился родовой замок и куда маленькая Екатерина нередко заезжала вместе с матерью по пути в Берлин, Гамбург, Эйтин или Брауншвейг. Принцесса Иог
анна Елизавета, будучи почти вдвое моложе мужа, имела слегка авантюрный характер, была красива, энергична, непоседлива и явно предпочитала светскую жизнь при дворе или в гостях у богатых родственников жизни с мужем в отдаленном Штеттине.
У маленькой Екатер
ины, по
-
видимому, не возникло привязанности ни к какому определенному месту, которое она могла бы считать своей родиной, и к пятнадцати годам она была готова полюбить то место на земле, где ей могло улыбнуться счастье. В кругу, где она росла, было немало т
аких же принцесс, чье приданое заключалось главным образом в их «голубой крови». Самой счастливой и везучей тут считалась девушка, удачно вышедшая замуж и сумевшая в результате брака приобрести какую
-
нибудь корону. Екатерине же еще в детстве было предсказа
но, что она будет увенчана сразу тремя коронами. Не случайно на девочку сильное впечатление произвела встреча с герцогиней Брауншвейг
-
Вольфенбюттельской, чьи внуки царствовали в то время сразу в четырех странах –
Австрии, Пруссии, России и Дании.
В семье Е
катерину называли Фике, и она росла подвижной, веселой и независимой. Ее гувернантка, француженка
-
гугенотка Елизавета Кардель отмечала в ней независимый нрав, а сама Екатерина более всего любила играть с другими детьми, предпочитая при этом грубоватые маль
чишеские игры спокойным и чинным играм девочек. Домашние учителя обучали принцессу тому, чему и положено было учить девушку ее круга,
–
немецкому и французскому, музыке и богословию. Отношения с матерью не были особенно сердечными. Считалось, что шансов на
удачное замужество у Фике немного, и принцесса Иоганна Елизавета старалась воспитывать дочь в строгости, подавляя всякие проявления гордости и высокомерия. Того и другого у девочки было, видимо, вдоволь, и мать заставляла ее целовать край платья у знатных
дам, приезжавших к ним в дом, полагая, что таким образом маленькая Фике станет смиреннее. Но получилось наоборот: Екатерина научилась скрывать свои истинные чувства и притворяться, что очень пригодилось ей впоследствии. Уже в детстве она была склонна к са
мостоятельным рассуждениям и позднее вспоминала, что «сохранила на всю жизнь обыкновение уступать только разуму и кротости».
Интересную характеристику юной Екатерине дала одна знавшая ее в детстве мемуаристка: «Я… могла думать, будто знаю ее лучше, чем кто
-
либо другой, а между тем никогда не угадала бы, что ей суждено приобрести знаменитость, какую она стяжала. В пору ее юности я только заметила в ней ум серьезный, расчетливый и холодный, но столь же далекий от всего выдающегося, яркого, как и от всего, что
считается заблуждением, причудливостью или легкомыслием. Одним словом, я составила себе понятие о ней как о женщине обыкновенной». Впрочем, это заключение говорит скорее о том, что мемуаристка была не слишком проницательна, ведь вряд ли можно назвать обык
новенной женщину, уже в детстве отличающуюся «серьезным, расчетливым и холодным» умом, не склонную к причудам и легкомыслию. И разве не эти качества столь важны для политика? Судя по всему, принцесса Фике уже в юные годы обладала многими из тех черт, котор
ые и сделали ее позднее Екатериной Великой.
Беззаботное детство окончилось 1 января 1744 г., когда на имя принцессы Иоганны Елизаветы пришло письмо из далекого Петербурга от императрицы Елизаветы Петровны, приглашавшей ее с дочерью прибыть в Россию. Письмо
ожидали, ибо его появлению предшествовала длительная интрига, в которой участвовал даже король прусский Фридрих II. Он, как и российская императрица, королем стал недавно, но у него были грандиозные планы, для исполнения которых ему необходимо было иметь в Петербурге верного человека. И вот, когда Елизавета Петровна стала подыскивать невесту для наследника престола великого князя Петра Федоровича, Фридрих сделал все возможное, чтобы ею стала принцесса Фике, с чьей матерью его связывали дружеские отношения.
Уже через несколько дней вся семья отправилась в Берлин, где Екатерина в первый и последний раз в жизни имела возможность лицезреть короля прусского, которому через несколько десятилетий предстояло стать ее соперником и партнером по международным делам, а
17 января она навсегда простилась с отцом, которого, как писала позже, очень любила. По ее словам Христиан Август «был человек прямого и здравого смысла, с которым он соединял много знаний», а его убеждения были «неколебимо религиозны». Последнее обстояте
льство уже вскоре заставило Екатерину в письмах к отцу изворачиваться и лукавить, утверждая, что православная вера, в которую ей пришлось обратиться по приезде в Россию, почти ничем не отличается от протестантской
1
.
Путешествие в Россию было похоже на сказ
ку и оставило в памяти будущей императрицы неизгладимый след. Уже в первом российском городе –
Риге их встречали с необычайной и непривычной для них торжественностью. Когда 29 января (по старому стилю) мать и дочь покидали этот город после непродолжительно
й остановки, их сопровождали эскадрон кирасир и отряд Лифляндского полка, не говоря уж о свите из вельмож и офицеров. Они ехали в императорских санях, обитых изнутри соболями. Соболья шуба –
первый подарок императрицы –
была и на плечах Екатерины. Никогда прежде их не окружали такой почет и роскошь. 3 февраля они прибыли в Петербург. Тут перед глазами 1
Екатерина писала, что между дву
мя церквами лишь «внешние обряды очень различны», причем Православная «церковь видит себя вынужденною к тому во внимание к грубости народа».
изумленных путешественниц предстали великолепный императорский дворец, знатные вельможи, русские люди, катающиеся на масленицу с ледяных гор, и слоны –
подаро
к Елизавете Петровне от персидского шаха. Потом путь продолжился до Москвы, где находилась в то время императрица. Первая встреча с ней произвела на юную принцессу неизгладимое впечатление. «Когда мы прошли через все покои,
–
вспоминала впоследствии Екатер
ина,
–
нас ввели в приемную императрицы… Поистине нельзя было тогда видеть ее в первый раз и не поразиться ее красотой и величественной осанкой. Это была женщина высокого роста, хотя очень полная, но ничуть от этого не терявшая… Ее платье было из серебряно
го глазета с золотым галуном; на голове у нее было черное перо, воткнутое сбоку и стоявшее прямо, а прическа из своих волос со множеством брильянтов».
В этом описании сквозит восторг девочки из небогатой семьи, пораженной великолепием царского двора. Она п
онимала, что судьба предоставила ей редкий шанс, который никак нельзя упустить. Мечта о счастье, как ей казалось, становилась явью: ее окружали почет, роскошь, а будущее сулило корону, о которой она так давно мечтала. Судьбу олицетворяла Елизавета Петровна
, а за счастье надо было платить браком с великим князем Петром Федоровичем. Можно предположить, что поначалу принцесса искренне благоговела перед императрицей, тем более что и та была к ней очень добра, но потом отношения стали портиться, ибо Елизавета бы
ла капризна, ревнива и более всего опасалась, как бы великая княгиня не затмила ее красоту своей юностью, свежестью и непосредственностью. Что же касается будущего мужа (их свадьба состоялась 21 августа 1745 г.), то на его счет Екатерина с самого начала не
слишком обольщалась. Будучи немного старше своей невесты, он явно уступал ей в духовном развитии и видел в ней не столько девушку, за которой надлежит ухаживать, сколько товарища по играм. Вместо того чтобы говорить с ней на «языке любви», он рассказывал ей «об игрушках и солдатах, которыми был занят с утра до вечера». Она зевала, но терпеливо слушала. Не переменился Петр и после свадьбы: по
-
прежнему играл в куклы и, к ужасу молодой жены, даже приносил их на брачное ложе. Легко представить отчаяние Екатери
ны, которую строгая мать лишила всяких игрушек еще в семилетнем возрасте. Визг собак, клацанье ружейных затворов, стук сапог и звяканье бутылок, грубые шутки, табачный дым и невыносимые для лишенной музыкального слуха Екатерины звуки скрипки –
вот что в те
чение семнадцати лет доносилось в ее спальню из покоев мужа. Но самым оскорбительным было то, что он пренебрегал ею как женщиной. Время от времени Петр влюблялся, причем в женщин, как правило, гораздо менее красивых, чем его жена, и похвалялся перед Екатер
иной своими истинными и мнимыми победами.
Стараясь поддерживать с мужем, насколько возможно, самые лучшие отношения, Екатерина отказалась от мысли полюбить его: «Я очень любила бы своего нового супруга, если бы только он захотел или мог быть любезным, но у
меня явилась жестокая для него мысль в самые первые дни замужества. Я сказала себе: если ты полюбишь этого человека, ты будешь несчастнейшим созданием на земле; по характеру, каков у тебя, ты пожелаешь взаимности, этот человек на тебя не смотрит, он говор
ит только о куклах… и обращает больше внимания на всякую другую женщину, чем на тебя». В искренности этих слов из «Записок» Екатерины можно было бы усомниться, если бы примерно то же самое она не написала в личном письме Г.А. Потемкину: «Если б я в участь получила смолода мужа, которого бы любить могла, я бы вечно к нему не переменилась».
И все же она решила все стерпеть. «Вот рассуждение или, вернее, заключение,
–
писала она спустя несколько десятилетий откровенно, самонадеянно и несколько цинично,
–
котор
ое я сделала, как только увидала, что твердо основалась в России, и которое я никогда не теряла из виду ни на минуту: 1) нравиться великому князю, 2) нравиться императрице, 3) нравиться народу. Я хотела бы выполнить все три пункта, и если это мне не удалос
ь, то либо (желанные) предметы не были расположены к тому, чтоб это было, или же Провидению это не было угодно; ибо поистине я ничем не пренебрегала, чтобы этого достичь: угодливость, покорность, уважение, желание нравиться, желание поступать, как следует,
искренняя привязанность…»
Поначалу роскошь русского двора, постоянно сменявшие друг друга балы, маскарады и другие развлечения увлекли юную принцессу, закружили ее в бешеном вихре. Иначе и не могло быть, ведь когда она приехала в Россию, ей было всего пят
надцать лет. Впервые у нее, девочки из небогатой семьи, появились собственные средства. Она могла покупать себе наряды и драгоценности и веселиться, как того требовали ее молодость, природная веселость и нравы того времени. Впервые она оказалась и в центре
внимания большого двора, ей говорили комплименты, льстили, перед ней заискивали. Выяснилось, что она вовсе не дурнушка, как думала о себе, но, напротив, привлекательная и даже очаровательная молодая женщина. Казалось, именно ради такой жизни она и приехал
а в Россию. Но уже скоро Екатерина обнаружила, что, в сущности, оказалась в золотой клетке. Ее мать, возомнившая себя крупным политиком и неуклюже пытавшаяся выполнить задание прусского короля –
агитировать в Петербурге в его пользу, быстро испортила отнош
ения при дворе и сразу после свадьбы Екатерины и Петра вынуждена была покинуть Россию. Ни с отцом, ни с матерью будущей императрице увидеться уже не было суждено. Когда Христиан Август умер, от имени Елизаветы Петровны Екатерине передали, что слишком горев
ать не стоит, поскольку ее отец не был королем. Когда же умерла и Иоганна Елизавета, Екатерине пришлось оплачивать ее долги. За каждым шагом великой княгини зорко следили, она должна была подчиняться строгим правилам, и даже письма к родителям за нее писал
и в Коллегии иностранных дел. Стоило ей с кем
-
нибудь подружиться, сблизиться, как этого человека сразу же удаляли прочь. Да и окружавшие ее вельможи на поверку оказались совсем не так благодушны и благожелательны, как казалось вначале. Они постоянно плели интриги, сплетничали и отчаянно боролись между собой за влияние на императрицу Елизавету. Среди них было немало противников брака Петра Федоровича с той, кого не без основания считали ставленницей прусского короля, и они прилагали немало усилий, чтобы диск
редитировать Екатерину в глазах Елизаветы и петербургского общества. «Что же касается самой императрицы, то она, сперва умилявшаяся на юную чету, носившую имена ее родителей, позднее, по мере того как ее собственная красота угасала, стала ревновать к молод
ости, уму и очарованию юной Екатерины. Великая княгиня понимала, что для сохранения и упрочения своего положения ей надо бороться. Сама жизнь учила ее искусству лести, компромисса, политического маневра.
Между тем придворные развлечения постепенно стали ей
приедаться. Сколь бы ни были они пышны и роскошны, удовлетвориться лишь ими Екатерина не могла. Ее пытливый ум нуждался в пище иного рода. Заскучав, она стала искать для себя отдушину, своего рода нишу, куда она могла бы укрыться от посторонних глаз и где
могла бы быть самой собой. Так она пристрастилась к чтению книг, и это стало ее духовной потребностью на всю жизнь. Сперва, как и большинство девушек того времени, она читала любовные французские романы, но со временем на ее столе оказались книги вполне с
ерьезные. Это были сочинения французских просветителей –
истинных властителей дум тогдашней интеллектуальной Европы. Поначалу книги попадали к Екатерине случайно, но, начав читать их, она увлеклась и со временем стала целенаправленно выискивать сочинения п
олюбившихся авторов. Книги великих французов –
Монтескье, Вольтера, Дидро и других –
наполнили ее голову непривычными мыслями, перевернули ее представления о мире. Она обратилась к трудам по юриспруденции, истории европейских стран, экономике
2
???I?h?^?h?[?g?h?]?h??j
?h?^?Z??k?h?q?b?g?_?g?b?c??\?
?J?h?k?k?b?b??\??l?h??\?j?_?f?y??i?j?Z?d?l?b?q?_?k?d?b??g?_??k?m?s?_?k?l?\?h?\?Z?e?h???b??_?k?e?b??h?g?b??b??i?h?i?Z?^?Z?e?b??d????d?Z?l?_?j?b?g?_???l?h??
?\?b?^?b?f?h???g?_?j?_?]?m?e?y?j?g?h???H?g?Z??b?k?d?j?_?g?g?_??b?g?l?_?j?_?k?h?\?Z?e?Z?k?v??k?l?j?Z?g?h?c???\??d?h?l?h?j?h?c??\?h?e?_?x??k?m?^?v?[?u?
?h?d?Z?a?Z?e?Z?k?v???b?k?i?h?e?v?a?h?\?Z?e?Z??\?k?y?d?m?x??\?h?a?f?h?`?g?h?k?l?v??\?h??\?j?_?f?y??i?m?l?_?r?_?k?l?\?b?c??\??F?h?k?d?\?m?
Киев, 2
Среди прочитанных Екатериной книг были диалоги Платона, «Анналы» Тацита, «Церковная история» Ц. Барония, «Истори
я Германии» Барри, Энциклопедический лексикон П. Бейля и др. Позднее она познакомилась с книгой Ч. Бекариа «О преступлениях и наказаниях», с трудами английского юриста У. Блэкстоуна. Однако своим учителем она называла Вольтера.
Троице
-
Сергиев монастырь, чтобы узнать побольше, и расспрашивала всех, кого могла, об обычаях, традициях, истории России. А ведь в это время еще живо было немало тех, кто помнил Петра Великого и его преобразования, события Северной войны, царствован
ие Анны Иоанновны и прочее. Так постепенно у Екатерины сложилось, с одной стороны, вполне определенное мировоззрение, в основе которого были идеи просветителей, и, с другой, представление о России, где, как ей казалось, эти идеи могли быть использованы с б
ольшой пользой. Наблюдая же вблизи процесс управления страной при Елизавете Петровне, она со свойственной ей проницательностью замечала удачи и промахи правительства, его успехи и просчеты и пришла к убеждению, что, если бы власть оказалась в ее руках, она
бы знала, что и как делать, а результаты ее правления были бы гораздо более основательны.
Читать Екатерине не мешали, ибо в этом Елизавета, сама чтением не увлекавшаяся, не видела ничего опасного. Но от великой княгини ждали, что она принесет царскому род
у наследника. Год шел за годом, а брак Екатерины и Петра Федоровича оставался бездетным. В своих мемуарах Екатерина откровенно дает понять, что на протяжении первых лет супружества Петр не только играл в куклы в постели жены, не только заставлял ее выслуши
вать бесконечные монологи на военные темы, придумывая фантастические истории о своих подвигах на полях сражений, заставлял ее разучивать ружейные приемы, пьянствовал и открыто волочился за другими женщинами, но и попросту не был мужчиной. В 1750 г., когда приставленная к Екатерине М.С. Чоглокова от имени императрицы обвинила ее в отсутствии детей, великая княгиня отвечала, что, будучи уже пять лет замужем, она до сих пор сохранила девственность. Медицинское обследование подтвердило ее слова и выявило, что п
ричина была в великом князе. Источники сохранили сведения о некоей операции, которая была ему сделана, и спустя некоторое время, 20 сентября 1754 г., Екатерина наконец разродилась сыном.
Происхождение Павла всегда волновало историков. Дело в том, что в пер
иод, предшествующий его рождению, как повествует об этом сама Екатерина в своих мемуарах, у нее была любовная связь с молодым гвардейским офицером Сергеем Салтыковым, причем роль сводни между ними играла все та же Чоглокова. Некоторые исследователи предпол
агали даже, что Екатерина специально подробно описала этот роман, чтобы поставить под сомнение права сына на престол. Однако такие предположения безосновательны. Искренний рассказ о столь интимных вещах был обусловлен самим жанром мемуаров, которые писалис
ь в ту пору, когда в моде были написанные от лица женщин романы с весьма подробным изложением их любовных приключений
3
?????d?Z?l?_?j?b?g?Z?
?i?b?k?Z?e?Z??k?\?h?b?©?A?Z?i?b?k?d?bª??i?h
-
французски и, естественно, старалась соответствовать литературной моде того времени. А внешность, хар
актер и манера поведения императора Павла I слишком напоминали Петра III, чтобы усомниться в его царском происхождении. Более того, многие черты его характера, поведения и даже вкусов, как, например, любовь ко всему военному, долго еще проявлялись и в след
ующих поколениях его потомков.
После рождения ребенка Екатерину оставили в покое. Петр надолго и прочно увлекся Елизаветой Воронцовой, а императрица считала, что невестка выполнила отведенную ей задачу. Правда, новорожденного она забрала в свои покои, восп
итывала, как сама находила нужным, и мать допускали к сыну только с разрешения Елизаветы Петровны. Но зато великая княгиня была теперь предоставлена сама себе. Место отосланного из Петербурга Салтыкова через некоторое время занял молодой польский дипломат Станислав Понятовский. Изящный, красивый, образованный, он был достойным собеседником и приоткрыл перед Екатериной еще одну, дотоле неведомую ей область: влюбленную в него женщину Понятовский посвящал в тайны международной политики. Сама же Екатерина к это
му времени уже в полной мере освоила искусство придворного поведения и научилась 3
По
-
видимому, так же следу
ет трактовать и намеки «Записок» Екатерины на ее раннюю чувственность, в которых некоторые историки склонны видеть проявления повышенной сексуальности будущей императрицы с детских лет и объяснять этим ее поведение в зрелые годы.
делать то, что ей нравилось, умело скрывая это от императрицы и иных любопытных глаз. Так, она тайно убегала на свидания к любовнику и каталась верхом, используя мужское седло
, что было строжайше запрещено Елизаветой. Одновременно она делала все, чтобы завоевать симпатии двора: была подчеркнуто набожна, соблюдала все обряды Православной Церкви, делала придворным богатые подарки, проявляла о них всяческую заботу. Слухи о ее уме,
доброте и религиозности постепенно выходили за стены царского дворца и распространялись по стране.
Но в те же годы –
во второй половине 1750
-
х гг.
–
в жизнь Екатерины вошли новые тревоги и опасения. Елизавета все чаще болела, и в головы тех, кто окружал т
рон, естественно, приходили мысли, как сложится их судьба после смерти императрицы. Не могла не думать об этом и Екатерина. Ее отношения с мужем все более ухудшались, и она понимала, что когда он придет к власти, то поспешит поскорее избавиться от нее. А е
сли даже он этого не сделает, то со своим поведением и полной неспособностью к управлению страной может процарствовать совсем недолго. В среде придворных перспектива иметь своим властителем Петра Федоровича также не вызывала восторга. И вот тогда у канцлер
а А.П. Бестужева
-
Рюмина, который прежде был одним из наиболее ярых противников брака Петра и Екатерины, возник план возвести на престол вместо великого князя его жену –
женщину разумную, спокойную, но, как он полагал, по
-
женски слабую. Посадив ее на трон, можно было надеяться и далее спокойно управлять страной за спиной императрицы. Великая княгиня была в курсе замыслов опытного дипломата, и хотя, по всей видимости, не принимала их всерьез, но и не отвергала. В 1758 г. после многолетней придворной борьбы пр
отивники Бестужева наконец одержали верх, и он оказался в опале. К счастью для Екатерины, канцлер успел уничтожить документы, которые могли бы ее скомпрометировать, а во время объяснения с императрицей ей удалось полностью оправдаться, и Елизавета лишь еще
раз с сожалением констатировала, что Екатерина гораздо умнее своего мужа.
Но опасность могла прийти и с другой стороны. Елизавета тоже была недовольна поведением племянника, часто, как утверждает в своих «Записках» Екатерина, плакала от его выходок и поду
мывала о том, чтобы лишить Петра престола в пользу сына Павла. Нерешительная императрица вряд ли перешла бы от намерений к действиям, а вот кто
-
нибудь из придворных вполне мог задумать переворот, чтобы править затем от имени мальчика
-
императора. Случись по
добное, и Петр с Екатериной могли быть в лучшем случае высланы из страны за границу, а то и попросту сосланы куда
-
нибудь в Сибирь, заключены в крепость или убиты. История Брауншвейгской фамилии, томившейся в это время в далеких Холмогорах, была у всех в па
мяти. Подобное будущее Екатерину, конечно, совсем не привлекало, и на этот случай она разработала детальный план, описание которого сохранилось в ее переписке с английским послом Чарльзом Уильямсом. Из этого описания мы узнаем, что уже с конца 1750
-
х гг. б
удущая императрица вербовала себе сторонников среди гвардейских офицеров. При первом известии «о начале предсмертных припадков» Елизаветы она собиралась сперва обеспечить надежную охрану сына, а затем велеть пяти верным офицерам привести во дворец каждому по пятьдесят солдат. Она намеревалась сама принять присягу командира дворцового караула и готова была отдать приказание арестовать всесильных елизаветинских министров Шуваловых, едва заметив хоть какое
-
то проявление враждебности с их стороны.
Из писем к Уи
льямсу видно, что писала их уже совсем не та юная, наивная и восторженная девушка, которая приехала в Россию в 1744 г. И от былого пиетета перед императрицей не осталось и следа. В переписке с иностранным дипломатом Екатерина откровенно высмеивала Елизавет
у, сообщала послу подробности событий при дворе, снабжая свои описания едкими и даже циничными замечаниями и эпитетами. Картина становится и вовсе неприглядной, если принять во внимание, что полномочный представитель Туманного Альбиона при петербургском дв
оре не только получал от великой княгини информацию, но и ссужал ее деньгами. Можно было бы подумать, что Екатерина фактически шпионила в пользу Англии, если бы подобное поведение не было для XVIII столетия делом достаточно заурядным. Да и деньги она брала
в долг и впоследствии, уже взойдя на российский престол, аккуратно выплатила их преемнику Уильямса.
Гораздо важнее, что в переписке с английским послом перед нами предстает уже зрелый политик с твердой волей и вполне определенными намерениями, готовый во что бы то ни стало добиться своего. Придворная жизнь, необходимость постоянно быть настороже, отстаивать свои права и интересы в жесткой борьбе с бескомпромиссными противниками закалили характер Екатерины, да и ведь –
шутка сказать!
–
на эту борьбу ушло во
семнадцать лет ее жизни. И вот наступило 25 декабря 1761 г., когда Елизавета Петровна умерла, а императором стал Петр III, откровенно демонстрировавший свое равнодушие к жене и сыну, появлявшийся всюду в обществе Е.Р. Воронцовой и громогласно объявлявший о
своем намерении на ней жениться.
На сей раз угроза благополучию Екатерины была как никогда серьезна. Между тем уже несколько лет, как был сослан Бестужев, выслан из Петербурга Понятовский, и лишь относительно недавно фаворитом великой княгини стал красаве
ц и знаменитый покоритель женских сердец Григорий Орлов –
бретер, силач, герой Семилетней войны, готовый драться за полюбившую его принцессу как лев. А в том, что драться придется, сомнений не было, ведь к тому же в момент смерти Елизаветы Екатерина была б
еременна, и теперь все, кто был в курсе обстоятельств семейной жизни великокняжеской четы (впрочем, таких было немного), знали, что под сердцем она носит ребенка Орлова
4
.
2
События, происшедшие в Петербурге 28 июня 1762 г., оставили значительный след в мемуарной литературе. Хотя некоторые историки и называют послепетровское время «эпохой дворцовых переворотов», это вовсе не значит, что к переворотам привыкли, а для самих их участников они были таким уж легким и обыденным делом. В действительности каждый переворот был событием из ряда вон выходящим (не случайно их называли «революциями»), и едва ли не всякий его свидетель стремился оставить о нем память потомству. К тому же в перевороте 1762 г. было немало необычного, ведь в результате на российском престо
ле оказалась женщина, не имевшая ровным счетом никаких прав на трон, да к тому же немка, в чьих жилах не было ни капли романовской крови. Казалось бы, страна должна была восстать против той, которая так бессовестно узурпировала власть, но случилось наоборо
т: она благополучно процарствовала 34 года и осталась в истории Екатериной Великой. Симпатии общества были на ее стороне, а по своим личным качествам она, как выяснилось, идеально подходила для роли правительницы великой страны.
Хотя события 28 июня 1762 г
., как уже упоминалось, описаны многими мемуаристами, доподлинно нам известна лишь их внешняя сторона. Мы знаем, что 12 июня император отправился в Ораниенбаум, оставив жену и сына в столице и отдав последние распоряжения о подготовке войск к походу на Дан
ию. 17 июня Екатерина также покинула Петербург и прибыла в Петергоф, в то время как Павел оставался на попечении своего воспитателя Н.И. Панина. 19 июня императрица посетила мужа в Ораниенбауме, где присутствовала на театральном представлении, во время кот
орого Петр играл на скрипке. Это было их последнее свидание. Екатерина вернулась в Петергоф, где в ночь на 28 июня была разбужена Алексеем Орловым, братом ее любовника, сообщившим, что откладывать переворот больше нельзя, поскольку арестован один из загово
рщиков. В сопровождении Орловых (Григорий присоединился к ним вблизи города) Екатерина прибыла в казармы Измайловского полка, где немедленно была провозглашена самодержавной императрицей. От измайловцев она 4
Екатерина разродилась в
апреле 1762 г. Ее второй сын был отдан на воспитание надежным людям и впоследствии получил имя графа Алексея Григорьевича Бобринского. Павел I, став императором, признал в нем единоутробного брата. Потомки Алексея Григорьевича и поныне живут в России.
поехала в казармы Семеновского полка, где сцена п
овторилась и куда вскоре подошли преображенцы и конногвардейцы. Некоторые солдаты и офицеры уже успели сменить введенную Петром III форму прусского образца на русские мундиры. Тотчас же весть о перемене правления и приказ о возвращении были посланы вдогон трех полков, уже выступивших в поход на Данию. Гонцы были предусмотрительно отправлены в Кронштадт, а также в Ливонию и Померанию, где находились значительные воинские соединения, к помощи которых мог попытаться прибегнуть Петр. В Казанском соборе самодерж
авной государыней Екатерину провозгласило духовенство, а затем в Зимнем дворце началась присяга гражданских и военных чинов. Город был охвачен всеобщим ликованием, и лишь несколько офицеров остались верны присяге Петру III. Они были арестованы, но, когда п
ереворот благополучно завершился, освобождены и по большей части продолжили службу новой государыне.
На следующее утро ничего не подозревающий император прибыл в Петергоф, где было запланировано празднование его именин. Но Екатерины там уже не было. Озадач
енный и взволнованный Петр вернулся в Ораниенбаум и стал одного за другим посылать находившихся с ним вельмож в Петербург, чтобы выяснить, что происходит. Посланцы уезжали и не возвращались. Узнав о перевороте, большинство из них сразу же переходили на сто
рону сильнейшего и приносили присягу Екатерине. Наконец весть о случившемся достигла и Ораниенбаума. Петр был в полной растерянности и лишь несколько часов спустя, поддавшись уговорам находившегося с ним фельдмаршала Б. Миниха, предпринял попытку высадитьс
я в Кронштадте. Но было поздно: кронштадтский гарнизон уже перешел на сторону Екатерины и императору даже не разрешили пристать к берегу.
Между тем Екатерина во главе войск отправилась из Петербурга в Ораниенбаум, чтобы арестовать своего незадачливого супр
уга. «Была ясная летняя ночь,
–
писал один из первых ее биографов А.Г. Брикнер,
–
Екатерина, верхом, в мужском платье, в мундире Преображенского полка, в шляпе, украшенной дубовыми ветвями, из
-
под которой распушены были длинные красивые волосы, выступила с
войском из Петербурга; подле императрицы ехала княгиня Дашкова, также верхом и в мундире: зрелище странное, привлекательное, пленительное. Эта сцена напоминала забавы Екатерины во время юношества, ее страсть к верховой езде, и в то же время здесь происход
ило чрезвычайно важное политическое действие: появление Екатерины в мужском костюме, среди такой обстановки, было решающим судьбу России торжеством над жалким противником, личность которого не имела значения, сан которого, однако, оставался опасным до сове
ршенного устранения его».
По дороге Екатерина была встречена вице
-
канцлером князем А.М. Голицыным, посланным к ней с письмом от Петра III, содержащим предложение вступить в переговоры. Отвечать на него императрица не стала, а Голицын принес ей присягу и пр
исоединился к ее свите. Вскоре прибыло второе письмо Петра, в котором он отказывался от трона и просил отпустить его в Голштинию с Елизаветой Воронцовой. Но и это письмо осталось без ответа, и через некоторое время поверженный и униженный император подписа
л отречение от престола. Переворот свершился, бедная немецкая принцесса София Августа Фредерика, по прозвищу Фике, превратилась в Ее Императорское Величество самодержицу Всероссийскую Екатерину Вторую.
Как бы в тени этих судьбоносных для России событий ост
алась потаенная история долго созревавшего заговора, тайные пружины, приведшие в действие различных лиц и участников этой драмы –
тех, что играли в ней первые роли или оставались лишь статистами, и тех, что стояли на авансцене или оставались в тени. О чем
-
то мы знаем, о чем
-
то догадываемся, о чем
-
то останемся в неведении навсегда. Так, нам известно, что среди наиболее активных заговорщиков, помимо братьев Орловых, которые успешно вели агитацию в пользу Екатерины среди гвардейских солдат, были гетман Малорос
сии и президент Академии наук граф К.Г. Разумовский, воспитатель великого князя Павла, опытный дипломат Н.И. Панин и его брат генерал П.И. Панин, их племянница княгиня Е.Р. Дашкова, которая одновременно была родной сестрой фаворитки Петра III E. Р. Воронцо
вой и племянницей канцлера М.И. Воронцова, и ряд других. У каждого из них были свои резоны. Так, Н.И. Панин рассчитывал, что Екатерина станет лишь регентшей до совершеннолетия его воспитанника Павла. Орловы понимали, что возведение на трон Екатерины возвыс
ит и их, а может быть, даже приведет к ее браку с Григорием. Юная и романтически настроенная Дашкова просто сочувствовала обиженной и униженной мужем императрице, а Разумовский, как утверждала впоследствии сама Екатерина, был в нее слегка влюблен. И каждый
из участников переворота, возможно, считал, что именно ему она обязана троном.
Но на самом деле главным организатором заговора, его душой и мозгом была сама Екатерина. Она умело использовала чувства одних и надежды других, никого не разочаровывала и не ра
зубеждала, а уверенно шла к заветной цели. Она ощущала в себе способности и желание править, ей казалось, что она сумеет прославить и себя и страну. И все же, если бы не угроза лишиться всего, нависшая над ней с приходом к власти Петра, она, вероятно, так и не решилась бы на столь опасное предприятие, уж слишком велик был риск. Но император фактически загнал жену в угол, и после того, как он публично назвал ее «дурой»
5
и велел арестовать, у нее не оставалось иного выхода, как испытать судьбу, поставив на ко
н все, что она имела. И она выиграла. Но теперь перед ней стояла новая и еще более сложная задача –
удержать власть и воплотить в жизнь то, о чем она столько мечтала. Ей нужно было доказать России, всему миру и самой себе, что она достойна великого предназ
начения и что народ не ошибся, передав ей корону и скипетр российских государей. Принцессе Фике предстояло стать воспетой Державиным Фелицей.
«Счастье не так слепо, как его себе представляют,
–
запишет она позднее в своих „Записках“.
–
Часто оно бывает сле
дствием длинного ряда мер, верных и точных, не замеченных толпою и предшествующих событию. А в особенности счастье отдельных личностей бывает следствием их качеств, характера и личного поведения».
Глава 2.
Искусство быть Фелицей
1
Прекрасное знание и т
онкое понимание психологии, умение ладить с самыми разными людьми и использовать их лучшие качества, мириться с их недостатками, если они компенсировались компетентностью и талантом,
–
вот что прежде всего отличает Екатерину
-
императрицу. С самого начала ца
рствования она сознательно старалась изменить саму атмосферу царского двора, принципы подбора высших должностных лиц империи. Так, в ответ на просьбу об отставке П.А. Румянцева, бывшего в фаворе у Петра III и потому опасавшегося опалы в новое царствование,
она отвечала: «Вы судите меня по старинным поведениям, когда персоналитет всегда превосходил качества и заслуги всякого человека, и думаете, что бывший ваш фавер ныне вам в порок служить будет, неприятели же ваши тем подкреплять себя имеют. Но позвольте с
казать: вы мало меня знаете. Приезжайте сюда, если здоровье ваше вам то дозволит: вы приняты будут с тою отменностью, которую ваши отечеству заслуги и чин требуют». И это написано Румянцеву, еще не совершившему самых знаменитых своих подвигов! Но сам тон п
исьма и то, что императрица, не стесняясь, писала о тайных пружинах успеха при дворе, должны были внушить ее адресату уважение и уверенность, что его судьба отныне в руках человека справедливого, не подверженного 5
За обедом Петр поднял тост за императорскую фамилию, который Екатерина выпила сидя. Когда же император послал спросить у нее, почему она не встала, Екатерина ответила, что и она, и их сын также принадлежат к императорской фамилии. Получив этот ответ, Петр послал передать жене, что она дура, но не будучи, видимо, уверенным, что его приказание будет выполнено в точности, сам громко выкрикнул это слово.
влиянию наушников и недоброжелателей. Так, видимо, и случилось, и Екатерина приобрела одного из тех, кому суждено было составить славу ее царствования.
В отличие от мужа и сына, она умела сохранять выдержку в любой ситуации, не была подвержена вспышкам беспричинного гнева и всегда старалась не дейс
твовать по первому побуждению. Екатерина признавалась, что если, читая какой
-
то принесенный ей документ, испытывает раздражение, то всегда старается отложить решение до следующего дня. Если же решение требовалось принять скорее, а она чувствовала, что слиш
ком возбуждена, то начинала ходить по комнате, пить воду и, только окончательно успокоившись, снова бралась за дела. При этом прежде принятия решения она старалась вникнуть во все детали дела и нередко снова и снова запрашивала своих министров о подробност
ях.
За тридцать с лишним лет пребывания Екатерины на российском престоле страна не знала громких политических процессов или шумной опалы кого
-
нибудь из тех, кто еще вчера был одним из первых лиц государства, как это было в свое время с Меншиковым, Волынски
м, Остерманом, Бестужевым
-
Рюминым и другими. «Мыли голову генерал
-
прокурору и обер
-
прокурору Сухареву за раздачу винокуренных заводов»,
–
записывает в своем дневнике статс
-
секретарь императрицы А.В. Храповицкий, и можно быть уверенным, что и после этой гол
овомойки оба чиновника продолжали служить. Если же тот или иной чиновник по своим качествам оказывался неспособным к исполнению своих обязанностей, но при этом сам в отставку не просился, императрица, как правило, лишь перемещала его на другую должность, г
де у него было меньше возможностей навредить. Может показаться, что, поступая подобным образом, она проявляла слабость, примиренчество, но на деле за этим стоял мудрый расчет, ведь уволить провинившегося –
значило создать себе потенциального врага. Но уж е
сли подобный человек вышел в отставку и просился на службу вновь, Екатерина была непреклонна. «Мне дураков не надобно»,
–
говорит она, когда Храповицкий зачитывает ей прошение о приеме в службу некоего отставного военного.
Подобным же был и способ обращени
я с бывшими фаворитами. Никто из них не подвергался опале, не был лишен ничего из того, что приобрел, будучи в фаворе. Напротив, получая отставку, он мог рассчитывать на новую порцию наград и подарков и мог спокойно отправляться доживать свой век в одно из
многочисленных имений или за границу. Если же при этом он был люб императрице не только как мужчина, но и обладал достоинствами государственного деятеля, то мог рассчитывать остаться на службе и сохранить свое политическое значение, как это было с Г.А. По
темкиным и П.В. Завадовским. При такой «кадровой политике» Екатерины меньше было и всякого рода интриг, доносов и склок. Все это обеспечивало стабильность жизни двора и высшего слоя бюрократии, уверенность придворного и чиновника в своем завтрашнем дне, че
го им так не хватало при Петре III, а позднее при Павле I. Стабильность, последовательность и предсказуемость политики –
вот что отличает и жизнь России при Екатерине II в целом.
На протяжении десятилетий ее окружало множество самых разных людей, и у каждо
го была своя роль. Одни были необходимы императрице как остроумные собеседники, другие –
как задушевные приятели, третьи –
как ревностные сотрудники. Она никогда не боялась, что человек талантливый, яркий может затмить ее саму, ибо последнее слово во всех вопросах всегда принадлежало ей, умевшей зорко следить за всем происходящим в стране. И все, даже самые выдающиеся из деятелей этого времени,
–
а эпоха Екатерины богата целой плеядой выдающихся политиков, полководцев, литераторов, художников, архитекторов,
ученых и т.д.
–
оставались лишь ее слугами, точно исполнявшими волю своей государыни. И одновременно, она всегда знала, кто на что способен, кому следует диктовать каждый шаг, а кому можно довериться и предоставить самостоятельно искать пути к достижению поставленной ею цели. В таком случае она позволяла себе лишь деликатно подсказывать, дипломатично подчеркивая свою мнимую недостаточную осведомленность. Выдающегося человека она щедро осыпала милостями –
деньгами, званиями, титулами. Румянцев
-
Задунайский, Суворов
-
Рымникский, Потемкин
-
Таврический, Долгоруков
-
Крымский –
эти имена составляли как бы парадный фасад империи, ее славу. Но уже то, что этими своими громкими именами они были обязаны императрице, означало, что ее слава и величие как бы вбирали в себя славу самых блестящих ее сподвижников.
В отношениях с подданными Екатерину отличала необыкновенная терпимость. Вот в 1793 г. она с раздражением пишет П.В. Завадовскому по поводу подавшего в отставку чиновника: «Всегда знала я, а теперь наипаче ведаю, что е
го таланты не суть для службы моей и что он мне не слуга. Сердце принудить нельзя: права не имею принудить быть усердным ко мне. Заставить же и меня нельзя почесть усердным кого ни на есть. Разведены и развязаны на век будем. Черт его побери!» Между тем ре
чь идет о графе А.Р. Воронцове, сенаторе и президенте Коммерц
-
коллегии, служившем ей на протяжении тридцати лет. И хотя она «всегда знала», что он ей «не слуга», терпела, ибо, как свидетельствует Л. Сегюр, «уважала и почти безусловно предоставила на его во
лю торговые дела».
Для каждого из тех, с кем ей приходилось иметь дело, Екатерина умела найти нужные слова, верный тон, о чем ярко свидетельствует ее обширная переписка. Ее письма могли быть сухими и официальными, колкими и насмешливыми, деликатными и даже
, когда это было выгодно, подобострастными, дружескими и нарочито откровенными. Тон письма определялся характером сложившихся отношений с адресатом, его личными качествами –
ранимостью или, наоборот, суровостью, решимостью или мнительностью, степенью довер
ия к нему императрицы. «Слушай, Перфильевич,
–
пишет она статс
-
секретарю И.П. Елагину, отношения с которым носили дружеский характер,
–
есть ли в конце сей недели не принесешь ко мне наставлений или установлений губернаторской должности, манифест против ко
жедирателей, да дела Бекетьева, совсем отделанные, то скажу, что тебе подобнаго ленивца на свете нет да что никто столько ему порученных дел не волочит, как ты». Совсем иной тон письма к генерал
-
прокурору А.И. Глебову, чьи качества Екатерина ценила не слиш
ком высоко: «Александр Иванович! Ужасная медлительность в Сенате всех дел принуждает меня вам приказать, чтоб в пятницу, то есть послезавтра, слушан был в Сенате проект о малороссийской ревизии господина Теплова, причем и ему быть надлежит. Екатерина».
Отд
авая приказания, Екатерина умела быть жесткой и требовательной и одновременно нарочито смиренной. «Иван Перфильевич,
–
обращается она к тому же Елагину,
–
есть ли бумаги мои Божиим соизволением определено, чтоб я не имела, хотя ежедневная нужда в них имею,
хотя по крайней мере вы б ка мне прислали полковыя списки, в которых сейчас необходимая нужда имею». Но в какую бы форму ни была облечена воля императрицы, у всякого получившего ее распоряжение не оставалось сомнения в необходимости исполнить его в точнос
ти и без промедления.
Такие качества Екатерины, как совершенное владение искусством политической интриги и просвещенческой фразеологией, изменчивость тона в зависимости от того, к кому она обращалась, умение быть по обстоятельствам и беспощадно жестокой, и
необыкновенно щедрой, тщеславие, любовь к возвышенным выражениям и декларациям побудили некоторых историков усомниться в ее искренности и заподозрить ее в том, что всю жизнь она лишь играла некую роль, будучи, в сущности, человеком насквозь лживым. Наибол
ее емко эту позицию выразил Пушкин, назвавший Екатерину «Тартюфом в юбке и короне». Но, скорее всего, обычно проницательный поэт на сей раз ошибался: Екатерина была до мозга костей политиком и именно поэтому часто бывала неискренна и демонстрировала разноо
бразие масок на разные случаи жизни. Но в своих убеждениях она была и искренна и, как явствует из ее политики, тверда.
Екатерина признавалась, что ее собственный ум не был творческим, но, как никто, она умела воспринимать чужие идеи и приспосабливать их дл
я своих нужд. Все мемуаристы отмечают, что императрица была прекрасным собеседником, умела внимательно выслушать всякого и извлечь для себя из разговора пользу, иногда неожиданную даже для того, с кем говорила. У нее была прекрасная память, она хорошо помн
ила то, что когда
-
то прочитала, и то, о чем лишь раз случайно услышала в разговоре. Ее привлекало все новое, ее ум был открыт к восприятию самых разнообразных вещей, будь то новости политические, научные, литературные или философские. Так, в 1768 г. специа
льно прибывший из Англии врач Т. Димсдейл впервые в России делает императрице и наследнику престола прививку оспы, а спустя несколько лет приезжает вновь, чтобы сделать прививку внукам Екатерины. Причем показательно, что, помимо чисто медицинского результа
та этой акции, государыня извлекла из нее и политические дивиденды, ведь все дружно восхваляли ее храбрость, а сам поступок должен был служить примером подданным.
Екатерина досконально изучила механизм власти, его публичную, открытую для общества, и тайную
, скрытую от посторонних глаз, стороны. Она старательно заботилась о своей репутации, сперва создавая, а затем тщательно сохраняя образ справедливой, доброй, постоянно пекущейся о благе народа «матушке государыне», такой, какую мы находим на страницах «Кап
итанской дочки» А.С. Пушкина. Когда это было нужно, она умела быть щедрой и даже расточительной, а когда нужно –
скромной и бережливой. Заметив в окно бредущего под дождем небогатого чиновника, она посылает ему 5 тысяч рублей на экипаж (сумма по тем времен
ам немалая!) и знает, что слух об этом ее поступке распространится широко и сослужит ей службу не меньшую, чем громкая победа над грозным противником. Один из анекдотов екатерининского времени рассказывает, что однажды зимой, стремясь избавиться от сильной
головной боли, Екатерина отправилась на прогулку. Мера оказалась действенной, но когда на следующий день ей предложили прогулку повторить, она отказалась, заметив, что подданные будут плохо о ней думать, увидев, что два дня подряд, вместо того чтобы работ
ать, она катается в санях. Скорее всего, Екатерине просто не хотелось кататься, но опять же она понимала, что ее ответ станет широко известен.
Взойдя на престол, она необыкновенно щедро одаривает всех участников переворота, раздает более полумиллиона рубле
й и порядка 18 тысяч крестьянских душ, а уже через год, в сентябре 1763 г., пишет И.П.Елагину: «Иван Перфильевич, ты имеешь сказать камергером Ласунским и Рославловым, что понеже они мне помагли взайтить на престол для поправлении непарятков в отечестве св
оем, я надеюсь, что они без прискорбия примут мой ответ. А что действительно невозможность ныне раздавать деньги, таму ты сам свидетель очевидной». Конечно, дело не только в том, что, отвечая подобным образом на просьбу участников переворота, императрица д
емонстрирует бережливость, но и в том, что за прошедший год она уже настолько укрепилась у власти, что может себе позволить отказать. Однако примечательна сама аргументация: Екатерина не просто отказывает, но ссылается на патриотическую сознательность прос
ителей, то есть ставит их в положение, когда выразить свое недовольство они уже не могут.
Неравнодушная к славе прижизненной, она была весьма озабочена и тем, как будет выглядеть в глазах потомства, понимая, в частности, значение остающихся для истории док
ументов, по которым будут судить и о ней, и о ее делах: «Иван Перфильевич, поправь орфография сей приложенной бумаги и принеси обратно ко мне. Я в Архив ея пошлю… дабы видели потомки наши, с которой стороне справедливость были –
с стороны императрицы, кото
рой речей не уважают, да которая же снисхождении излишной ради не хочет строго приказать, или ленным секретарям луче можно верить».
Всякий политик, и в особенности достигший вершин власти, неизбежно окружен льстецами, и во многом от его собственного здраво
мыслия зависит, насколько лесть оказывается действенной. Проницательной Екатерине несложно было отличить движимого лишь собственной выгодой льстеца от по
-
настоящему дельного человека. Да и лесть как таковая, преувеличенно подобострастное поведение царедвор
цев, особенно поначалу, были противны ее натуре. «Когда я вхожу в комнату,
–
с грустью пишет она одному из своих иностранных адресатов,
–
можно подумать, что я медузина голова: все столбенеют, все принимает напыщенный вид; я часто кричу, как орел, против э
того обычая, но криками не остановишь их, и чем более я сержусь, тем менее они непринужденны со мною, так что приходится прибегать к другим средствам». Со временем Екатерина свыклась и с лестью, и с манерой поведения придворных, привыкших гнуть спину и гот
овых в любой момент снова согласиться на звание «всеподданнейших рабов», которое она запретила употреблять, и даже, по
-
видимому, стала находить в этом удовольствие, хотя по
-
прежнему завоевать ее расположение только лишь лестью было нелегко. Но здесь и одно
из объяснений ее многолетней переписки с иностранными корреспондентами –
Вольтером, Дидро, д'Аламбером, Гриммом и другими: она остро нуждалась в достойных собеседниках, с которыми на равных могла бы обсуждать проблемы политики, философии, литературы, но в
России ее окружали главным образом не собеседники, а подданные.
Еще одно качество, выгодно отличавшее Екатерину от многих ее предшественников и потомков на троне,
–
поразительное трудолюбие. Каждое утро, встав с постели, когда все еще спали, она брала в р
уки перо и работала –
над законопроектами, указами, текущими делами, историческими и литературными сочинениями, письмами, переводами. Она выслушивала доклады должностных лиц и принимала решения по вопросам внешней политики и финансов, судопроизводства и то
рговли, образования и промышленности, медицины и добычи руд, комплектования армии и книгоиздательства. И в каждый вопрос она вникала до мелочей, спрашивая о подробностях, о которых не всегда ведали и ее докладчики. Уже с первых месяцев царствования она уст
анавливает определенный распорядок своего рабочего дня, который определяет и работу всего чиновничьего аппарата, и через двадцать с лишним лет после восшествия на престол в письме к рижскому генерал
-
губернатору Ю.Ю. Броуну так описывает свою повседневную ж
изнь: «Здоровье мое меня нисколько не тревожит: я встаю самое позднее в 6 часов и сижу до 11 в моем кабинете, куда ко мне приходит не тот, кто у меня в милости, но кому по его званию есть до меня дело, и часто приходят лица, которых я еле знаю по имени. Кт
о у меня в милости, тех я приучила уходить, если дело до их не касается. После обеда нет ничего, а вечером я вижусь, кому охота придти, и отправляюсь спать самое позднее в половине одиннадцатого»
6
???F?h?`?g?h??[?u?e?h?
?[?u??i?j?_?^?i?h?e?h?`?b?l?v???q?l?h????d?Z?l?_?j?b?g?Z??e?m?d?Z?\?b?l???d?h?d?_?l?g?b
?q?Z?_?l???g?h??\?_?^?v??_?_??Z?^?j?_?k?Z?l?
±
человек, близкий ко двору и обмануть его невозможно. А вот записка рукой императрицы, датированная 1763 г.: «В понедельник и середу каждой недели поутру в восемь часов господин Теплов будет иметь аудиенцию. Вторник и четверг оста
влены для Адама Васильевича
7
???I?y?l?g?b?p?Z??b??k?m?[?[?h?l?Z?
±
для Ивана Перфильевича». Как видим, у императрицы был лишь один выходной –
в воскресенье.
Ни один другой русский государь не оставил потомкам такого огромного письменного наследия, как Екатерина II. С одной
стороны, она была в этом отношении истинным дитем своего времени, когда идеи Просвещения завладели умами сотен людей, и письменное творчество воспринималось как наилучшая форма самовыражения. А для Екатерины работа пером стала настоящей страстью, и она са
ма признавалась, что при виде чистого листа бумаги всегда испытывает неодолимое желание что
-
нибудь на нем написать. Можно было бы счесть эту ее страсть чем
-
то сродни графоманству, если бы, с другой стороны, за нею не стояли бы истинные духовные потребности
этой необычной женщины. Конечно, ей было лестно, например, переписываться с Вольтером, Дидро и другими известными французами, и, конечно, как утверждают многие ее критики, она использовала эту переписку для распространения в Европе определенного мнения о себе и своей деятельности. Но ведь нужно было иметь для этого и какие
-
то иные стимулы и к тому же быть очень не ленивым человеком, чтобы продолжать переписку в течение многих лет, создавая чуть ли не каждую неделю, а то и каждый день по небольшому шедевру эпистолярного жанра.
Именно духовные потребности, включавшие конечно же и тщеславие, и желание не 6
Показательно, что когда юный наследник престола Павел Петрович попросил своего воспитателя С. Порошина оп
исать ему, каким должен быть рабочий день государя, пекущегося о благе своих подданных, то в ответ услышал практически точное описание распорядка дня Екатерины.
7
А.В. Олсуфьев –
статс
-
секретарь Екатерины.
отстать от моды своего времени, и заботу о славе просвещенной монархини заставляли Екатерину всерьез заниматься историческими и лингвистическими разысканиями.
Она не была великим ученым, не сделала никаких блестящих открытий, но написанное ею вполне соответствовало тогдашнему уровню развития науки, когда профессиональных ученых было еще очень немного и многие совмещали страсть к ученым занятиям с государственно
й деятельностью. Для Екатерины же эти занятия имели и еще одну, сугубо практическую цель, ведь занималась она рус
ской
историей и русским
языкознанием, стремясь доказать величие России и преимущества русского языка. Некоторые из ее наблюдений ныне вызывают
улыбку. «Имя саксы,
–
записывает Екатерина,
–
от сохи.
Сохсонцы суть отросли от славян, также как и вандалы и прочее».
Из уже приведенных отрывков из различных бумаг императрицы видно, что по
-
русски она писала со множеством орфографических ошибок, знала о
б этом и просила своих секретарей их исправлять. Одному из них, А.М. Грибовскому, она рассказывала, что в свое время императрица Елизавета не дала ей продолжать занятия русским языком, заметив, что она и так слишком умна. Однако надо иметь в виду, что в ту
пору с ошибками писали по
-
русски большинство вельмож, да и твердые правила русской грамматики еще не установились.
Ее литературные сочинения, также, впрочем, правленные секретарями, отличает живой и образный язык, использование народных выражений, послови
ц, поговорок. Показательно, что если в переписке она и употребляла какой
-
то иностранный язык, то не родной немецкий, а французский. Судя по всему, она немного понимала и по
-
английски, хотя английских авторов, в том числе Шекспира, Филдинга, Стерна, читала в немецких и французских переводах.
Как уже сказано, Екатерина была тщеславна и властолюбива. Заполучив власть, она старательно оберегала ее от всяких посягательств, и это было одной из важнейших ее забот на протяжении нескольких десятилетий пребывания на российском троне. В отличие от Елизаветы Петровны, не спавшей по ночам, постоянно менявшей месторасположение своей спальни и неожиданно даже для придворных пускавшейся в путешествие, панический ужас переворота не преследовал Екатерину днем и ночью. Но уж е
сли возникало подозрение в заговоре, она была неумолима, сама направляя действия следователей и настаивая на тщательном изучении всех деталей и обстоятельств, даже когда выяснялось, что никакой реальной угрозы ее власти за пустыми словами или пьяной выходк
ой нет. Непреклонна бывала она и в наказании, справедливо полагая, что таким образом отбивается охота даже мысленно дерзнуть покуситься на российский трон, хотя само наказание не обязательно было жестоким и суровым и императрица, как правило, смягчала приг
овор, вынесенный судом. И действительно, если в первые годы после ее восшествия на престол, когда еще живы были воспоминания о перевороте 1762 г. и некоторым казалось, что и они могут так же легко схватить удачу за хвост, как это удалось Орловым, имело мес
то несколько реальных и мнимых попыток переворота, то со временем число дел Тайной экспедиции постоянно уменьшалось.
В свое время Елизавета Петровна дала обет не подписывать смертных приговоров, и в течение двадцати лет ее царствования в России не было пуб
личных казней. Екатерина подобный обет не давала, и в 1764 г. был казнен В.Я. Мирович, попытавшийся возвести на престол Ивана Антоновича, в 1771 г. казнь ждала зачинщиков Чумного бунта в Москве и убийц архиепископа Амвросия, а в 1775 г.
–
Пугачева и его бл
ижайших сподвижников. В застенке погибла так называемая княжна Тараканова –
самозванка, выдававшая себя за дочь императрицы Елизаветы и А.Г. Разумовского
8
???<??d?j?_?i?h?k?l?v??[?u?e?b??i?h?k?Z?`?_?g?u??f?Z?k?h?g??G??B??
?G?h?\?b?d?h?\??b??e?b?^?_?j??i?h?e?v?k?d?b?o??i?h?\?k?l?Z?g?p?_?\??L???D?h?k?l?x?r?d?h???k?h?k?e?Z?g??i?b?k?Z?l?_?e?v
А.Н. Радищев. Но все 8
Подлинное имя Таракановой так и не было устано
влено. Существует версия, что у Елизаветы действительно была дочь от Разумовского, привезенная в Россию не Алексеем, а Григорием Орловым, и что она жила в одном из московских монастырей и умерла уже в царствование Александра I.
это были истинные и опасные преступники или противники режима. Екатерина могла проявить и показное милосердие, и свойственный времени рационализм. Вот, например, некий татарский мулла объявил себя новым пророком и стал проповедовать н
овую религию. На него тут же донесли другие муллы, он был арестован со своими сообщниками, и Сенат предлагал сурово наказать его, но Екатерина распорядилась иначе: «Я лиха за ними не вижу, а много дурачества, которое он почерпал из разных фанатических сект
разных пророков. Итак, он инако не виновен, как потому, что он родился с горячим воображением, за что наказания никто не достоин, ибо сам себя никто не сотворит».
Сохранив смертную казнь, Екатерина пыталась отменить пытку как узаконенный метод получения п
оказаний. Впрочем, она немало писала об антигуманности пытки, но соответствующего указа так и не издала, возможно полагая, что эта норма должна войти в обширное уголовное законодательство, над которым она работала многие годы. В Тайной же экспедиции, возгл
авлявшейся С.И. Шешковским, кнут был наиболее активно используемым средством дознания
9
.
Непомерное властолюбие, желание сохранить власть, чего бы это ни стоило, готовность ради этого на любые компромиссы и нежелание делиться с кем
-
либо хоть частью власти н
е могли не отразиться на взаимоотношениях Екатерины с сыном. Вполне естественные материнские чувства были притуплены у нее в самом начале, когда Елизавета Петровна разлучила ее с ребенком. Позднее, взойдя на трон, императрица старалась всегда держать сына при себе и в письмах к иностранным корреспондентам не раз писала о том, как он ее любит: «Во вторник я снова отправляюсь в город с моим сыном, который уже не хочет оставлять меня ни на шаг и которого я имею честь так хорошо забавлять, что он за столом иног
да подменивает записки, чтобы сидеть со мною рядом; я думаю, что мало можно найти примеров такого согласия в расположении духа». По
-
видимому, она и сама гордилась сыном –
живым, сообразительным мальчиком. Но по мере того, как Павел взрослел, он становился для нее соперником.
Екатерина не могла не знать, что среди входивших в ее ближайшее окружение были и такие, кто полагал, что она передаст власть сыну, когда он станет совершеннолетним. И вот в 1772 г. ему исполняется восемнадцать, но официальное празднован
ие этого события откладывается на год до его женитьбы. Екатерина зорко следит за всеми, с кем общается наследник, делает все, чтобы не допустить его к участию в политике, то есть ведет себя с сыном так же, как когда
-
то Елизавета Петровна вела себя с ней са
мой. И вместе с тем до поры до времени отношения между матерью и сыном остаются, по
-
видимому, действительно довольно близкими, доверительными, о чем свидетельствует их переписка. Так, путешествуя в 1780 г. по западным губерниям, она с присущим ей остроумие
м и предназначенной лишь самым близким людям откровенностью пишет Павлу и невестке из Нарвы: «Здесь видела я генерала Брауна: он потолстел и совершенно здоров, точно так же, как и я сама и вся свита моя; ласкаю себя надеждою, что вы скажете о себе то же. Б
ыть может, известие это находится в кармане курьера, ищущего Безбородко с 3
-
х часов утра. Подумаешь, Нарва –
по обширности другой Париж: в нем пропадают без вести. Посылаю вам всяких здешних диковинок, т. е. кусок материи государыне великой княгине, ящик с
игрушками доброму приятелю моему Александру
10
???<?u??`?_???k?u?g??f?h?c???i?h?e?m?q?b?l?_??h?l??f?_?g?y??k?_?]?h?^?g?y?©?q?b?k?l?h?_?
?[?e?Z?]?h?k?e?h?\?_?g?b?_ª?
±
другого подарка вам не будет по той причине, что я ничего не нашла, что бы могло вас рассмешить. Прошу вас четырех, т. е. отца, мать и обоих сы
новей, переобняться между собою за меня. Да благословит вас всех вместе Господь Бог». Вечером 9
Это обстоятельство нередк
о используется историками как доказательство того, что, на словах отвергая пытку, Екатерина вовсе не собиралась делать этого в действительности. Однако использование кнута рассматривалось в то время не как пытка, а как форма телесного наказания. Сведений ж
е об использовании Шешковским дыбы и других традиционных для России пыток не имеется.
10
Великий князь Александр Павлович.
того же дня она шлет новое письмо, в котором сообщает: «Заметьте, что здешние красавицы страшно уродливы, желты, как айва, и худы, как клячи… да сохранит вас Госп
одь от 7 или 8
-
ми нарвских женщин, стоявших за спинками стульев за обедом. Они обдавали меня жарким своим дыханием, и потому я не чувствовала холодного воздуха».
В 1781 г. и сам Павел с женой, великой княгиней Марией Федоровной, отправились в путешествие п
о Европе. Во многих мемуарах сохранились свидетельства о том, что отъезд супругов был нелегким, и некоторые историки полагают, что великокняжеская чета опасалась, будто императрица воспользуется их отсутствием, чтобы от них избавиться. Неискушенная в полит
ике баронесса Димсдейл вспоминала: «Великая княгиня очень переживала разлуку с детьми… Ее печаль произвела на всех сильное впечатление, и многие плакали, а экипаж ожидал их, я думаю, почти два часа. „…“ Наконец барон и еще два господина, поддерживая велику
ю княгиню, поскольку у нее, кажется, совсем не осталось сил, посадили ее в карету, и они отправились. Во время всей этой суматохи императрица гуляла в саду, и я не слыхала, чтоб она плакала, а напротив, очень резонно заметила, что не понимает, отчего столь
ко шума вокруг путешествия, в которое они сами так хотели поехать…»
Между тем стоило супругам покинуть Царское Село, как между ними и императрицей вновь возобновилась оживленная ежедневная переписка, причем в одном из первых писем к сыну Екатерина писала: «Если бы я могла предвидеть, что при отъезде она три раза упадет в обморок и что ее под руки отведут в карету, то уже одна мысль о том, что ее здоровье придется подвергнуть таким жестоким испытаниям, помешала бы мне согласиться на это путешествие». И далее
она предлагает Павлу и его жене вернуться с любого места под предлогом, что она их вызвала. Однако путешествие продолжилось, и за границей великий князь, ободренный, по
-
видимому, почтительным и радушным приемом при европейских дворах, вел себя настолько н
еосторожно, что открыто критиковал политику матери и ее министров, о чем Екатерине конечно же стало известно. По возвращении в Россию Павел получил в подарок мызу Гатчина, ставшую отныне резиденцией «малого двора», где наследник мог предаваться излюбленным
военным развлечениям, а Мария Федоровна устраивала музыкальные праздники и спектакли.
Иначе складывались отношения Екатерины с внуками. Когда в 1
777
г. родился первый из них –
Александр, восторженная бабушка писала своему корреспонденту барону М. Гримму: «Жаль, что волшебницы вышли из моды: они одаряли ребенка, чем хотели; я бы подыскала им богатые подарки и шепнула бы им на ухо: сударыни, неиспорченной природы, поболее неиспорченной природы, а опытность доделает все остальное». Уже эти слова показывают, ч
то у Екатерины были свои, достаточно определенные представления о том, как следует воспитывать внука. И действительно, она поступила с ним так же, как когда
-
то Елизавета с ее собственным сыном: забрала у матери и воспитывала сама. В письме к шведскому коро
лю Густаву III, своему близкому родственнику, она сообщала: «Тотчас же после его рождения я взяла ребенка на руки и, после того как его обмыли, понесла его в другую комнату, в которой я его положила на подушку, покрывая его слегка… Особенно заботились о чи
стом и свежем воздухе… лежит он на кожаном матрасе, на котором стелется одеяло; у него не более одной подушки и очень легкое английское покрывало… особенное внимание обращается на то, чтобы температура в его покоях не превышала 14
–
15 градусов»
11
.
На внуков (в 1779 г. родился великий князь Константин) Екатерина обратила всю материнскую нежность, не растраченную в свое время на сына. Их воспитание было до мелочей продумано ею с учетом новейших достижений педагогической мысли: физическая закалка, скромная посте
ль и республиканец Ц. Лагарп в качестве наставника должны были 11
Считается, что именно потому, что ребенок спал у открытого окна, выходившего на военный плац, где устраивались парады и стреляли и
з пушек, впоследствии император Александр I был глуховат на одно ухо.
сделать мальчиков образцовыми принцами. «Прежде у нас подражали модам других стран,
–
пишет она в 1781 г.,
–
теперь настала наша очередь: инфантов неаполитанских будут одевать в костюм русских великих князей». Бабушка проводила с внуками много времени, сочиняла для них сказки и даже собственноручно кроила для них платья
12
???D?h?]?^?Z??`?_??h?g?Z??h?l?i?j?Z?\?e?y?e?Z?k?v?
?\??h?q?_?j?_?^?g?m?x??i?h?_?a?^?d?m???j?Z?g?h??g?Z?m?q?b?\?r?b?_?k?y??q?b?l?Z?l?v??b??i?b?k?Z?l?v??f?Z?e?v?q?b?d?b??k?e?Z?e?b??_?c??l?j?h?]?Z?l?_?e?v?g?u?_?
?i?b?k?v?f?Z???Z??h?g?Z?
?b?k?i?h?e?v?a?h?\?Z?e?Z??\?k?y?d?m?x??\?h?a?f?h?`?g?h?k?l?v???q?l?h?[?u??i?h?k?e?Z?l?v??b?f??k??^?h?j?h?]?b??d?Z?d?h?c
-
нибудь подарок.
Личная жизнь самой Екатерины в течение 34 лет ее пребывания на троне отмечена чередой сменявших друг друга фаворитов. Как женщина она испытывала естественную потребность любит
ь и быть любимой и в письме к Потемкину признавалась, что сердце ее таково, что и дня не может прожить без любви. И всякий раз она искренне влюблялась в своего избранника и искренне надеялась на долгое и настоящее счастье с ним. Вполне вероятно, что, лишь вступив на престол, она даже надеялась выйти замуж, но ей ясно дали понять, что править Россией может императрица Екатерина, но не госпожа Орлова. Впрочем, существуют достаточно веские основания предполагать, что замуж она все же вышла, но тайно, и не за О
рлова, а за Потемкина.
С Григорием Орловым Екатерина рассталась в 1772 г., послав его в Фокшаны на переговоры с турками, определенно зная при этом, что это задание ему не по плечу. Вскоре, узнав, что его место при императрице уже занято другим, Орлов, все бросив, помчался в Петербург. Но было поздно: еще за городом он был встречен курьером государыни с письмом, сообщавшим, что въезд в столицу ему закрыт, и предлагавшим отправиться в одно из его имений. Но не таков был Григорий. Остановившись в предместье Пе
тербурга, он принялся забрасывать свою бывшую возлюбленную письмами, умоляя принять его. Возможно, он надеялся, что, увидев его, Екатерина не устоит. Вероятно, и она опасалась того же. В результате императрица откупилась от Орлова щедрыми пожалованиями, но
это не настроило ее против него, и впоследствии она просила Потемкина не чернить Орлова в ее глазах. Когда же Григорий влюбился в свою близкую родственницу Зиновьеву и собрался жениться на ней, Екатерина помогла ему добиться разрешения Церкви на этот брак
.
Участник переворота 1762 г., Григорий Потемкин вошел в жизнь Екатерины в 1774 г., предварительно прославившись на полях сражений. «Ах, какая славная голова у этого человека!… и эта славная голова забавна как дьявол»,
–
восклицала императрица в письме к Г
римму. «Милинкой, какой ты вздор говорил вчерась, я и сегодня еще смеюсь твоим речам,
–
писала она Потемкину.
–
Какия счастливыя часы я с тобою провожю. Часа с четыри вместе проводим и скуки на уме нет, и всегда растаюсь чрез силы и нехотя. Голубчик мой да
рагой, я вас чрезвычайно люблю: и хорош, и умен, и весел, и забавен и до всего света нужды нету, когда с тобою сижю. Я отроду так счастлива не была, как с тобою. Хочется часто скрыть от тебя внутренное чувство, но сердце мое обыкновенно прабальтает страсть
. Знатно, что польно налито и оттого проливается».
Но счастье оказалось непрочным. Потемкин был капризен, ревнив, вспыльчив. «У князя с государыней нередко бывали размолвки,
–
вспоминал Ф.В. Секретарев, мальчиком живший в доме Потемкина.
–
Мне случалось ви
деть… как князь кричал в гневе на горько плакавшую императрицу, вскакивал с места и скорыми, порывистыми шагами направлялся к двери, с сердцем отворял ее и так ею хлопал, что даже стекла дребезжали и тряслась мебель». Нам неизвестно, эти ли черты характера
Потемкина или что
-
то иное стало причиной их разрыва, но так или иначе вплоть до смерти князя в 1791 г. он оставался самым близким другом и сотрудником Екатерины, немало сделавшим для прославления ее царствования.
За Потемкиным последовали другие: Завадовс
кий, Римский
-
Корсаков, 12
Образцы их Екатерина подарила жене английского врача барона Димсдейла, и они до сих пор хранятся в семье их потомков в Англии.
Дмитриев
-
Мамонов, Ланской, Зубов. Все это были молодые гвардейские офицеры из не слишком богатых дворянских семейств (показательно, что среди фаворитов не было ни одного иностранца), с которыми императрица проводила досуг, приобщая и
х к своим интересам и интеллектуальным занятиям. Так, например, А.Д. Ланского она обучала искусству вырезания камей, которым сама, по моде того времени, была страстно увлечена. Неожиданную смерть юноши императрица переживала как трагедию и щедро одарила ег
о близких, оставив им все подаренные возлюбленному имения.
Влюбляясь в своих избранников, привязываясь к ним, подпадая под их влияние и исполняя их прихоти, Екатерина, однако, никогда не теряла головы и не делилась с ними властью. «Слабости ее были сопряже
ны с ее полом,
–
заметил один из современников,
–
и хотя некоторые из ее любимцев и во зло употребляли ее милость, но государству ощутимого вреда не наносили». Говоря же в целом о фаворитизме как явлении русской жизни XVIII в., следует иметь в виду, что он
о было характерно не только для России. Это также был элемент культуры эпохи Просвещения, соответствовавший общепринятым нормам поведения. Екатерина при этом никогда не афишировала своих отношений с любовниками, хотя и не скрывала их. В целом фаворитизм, к
онечно, придавал атмосфере петербургского двора легкий оттенок чувственности, вообще свойственный культуре этого времени, хотя петербургские нравы были значительно более пуританскими, чем, скажем, в Версале той же поры.
Также соответствовали времени придво
рные развлечения –
балы, маскарады, фейерверки, причем во время маскарадов поощрялось переодевание мужчин в женское, а женщин в мужское платье. Екатерина любила такого рода развлечения, возможно, еще и потому, что мужское платье ей шло. А вот играть в карт
ы императрица не любила, и хотя и не запрещала это делать другим, но и не поощряла. Подобному времяпрепровождению она предпочитала остроумную беседу, занятные рассказы бывалых людей или обсуждение литературных новинок. И почти каждый вечер вокруг императри
цы собирался узкий кружок приятных ей людей (такие собрания назывались «малым эрмитажем»), занимавших Екатерину своими разговорами и спорами. В целом же развлечения двора соответствовали европейской моде того времени и уже не имели того оттенка азиатчины, как во времена Анны Иоанновны.
Современники отмечали скромность Екатерины в еде и питье. Повальное пьянство, царствовавшее при дворе Петра Великого, было изгнано из императорских покоев.
Важное место в жизни двора, да и вообще в русской культуре второй пол
овины XVIII в. занимал театр. Театрализованная условность –
характерная черта жизни средневекового общества
13
???g?h??^?e?y??i?j?h?k?\?_?l?b?l?_?e?_?c??l?_?Z?l?j??[?u?e??g?_??l?h?e?v?d?h??j?Z?a?\?e?_?q?_?g?b?_?f???g?h??b??k?j?_?^?k?l?\?h?f?
?i?j?h?i?h?\?_?^?b??h?[?s?_?k?l?\?_?g?g?h
-
политических, социальных и прочих идеалов. Не случайно
поэтому уже коронационные торжества Екатерины в январе 1763 г. были грандиозным театрализованным действом, главным постановщиком которого был основатель русского театра Ф.В. Волков. В 1766 г. указом императрицы была создана Театральная дирекция во главе с
близким к ней И.П. Елагиным, в 1773 г.
–
открыт Петербургский публичный театр, для которого выстроено специальное здание. В летнее время спектакли давались также в Деревянном театре на Царицыном лугу, а с 1785 г.
–
в Эрмитажном театре, где зрителями были в основном придворные аристократы.
Как уже упоминалось, музыку Екатерина не любила, но, подчиняясь принятым правилам поведения, вынуждена была присутствовать на оперных спектаклях и концертах. Согласно сохранившемуся свидетельству, в зале при этом находилс
я человек, подававший императрице знак, когда нужно было хлопать. В 1764
–
1767 гг. при дворе выступала французская комическая опера, оставшаяся затем в России и дававшая спектакли «для 13
С этим также связана манера поведения Екатерины, нере
дко принимаемая за проявления ее неискренности.
народа». В последней трети века получила распространение и русская комич
еская опера, первая постановка которой прозвучала в Москве в 1779 г. Директором придворной капеллы был назначен знаменитый русский композитор Д.С. Бортнянский, до этого десять лет проживший в Италии, где поставил три свои оперы.
Но если музыку Екатерина ли
шь терпела, то истинной ее страстью было коллекционирование предметов изобразительного и прикладного искусства. Она собирала картины, статуи, рисунки, гравюры, резные камни, фарфор, изделия из драгоценных металлов, книги, монеты, медали и даже минералы. Уж
е в первые годы пребывания у власти она стала скупать за границей целые коллекции и библиотеки. Ее агенты по всей Европе выискивали для нее предметы искусства, присылали ей каталоги, по которым она умело и со вкусом выбирала то, что хотела бы иметь.
Так, в
1778 г. она писала Гримму: «Сегодня рисунки Рафаэлевых лож попались мне в руки. И только одна надежда меня поддерживает. Пожалуйста, спасите меня: пишите Рейнфенштейну, чтоб он заказал мне копии этих плафонов, как и стен, в натуральную величину. Я приношу
обет Св. Рафаэлю во что бы то ни стало построить его ложи и поставить в них копии, потому что я непременно должна их видеть, как они есть. Я питаю такое благоговение к этим ложам, к этим плафонам, что не пожалею расхода на здание и не успокоюсь, пока все это будет поставлено».
Страсть императрицы к коллекционированию имела два важных последствия. Во
-
первых, Екатериной был основан Эрмитаж –
один из крупнейших художественных музеев мира. Во
-
вторых, поведение императрицы служило примером для подданных, и пото
му в это время складываются достаточно многочисленные частные коллекции живописи и крупные библиотеки, в том числе известные собрания Шереметевых, Голицыных, Безбородко, Строгановых, Воронцовых и других. Развивается и русская национальная живопись, также п
оощрявшаяся Екатериной и ее окружением. С конца 1760
-
х гг. начинают проводиться первые художественные выставки, аукционы картин, издаются теоретические труды по изобразительному искусству, расцветают таланты А.П. Антропова, И.П. Аргунова, Ф.С. Рокотова, Д.
Г. Левицкого, В.Л. Боровиковского, А.П. Лосенко.
В повседневной жизни, в быту Екатерина была довольно скромна. Страсть к нарядам и драгоценностям она утолила еще в ту пору, когда была великой княгиней, и, став императрицей, позволяла себе роскошь лишь пост
ольку, поскольку этого требовало ее положение и необходимость поддерживать статус одного из самых пышных дворов Европы. Последнее воспринималось людьми того времени как один из признаков могущества государства. С годами же императрица все чаще даже на офиц
иальных церемониях (конечно, когда это позволял этикет) появлялась в скромных платьях и головных уборах, резко контрастировавших с нарядами многих придворных дам. В этом проявлялась нарочитая скромность, подчеркивавшая, что и в такой одежде она остается ве
ликой императрицей.
2
В отличие от многих других государей, в разное время занимавших российский трон, Екатерина взошла на него, имея не только ясное представление о принципах, по которым она будет править, но и вполне определенную политическую программ
у. В основе ее лежали прежде всего идеи, почерпнутые ею из книг просветителей, которые, в свою очередь, были последователями рационалистических философов второй половины XVII в. Пожалуй, ключевым словом в представлениях тех и других об идеальном устройстве
государства было слово «закон». «Человечеству,
–
замечает историк Е.В. Анисимов,
–
казалось, что наконец найден ключ к счастью –
стоит правильно сформулировать законы, усовершенствовать организацию, добиться беспрекословного, всеобщего и точного исполнени
я начинаний государства. „…“ Отсюда „…“ оптимистическая наивная вера людей XVII
–
XVIII веков в неограниченные силы разумного человека, возводящего по чертежам, на началах опытного знания, свой дом, корабль, город, государство».
Дать народу разумные и справе
дливые законы, которые обеспечат всеобщее благоденствие,
–
в этом любимые и почитаемые Екатериной авторы видели основную задачу просвещенного правителя страны. А она мечтала прослыть именно таким просвещенным монархом. Новые законы должны были регулировать
все сферы жизни, и, таким образом, государство становилось правовым –
«законной монархией», то есть таким, в котором все совершается по букве писаного закона. Законом, и только им, должна быть ограничена и свобода граждан. Они, граждане, наделены определе
нными правами, обязанностями и привилегиями в зависимости от принадлежности к тому или иному сословию. Причем привилегии –
это неотъемлемое свойство всякого сословия, играющего в государстве свою, отведенную ему роль. Государство, те, кто им управляет, и г
раждане связаны системой взаимных обязательств, обязанностей, неукоснительное соблюдение которых является их долгом. Так обеспечивается стабильность государства, его процветание, «общее благо». Следить же за тем, чтобы законы не нарушались, и с их помощью регулировать, регламентировать жизнь населения –
одна из функций государства, которую оно исполняет при помощи аппарата управления. В нем, в свою очередь, важное место отведено полиции, ибо она, как заметил еще Петр I, «есть душа гражданства». Государство же должно заботиться о воспитании подданных в духе законности, точного исполнения гражданских прав и обязанностей.
Такое государство в XVIII в. назвали регулярным или полицейским. Выражение «полицейское государство», как отмечает американский историк Дэвид
Гриффите, означало лишь «государство, в котором правитель заботится о благосостоянии подданных и стремится создать его путем активного вмешательства в их повседневную жизнь». «Географические и научные открытия, как и ускорение интеллектуального развития, способствовали постепенному возникновению представления о том, что созданный Богом мир не завершен, а его продуктивные возможности безграничны,
–
разъясняет другой американец, Марк Раев.
–
Более того, человек сумел обнаружить законы, регулирующие природу, и, основываясь на этом знании, считал возможным использовать свои силы для максимального увеличения ресурсов как в материальной, так и в культурной сферах. Рост продуктивных возможностей должен был сперва принести пользу государству и его правителям, а зат
ем постепенно увеличить благосостояние и процветание почти всех членов общества. „…“ Достичь этого можно было с помощью образованной элиты администраторов под руководством государя, который воспитывает население для продуктивной работы через регулярность и
плановую деятельность центральной власти. „…“ Эту новую политическую культуру обычно называют регулярным полицейским государством».
Такова была теория, взятая на вооружение Екатериной II. В том, что она применима к России, императрица не сомневалась, ибо была убеждена, что Россия –
часть Европы и, следовательно, у нее общая с Европой судьба. «Россия есть европейская держава»,
–
писала она в 1766 г. Именно в приобщении России к Европе видела она прежде всего заслугу своего великого предшественника Петра I: «Перемены, которыя в России предприял Петер Великий, тем удобнее успех получили, что нравы, бывшие в то время, совсем не сходствовали с климатом и принесены были к нам смешением разных народов и завоеванием чуждых областей. Петр Первый, введя нравы и обыча
и европейские в европейском народе, нашел тогда такия удобности, каких он и сам не ожидал».
Однако это не означает, что императрица собиралась механически перенести западную теорию на русскую почву. Да и возникшая на почве западноевропейской культуры теори
я была усвоена ею отнюдь не поверхностно и механически. Будучи знакома с политической историей крупнейших стран Европы, она не просто видела перед собой некие модели, но вполне ясно представляла себе историю их складывания, а следовательно, могла оценить и
х достаточно критично. К тому же и чтение сочинений просветителей, выступавших с острой критикой архаичных порядков в своих странах, также должно было настроить ее на скептический лад.
Екатерина не раз замечала, что вновь вводимые законы должны быть «прино
ровлены» к обычаям народа и согласованы с уже существующим законодательством. Ко времени восшествия на престол она уже немало знала о стране, которой ей предстояло править. Став же императрицей, она постаралась узнать еще больше. Ради этого она –
впервые п
осле Петра I –
предпринимала поездки по стране, много читала, изучала архивные документы, беседовала с людьми. Конечно, знания ее все равно так никогда и не стали ни полными, ни вполне достоверными, объективными. Ведь и когда она ездила по Волге или путеше
ствовала по Прибалтике, по западным губерниям, отправлялась в Крым или всего лишь в Троице
-
Сергиеву лавру, она видела лишь то, что показывали ей местные администраторы, чья квалификация нередко сводилась к умению пустить пыль в глаза начальству. Да и сама она, особенно в последние годы царствования, была рада обмануться, ведь так хотелось видеть реальные плоды своей деятельности. И все же она была достаточно умна, проницательна и пытлива, чтобы за тем, что позже стали называть «потемкинскими деревнями», уви
деть если не всю реальность, то по крайней мере ее большую часть.
О том, как Екатерина понимала разницу между теорией и реальной практикой, свидетельствует ее знаменитый диалог с Дени Дидро. Когда великий француз приехал в Россию, императрица приняла его с
о всевозможным почтением и вела с ним долгие разговоры, в значительной мере сводившиеся к монологам философа, почитавшего своим долгом наставлять императрицу в том, что и как ей следует делать. Екатерина, казалось, внимала ему, но не спешила исполнять его советы. Когда же озадаченный Дидро увидел, что усилия его остаются втуне, и поинтересовался у государыни, почему она не бросается немедленно действовать по его указаниям, Екатерина отвечала: «Вашими высокими идеями хорошо наполнять книги, действовать же по
ним плохо. Составляя планы различных преобразований, вы забываете различие наших положений. Вы трудитесь на бумаге, которая все терпит, между тем как я, несчастная императрица, тружусь для простых смертных, которые чрезвычайно чувствительны и щекотливы».
Еще ранее встречи с Дидро, во время путешествия по Волге в 1767 г., она писала Вольтеру, торопившему ее с изданием новых законов: «Подумайте только, что эти законы должны служить и для Европы, и для Азии; какое различие климата, жителей, привычек, понятий!
Я теперь в Азии и вижу все своими глазами. Здесь 20 различных народов, один на другого не похожих. Однако ж необходимо сшить каждому приличное платье. Легко положить общие начала, но частности? Ведь это целый особый мир: надобно его создать, сплотить, охр
анять».
С годами Екатерина сделалась отчаянной русской патриоткой, и это также важная черта ее мировоззрения, без учета которой невозможно понять и правильно оценить ее деяния. Не без намека на собственную блестящую карьеру, она писала, что Россия для инос
транцев является «пробным камнем их достоинств»: «Тот, кто успевал в России, мог быть уверен в успехе во всей Европе… Нигде, как в России, нет таких мастеров подмечать слабости, смешные стороны или недостатки иностранца: можно быть уверенным, что ему ничег
о не спустят, потому что, естественно, всякий русский в глубине души не любит ни одного иностранца». В 1782 г. сыну и невестке, описывавшим в письмах к матери виденные ими в Европе красоты, она замечает: «Хотя никогда я не была в странах, которые вы посети
ли, однако всегда была того мнения, что с маленьким старанием мы бы пошли наравне со многими другими». А уже в самом конце жизни, за несколько месяцев до смерти, в частной записке Н.П. Румянцеву Екатерина пишет: «Было время, в которое приказано было все за
имствовать у датчан, потом у голанцов, потом у шведов, потом у немцев, но уские кафтаны таковых тел малых не были впору колосу нашему и долженствовали исчезнуть, что и збылось».
Подчеркнутый русский патриотизм Екатерины проявлялся и в глобальных политическ
их вопросах, и в более мелких. Так, например, показательно, что, учреждая в 1769 г. орден Св. Георгия, императрица сделала его именно во имя одного из наиболее почитаемых на Руси святых. Причем все надписи на новом ордене, которому предстояло оставаться вы
сшей воинской наградой России вплоть до 1917 г., были сделаны русскими, а не латинскими, как на других орденах того времени, буквами. Позиция Екатерины имела огромное значение для формирования русского национального самосознания, собственно понятия русског
о патриотизма. Не случайно само слово «родина» с легкой руки Г.Р. Державина впервые появляется на русском языке именно в екатерининскую эпоху.
Географические и климатические условия России таковы, полагала Екатерина, что для этой страны годится только одна
форма правления –
самодержавие. «Государь есть Самодержавный, ибо никакая другая, как только соединенная в его особе власть, не может действовать сходно с пространством толь великаго государства. „…“ всякое другое правление не только было бы России вредно
, но и в конец разорительно». Эта мысль, высказанная ею в самом начале царствования, в разных вариантах встречается в ее бумагах и в последние десятилетия жизни.
Если у Екатерины и был некий политический идеал, то это, несомненно, Петр Великий. Императрица
не раз провозглашала себя продолжательницей его дела. Следовать заветам Петра в ее понимании значило и во внешней, и во внутренней политике продолжать линию на создание империи с сильной центральной властью, развитой экономикой, обеспечивающей материальны
й достаток подданных и военные нужды государства, и с активной внешней политикой, позволяющей играть доминирующую роль на международной арене. С осуждением писала она о преемниках великого преобразователя: «От кончины Петра Перваго до возшествия императри[
цы] Анны царствовала невежества, собственная корысть и барствовалась склонность к старинным обрядам с неведением и непониманием новых, введенных Петром Первым. От сего родилось отрешение надворных судов в 1726 году, поручение суда и расправы воеводам в 172
7. Определение, подписанное Верховным Тайным советом и коя и ныне хранится в Инастранной коллегии, чтоб упустить во все флот, а армию некомплектовать,
–
вернейшей способ, чтоб завистливыя соседы Россию по клачкам разобрали, как заблагоразсудят».
В соответс
твии с заветами Петра «правила» собственного царствования Екатерина формулировала в пяти пунктах:
«1. Нужно просвещать нацию, которой должен управлять.
2. Нужно ввести добрый порядок в государстве, поддерживать общество и заставить его соблюдать законы.
3.
Нужно учредить в государстве хорошую и точную полицию.
4. Нужно способствовать расцвету государства и сделать его изобильным.
5. Нужно сделать государство грозным в самом себе и внушающим уважение соседям».
Екатерина мечтала быть равной Петру и таковой, в
идимо, себя ощущала. Но этого ей было мало. Заслугу Петра она видела в преодолении варварства
14
???g?h??_?c??o?h?l?_?e?h?k?v??i?j?_?\?a?h?c?l?b?
?p?Z?j?y
-
реформатора, а значит, в его деяниях нужно было найти слабое место. Это было нетрудно, ведь начинавший все сызнова Петр действовал
больше по наитию, подчиняясь обстоятельствам. Он еще не знал тех истин, той теории, которой владела Екатерина, и потому, как она считала, был жесток, склонен к насилию и правил при помощи страха и наказания. Эти его методы устарели, были анахронизмом. И о
на, просвещенная государыня, могла опереться на любовь и доверие подданных и быть справедливой и гуманной. Ей, продолжавшей начатое Петром, уже не нужно было ничего ломать и можно было не решать все проблемы «кавалерийским наскоком», а действовать обдуманн
о, последовательно и не спеша, создавая земной рай для своих подданных. «Я иных видов не имею, как наивящее благополучие и славу отечества и иного не желаю, как благоденствия моих подданных, какого б они звания ни были»,
–
пишет Екатерина в 1764 г. князю А
.А. Вяземскому, и можно не сомневаться, что пишет искренне, ибо это строки из секретной инструкции вновь 14
Символом этого отношения Екатерины к предшественнику стал открытый в 1782 г. в Петербурге памятник Петру скульптора Э. Фальконе –
знаменитый Медный всадник с надписью по
-
русски и на латыни «Петру I –
Екате
рина II»
назначаемому генерал
-
прокурору Сената, то есть из документа, в котором не было нужды лукавить.
Постепенность, последовательность, плановость –
важнейша
я черта преобразований Екатерины II. Каждый шаг должен быть всесторонне продуман, ведь «если государственный человек ошибается, если он рассуждает плохо или принимает ошибочные меры, целый народ испытывает пагубные последствия этого». Вот в 1775 г. Екатери
на осуществляет губернскую реформу. Проходит шесть лет, и в письме к сыну и невестке она пишет: «Очень рада, что новое устройство губернское показалось вам лучше, чем прежнее. Посещение епархий показало вам детство вещей, но кто идет медленно, идет безопас
но».
Для того чтобы правильно понять и оценить царствование Екатерины II, необходимо выяснить ее отношение к еще двум важным для того времени проблемам –
к религии и крепостному праву. Воспитанная в протестантизме, принцесса Фике, для того чтобы стать русс
кой великой княгиней, должна была креститься в православие. Переход в новую веру был болезнен, хотя, как уже упоминалось, в письмах к отцу девушка и пыталась уверить его, что между двумя церквами разница лишь в обрядах. Когда же вскоре после крещения Екате
рина заболела, к ней тайком приглашали лютеранского пастора. Приобретенная таким путем вера не могла быть слишком глубокой, а знакомство впоследствии с сочинениями просветителей и вовсе способствовало развитию религиозного скепсиса. Между тем она отлично п
онимала значение православия для русских людей и всячески демонстрировала свою набожность, строго исполняла все православные обряды и этим немало выигрывала в глазах придворных по контрасту с мужем. Так же она продолжала себя вести и став императрицей, вид
я в Церкви одно из орудий управления страной. Однако, скрывшись от посторонних глаз, Екатерина могла себе позволить расслабиться и, слушая, например, всенощную на хорах церкви, незаметно для стоявших внизу раскладывала на маленьком столике гранпасьянс. Но это вовсе не значит, что она была атеисткой. Как и почти всякий человек XVIII века, она была религиозна, но к институту Церкви с его внешней обрядностью особого пиетета не испытывала. В письме к Вольтеру она признавалась: «В молодости я тоже по временам пр
едавалась богомольству и была окружена богомольцами и ханжами: несколько лет назад (то есть при Елизавете Петровне.
–
А.К.)
нужно было быть или тем, или другим, чтобы быть в известной степени на виду… теперь богомолен только тот, кто хочет быть богомольным
». В последних словах –
намек на политику веротерпимости, которую в духе просветителей Екатерина последовательно проводила в жизнь, в частности в отношении старообрядцев и мусульман. Так, например, на жалобу Синода, что в Казани строят мечети вблизи правос
лавных храмов, императрица велела отвечать: «Как всевышний Бог на земле терпит все веры, языки и исповедания, то и она из тех же правил, сходствуя Его святой воле, и в сем поступает, желая только, чтоб между подданными ее всегда любовь и согласие царствова
ли».
Также идеями просветителей определялось и отношение императрицы к крепостничеству. В соответствии с их взглядами на природу человека и его естественные права крепостное право как таковое было Екатерине отвратительно. В ее бумагах осталось немало горьк
их слов, написанных по этому поводу: «Предрасположение к деспотизму… прививается с самаго ранняго возраста к детям, которыя видят, с какой жестокостью их родители обращаются со своими слугами: ведь нет дома, в котором не было бы железных ошейников, цепей и
разных других инструментов для пытки при малейшей провинности тех, кого природа поместила в этот несчастный класс, которому нельзя разбить свои цепи без преступления». «Если крепостнаго нельзя признать персоною,
–
иронизирует она в другом месте,
–
следова
тельно, он не человек, но его скотом извольте признавать, что к немалой славе от всего света нам приписано будет». Рабство же «есть подарок и умок татарский», в то время как «славяне были люди вольны». Не укрылось от Екатерины и значение крепостничества ка
к тормоза на пути развития эффективного хозяйства. «Чем больше над крестьянином притеснителей,
–
замечала она,
–
тем хуже для него и для земледелия». И продолжала: «Великий двигатель земледелия –
свобода и собственность».
И все же отношение Екатерины к кре
постному праву было не столь однозначным, как может показаться. Полагая, что «крестьяне такие же люди, как мы», она делала для них и некоторые ограничения: «Хлеб, питающий народ, религия, которая его утешает,
–
вот весь круг его идей. Они будут всегда так же просты, как и его природа; процветание государства, столетия, грядущие поколения –
слова, которые не могут его поразить. Он принадлежит обществу лишь своими трудами, и из всего этого громадного пространства, которое называют будущностью, он видит всегда
лишь один только наступающий день». Мысль о духовно нищем народе, неспособном распорядиться свободой, если он ее получит, была в ту пору весьма широко распространена. «Просвещение ведет к свободе,
–
поучала, например, Е.Р. Дашкова Дени Дидро,
–
свобода же
без просвещения породила бы только анархию и беспорядок. Когда низшие классы моих соотечественников будут просвещены, тогда они будут достойны свободы, так как они тогда только сумеют воспользоваться ею без ущерба для своих сограждан и не разрушая порядка
и отношений, неизбежных при всяком образе правления».
Екатерина, как и многие ее современники, по
-
видимому, полагала, что, хотя крепостничество в принципе есть зло, большей части крестьян живется за помещиками не так уж плохо. Особенно заботилась она о то
м, чтобы картина русского рабства не затмила ее собственной славы в глазах иностранцев. Ради этого она готова была пойти и на прямой подлог. Так, в своем «Антидоте», написанном в ответ на книгу путешествовавшего по России французского астронома Шаппа д'Оте
роша, она возвещала, что «положение простонародья в России не только не хуже, чем во многих иных странах, но в большинстве случаев оно даже лучше», а в письмах к Вольтеру сообщала, что русские крестьяне имеют каждый на обед курицу, а в некоторых губерниях даже индюшек. Но это для иностранцев, а что же реально сделала и сделала ли что
-
либо Екатерина для облегчения крестьянской доли? Для ответа на этот вопрос обратимся к ее внутренней политике, но прежде познакомимся с еще одним очень важным документом, ярко характеризующим Екатерину
-
политика.
В 1801 г., когда на российский престол взошел любимый внук Екатерины Александр I, «екатерининские старики», надеявшиеся, что теперь все станет совершаться, как утверждал государь, «по закону и по сердцу» покойной государ
ыни, принялись поучать молодого царя. Один из них, В.С. Попов, служивший секретарем сперва у Г.А. Потемкина, а потом у самой императрицы, написал Александру пространное письмо, в котором вспоминал о разговоре с его бабушкой: «Я говорил с удивлением о том с
лепом повиновении, с которым воля ея повсюду была исполняема, и о том усердии и ревности, с которыми все старались ей угождать.
–
Это не так легко, как ты думаешь,
–
изволила она сказать.
–
Во
-
первых, повеления мои, конечно, не исполнялись бы с точностию, если бы не были удобны к исполнению. Ты сам знаешь, с какою осмотрительностию, с какою осторожностию поступаю я в издании моих узаконений. Я разбираю обстоятельства, советуюсь, уведываю мысли просвещенной части народа и по тому заключаю, какое действие ука
з мой произвесть должен. И когда уже наперед я уверена о общем одобрении, тогда выпускаю я мое повеление и имею удовольствие то, что ты называешь слепым повиновением. И вот основание власти неограниченной. Но будь уверен, что слепо не повинуются, когда при
казание не приноровлено к обычаям, ко мнению народному и когда в оном последовала бы я одной моей воле, не размышляя о следствиях. Во
-
вторых, ты обманываешься, когда думаешь, что вокруг меня все делается только мне угодное. Напротив того, это я, которая, п
ринуждая себя, стараюсь угождать каждому сообразно с заслугами, с достоинствами, с склонностями и с привычками и, поверь мне, что гораздо легче делать приятное для всех, нежели, чтоб все тебе угодили. Напрасно будешь сего ожидать и будешь огорчаться, но я себе сего огорчения не имею, ибо не ожидаю, чтобы все без изъятия по
-
моему делалось. Может быть, сначала и трудно было себя к тому приучать, но теперь с удовольствием я чувствую, что, не имея прихотей, капризов и вспыльчивости, не могу я быть в тягость и б
еседа моя всем нравится».
Глава 3.
Трудный путь преобразований
1
Достигнув желаемого, став самодержавной императрицей, Екатерина не спешила с воплощением в жизнь своих планов. Она понимала, что нельзя было пугать подданных слишком резкими движениями, н
еобходимо было упрочить свое положение, оглядеться, выяснить стремления тех, кто возвел ее на трон и от кого она продолжала зависеть, изучить расстановку политических сил в стране. И она начала с того, с чего и следовало,
–
со знакомства с состоянием госуд
арственных дел. Знакомство это на первых порах не вселило ей оптимизма. Какой бы сферы управления она ни коснулась, везде дела были донельзя запущенны: казна пуста, армия давно не получала жалованья, а сенаторы не ведали о том, сколько в Российской империи
городов (узнав об этом на заседании Сената, Екатерина дала служителю 5 рублей и послала в книжную лавку за атласом). К тому же бунтовали монастырские и приписные крестьяне, духовенство было недовольно секуляризацией церковных земель, а дворянство –
заключ
енным Петром III миром с Пруссией. Очень быстро Екатерина убедилась, что для достижения тех идеальных целей, которые она провозгласила, потребуется широкомасштабная реформа всех областей государственной жизни, включая и управление.
Императрица прежде всего
отменила нововведения своего незадачливого супруга и учредила ряд комиссий, которым поручила выработать законопроекты в разных областях. Этим она убивала сразу двух зайцев: и оттягивала время, и как бы передавала право подготовки реформы в руки самих подд
анных. Для умиротворения же крестьян был послан князь А.А. Вяземский –
человек твердый и исполнительный. Ему было строго велено прежде всего разобраться в причинах волнений, постараться их устранить, договориться с бунтующими и только в крайнем случае прим
енять силу. Вяземский успешно справился с данным ему поручением, и в результате его доклада появился указ Екатерины Берг
-
коллегии от 9 апреля 1763 г., в котором отмечалось, что сиятельные заводчики приписывали к своим предприятиям самых лучших крестьян, ос
тавляя в деревнях физически слабых, что сразу же ухудшило положение крестьян. Отягощение произошло и вследствие несправедливого распределения работы между деревней и фабрикой, причем «налог работ усмотрен столь велик, что работник того в день выработать от
нюдь не может ни пеший, ни конный, что на него налагается». Далее говорилось о несправедливой зарплате, увозе крестьян на далекое расстояние от дома и их семей и прочее. Естественным следствием этого, заключала императрица, были волнения приписных крестьян
, и теперь заводчикам надлежит самим с крестьянами «на некоторой договор примиретельной пойти, потому что и для самих содержателей заводов не полезно, чтоб крестьяне, приписанные к заводам, совершенно были разорены». Одновременно правительство начало выкуп
ать заводы у крупных вельмож в казну. Эта мера на некоторое время погасила волнения приписных крестьян, но на развитии промышленности сказалась не слишком благоприятно, поскольку у государства не было достаточных средств для развития тяжелой индустрии, и у
же к концу века она стала отставать от ведущих европейских стран.
Ловко играя на противоречиях в своем ближайшем окружении, Екатерине довольно быстро удалось стать достаточно независимой и получить, таким образом, возможность самостоятельно принимать решен
ия. Она была подчеркнуто внимательна к советам, которые ей давали, сама просила о них, но следовала им, лишь когда была уверена в их правильности. Так был отвергнут проект Н.И. Панина –
фактически главы оппозиции в екатерининском окружении –
о создании сов
ета при императрице, который бы значительно ограничил ее реальную власть. Но не для того она боролась за власть, чтобы сразу же расстаться хотя бы с ее частью. Несколько лет спустя совет был создан, но как чисто совещательный орган, без всяких властных пол
номочий.
А вот другую рекомендацию Панина Екатерина приняла. В 1763 г. по его проекту была осуществлена сенатская реформа. Необходимость коренной реорганизации Сената, этого детища Петра Великого, назрела давно. Преемники царя
-
реформатора то низводили его до ничтожного состояния, то вновь подымали. В результате указы Сената на местах практически не исполнялись, дела рассматривались годами, а сами сенаторы давно перестали ощущать себя коллективным alter ego государя, какими хотел их видеть Петр. В ходе рефор
мы 1763 г. правительствующий Сенат был разделен на шесть департаментов со строго определенными функциями каждого. Во главе департаментов были поставлены обер
-
прокуроры, подчинявшиеся генерал
-
прокурору. В ведение каждого департамента передавалась определенн
ая сфера государственного управления и конкретные государственные учреждения. Сенат по
-
прежнему сочетал административную, контрольную и судебную функции, хотя номинально лишился функции законодательной. В результате реформы он стал работать оперативнее и к
валифицированнее. На некоторое время проблема реформы центрального управления потеряла былую остроту. И лишь в последнее десятилетие своей жизни Екатерина вновь вернулась к идее реформы Сената, подготовила обширный проект, но реализовать его так и не успел
а.
Другая проблема, решение которой откладывать было невозможно, была связана с церковными имениями. 12 августа 1762 г. Екатерина своим указом ликвидировала созданную Петром III Коллегию экономии и вернула духовенству его вотчины и крестьян. Но проблема ос
талась. Во
-
первых, сам факт владения Церковью подобными богатствами не вписывался в екатерининскую концепцию идеального государства, не соответствовал ее взглядам на роль Церкви. Во
-
вторых, государство остро нуждалось в деньгах, и через секуляризацию церко
вных земель можно было быстро пополнить казну. Наконец, в
-
третьих, взаимоотношения между крестьянами и монастырскими властями обострились как никогда прежде, и государство вынуждено было вмешиваться, чтобы уладить конфликты. И это было использовано как оче
нь удобный предлог. Государство как бы говорило Церкви: или справляйтесь с крестьянами сами, или отдайте их мне, а на то, чтобы всякий раз посылать для их усмирения воинские команды, у меня средств нет.
У Екатерины необходимость секуляризационной реформы, видимо, никогда сомнений не вызывала, она лишь собиралась провести ее постепенно, когда улягутся страсти вокруг поспешных преобразований ее мужа. Уже два месяца спустя после ликвидации Коллегии экономии она создает Комиссию о духовных имениях во главе с Г.
Н. Тепловым –
человеком деятельным, способным, преданным и довольно циничным. К концу года комиссия Теплова представила императрице «Мнение о монастырских деревнях». 12 мая 1763 г. Коллегия экономии была восстановлена, но не для того, чтобы конфисковать це
рковные владения, а формально лишь для того, чтобы их описать. Комиссия между тем работала над проектом реформы, который был готов в начале 1764 г. Екатерина приняла его благосклонно и 26 февраля подписала манифест, по которому все монастырские вотчины вно
вь оказались в ведении Коллегии экономии, то есть государства. А поскольку монахи теперь перешли на содержание государства, все епархии и монастыри в них были разделены на три класса, в соответствии с которыми устанавливалось и число монастырей в каждой еп
архии и число монахов в них. Лишние монастыри выводились «за штат». Находившиеся в них монахи должны были или перейти в другие монастыри, или оставались доживать свой век, кормясь подаянием. Общее число монастырей сократилось в три с лишним раза. Среди них
были и такие, чьи постройки представляли собой историческую или культурную ценность и в результате запустения погибли. Но в XVIII в. о сохранении памятников архитектуры еще не задумывались.
Секуляризационная реформа имела и иные последствия. Государство п
оправило свои денежные дела, обложив около миллиона вышедших из крепостной зависимости крестьян полуторарублевым налогом. Но главное, реформа окончательно лишила Православную Церковь какого
-
либо политического значения, поставив ее в финансовую зависимость от государства. Таким образом был приобретен и еще один важный рычаг регламентации духовной жизни общества. Ограничивая жесткими рамками количество подданных, имеющих право посвятить себя Богу, государство тем самым определяло и место Церкви в социально
-
по
литической системе. Секуляризация церковных земель означала продолжение секуляризации общества в целом. Духовенство же окончательно превращалось в один из отрядов чиновничества. Именно в этом видела его роль и Екатерина, и впоследствии, занимаясь созданием
в России полноценных сословий, она никогда не пыталась сделать таковым духовенство.
Избранная Екатериной тактика постепенных реформ принесла плоды: секуляризация, так дружно принятая в штыки при Петре III, теперь почти не вызвала в обществе протеста. Един
ственным, кто осмелился поднять против нее свой голос, был архиепископ ростовский Арсений Мациевич, утверждавший, что даже татарские завоеватели не обращались с Церковью так жестоко, как екатерининское правительство. Арестованный по приказу Синода, он был допрошен в присутствии императрицы, наговорил ей дерзостей, от которых она даже зажала уши, был лишен сана и сослан в дальний монастырь. Позднее, когда Арсений –
талантливый проповедник –
распропагандировал тамошних монахов, его и вовсе расстригли и под им
енем Андрея Враля отправили в Ревель.
Еще одним важным мероприятием первых лет царствования Екатерины II была отмена гетманства на Украине. В свое время еще Петр I, создавший губернскую систему управления, подчиненную сильной центральной власти, заложил ос
новы устройства Российского государства как унитарного. Однако отдельные территории страны в силу различных причин сохраняли признаки автономии. Екатерина имела по этому поводу вполне однозначное мнение: «Малая Россия, Лифляндия и Финляндия –
суть провинци
и, которые правятся конфирмованными им привилегиями: нарушить оные все вдруг весьма непристояно б было, однакож и называть их чужестранными, и обходиться с ними на таком же основании есть больше, нежели ошибка, а можно назвать с достоверностию глупостию. С
ии провинции, также и Смоленскую, надлежит легчайшими способами привести к тому, чтоб они обрусели и перестали бы глядеть как волки к лесу… когда же в Малороссии гетмана не будет, то должно стараться, чтоб навек и имя гетманов исчезло».
Эти слова написаны в начале 1764 г. в секретной инструкции генерал
-
прокурору Сената и, следовательно, воплощали осознанную стратегическую цель императрицы. Отменить гетманство было несложно, ибо еще с елизаветинских времен этот пост занимал поклонник Екатерины граф Кирилл Ра
зумовский, давно уже живший в Петербурге, редко бывавший на родине и фактически передоверивший все дела своему правителю канцелярии Г.Н. Теплову. Ему же императрица поручила и работу над проектом нового административного устройства Украины. Теплов составил
«Записку о Малой России», в которой, в полном соответствии с волей своей державной заказчицы, доказывал, что нынешняя система управления на Украине никак не соответствует характеру самодержавного государства. В конце 1764 г. Разумовский вышел в отставку. Для сохранения видимости, что автономия Украины не уничтожается вовсе, была создана Малороссийская коллегия, во главе которой был поставлен П.А. Румянцев. Он же стал и генерал
-
губернатором Украины, чем подчеркивалось, что такая смешанная форма управления н
осит временный характер.
Румянцев был снабжен подробной секретной инструкцией императрицы (Екатерина мастерски умела составлять подобного рода документы), в которой перед ним была поставлена задача постепенно ликвидировать все особенности социально
-
политич
еского и экономического устройства Украины, с тем чтобы она стала полноценной губернией Российской империи, то есть приносила бы государству такую же пользу, как и все остальные. Екатерина, в частности, была недовольна тем, что на Украине сохранялись монас
тырские земельные владения, что свободное передвижение украинских крестьян мешало сбору с них податей, да и точное число налогоплательщиков было неизвестно, что там не проводились рекрутские наборы и не существовало никакого контроля за уходящими за границ
у товарами. Иначе говоря, как она подчеркивала, Российская империя не извлекала из этих земель всей той пользы, на которую могла рассчитывать.
Румянцев успешно справился с возложенной на него задачей. Железной рукой, хотя и постепенно, он ликвидировал все остатки былой казачьей вольницы, изменил прежнее административное деление по общероссийскому образцу и, чтобы успешно собирать подати, прикрепил крестьян к земле, то есть фактически ввел на Украине крепостное право. И в этом –
один из парадоксов екатеринин
ского царствования, ибо проблема крепостничества, как уже упоминалось, чрезвычайно волновала императрицу.
В 1765
–
1766 гг. Екатерина через вице
-
канцлера князя А.М. Голицына вступила в оживленную переписку по крестьянскому вопросу с находившимся в это время за границей князем Д.А. Голицыным –
дипломатом и известным ученым. Голицын настаивал на необходимости введения права собственности крестьян на землю и усматривал в этом «прочный фундамент благосостояния государства», без которого «никогда не будут процвета
ть искусства и науки». Он призывал императрицу подать пример освобождения крестьян, полагая, что ему последуют и другие помещики. Правда, при этом он, как и большинство просвещенных людей того времени, считал, что «можно биться об заклад, что, перейдя так быстро от рабства к свободе, они (крестьяне.
–
А.К.)
не воспользуются ею для упрочения своего благосостояния и большая часть из них предастся праздности, так как… наш крестьянин не чувствует глубокой любви к труду». «Я хорошо знаю,
–
утверждал князь,
–
что
леность неразлучна с рабским состоянием и есть его результат; продолжительное рабство, в котором коснеют наши крестьяне, образовало их истинный характер и в настоящее время очень немногие из них сознательно стремятся к тому роду труда, которой может их об
огатить. Но как бы то ни было, лучшее, наиболее верное средство состоит в том, чтобы постепенно вывести их из подобного состояния и теперь же начать подготовлять их к этому».
Екатерина взгляды Голицына, несомненно, разделяла, но к его предложениям относила
сь скептически. Позднее она жаловалась, что крестьянский вопрос очень труден: «где только начнут его трогать, он нигде не поддается». Голицыну же она резонно, хотя и с видимой грустью, замечала, что «искренняго человеколюбия, усердия и доброй воли еще не д
остаточно для осуществления больших проэктов». «Сомнительно,
–
писала она,
–
чтобы пример вразумил и увлек наших соотечественников: это маловероятно… Немногие захотят пожертвовать большими выгодами прекрасным чувствованиям патриотическаго сердца». Сомнения
, однако, не означали бездействия. В 1766 г. статс
-
секретарь императрицы И.П. Елагин подготовил, возможно по ее заданию, проект передачи крестьянам земли в собственность, начав с крестьян дворцовых, то есть тех, что принадлежали непосредственно государыне.
Вероятно, к этому времени относится и сохранившаяся в архиве Екатерины записка следующего содержания: «Что не делать придет к вольности и собственности крестьян, то все должно быть сделано: 1) с государственными, с монастырскими, с дворцовыми как пример. Причем никогда, ни в каком положении позабыть не должно 2) права народа и 3) возможности, чтоб помещики онаго (пример.
–
А.К.)
перенять могли без потери, но напротив того с прибылью для сих самых».
В 1765 г. по инициативе Екатерины создается Императорское Вольное экономическое общество, существовавшее затем в России более 150 лет. Главой общества избирается фаворит императрицы Григорий Орлов, а в 1766 г. по ее же инициативе общество объявляет открытый конкурс на лучшую работу по вопросу о том, следует ли на
делять крестьян собственностью. Это был своего рода пробный камень, с помощью которого Екатерина хотела выяснить общественное настроение. Сама постановка этого вопроса и тем более его гласное обсуждение были для того времени поистине революционным событием
, и, хотя каких
-
либо практических последствий конкурс не имел, крестьянский вопрос именно с тех пор стал предметом открытого общественного обсуждения.
Еще до учреждения Вольного экономического общества, в июле 1763 г., Г.Г. Орлов получил и другой важный по
ст: он был поставлен во главе вновь учрежденной Комиссии опекунства иностранных. Несмотря на скромное название этого учреждения, само назначение в нее фаворита было многозначительным. И действительно, еще 4 декабря 1762 г. был издан манифест о приглашении в Россию иностранных колонистов, по которому в последующие два года в страну прибыло около 30 тысяч поселенцев, осевших в основном в Саратовской губернии. Им были предоставлены свобода вероисповедания, элементы самоуправления, кредиты на обзаведение и боль
шие земельные наделы, на определенный срок их освобождали от налогов и рекрутских наборов. В отличие от иностранцев, приезжавших в Россию при Петре I и его преемниках, новые переселенцы прибыли для того, чтобы трудиться на земле и зарабатывать свой хлеб кр
естьянским трудом. Результатом было освоение территорий, на которые у русского правительства не хватало средств (позднее так же осваивались земли Новороссии), и одновременно демонстрировалась эффективность свободного труда.
С первых лет царствования в поле
постоянного внимания императрицы находилась и еще одна важная отрасль государственной жизни –
градостроительство и архитектура, причем, в отличие от Петра I, чьих сил хватило лишь на строительство Петербурга, планы Екатерины были гораздо масштабнее и расп
ространялись на всю страну. Уже в 1762 г. была создана Комиссия о каменном строении Санкт
-
Петербурга и Москвы, в задачу которой, несмотря на название, входила разработка общих принципов застройки городов и составление их генеральных планов. При этом Комисс
ия занималась как старыми городами, требовавшими перестройки, так и новыми –
Екатеринославом, Мариуполем, Николаевом, Севастополем, Одессой и другими. Новые идеи в области градостроительства требовали при планировании городов учета ландшафта и других геогр
афических и исторических особенностей, местоположения памятников архитектуры и прочее.
Своего рода полигоном для апробации новых принципов стала Тверь, где в самом начале екатерининского царствования произошел сильный пожар, уничтоживший чуть ли не весь го
род. Екатерина приняла в судьбе Твери деятельное участие, выделила на ее восстановление значительные суммы и внимательно следила за восстановительными работами. Под руководством архитектора П.Р. Никитина был разработан регулярный план единого городского ан
самбля с системой площадей, соединенных лучевыми улицами, при застройке которых использовали прием объединения нескольких домов в единый блок. Новый облик Твери был признан образцовым и должен был служить примером при застройке других провинциальных городо
в. В общей сложности Комиссией о каменном строении было разработано более трехсот высочайше утвержденных проектов, на основе которых осуществлялась грандиозная реконструктивная работа.
В последующие десятилетия екатерининского царствования значительно изме
нился облик северной столицы России. Именно тогда Петербург приобрел нынешний облик города
-
музея. Проводились конкурсы на создание его общей планировки и Дворцовой площади, оделись в гранит набережные Невы, появилась решетка Летнего сада Ю. Фельтена, новые
роскошные дворцы, общественные здания, соборы. Именно в это время заложенный Петром Великим «парадиз» на берегах Невы стал в полном смысле не только политическим, но и торгово
-
промышленным центром страны. «Петербург, надо сознаться,
–
писала гордившаяся с
воей столицей Екатерина,
–
стоил много людей и денег, там дорога жизнь, но Петербург в течение 40 лет распространил в империи денег и промышленности более, нежели Москва в течение 500 лет с тех пор, как она построена: сколько там (в Петербурге.
–
А.К.)
нар
оду занято постройками, подвозом съестных припасов, товаров, сколько денег они вывозят в провинции; народ там мягче, образованнее, менее суеверен, более свыкся с иностранцами, от которых он постоянно наживается тем или другим способом и т. д. и т. д.»
К се
редине 1760
-
х гг. Екатерина, по
-
видимому, окончательно убедилась, что вельможи из ее ближайшего окружения не в состоянии создать новое всеобъемлющее законодательство, отвечающее высоким принципам Просвещения. Уж слишком они были консервативны, слишком забо
тились об удовлетворении нужд того слоя общества, к которому принадлежали. И тогда у императрицы рождается мысль привлечь к работе над законодательством более широкие слои своих подданных. Сама идея была не столь уж оригинальна, ибо еще при Елизавете Петро
вне было решено созвать выборных депутатов для создания нового уложения. Но Екатерина поставила дело иначе. Прежде всего она принимается за разработку детальной инструкции для депутатов, в которой излагает основные принципы, на которых должно покоиться нов
ое законодательство. Так появляется на свет знаменитый «Большой наказ» Екатерины II –
один из самых замечательных памятников общественной мысли эпохи Просвещения.
«Вот уже два месяца, как я занимаюсь каждое утро в продолжение трех часов обрабатыванием зако
нов моей империи,
–
сообщает императрица своей зарубежной корреспондентке госпоже Жоффрен 28 марта 1765 г.,
–
наши законы для нас уже не годятся». «Теперь 64 страницы законов готовы,
–
пишет она три месяца спустя,
–
остальное будет окончено по возможности скоро; я отправлю эту тетрадку г
-
ну д'Аламберу: в ней я высказалась вполне и не скажу более ни слова в продолжение всей жизни. Общее мнение тех, которые прочли наказ, гласит, что non plus ultra (высшая точка.
–
лат.)
совершенства, но мне кажется, что можно
еще кое
-
что исправить. Я не хотела помощников в этом деле, опасаясь, что каждый из них стал бы действовать в различном направлении, а здесь следует провести одну только нить и крепко за нее держаться… Тетрадка есть исповедь моего здравого смысла, современ
ники и потомство должны будут судить о нем; если бы при этом страдало одно мое самолюбие, я с удовольствием и даже с радостью пожертвовала бы им, но с тем, однако, чтобы моя тетрадка достигла своей цели, т. е. доставила бы жителям России положение самое сч
астливое, самое спокойное, выгодное, в котором они могут находиться».
Наказ, как признавалась и сама Екатерина, не был сочинением вполне оригинальным. По сути, это была компиляция основных идей просветителей, и в первую очередь Ш. Монтескье и итальянского юриста Ч. Беккариа. Но для России, еще не знавшей в то время права, как самостоятельной сферы деятельности человека, не имевшей профессиональных юристов, правоведов, никогда не слышавшей о законодательных основах прав личности, истины, провозглашенные со с
тупеней трона, имели колоссальное значение. Что же это были за истины?
Опубликованный в июле 1767 г. «Наказ» состоял из 20 глав и 526 статей и начинался уже приведенными выше рассуждениями о России как о европейской державе и о самодержавии как единственно
пригодной для этой страны форме правления. Далее Екатерина отмечала, что законы должны охватывать, все сферы жизни государства, и потому специальные главы были посвящены народонаселению, торговле, воспитанию детей. В духе модных тогда идей императрица утв
ерждала, что процветание государства напрямую связано с правительственной заботой об увеличении населения. Надо, считала она, бороться с детской смертностью, способствовать повышению рождаемости. Именно поэтому столь губительно пытаться выжимать из народа все соки, изнурять крестьянство непомерным денежным оброком, для заработков которого отцы надолго покидают свои семейства. «Не думаю,
–
пишет она в одной из своих „записок“,
–
чтобы полезно было заставлять наши нехристианские народности принимать нашу веру
: многоженство более полезно для умножения населения».
Непременным условием благоденствия государства являются торговля и всякие «рукоделия», основывающиеся на частной собственности, ибо, пишет Екатерина в «Наказе», «всякий человек имеет более попечения о своем собственном и никакого не прилагает старания о том, в чем опасаться может, что другой у него отымет». Наконец, общее благо зависит и от правильного воспитания граждан –
воспитания в духе законов и нравственных идеалов христианства. В детали императри
ца тут не пускается, ведь еще в 1764 г. она утвердила составленное И.И. Бецким «Генеральное учреждение о воспитании обоего пола юношества», в основе которого лежала идея воспитания «новой породы людей». В том же году было открыто училище при Академии худож
еств, президентом которой был Бецкой, открыты Воспитательный дом для сирот в Москве и Смольный институт для благородных девиц в Петербурге, готовилась реформа шляхетских корпусов. Новые школьные уставы запрещали бить и бранить детей, и предлагалось, напрот
ив, способствовать развитию их природных склонностей лаской и уговорами.
В качестве одной из основных задач, поставленных Екатериной перед депутатами Уложенной комиссии, была выработка законов об отдельных сословиях. Собственно, без этих законов, четко и о
пределенно обозначающих их права и привилегии, полноценные сословия и не могли существовать. Поэтому специальные главы «Наказа» были посвящены дворянству и «среднему роду людей». Последний составлял предмет особой заботы императрицы, ибо так называли треть
е сословие. «Я заведу у себя в империи всякого рода сословия,
–
сообщала Екатерина госпоже Жоффрен еще в июне 1765 г.,
–
я вполне сознаю достоинства вашего строя». «Еще раз обещаю вам среднее сословие,
–
добавляет она в январе 1766 г.,
–
но зато же и трудн
о будет устроить его».
К третьему сословию в «Наказе» Екатерина причисляет «всех тех, кои, не быв дворянином, ни хлебопашцем, упражняются в художествах, науках, в мореплавании, торговле и ремеслах», а также питомцев воспитательных домов, воспитанников разн
ого рода училищ, детей чиновников и других разночинцев. Детализировать статус членов третьего сословия предстояло депутатам Уложенной комиссии. Трудность же его создания была связана с крепостным правом. Специально о нем в «Наказе» почти не говорится. Лишь
статья 260 утверждает, что «не должно вдруг и чрез узаконение общее делать великаго числа освобожденных». В статье 254 говорится о необходимости ограничения рабства законами, а в статье 269 осуждаются помещики, переводящие свои деревни на денежный оброк, не заботясь о том, «каким способом их крестьяне достают им деньги». Эта мысль развивается затем в статье 277, где резко критикуется точка зрения, согласно которой, «чем в большем подданные живут убожестве, тем многочисленнее их семьи» и «чем большия на них
наложены дани, тем больше приходят они в состояние платить оныя».
Но неужели Екатерина забыла о самой главкой проблеме тогдашней России? По
-
видимому, нет. Есть основания полагать, что «Наказ» дошел до нас не в том виде, как был первоначально написан Екате
риной, а в отредактированном ее ближайшим окружением. «Заготовя манифест о созыве депутатов со всей империи,
–
вспоминала позднее императрица,
–
назначила я разных персон, вельми разно мыслящих, дабы выслушать заготовленной Наказ Комиссии Уложения. Тут при
каждой статье родились прения. Я дала им волю чернить и вымарать все, что хотели. Они более половины того, что написано мною было, помарали, и остался Наказ Уложения, яко напечатан».
Сохранились и некоторые письменные возражения на первоначальный вариант «Наказа». Одни из них с пометами рукой императрицы принадлежат А.П. Сумарокову. Замечательный поэт и драматург, в частности, писал: «Сделать русских крепостных людей вольными нельзя, скудные люди ни повара, ни кучера, ни лакея иметь не будут и будут ласкат
ь слуг своих, пропуская им многия бездельства, дабы не остаться без слуг и без повинующихся им крестьян: и будет ужасное несогласие между помещиками и крестьянами, ради усмирения которых потребны многие полки, и непрестанная будет междоусобная брань, и вме
сто того, что ныне помещики живут покойно в вотчинах („И бывают зарезаны отчасти от своих“,
–
добавила Екатерина), вотчины их превратятся в опаснейшие им жилища, ибо они будут зависеть от крестьян, а не крестьяне от них… Все дворяне, а может быть, и кресть
яне сами такою вольностию довольны не будут, ибо с обеих сторон умалится усердие. А это примечательно, что помещики крестьян, а крестьяне помещиков очень любят, а наш низкий народ никаких благородных чувствий еще не имеет». «И иметь не может в нынешнем сос
тоянии»,
–
снова возразила императрица. Встретив сопротивление, Екатерина, как и подобало согласно избранной ею тактике, пошла на компромисс и убрала из «Наказа» прямое осуждение крепостничества, надеясь при этом, по
-
видимому, что этот вопрос может быть по
ставлен вновь перед Уложенной комиссией.
Несколько глав «Наказа» посвящены преступлению, следствию, суду и наказанию –
проблемам, почти не разработанным в праве того времени. Законы, утверждалось в «Наказе», создаются не для устрашения, а для воспитания гр
аждан. И наказание, каким бы суровым оно ни было, не должно быть направлено на то, чтобы мучить преступника, но должно вызывать у него стыд и раскаяние. Ибо наказание –
это прежде всего бесчестие. Тем более наказание должно быть строго соразмерно преступле
нию, ибо иначе теряется сам его смысл. Суду должно предшествовать тщательное расследование, причем обвиняемый должен иметь право на защиту. В ходе следствия подозреваемый может быть арестован, но надо четко различать временное задержание от тюремного наказ
ания, и, если вина подозреваемого не доказана, временное заключение ни в коем случае не должно ставиться ему в вину.
«Наказ» недвусмысленно формулирует презумпцию невиновности, также неизвестную русскому праву: «Человека не можно почитать виноватым прежде приговора судейскаго, и законы не могут его лишить защиты своей прежде, нежели доказано будет, что он нарушил оные». Обвиняемый имеет право отвода судьи, а сам суд должен быть гласным. Во время следствия недопустима пытка, а смертной казни заслуживают лишь
преступники, угрожавшие самим основам существования государства, его спокойствию и благоденствию подданных. Отвращать от преступления должен не страх перед жестоким наказанием, а сознание неотвратимости кары. Для того же, чтобы предупредить преступления, надо сделать всех равными перед законом и воспитывать в народе отвращение к рабству.
Изложенные в «Наказе» истины были замечательны и бесспорны, но он был лишь своего рода декларацией о намерениях, и Екатерина подчеркивала, что запретила ссылаться на «Нака
з» как на закон, и разрешила лишь основывать на нем те или иные рассуждения, мнения. Текст «Наказа» широко распространялся в России и за границей, а депутатам Уложенной комиссии предстояло выучить его едва ли не наизусть. Показательно, что во Франции при Л
юдовике XV «Наказ» был запрещен, но его активно использовали критики короля и правительства. Лидер жирондистов Ж.П. Бриссо в своей «Философской библиотеке законодателя, политика, юриста» многократно ссылался на «Наказ», а затем и опубликовал его текст с со
бственными комментариями.
Передавая дело создания новых законов в руки подданных, Екатерина, однако, сочла, что один закон она должна написать сама. Это был закон о порядке престолонаследия, ведь в России того времени по
-
прежнему действовал указ Петра I 17
22 г., согласно которому царь имел право сам назначать себе преемника. Такой порядок, видимо, противоречил монархическим взглядам императрицы, и примерно в 1767 г. она пишет проект манифеста, согласно которому российский трон должен передаваться по мужской
линии от отца к сыну по достижении им 21
-
летнего возраста. Если же по смерти государя его наследник еще, как говорили в XVIII в., «не вошел в возраст», то на престол всходит его мать и правит страной до своей смерти. Опубликовать манифест Екатерина предпо
лагала вместе с новым законодательством, которое он должен был венчать, и теперь все зависело от депутатов Уложенной комиссии.
Итак, в конце июля 1767 г. в Грановитой палате Московского Кремля начались заседания комиссии для сочинения нового уложения. В не
е были избраны более 570 депутатов от дворянства, однодворцев, горожан, казачества, государственных крестьян, нерусских народов Поволжья и Сибири, а также центральных государственных учреждений. Такого представительного собрания Москва еще не видала! Никог
да еще не собирались в первопрестольной представители самых отдаленных уголков страны, разных ее народностей, купцы и земледельцы, чтобы вместе с увешанными крестами и звездами генералами и вельможами сообща решать судьбы отечества. Казалось, наступил пово
ротный час в истории России, когда судьба страны оказалась в руках ее граждан.
Работа комиссии началась торжественным молебном в Успенском соборе в присутствии императрицы, которая затем удалилась и в заседаниях не участвовала, хотя каждый день получала от
четы о там происходившем
15
???G?Z??i?_?j?\?h?f??`?_??a?Z?k?_?^?Z?g?b?b??^?_?i?m?l?Z?l?u?
15
Существует не подтвержденное документально предположение, что на некоторых заседаниях императрица присутствовала тайно, скрываясь за портьерами.
ознакомились с «Наказом» государыни, избрали маршала (председателя) комиссии, а затем, посовещавшись, постановили преподнести Екатерине по аналогии с Петром I титул «Великой, Премудрой, Матери Отеч
ества». Императрица, однако, в отличие от своего предшественника, вежливо отказалась, заметив, что о ее заслугах должны судить не современники, но потомки
16
???A?Z?l?_?f??\??j?Z?[?h?l?_??d?h?f?b?k?k?b?b??g?Z?q?Z?e?b?k?v??[?m?^?g?b?
Поскольку никаких законопроектов, которые можно было бы при
нять, еще не было, депутаты создали ряд «частных» комиссий для их разработки, а сами между тем занялись изучением существующего законодательства и наказов от своих избирателей, которые они во множестве привезли с собой. И тут начались споры и разногласия. Представители родового дворянства, самым активным из которых был князь М.М. Щербатов, настаивали на отмене положений петровской Табели о рангах, позволявших выходцам из других сословий получать дворянское достоинство. Некоторые дворянские депутаты выступил
и за то, чтобы горожане занимались только торговлей, оставив дворянству промышленное предпринимательство. В свою очередь, горожане считали и торговлю и предпринимательство своей монополией и просили вернуть им право покупать крестьян к заводам, в свое врем
я данное им Петром I и отнятое его внуком в 1762 г. Много споров вызывала торговля, которой занимались крестьяне. Дворянам она приносила немалую прибыль, для горожан –
составляла опасную конкуренцию. Обнаружились и противоречия между дворянством центральны
х губерний и национальных окраин. Так, сибирское и украинское дворянство стремилось уравняться в правах с российским, а прибалтийское, наоборот, закрепить привилегии, полученные в свое время от шведских королей. При обсуждении вопросов судопроизводства в р
ечах депутатов излились потоки жалоб на судейскую волокиту, неправедный суд, корыстолюбие судей и прочие пороки, однако все свелось в основном к процедурным вопросам, а вопрос о реформе всей судебной системы даже не ставился. Раздавшиеся на заседаниях коми
ссии робкие голоса не то что за отмену крепостного права, но лишь за облегчение положения крестьян потонули в дружном и мощном хоре дворян
-
крепостников. Особенно трудно пришлось депутатам от нерусских народов. Многие из них не знали русского языка и не пон
имали, о чем говорят их коллеги
-
депутаты. Наиболее важные документы для них приходилось специально переводить.
Екатерина была разочарована. Месяц проходил за месяцем, а реальных плодов работы комиссии так и не появилось. Основополагающие принципы «Наказа» остались как бы не замеченными депутатами. Обнаружилось, что для них они были в лучшем случае красивыми фразами, не имеющими никакого отношения к реальной жизни. Конечно, благом было уже то, что впервые в русской истории представители разных групп населени
я имели возможность открыто высказаться по волнующим их вопросам, но государыня рассчитывала на большее. Она явно переоценила своих подданных. Не имевшие опыта законодательной парламентской работы, в большинстве плохо образованные, они, как и всегда бывает
в подобных случаях, в целом отражали общий низкий уровень политической культуры народа и не в состоянии были подняться над узкосословными интересами ради интересов общегосударственных. Быть может, если бы Уложенная комиссия была превращена в постоянно дей
ствующий орган наподобие парламента, то со временем и опыт, и политическая культура были бы наработаны (в последние месяцы работа комиссии была уже более слаженной), но это не входило в планы Екатерины. В конце 1768 г., воспользовавшись началом русско
-
туре
цкой войны, она распустила депутатов по домам. Частные комиссии продолжали существовать еще несколько лет, и плодами их деятельности Екатерина пользовалась в работе над законодательством. «Комиссия Уложения, быв в собрании,
–
подытожила императрица,
–
пода
ла мне свет и сведения о всей империи, с кем дело имеем и 16
Еще ранее преподнести императрице подобные же титулы предлагал А.П. Бестужев
-
Рюмин, но Екатерина
также отказалась.
о ком пещися должно».
2
Горечь и разочарование Екатерины в деятельности Уложенной комиссии проявились весьма необычно. В январе 1769 г., то есть всего через месяц после роспуска комиссии, в свет вышел первый номер сатирического журнала «Всякая всячина», редактором которого был статс
-
секретарь императрицы Г.В. Козицкий, в свое время помогавший ей в работе над «Наказом». При этом все понимали, что в действительности редактором и издателем журнала бы
ла сама Екатерина. Ей нужно было высказать свою точку зрения на происшедшее и заручиться поддержкой общества. Поэтому уже в первом номере журнала было сказано о поощрении аналогичных изданий и был сделан намек на необходимость обсуждения назревших проблем.
Показательно, однако, что вопрос об открытом обсуждении политических проблем даже не возникал –
подобное для русского общества того времени было совершенно неприемлемо. Высказать свое мнение можно было лишь в форме иносказательной.
Именно так поступила и сама Екатерина. Во «Всякой всячине» она опубликовала несколько своих сочинений, в которых ясно показала свой взгляд на причины неудачи Уложенной комиссии. Так, например, в ее «Сказке о мужичке» рассказывается о том, как портные (депутаты) шили мужичку (нар
оду) новый кафтан (уложение). И хотя у них был даже образец такого кафтана («Наказ»), дело им не давалось. Тут «вошли четыре мальчика, коих хозяин недавно взял с улицы, где они с голода и холода помирали» (Лифляндия, Эстляндия, Украина и Смоленская губерни
я), которые, хоть и были грамотны, помогать портным не пожелали, а, напротив, стали требовать, чтоб им отдали те кафтаны, которые они носили в детстве (старинные привилегии). В итоге мужичок так и остался без кафтана. В другом сочинении –
«Дядюшка мой чело
век разумный есть» –
рассказывалось о человеке, никак не могущем привести в порядок свое хозяйство из
-
за того, что его домашние пекутся только о своих личных выгодах. «Вообще все заражено двумя пороками,
–
писала императрица,
–
первый –
корысть, другий –
д
ух властвования. Наравне быть не умеют, и от того уже родиться может зависть, ненависть, злость, угнетение, когда есть возможность, несправедливости всякие, насильствие и, наконец, мучительства».
Призыв «Всякой всячины» был услышан, и уже в том же 1769 г. в России издавалось восемь сатирических ежемесячников. Однако надежды Екатерины на широкое обсуждение политических проблем и тут не оправдались, и вместо этого она была втянута Н.И. Новиковым, начавшим издавать журнал «Трутень», в полемику о характере сати
ры, направленности ее против абстрактных пороков или их конкретных носителей. На страницах своих журналов оппоненты обменивались весьма язвительными замечаниями в адрес друг друга, благо все публикации печатались без подписи автора и по
-
прежнему носили ино
сказательный характер. Но Екатерине это вскоре надоело, ведь она затеяла издание журнала вовсе не для упражнения в остроумии. В 1770
–
1771 гг. она занялась писанием комедий.
Казалось, что за сочинительством и заботами, связанными с русско
-
турецкой войной, и
мператрица совсем забыла о своих реформаторских замыслах. Но это неверно. Просто она обдумывала, какую тактику избрать на сей раз. События же сперва Чумного бунта в Москве в 1771 г., а затем Пугачевщины 1773
–
1774 гг. еще более укрепили ее в уверенности, чт
о реформы необходимы. События эти, с одной стороны, обнаружили слабость системы управления на местах, с другой –
консерватизм устремлений широких слоев населения. Но при этом испуганное дворянство, как никогда прежде, сплотилось вокруг трона, и императрица
могла не опасаться серьезного сопротивления воплощению своих замыслов. Однако в подготовке необходимых законопроектов она теперь считала возможным полагаться лишь на саму себя. Так начался новый этап ее царствования, нередко называемый периодом «легислома
нии», ибо составление новых законов стало отныне главным занятием государыни. При этом важно подчеркнуть, что стратегические цели внутренней политики Екатерины остались прежними и создаваемые ею законодательные акты служили выполнению той же политической п
рограммы, которую она наметила себе с самого начала своего царствования.
Первые из них появились сразу же, как это позволили политические обстоятельства. Уже в марте 1775 г. в манифесте по случаю подписания мира с турками было объявлено, что отныне «всем и
каждому» дозволено открывать новые производства без какого
-
либо специального разрешения. Иначе говоря, декларировалась свобода предпринимательства. Позднее, в 1780
-
х гг., были ликвидированы и некоторые из созданных еще Петром I коллегий, контролировавших деятельность предпринимателей
17
???<??l?h?f??`?_??]?h?^?m??[?u?e?b?
?\?h?k?k?l?Z?g?h?\?e?_?g?u??d?m?i?_?q?_?k?d?b?_??]?b?e?v?^?b?b??b??m?k?l?Z?g?h?\?e?_?g??\?u?k?h?d?b?c??b?f?m?s?_?k?l?\?_?g?g?u?c??p?_?g?a??g?Z?
?\?k?l?m?i?e?_?g?b?_??\??g?b?o???A?Z?l?h???i?h?i?Z?\??\??]?b?e?v?^?b?x???d?m?i?_?p??i?h?e?m?q?Z?e??h?i?j?_?^?_?e?_?g?g?u?_??i?j?b?\?b?e?_?]?b?b???\?
?q?Z?k?l?g?h?k?l?b??h?k?\?h?[?h?`?^?Z?e?k?y??h?l??j?_?d?j?m?l?k?d?h?c??i?h?\?b?g?g?h?k?l?b
и подушной подати, которая заменялась налогом с оборота. По мысли законодательницы, эти меры, наряду с ликвидацией монополий в промышленности, открытием русских консульств в крупных морских портах зарубежных стран, развитием банковского дела, оживлением д
енежного обращения, и другие должны были стимулировать развитие торговли и производства, а следовательно, и ускорить процесс складывания третьего сословия.
Не забывала Екатерина и о крестьянском вопросе. Она убедилась, что всякая попытка радикального его р
ешения неминуемо вызовет волну дворянского протеста, которая может захлестнуть и ее саму. «Едва посмеешь сказать, что они (крестьяне.
–
А.К.)
такие же люди, как мы, и даже когда я сама это говорю,
–
с горечью писала императрица,
–
я рискую тем, что в меня станут бросать каменьями; чего я только не выстрадала от такого безразсуднаго и жестокаго общества, когда в комиссии для составления новаго Уложения стали обсуждать некоторые вопросы, относящиеся к этому предмету, и когда невежественные дворяне, число кото
рых было неизмеримо больше, чем я когда
-
либо могла предполагать, ибо слишком высоко оценивала тех, которые меня ежедневно окружали, стали догадываться, что эти вопросы могут привести к некоторому улучшению в настоящем положении земледельцев»
18
?????d?Z?l?_?j?b?g?Z??k?e
?b?r?d?h?f??e?x?[?b?e?Z??\?e?Z?k?l?v???q?l?h?[?u??j?b?k?d?h?\?Z?l?v??_?x???b??i?j?_?^?i?h?q?b?l?Z?e?Z?
?^?_?c?k?l?\?h?\?Z?l?v??h?k?l?h?j?h?`?g?h??b??g?_??k?i?_?r?Z?
Некоторые из екатерининских установлений приводятся иногда историками в доказательство того, что реальная политика императрицы носила крепостнический характер. Таковы
указ 1763 г., возлагавший на крестьян расходы по содержанию воинских команд, посылавшихся для усмирения их же бунтов, указ 1765 г., разрешивший помещикам отдавать провинившихся крестьян в каторжные работы, указ 1767 г., запретивший крестьянам жаловаться г
осударыне на своих господ. Однако надо иметь в виду, что, во
-
первых, все три указа появились до открытия Уложенной комиссии, которая, как надеялась Екатерина, отрегулирует отношения и в этой области. Во
-
вторых, у каждого из названных указов была своя преды
стория. Так, указ 1765 г. (кстати, не именной, а сенатский) был вызван чисто экономическими причинами и, по сути, лишь развивал практику, существовавшую еще с петровских времен. Причем в процессе подготовки указа Сенат не согласился с предложением Адмиралт
ейства, принятие которого могло бы привести к злоупотреблениям со стороны помещиков. Не был новацией и указ 1767 г.: он повторял норму, существовавшую еще в Соборном уложении 1649 г. и неоднократно воспроизводившуюся 17
Некоторые исследователи трактовали этот факт как децентрализацию управления, однако на деле централизация лишь принимала иные формы.
18
Дворяне боялись, конечно, не улучшения положения крестьян. Как свидетельствует уже упоминавшаяся п
ереписка А.М. и Д.А. Голицыных, они сознавали, что за освобождением крестьян последует нечто большее.
предшественниками Екатерины на троне.
С
обственные же мероприятия императрицы носили иной характер. После посещения в 1764 г. прибалтийских провинций она велела лифляндскому губернатору Ю.Ю. Броуну рассмотреть вопрос об отношениях крестьян и помещиков на заседании ландтага. В 1765 г. Броун, испо
лняя приказание Екатерины, писал в ландтаг: «Ея Императорское Величество из жалоб, ей принесенных, с неудовольствием узнала, а при приезде отчасти и сама заметила, в каком великом угнетении живут лифляндские крестьяне, и решилась оказать им помощь и особен
но положить границы тиранской жестокости и необузданному деспотизму (таковы были собственныя выражения нашей великой императрицы), тем более что таким образом наносится ущерб не только общему благу, но и верховному праву короны». Далее Броун отмечал, что г
лавное зло состоит в отсутствии у крестьян права собственности, и требовал установить это право на движимое имущество, а также регламентировать крестьянские повинности и пресечь продажу крестьян за границы Лифляндии и продажу поодиночке, разлучая членов се
мей. Принятые в то время в Прибалтике меры впоследствии, в 1816
–
1818 гг., облегчили Александру I отмену крепостного права на этих территориях.
В 1771 г. правительство Екатерины предприняло попытку ограничить продажу крестьян без земли, запретив продажу с а
укциона. В 1773 г. Сенат, ссылаясь на «Наказ», предписал строго соразмерять наказание крестьян с совершенным преступлением и, в частности, наказывать плетьми, а не кнутом, ибо, как писал несколько позднее императрице новгородский губернатор Я. Сивере, нака
зание кнутом «почти равняется смертной казни»
19
.
Подобная регламентация означала ограничение прав помещиков по распоряжению теми, кого они считали своей собственностью. В 1775 г. помещикам было запрещено продавать своих крепостных в услужение другим людям н
а срок более пяти лет. В марте того же года был отменен в течение многих десятилетий существовавший закон, по которому отпущенные на волю должны были непременно быть вновь закрепощены. Теперь их было велено записывать в мещанство или в купечество. Так факт
ически впервые была декларирована сама возможность освобождения от крепостных пут, и в России появилась категория свободных граждан. Не случайно на это екатерининское установление ссылался впоследствии Александр I в своем указе о вольных хлебопашцах 1803 г
.
В черновике одного из нереализованных проектов Екатерины читаем: «Не надлежит препятствовать никому отпустить своего человека на волю и против сего нихто спорить не может. Во всех случаях, где сумнительно, вольной или невольной, то надлежит решить в поль
зе воле и уже нихто не может на волю отпущеннаго крепить». Свободными были объявлены и питомцы воспитательных домов, причем брак с таким лицом влек за собой освобождение от крепостной зависимости и супруга. Запрещено было крепостить церковников, пленных и незаконнорожденных. Иначе говоря, принимались меры по сужению сферы крепостничества, ставились барьеры на пути распространения их на новые категории населения. Конечно, это были лишь мелкие шажки на пути к решению самой сложной проблемы российской жизни, н
о они понемногу сдвигали дело с мертвой точки.
Однако главным событием 1775 г. явилось появление на свет одного из важнейших законодательных актов Екатерины II –
«Учреждения для управления губерний». Уже одно знакомство с этим обширным документом объемом б
олее полутораста печатных страниц убеждает, что при его подготовке императрицей была проделана поистине гигантская работа. Об этом свидетельствуют и многочисленные черновики, сохранившиеся в ее архиве. Как единодушно утверждают историки русского права, «Уч
реждения» были новым для России словом в законодательной практике: документ отличался простым и ясным языком, без 19
Сивере писал императрице в 1775 г. по поводу пугачевского бунта: «Я позволю себе сказать, что неограниченное рабство погубит государство, и. мне кажетс
я, я не ошибаюсь, считая невыносимое рабское иго главною причиною волнений… пусть Ваше Величество ограничит чрезмерную власть помещика… установите, чтобы крепостной, семья которого состоит из двух или трех душ мужского пола, мог выкупиться хоть за 500р.» (
Семевский В.И. Указ. соч., с 180
–
181.).
сложных иностранных терминов и при этом в нем детализировались нормы государственного, административного, финансового, семейного и других отра
слей права. Созданная по губернской реформе 1775 г. система местного управления просуществовала вплоть до реформ 1860
-
х гг., а введенное ею административно
-
территориальное деление –
вплоть до Октябрьской революции.
За основу разделения страны на губернии Е
катерина взяла территории с населением в 300
–
400 тысяч человек, причем никакие национальные, исторические или экономические особенности во внимание не принимались. Зато так было гораздо удобнее осуществлять управление страной из центра. Исполнительную влас
ть в губернии возглавлял губернатор или генерал
-
губернатор, при котором создавалось губернское правление. Губернии делились на уезды с населением в 20
–
30 тысяч человек. Власть в уезде возглавлял городничий. Для управления городами создавался губернский маг
истрат, а в самих городах –
городовые магистраты.
Губернская реформа 1775 г. стала важным этапом в усилиях Екатерины по окончательному превращению России в унитарное государство путем создания единообразной системы управления на всей территории империи. Но
вые земли, которые присоединялись к империи в последующие годы, сразу же получали органы управления в соответствии с «Учреждениями». И хотя позднее, при Павле и Александре I, некоторые национальные окраины вновь обрели отдельные традиционные институты влас
ти, характер государства в целом это изменить не могло.
Введение «Учреждений» означало и судебную реформу. Еще Петр I попытался в свое время создать самостоятельную судебную власть, то есть судебные учреждения, отделенные от органов исполнительной власти. Однако после его смерти содержание самостоятельных судов показалось новым правителям страны делом слишком дорогим и право суда было вновь возвращено местным администраторам. Перечисляя «болячки», которые она обнаружила, изучая состояние дел в первые годы с
воего правления, Екатерина отмечала и то, что «та же места, коя решит дело, оная и исполняет». Хорошо знакомая с идеей Монтескье о разделении властей, императрица создала новую систему судебных органов. Правда, она не была вовсе независимой: губернатору вм
енялось в обязанность бороться с судебной волокитой и разрешалось приостанавливать судебные решения. К тому же суд оставался сословным. Эти особенности новой судебной системы были впоследствии многажды раскритикованы историками. Но не была ли Екатерина муд
рее своих оппонентов? Мыслим ли был независимый бессословный суд в стране, не имевшей собственных профессиональных юристов и где право как таковое было не развито? При острой нехватке даже простых квалифицированных чиновников судейские должности могли быть
замещены только выборными от разных групп населения и только таким образом можно было надеяться получить судей если не компетентных, то по крайней мере обладающих авторитетом в своей среде. Заседать такие судьи могли, конечно, только в суде сословном.
Еще
одно важное нововведение «Учреждений» –
приказ общественного призрения –
первое в России государственное учреждение с социальными функциями. В его ведение передавались школы, больницы, богадельни, сиротские, работные и смирительные дома. При этом законода
тельница специально оговаривала источники финансирования всех этих учреждений и, как и положено было законодателю XVIII столетия, подробно расписывала устройство школ и больниц, чему и как учить детей, как содержать больных и прочее, вплоть до описания бол
ьничной одежды и еды.
Екатерина понимала, что только издать новый закон мало, и, как могла, зорко следила за реализацией своего детища. «Князь Александр Алексеевич!
–
пишет она Вяземскому в ноябре 1775 г.
–
Всуе будет всякое доброе учреждение, ежели не пад
ет жребий исполнения онаго на людей совершенно к тому способных. На сем основании возвращаю я доклад от Сената… о чинах, помещаемых в палаты судные Тверскаго и Смоленскаго наместничеств. Я не могла оной утвердить потому, что не вижу я тут людей, искусивших
ся в делах сих родов, к коим они определяются. „…“ Я чаяла, что выбор оных соответствовать будет лучшей моей надежде и что к сим местам взыщутся искуснейшие из членов Юстиц
–
и Вотчинной коллегии, о коих Сенат лучше знать может. И ради сего еще раз я хощу п
овторить вам мое желание… чтобы из сих обоих мест в председатели палат и верхняго земскаго суда избраны были достойные люди, а хотя и из других, но конечно такие, что уже на деле в своих способностях испытаны… должно во оные ко исполнению частных должносте
й избрать умеющих, а не людей, что в делах новы и упражнялись во всю жизнь в иных званиях».
Екатерина высоко ценила свой труд. Еще до издания «Учреждений» она писала госпоже Бьельке, что речь идет о законе, «который принесет неизмеримую пользу во внутренне
м благосостоянии империи». К «Учреждениям» она многажды возвращалась и в своей переписке, и в указах, и в проектах. Так, двадцать лет спустя после появления «Учреждений» Екатерина наставляла своего статс
-
секретаря Д.П. Трощинского: «Порядок, предписанный д
ля управление губернии 1775 года, ничто иное есть, как стезы, ведущие к лучему управлению. Их, тех отменить, переменить [нельзя] –
выполнить есть вещь вельми нежнее, понеже поправливая по частям, изкаверкается лехко целое».
Одним из важнейших последствий в
ведения «Учреждений» 1775 г. было значительное увеличение армии чиновников, которые все больше превращались в самостоятельную и грозную политическую силу. Укрепление аппарата управления, а следовательно, бюрократизация страны, соответствовало представлению
о том, каким должно быть регулярное государство. Но его конструкция еще была далеко не завершенной. В 1782 г. появился ее новый важный элемент –
«Устав благочиния», еще один плод увлечения императрицы законотворчеством.
Если, согласно «Учреждениям» 1775 г
., страна была разделена на губернии, губернии –
на уезды и в каждом посажено по доброй дюжине разных начальников, то теперь дошла очередь и до городов. Каждый из них был разделен на части, а те, в свою очередь, на кварталы. В каждой городской части –
по 2
00
–
700 дворов и частный пристав, в каждом квартале –
50
–
100 дворов и квартальный надзиратель с квартальным поручиком. Над всеми ними возвышается городская управа благочиния, в которой заседают городничий, два пристава и два ратмана. Управа имеет «бдение, д
абы в городе сохранены были благочиние, добронравие и порядок». Сюда включается контроль за торговлей, поимка беглых, починка дорог, улиц и мостов, борьба с азартными играми, строительство бань, разгон не разрешенных законом «обществ, товариществ, братств и иных подобных собраний».
Непосредственным вершителем полицейского надзора выступает в городе частный пристав. Именно он следит за порядком, и в частности за тем, чтобы не происходило несанкционированных «сходбищ и скопищ» жителей, которым он должен в так
их случаях советовать разойтись по домам и «жить покойно и безмятежно». Как обычно, Екатерина не забыла и о мелочах. «Устав благочиния» предписывал в каждом квартале иметь специальный столб для развешивания объявлений. Столб –
это, в сущности, один из орга
нов управления, своего рода информационный центр, при помощи которого городские да и более высокие власти сообщают жителям, как им надлежит жить.
Особую прелесть новому закону придавало «зерцало управы благочиния» –
своего рода моральный кодекс и полицейск
ого и рядового гражданина. Начинался он семью заповедями, повторявшими хорошо знакомые русским людям христианские истины: «Не чини ближнему, чего сам терпеть не хочешь. Не токмо ближнему не твори лиха, но твори ему добро колико можешь. Буде кто ближнему со
творил обиду личную, или в имении, или в добром звании, да удовлетворит его по возможности. В добром помогите друг другу, веди слепаго, дай кровлю неимеющему, напой жаждущаго. Сжалься над утопающим, протяни руку помощи падающему. Блажен, кто и скот милует;
буде скотина и злодея твоего спотыкнется, подыми ее. С пути сошедшему указывай путь». Попав в законы, эти истины, которые прихожане привыкли слышать с церковного амвона, обретали силу юридического императива, подкрепленного авторитетом высшей власти. Так императрица выполняла еще одну важную функцию просвещенного монарха –
воспитывала своих подданных.
Прошло еще три года, и 21 апреля 1785 г. на свет явились сразу два важнейших закона, на сей раз названные «жалованными грамотами» –
дворянству и городам. Дат
а была избрана не случайно. Это был день рождения императрицы, и, таким образом, Екатерина как бы сама себе преподносила подарок, подчеркивая тем самым значение этих документов. И действительно, на долгие годы им суждено было стать краеугольными камнями ро
ссийского законодательства, ибо на сей раз государыня добралась до решения самой сложной из поставленных задач –
создания законодательства о правах отдельных сословий.
Проблема эта, как мы уже видели, находилась в поле зрения Екатерины с первых лет ее царс
твования. Еще в 1763 г. была организована и довольно активно работала Комиссия о вольности дворянства, которой было поручено создание законов о статусе этого сословия. Однако вышедший из
-
под пера членов комиссии проект был столь откровенно консервативен и столь открыто провозглашал дворянство подлинным «правящим классом», что императрица, как говорится, положила его под сукно. Не утвердила она и подписанный Петром III в феврале 1762 г. манифест о вольности дворянства. В Уложенной комиссии дворянский вопрос стоял особенно остро. Был даже подготовлен проект законодательства по этому вопросу, но его обсуждение лишь вызвало новые ожесточенные споры и ничем не закончилось.
Екатерина с изданием законодательства о дворянстве явно не спешила. Она не могла не понимат
ь, что если даже в этом законодательстве не будет каких
-
то новых, исключительных привилегий, уже сам факт издания такого законодательства при отсутствии аналогичных законов для других сословий поставит дворянство в совершенно особые условия. К тому же, как
и во многих других вопросах, камнем преткновения было крепостное право. Ведь дворяне настаивали на том, чтобы владение «крещеными душами» было включено в число их неотъемлемых и монопольных сословных прав. Между тем, как это ни парадоксально, хотя крепост
ничество в своем развитии именно в это время достигло апогея, закона, в котором бы ясно и четко говорилось о праве собственности помещиков на их крестьян, в России не было, а его создание никак не входило в планы Екатерины. Именно поэтому 21 апреля 1785 г.
были изданы два закона сразу, а наготове у императрицы был и третий.
Как и с другими законодательными актами, автором которых была сама императрица, появлению жалованных грамот предшествовала кропотливая многолетняя работа. Так, еще в 1776 г. по приказу Е
катерины для нее делались выписки из законодательства о дворянстве XVI
–
XVII вв., а историк Г.Ф. Миллер написал целую книгу по истории русского дворянства. Внимательно изучала государыня и положение дворян в европейских странах, труды правоведов и других уч
еных, использовала материалы Уложенной комиссии, подготовленный ею проект о правах дворянства. Параллельно в архиве государыни накапливались материалы о третьем сословии. И тут труды Уложенной комиссии не пропали даром. Депутаты собрали множество сведений о правовом статусе европейских городов, в основном шведских и германских, и Екатерина активно ими пользовалась. Раз за разом она переписывала пункты будущих законов, советовалась с членами своего ближайшего окружения, давала им читать свои черновики. Помим
о дворянства и горожан, третью грамоту она решила посвятить государственным крестьянам. Идея состояла в том, чтобы этим трем крупнейшим группам русского общества дать единообразные права и привилегии, сословную организацию с элементами самоуправления и тем
самым по возможности создать между ними социальный баланс. Это не означает, конечно, что права и привилегии дворян, горожан и государственных крестьян должны были быть идентичны. Ведь тогда это были бы уже не три сословия, а единое целое. Но они должны бы
ли быть основаны на единых принципах, и именно за счет этого и должен был быть достигнут баланс, в свою очередь, обеспечивающий стабильность государства и социальный мир.
Однако выполнить намеченное полностью Екатерине не удалось. Жалованная грамота госуда
рственным крестьянам так и осталась неопубликованной. Причина была все та же –
боязнь дворянского бунта. Да и помещичьи крестьяне всякий раз, когда появлялись какие
-
то новые законы, начинали волноваться. С быстротой молнии в их среде распространялись слухи
о скором освобождении. Издать грамоту о правах государственных крестьян –
значило вновь породить бесплодные ожидания и столкнуться с необходимостью усмирять бунтовщиков. И Екатерина вновь пошла на компромисс: на свет появились лишь две грамоты.
Жалованная
грамота дворянству начинается пространной преамбулой, рассказывающей о заслугах дворянства в создании Российского государства как в давние времена, так и совсем недавно. Упоминаются ратные подвиги Румянцева и Потемкина, победы над турками и присоединение Крыма. Все это должно было подвести читателя к пониманию, что перечисляемые далее права и привилегии заслужены дворянством своей деятельностью на благо Отечества и престола. Отныне «на вечные времена и непоколебимо» провозглашалось, что дворянин может быть
лишен дворянского достоинства только по суду и за совершение таких преступлений, как измена, разбой, воровство, нарушение клятвы и прочее. При этом судить дворянина могут только его же собратья дворяне. Дворянина нельзя подвергнуть телесному наказанию, не
лишив его предварительно дворянства.
Грамота подтверждала дарованное манифестом 1762 г. право дворян служить или не служить по своему выбору, и в том числе наниматься на службу в иностранные государства. Подтверждались и все права дворян на владение насле
дственными и благоприобретенными имениями, причем первые не должны были конфисковываться даже у самых закоренелых преступников, а передаваться их наследникам. При этом уточнялось, что дворянин владеет не только самой землей, но и ее недрами. Специальной ст
атьей дворянам разрешалось «иметь фабрики и заводы по деревням». Помещичьи дома в сельской местности освобождались от постоя войск, а сами дворяне –
от всех видов податей.
Помимо созданных еще «Учреждениями» 1775 г. уездных дворянских собраний, создавались
и губернские, получавшие статус юридического лица. Им вменялось в обязанность составление губернских родословных книг из шести частей. В первую вносились роды, получившие дворянство по царскому указу, во вторую –
выслужившие дворянское достоинство военной
службой, в третью –
получившие его на гражданской службе, в четвертую –
дворянские роды иностранного происхождения, в пятую –
титулованное дворянство и, наконец, в шестую –
старинные дворянские роды.
В совокупности почти все включенные в грамоту права и п
ривилегии дворянства были теми, какими оно уже фактически обладало, но за оформление которых в виде закона боролось с петровских времен. Грамота завершила длительный процесс законодательного оформления статуса дворянства и стала основой всего последующего законодательства в этой области вплоть до Октябрьской революции. Но было бы ошибкой думать, что, ублажая дворян, Екатерина забыла о государственном интересе. И далеко не все, на чем настаивало дворянство, нашло отражение в грамоте.
Прежде всего уже само на
звание нового акта –
«грамота» –
имело двоякий смысл. С одной стороны, этим подчеркивался фундаментальный характер этого закона, с другой –
зависимость дворянства от монаршей воли. Права и привилегии дворянства, хоть и заслуженные ратными подвигами, объявл
ялись не естественным свойством этого сословия, а пожалованными свыше волею государя. Были в тексте грамоты и некоторые другие хитрости. Так, дворянин, конечно, имел право не служить, но если уж он избирал праздность, то лишался голоса в дворянском собрани
и. Спорный вопрос о владении промышленными предприятиями решался таким образом, что четко было сказано лишь о праве заводить их в сельской местности. О городах же в Жалованной грамоте лишь говорилось, что там дворянам дозволяется покупать дома «и в оных им
еть рукоделие».
Молчанием был обойден и вопрос о владении крепостными. Лишь одна статья грамоты, да и то появившаяся в ней, по
-
видимому, лишь на последнем этапе работы над документом, подтверждала право дворян на владение деревнями. Многих историков послед
ующего времени эта статья ввела в заблуждение, ведь понятно, что деревня –
это не только избы, но и живущие в них крестьяне. Однако законодательная практика того времени рассматривала деревни и крестьян как два самостоятельных объекта владения. Ведь кресть
ян можно было продавать без земли и переводить из одной деревни в другую. К тому же в законодательстве использовались такие понятия, как «движимое и недвижимое имение», а также «населенное имение» и «населенная деревня», которых в грамоте нет. Показательно
, что в многочисленных черновиках екатерининских законопроектов неоднократно встречаются перечисления того, что следует понимать под движимым и недвижимым имением, но крестьяне при этом нигде не упоминаются, то есть не рассматриваются как объект собственно
сти.
Характерна следующая запись в бумагах императрицы: «Всякой помещик знает свою отмежеванную границу –
земля, лес и все угодье его. Мужик его же и все, что сей нажил и выработал, его же. Уговорить помещика, чтоб он что уступил из сего его собственности,
кажится, нету возможности, ибо барщина нету для него потерять без удовлетворении того, что его. Однако порядок, свойственный всем обществам… есть порядок должностей и прав взаимных, которых установлении есть необходимо нужно для наибольшее возможное умнож
ении произращений, дабы доставить роду человеческому наибольшее возможное количество щастья и наибольшее возможное умножение. Ничто так просто и легко понять, как правилы, коя оснует того порядок. Оне все заключены в трех в явстве правы собственности: 1) с
обственность личная есть правило всех прочих прав; без нее нету уже собственности в движимом, ни собственности в недвижимом, ни общества; 2) собственность движимаго; 3) собственность недвижимаго. Великое умножение произращений не может иметь место без вели
кой свободности. Нету возможности понять права собственности без вольности».
Иной характер, нежели грамота дворянству, носила Жалованная грамота городам. Значительно более объемная, она охватывала и более широкий круг вопросов. И рассматривались в ней не т
олько личные права городского населения, но и вопросы организации и деятельности купеческих гильдий, ремесленных цехов и органов городского самоуправления. При этом структуры двух грамот, как уже упоминалось, были максимально сближены. «Городовые обыватели
», или мещане, как их называет грамота, образуют градское общество, наподобие дворянского собрания, также имеющее статус и права юридического лица. Если в дворянском собрании голоса не имеет дворянин, никогда не бывший на государственной службе, то в градс
ком обществе голоса лишены мещане, не имеющие собственности или капитала. Градское общество заводит городовую обывательскую книгу, подобную родословной дворянской и тоже из шести частей. В первую заносятся лица, владеющие в городе недвижимостью, во вторую –
гильдейское купечество, в третью –
зарегистрированные ремесленники, в четвертую –
иностранцы, в пятую –
именитые граждане (те, кто более одного раза занимал выборные должности, имеющие университетское образование, художники, архитекторы, банкиры и пр.), в шестую –
все остальные жители.
Согласно грамоте, мещане –
это особое сословие, «средний род людей», то есть то самое третье сословие, к созданию которого Екатерина так стремилась. Звание мещанина, как и дворянское, наследственное, и лишен его он может бы
ть за те же преступления, за какие дворянин лишается своего. Как дворян судят дворяне, так и мещан –
мещане. Купцы 1
-
й и 2
-
й гильдий освобождаются от телесного наказания. Первогильдийцам разрешено ездить в карете, запряженной парой лошадей, купцам 2
-
й гиль
дии –
в коляске, а 3
-
й –
лишь на телеге с одной лошадью. Именитые же граждане могли не только красоваться, как дворяне, в карете, но и запрягать в нее аж четверку лошадей. В третьем поколении они имели право претендовать на дворянство.
Жители города избира
ли городскую думу, которая, в свою очередь, выбирала шестигласную думу из шести человек –
по одному от каждой категории городовых обывателей. Во главе думы стоял городской голова, а в ее функции входило наблюдение за порядком в городе, за состоянием строен
ий, соблюдение правил торговли. Помимо гильдий для купечества, грамота закрепляла и цеховое устройство ремесленников. Екатерина знала, что в Западной Европе того времени ремесленные цехи уже стали анахронизмом и мешали дальнейшему экономическому и социальн
о
-
политическому развитию. Но Россия, считала она, еще не достигла той стадии, когда роль цехов становилась негативной, и здесь они еще могли быть полезны для стимуляции ремесленного производства.
Иначе говоря, императрица полагала, что России не нужно пере
прыгивать через те этапы, которые уже пережила Западная Европа, но следует развиваться постепенно, поступательно.
Разрабатывая городовое законодательство, Екатерина пыталась решить весьма сложную задачу: примирить принципы свободного городского самоуправле
ния и создания наиболее благоприятных условий для торговли, ремесленного и иного производства с реальными условиями крепостнического Российского государства второй половины XVIII в. Дело это было непростое. И не только потому, что само понятие «самоуправле
ние» плохо вписывалось в сложившуюся систему управления страной, всячески ограничивавшую личную свободу горожан, но и потому, что городские жители были морально не слишком к этому готовы. Сами условия, в которых складывались и развивались русские города, б
ыли по большей части совсем иными, чем в Западной Европе, и у их жителей было совсем мало опыта подобного рода. Екатерина это сознавала и тем не менее мечтала: «Заведению в государстве одного манифактурного города, где бы, пользуясь некоторыми вольностями и авантажами, безпрепятственно могли селиться и питаться как наилучше возможно земския и чужестранныя ремесленныя люди, какой бы веры они ни были, кои работать похотят железную, стальную и другия метальныя работы или производить торг изготовленными из того
товарами. Причем необходимо нужно, чтоб такое ремесленное учреждение купно со всем манифактурным городом освобождены были от всех введенных мастерских обществ и фабричных учреждений… Самое искусство, которое доказало, что города Бирмингам, Леед и Маншесте
р в Англии, которыя заведены будучи на началах такой вольности, в короткое время достигли до удивительной силы и богатства в народе, когда другия, хотя и щастливейшия своим местоположением, англинския фабричныя города, кои хотят производить свои рукодельны
я промыслы чрез утеснения и высокомысленныя распоряжении, напротив того находятся в постоянном упадении». Мечтам этим не суждено было осуществиться, и Жалованная грамота городам 1785 г. являет собой один из примеров искусства политического компромисса, кот
орым в совершенстве владела Екатерина.
Разрабатывая важнейшие законы, императрица не забывала и еще об одной стороне своей деятельности –
о народном образовании. К концу 1770
-
х гг. стало ясно, что теория воспитания, взятая на вооружение Бецким и предполага
вшая изоляцию молодых людей от дурного влияния, себя не оправдала. К тому же созданные учебные заведения были лишь подступом к созданию системы народного образования. В связи с этим в начале 1780
-
х гг. Екатерина объявляет о создании Комиссии об учреждении училищ, во главе которой оказывается ее бывший фаворит П.В. Завадовский. В качестве главного консультанта по рекомендации императора Иосифа II приглашают известного австрийского педагога Ф.И. Янковича де Мириево. Комиссия выработала план создания двухкласс
ных училищ в уездных и четырехклассных училищ в губернских городах. В них должны были преподавать математику, географию, историю, физику, архитектуру, русский и иностранный языки. Вновь создаваемые училища находились в ведении местных органов власти, котор
ым поручалось следить за соблюдением множества нормативно
-
методических документов. Были изданы учебники и пособия, важнейшим из которых была книга австрийского педагога И. Фельбигера «О должностях человека и гражданина», изданная Бецким и отредактированная
самой императрицей. Главная цель книги, как явствует из нижеследующих отрывков,
–
воспитание верноподданного: «Не должно нам никогда того желать, что званию нашему не пристойно, потому что и получить того не можно… Не терзались бы люди толь многими суетны
ми желаниями, когда бы знали, что благополучие не содержится в вещах… Не состоит оно в богатстве, то есть в землях, многоценных одеждах, великолепных украшениях или в других вещах… Богатые удобно себе таковые вещи могут доставать, но чрез то они еще не сут
ь благополучны… Истинное благополучие есть в нас самих. Когда душа хороша, от беспорядочных желаний свободна и тело наше здорово, тогда человек благополучен.
В государстве нет ничего полезнее и нужнее трудолюбия и прилежания подданных; ничего же нет вредит
ельнее лености и праздности. «…» Труд есть должность наша и твердейший щит против порока. Ленивый и праздный человек есть бесполезное бремя земли и гнилой член общества…подданные должны иметь совершенную доверенность к вышнему разуму верховных своих началь
ников, на благость их полагаться и твердо уповать, что повелевающие ведают, что государству, подданным и вообще всему гражданскому обществу полезно и что они ничего иного не желают, кроме того, что обществу за полезное признают.
Между склонностями к доброд
етели и делами доброго гражданина считается особливо любовь к отечеству… Любовь к отечеству состоит в том, дабы мы почтение и благодарность являли к правительству, чтобы покорялись законам, учреждениям и добрым нравам общества, в коем мы живем, чтобы уважа
ли выгоды отечества, употребляли оные к общей пользе и по возможности тщилися бы их сделать совершеннее…
…первая должность сына отечества есть не говорить и не делать ничего предосудительного в рассуждении правительства…
Всеобщее благополучие в государстве
часто инако приобрестися не может, чтобы при том некоторые люди не почувствовали какого
-
нибудь отягчения, но всеобщее благо должно предпочитаемо быть частному».
Новые училища были бессословные, то есть в них принимали детей вне зависимости от их происхожд
ения. Однако, поскольку располагались училища в городах, доступ туда крестьянских детей был практически закрыт. Но даже с учетом этого осуществленные правительством меры имели огромное значение. В стране появилась система народного образования, основанная на единых принципах. Значительная часть населения стала учиться одним и тем же предметам, по одним и тем же программам и учебникам.
Выпустив в свет жалованные грамоты дворянству и городам, Екатерина II, казалось бы, выполнила важнейший пункт своей политиче
ской программы (создание сословий) и могла почивать на лаврах. Слава ее как мудрой правительницы и законодательницы достигла к этому времени необыкновенных масштабов, а авторитет был непререкаем, ведь за время ее правления выросло целое поколение русских л
юдей, не знавших иного государя. Но не таков был характер императрицы, чтобы успокоиться. Она понимала, что ее программа выполнена лишь отчасти, а следовательно, и до желаемого результата еще далеко. Все оставшиеся, отпущенные ей Богом годы жизни она продо
лжала интенсивно работать над проектами новых законов, не менее масштабными и значительными. Из
-
под ее пера вышли, наряду с проектами новой реформы управления, целые своды уголовного, полицейского, семейного, имущественного права, реализация которых должна
была по сути изменить политический строй России, превратить ее в гражданское общество. Для их создания потребовались годы кропотливого и интенсивного изучения русского и западноевропейского законодательства, специальной литературы и прочего.
На это уходил
о много времени и сил, а императрица была уже совсем не так молода и энергична, как прежде. Не могла не волновать ее и судьба своего наследия, ибо она понимала, что только в преемственности политики –
залог успеха. С грустью записывает она на клочке бумаги
осенью 1787 г.: «Зиму 1787 и начало 1788 года употребить на составление главы о Сенате и Сенатскаго порядка, и Наказа. Сие учинить с прилежание[м] и чистосердечным радением. Буде же в сообщении и критики найдутся препятствии и скучные затруднении, либо лу
кавые, ту всю работу положить в долгой ящик, ибо не вемь (то есть не ведаю.
–
А.К.),
ради кого тружусь, и мои труды и попечение, и горячее к пользе империи радении не будет ли тщетны, понеже вижу, что мое умоположение не могу учинить наследственное».
Но ка
кого же рода законами намеревалась облагодетельствовать Россию Екатерина? Прежде всего, это основополагающие, фундаментальные законы о характере власти и управления. Российская империя управляется самодержавным государем, ибо самодержавие есть единственно приемлемая для этой страны форма правления, всякая иная была бы гибельна. «Основание самодержавия суть мудрость, кротость и сила. Мудрость избирает полезное общему доброму, кротость употребляет способы, споспешествующие оному же добру; сила и власть привод
ит то и другое в действительное исполнение». При этом «Императорская величества власть есть самодержавная, которая никому на свете о своих делах ответу дать не должно, но силу и власть имеет свои государства и земли по своей воле и благомнению управлять». Императорская власть имеет три рода «преимуществ». Во
-
первых, она принадлежит одной «особе», которая «есть освященная, понеже святым миром помазанно и короновано». Ей все подданные приносят присягу в верности, и она выше всех чином, достоинством, властью и
имуществом. Второй род «преимуществ» связан с властными прерогативами императорской власти. Ей принадлежит законодательная власть, право заключать мир и объявлять войну, направлять за границу послов, «жаловать достоинства, чины и имения», а также право по
милования. Наконец, в
-
третьих, только императору принадлежит право чеканки монет.
Казалось бы, зачем вообще нужно было определять суть самодержавия? Ведь самодержавие на то и самодержавие, чтобы власть государя была безграничной! Однако на деле безгранично
й ее и делало как раз отсутствие подобного закона. Появись он, и самодержавие, по существу, перестало бы быть таковым, поскольку оказалось бы ограниченным определенными рамками. Но Екатерина никакого противоречия тут не ощущала. Идеология Просвещения прово
дила четкую границу между самодержавием и деспотизмом. Это деспот правит, подчиняясь лишь собственным желаниям, а истинный самодержавный монарх подчиняется законам. Суть же самодержавия, по Екатерине, в единоличном правлении и неподотчетности государя нико
му, кроме Господа Бога.
Подданные Российской империи делятся на «три рода»; то есть три сословия: дворянство, «обыватели градские» и «обыватели сельские». Каждое из них, в свою очередь, подразделяется на шесть степеней в соответствии с данной каждому жалов
анной грамотой. И «со все[ми] жителей губерний империи всероссийских обходиться наравне, аки суть подданные императорского величества», и «Всероссийской империи всяких чинов и состояния людям суд и расправа да будет всем равна». Это основа справедливости, законопорядка: «Без суда и расправы да не лишиться никто ни чести, ни состояния, ни имения, ни жизни». Судить же можно только по закону, причем закон обратной силы не имеет, а на уголовные преступления устанавливается десятилетний срок давности. Наказанию подлежат только действия, поступки, но никак не мысли и слова. Неотъемлемым правом граждан является право на самоуправление и свободу вероисповедания.
Что же касается закона, то он должен быть справедлив, но не слишком строг, не «кровав», ибо «строгость за
конов есть верной признак, что та земля имеет потаенная немочь или по крайней мере слабость в установлении». И «когда закон кровав, тогда сумнение родится о власти, составляющей оной», ведь «кровавой закон доказывает недостаток законодательства и слабость во власти исполнительной». Закон должен прежде всего быть справедливым, а «судья должен судить по словам закона». Решение же судьи, «не сходное со здравым рассудком или не справедливое, не сходно и законам», причем «обычаи не имеют силу закона». Толковать закон следует в «простом, обыкновенном, общенародном смысле». При обнаружении разницы между двумя законами действует тот, который издан позднее. Если смысл закона непонятен, то надо вникнуть в причину его издания, сравнить с другими законами, а если и тогд
а «слова не имеют никакого назначения или же в простом смысле нелепы окажутся, тогда понимать их в смысле здраваго рассудка».
Главным органом исполнительной власти, контролирующим и работу всех остальных органов управления, является Сенат, состоящий из чет
ырех департаментов. Он же –
высшая апелляционная инстанция по судебным делам. Помимо этого, создается принципиально новый орган судебной власти –
Главная расправная палата. В ней также три департамента. Первый осуществляет «надзиранье прав и правосудье», в
торой является верховным уголовным судом, а третий –
высшим совестным судом. В первом департаменте заседают «законоведец или юстиц
-
канцлер» с двумя советниками и двумя асессорами, а в двух других –
выборные заседатели от всех трех сословий, сменяемые кажды
е три года. «Законоведец» осуществляет надзор за соблюдением законов во всех судебных инстанциях и принимает на них жалобы. Ему на экспертизу посылаются все проекты новых законов. Он имеет также право представлять Сенату и государю свое мнение о новых зако
нах и их соответствии уже существующему законодательству: «законоведец –
есть аки уста законов, пишет и говорит не инако как словами закона». Помогают «законоведцу» двадцать заседателей –
профессиональных юристов с университетским образованием. Организация
в стране юридического образования также входит в его обязанности. На первый департамент Главной расправной палаты возлагается и еще одна важная функция: собрать наконец все ранее изданные законы, отбросить негодные, а оставшиеся издать в виде свода действ
ующих законов, то есть осуществить кодификацию законодательства –
то, с чем не справились многочисленные уложенные комиссии XVIII в.
В своих проектах последних лет жизни императрица вновь вернулась и к проблеме престолонаследия. Сложные отношения с сыном и
опасение за судьбу своего наследия наложили отпечаток на ее новое видение этой проблемы. Хотя основные принципы престолонаследия оставались теми же, что и в проекте манифеста 1767 г., теперь она предполагала установить, что восшествие на престол не должно
происходить автоматически, но обусловлено довольно сложной процедурой утверждения наследника в его правах. Главная роль в ней отводилась Сенату, которому надлежало не только провозгласить нового государя на основании принципов родства, но и проверить, мож
ет ли он возглавить страну по своим физическим, нравственным и иным качествам.
Проекты Екатерины предполагали и много других нововведений. Так, срок службы рекрутов она собиралась ограничить пятнадцатью годами; подумывала о создании в России «мануфактурных
городов» по типу вольных городов Западной Европы, освобожденных от налогов и торговых ограничений; собиралась создать специальные училища для подготовки судей, установить экзамены для всех прочих чиновников и многое другое, что в значительной мере было ос
уществлено ее преемниками уже в следующем столетии. Как и обычно, свои нововведения она собиралась вводить постепенно. Так, на 1797 г. была намечена реформа Сената. Но скоропостижная кончина императрицы в ноябре 1796 г. помешала осуществлению ее замыслов.
Глава 4.
Гром победы раздавайся!
1
Прослыть просвещенной монархиней, мудрой правительницей, неустанно пекущейся о благе подданных, великой законодательницей –
вот что наряду с искренней верой в идеалы Просвещения в течение более тридцати лет составляло
побудительные мотивы внутренней политики Екатерины II. Но этого ей было мало. Она была дочерью своего времени, и в ее представлении истинная Мать Отечества должна была быть озарена еще и лучами воинской славы. Этого же требовала и приверженность заветам П
етра Великого, сделавшего Россию великой мировой державой. Необходимо было продолжать его дело, не только поддерживая, но и всячески укрепляя статус страны на международной арене. В условиях XVIII столетия это означало вести активную наступательную внешнюю
политику, не менее агрессивную, чем у других европейских держав.
Но Екатерина не была бы Екатериной, если бы цель своей внешней политики она видела лишь в поддержании статуса России как великой державы на том уровне, на каком он находился при ее предшеств
енницах. Те занимались внешней политикой и вели более или менее успешные войны, потому что так было принято, потому что государю в XVIII в. полагалось самолично заниматься дипломатией, переписываться с другими монархами и время от времени грозить кулаком с
оседу. Вести себя подобным образом и Анне Иоанновне, и Елизавете Петровне советовали их министры, вырабатывавшие внешнеполитические доктрины страны и убежденные, что победоносные войны ведут к обогащению государства и укреплению его престижа. В отличие от них, Екатерина, хоть и внимательно прислушивалась ко всему, что ей советовали, и нередко принимала советы тех, кому доверяла, тем не менее всегда имела собственное мнение, сама определяла внешнеполитический курс, вникала во все мелочи и не только переписыв
алась с королями, но и составляла детальные инструкции дипломатам и военачальникам. Кроме этого, в системе ценностей императрицы внешняя политика, как бы важна она ни была, все же стояла на втором месте после внутренней и в значительной мере являлась для н
ее средством успешного осуществления внутриполитических замыслов. Тонкий знаток человеческой природы, Екатерина в совершенстве постигла искусство дипломатии, и не случайно ее время –
это время не только выдающихся военачальников, государственных деятелей и
деятелей культуры, но и целой плеяды руководимых ею блестящих дипломатов.
Представления Екатерины о том, какой должна быть внешняя политика России, могут показаться эклектичными, но таково уж было время, в которое она жила. С одной стороны, как того и тре
бовали идеалы Просвещения, она заявляла о приверженности миру, стремлению решать спорные вопросы при помощи дипломатии, а не оружия. Небезразлична была она и к общественному мнению. «Тот,
–
писала Екатерина,
–
который на своей стороне имеет признание публи
ки, может твердо полагаться, что противная ему сторона не дерзнет, по меньшей мере явно и открытым образом, действовать против его по опасности, чтоб инако не поднять на себя негодования и недоверки всех вообще частей христианской республики». (Заметим, од
нако, что речь тут идет лишь о странах христианских и, значит, относится только к ним.) С другой стороны, вера в идеалы Просвещения уживалась в сознании императрицы с имперской идеей, согласно которой великая Россия –
наследница Византии –
обладала неотъем
лемым правом вмешиваться в дела соседей и решать судьбы народов по своему усмотрению. Убежденная в особой роли России в мире, Екатерина полагала, что ее миссия состоит в защите и распространении христианства и потому, борясь с Турцией, например, она действ
ует в общеевропейских интересах.
Турецкая проблема, восточное направление внешней политики достались Екатерине в наследство от ее предшественников. Уже со второй половины XVII в., когда после присоединения Украины границы России приблизились к Османской им
перии, стало очевидным, что именно Турция на долгие годы станет ее основным соперником. Остановить наступательное движение России к Черному морю, в Крым, на Кавказ было невозможно, ибо это означало бы поставить под угрозу потери то, что уже было завоевано.
Но только закрепиться на Черном и Азовском морях Екатерине, в отличие от Петра I, казалось уже недостаточным. С первых лет царствования у нее возникают, сперва не слишком четкие, планы выйти к берегам Средиземного моря, восстановить там христианское госуд
арство под эгидой России, а по возможности и вовсе сокрушить мощь османов. Но, хотя Турция переживала в то время острейший социально
-
политический кризис, справиться с ней было не так уж легко, и потому, что обширная империя была еще достаточно сильна, и по
тому, что, медленно умиравшая, она была лакомым куском для других европейских держав. К тому же усиления России за счет Османской империи никто в Европе, естественно, не желал и желать не мог.
Вторая проблема, которую Екатерина также получила в наследство от своих предшественников, была польская. Земли Речи Посполитой простирались между Россией, Австрией и Пруссией, и потому было чрезвычайно важно, чтобы в Варшаве находилось дружественное Петербургу правительство. Поскольку Польское государство также давно находилось в кризисном состоянии, Россия уже с начала века не стеснялась использовать против него военную силу, неизменно добиваясь избрания на польский престол своего ставленника. Но была еще одна сложность: так называемые польские диссиденты –
православн
ые, уравнения прав которых с католиками Россия давно, но безуспешно добивалась. Положение диссидентов было удобным предлогом для вмешательства в польские дела, но парадокс заключался в том, что проблема диссидентов могла быть решена только в том случае, ес
ли бы избранный при помощи русских штыков король обладал большей властью. Для этого требовалось изменить политический строй Речи Посполитой, а в этом ни Россия, ни другие соседи Польши заинтересованы не были, ибо тогда было бы гораздо сложнее вмешиваться в
польские дела.
Между тем ситуация начала царствования была для Екатерины необыкновенно благоприятна. Внешнеполитическая доктрина времен Елизаветы Петровны была разрушена импульсивным Петром III. Новую же он создать не успел. У Екатерины были развязаны рук
и, и она могла начать свою политику фактически с чистого листа. К тому же Россия была в положении победительницы. Ее войска еще находились в Европе, и весть о перевороте 28 июня 1762 г. повергла европейские дворы в состояние шока, а прусский –
в ужас, кото
рый был так велик, что ночью того же дня, когда была получена эта новость, королевскую казну вывезли из Берлина в Магдебург. Слабость других придавала силы новой российской императрице, и французский посол Бретель жаловался, что с первых дней царствования Екатерина говорила с ним гордо и заносчиво. Независимый тон, который взяла императрица с иностранцами, надо полагать, импонировал ее ближайшему окружению, составляя контраст с ее предшественником, заискивавшим перед Пруссией. За этим стоял уже тогда сформу
лированный важнейший для Екатерины принцип: «Мое существование состоит и состоять будет в том, чтобы, разве я потеряю рассудок, не хотеть быть под игом ни у какого двора –
и я, слава Богу, не нахожусь под ним».
Но были и сложности. Петр III успел заключить
союзный договор с Пруссией, объявить войну Дании и разорвать союзнические отношения с Австрией –
традиционным союзником России на протяжении нескольких десятилетий. Необходимо было как можно скорее определить свое отношение к этим проблемам. Екатерина, с одной стороны, пришла к власти под лозунгом отрицания политики мужа, с другой –
отлично сознавала бессмысленность продолжения войны, не сулившей России никаких серьезных выгод. В окружении императрицы разгорелись ожесточенные споры. Возвращенный из ссылки А.П. Бестужев
-
Рюмин, поддержанный Г.Г. Орловым, настаивал на той линии, которую сам проводил много лет, будучи елизаветинским канцлером. Она заключалась в опоре на союз с Австрией и, следовательно, предполагала продолжение войны. Ему возражал Н.И. Панин, с
читавший, что цель войны –
ослабление Пруссии –
достигнута и пора подумать над новой внешнеполитической доктриной. Такой подход более импонировал Екатерине, которая в беседах с Бретелем признавалась, что ей нужно по крайней мере пять лет мира, чтобы переве
сти дух и собраться с силами. В результате русские войска были возвращены домой, мир с Пруссией сохранен, но военный союз на время расторгнут.
Своего рода пробным камнем деятельности Екатерины на международной арене стало решение курляндского вопроса. Уже 4 августа 1762 г. она отменила подписанное ранее Э. Бироном по требованию Петра III отречение от герцогского престола в пользу принца Георга Голштинского. Это был щедрый и, казалось, благородный жест в духе принципов справедливости, к тому же демонстрирова
вший, что новая государыня руководствуется не династическими интересами (принц Георг приходился ей дядей), а государственными. В этом смысле он должен был произвести и, несомненно, произвел благоприятное впечатление на петербургское общество. Но за ним сто
ял и серьезный политический интерес. Как писала Екатерина, «прямая выгода нашей империи требует, чтобы в соседней земле имели герцога, не состоящего в непосредственных сношениях с польским королем, а скорее от нас зависящего». Принц Георг к тому же зависел
от Пруссии, и если бы Курляндия оказалась в его власти, она попала бы в зону прусского влияния. Бирон же, уже более тридцати лет проживший в России и только что возвращенный из многолетней ссылки, становился игрушкой в руках русского правительства.
Для во
сстановления Бирона на курляндском престоле надо было сломить сопротивление Польши, и если бы какая
-
нибудь из европейских держав вступилась за нее, Россия, возможно, вынуждена была бы отступить. Но ссориться с новым русским правительством из
-
за Курляндии н
икому не хотелось, а Екатерина не колеблясь применила испытанный еще Петром Великим способ: ввела в Курляндию войска и тем обеспечила Бирону корону. При этом ситуация была столь благоприятна, что если бы русские солдаты остались в Митаве, Курляндия уже тог
да могла стать частью Российской империи. Но Екатерина такой цели пока не ставила. Ей нужно было продемонстрировать всему миру принципы своей будущей политики –
жесткость, решительность и одновременно приверженность показной справедливости.
Примерно в это же время в голове у Екатерины родился еще один дерзкий план: посадить на польский престол своего бывшего возлюбленного Станислава Понятовского. Смелость и необычность этого плана состояла в том, что впервые за долгое время королем должен был стать не саксо
нский курфюрст, а природный поляк из рода Пястов. Для реализации задуманного требовались сущие пустяки: дождаться смерти престарелого короля Августа III и заручиться поддержкой Пруссии. Последнее означало проявить свою внешнеполитическую ориентацию уже гор
аздо более определенно. Наконец в октябре 1763 г. Август умер. Тут же Екатерина собрала совещание ближайших сподвижников, на котором обсуждался план отторжения от Польши ряда территорий. Однако с этим решили пока повременить, и в Польшу был послан князь Н.
В. Репнин, снабженный необходимыми полномочиями и деньгами для подкупа участников сеймов. Через несколько дней Н.И. Панин был назначен канцлером, что означало принятие императрицей его внешнеполитической программы. Панин был сторонником сближения с Пруссие
й, без содействия которой добиться поставленных целей было бы невозможно, и в марте 1764 г. между Петербургом и Берлином был подписан новый союзный договор, по которому стороны уславливались совместными усилиями добиваться сохранения в Польше существующего
государственного строя, дававшего возможность регулировать польскую политику по своему вкусу.
Репнин успешно справился с данным поручением, в августе 1764 г. Станислав Понятовский стал польским королем и Екатерина писала Панину: «Поздравляю вас с королем,
которого мы делали. Сей случай наивяшше умножает к вам мою доверенность, понеже я вижу, сколь безошибочны были все вами взятые меры». Казалось бы, тут наконец и разрешится пресловутый диссидентский вопрос, в чем Станислав не раз давал Екатерине обещания. Но увы: сейм и слышать о нем не желал. Чтобы развязать узел, Россия могла бы поддержать князей Чарторыйских, племянником которых был новый король. Они стремились к политическим реформам, направленным на укрепление королевской власти, отмену права шляхты на
liberum veto и образование конфедераций, установление наследственной монархии. Но поддержать Чарторыйских –
а на это готов был пойти Панин –
значило нарушить обязательства перед Пруссией и тем самым разрушить всю старательно создаваемую им же самим полити
ческую систему. Екатерина, у которой были более обширные планы, была сторонницей последовательной политики. В результате Россия рассорилась с Чарторыйскими, потеряла в Польше поддержку серьезных политических сил и вынуждена была с головой окунуться в гражд
анскую войну в этой стране. При этом русские войска оставались в Польше, Репнин достаточно бесцеремонно диктовал королю волю Петербурга и не останавливался даже перед арестом наиболее ярых противников России. В 1768 г. против нее выступила Барская конфедер
ация польских магнатов, в ответ на что вспыхнуло восстание православных крестьян
-
гайдамаков.
Россия обладала достаточными силами, чтобы справиться с Польшей, но ни Пруссия, ни Австрия этого бы не допустили. В том же 1768 г. они договорились о поддержке пол
ьского строя, что стало залогом последовавших позднее разделов Польши. Для борьбы же с Барской конфедерацией в Польшу были направлены русские войска под командованием А.В. Суворова, который действовал, как всегда, решительно, смело и быстро добился успеха.
Одним из краеугольных камней внешней политики России этого времени стала так называемая «северная система», разработанная Паниным и активно поддержанная Екатериной. Суть ее сводилась к системе договоров с протестантскими странами севера Европы, Польшей и Пруссией о взаимовыгодных условиях торговли и мореплавания и союзных обязательствах в случае военных конфликтов. В проигрыше оставалась Франция, которая с беспокойством поглядывала на все возрастающую активность России. Не довольна была и Австрия. Свои над
ежды на противодействие России они возлагали на Турцию, которая и так была обеспокоена событиями в Польше и нахождением там, то есть в непосредственной близи от своих границ, русских войск. Как и другие державы, Турция была заинтересована в сохранении в По
льше прежних порядков и видела в действиях России прямую им угрозу. Чашу терпения турецкого правительства, постоянно возбуждаемого французским и австрийским послами в Стамбуле, переполнило восстание гайдамаков, которые под православными знаменами резали вс
ех без разбора –
католиков, евреев, татар. В конце 1768 г. от русского посла в Константинополе А.М. Обрезкова в ультимативной форме потребовали обещать вывод русских войск из Польши и отказ от защиты диссидентов. Когда же Обрезков отказался, его и других с
отрудников посольства арестовали, что было равносильно объявлению войны.
Это был досадный и неожиданный для Екатерины поворот событий. Россия не была готова к войне, и почти двадцать лет спустя императрица вспоминала: «Полки были по всей империи по квартер
ам, глубокая осень на дворе, приготовлении никакия не начеты, доходы гораздо менее теперишного, татары на носу… План воины был составлен тако, что оборона обращенна была в наступление…» Но Екатерина не унывала, она была полна оптимизма, заражала им свое ок
ружение и с головой ушла в новый для себя род деятельности. «Туркам с французами заблагорассудилось разбудить кота, который спал,
–
писала она в одном из писем,
–
я сей кот, который им обещает дать себя знать, дабы память не скоро исчезла». По словам В.О. Ключевского, Екатерина «развила в себе изумительную энергию, работала, как настоящий начальник генерального штаба, входила в подробности военных приготовлений, составляла планы и инструкции, изо всех сил спешила построить Азовскую флотилию и фрегаты для Че
рного моря, обшарила все углы и закоулки Турецкой империи в поисках, как бы устроить заварушку, заговор или восстание против турок…» Впрочем, контакты с православными подданными турецкого султана устанавливались уже давно, и еще в 1765 г. грек М. Capo, кот
орого Г.Г. Орлов посылал с разведкой в Грецию, предлагал направить в Средиземное море русские военные корабли. Теперь об этом плане вспомнили.
На первом же заседании совета, созванного Екатериной по получении известия о начале войны, было решено разделить русскую армию на три части, из которых первому корпусу, численностью до 80 тысяч человек, отводилась роль наступательного. Командование им было поручено князю А.М. Голицыну, сыну знаменитого фельдмаршала петровского времени. Второй, оборонительный, корпус возглавил П.А. Румянцев. Г.Г. Орлов сразу же поднял вопрос о посылке русской эскадры в Средиземное море, и после консультаций с братом Алексеем, находившимся в это время за границей, это смелое предложение было принято. Екатерина писала: «Итак нашла я за н
еобходимое приказать нашему войску собраться в назначенные места, команды же я поручила двум старшим генералам, т. е. главной армии князю Голицыну, а другой –
графу Румянцеву; дай Боже первому счастье отцовское, а другому также всякое благополучие! „…“ Я с
овершенно уверена, что, на кого из моих генералов ни пал бы мой выбор, всякий бы лучше был соперника визиря, которого неприятель нарядил. На начинающего Бог! Бог же видит, что не я зачала; не первый раз России побеждать врагов; опасных побеждала и не в так
их обстоятельствах, как ныне находится; так и ныне от Божеского милосердия и храбрости его народа сего ожидать».
Помимо приготовлений чисто военных было принято и еще две важные меры. Во
-
первых, совет при императрице стал постоянно действующим органом, в к
отором решались все важнейшие политические вопросы. Во
-
вторых, обеспечение армии и ведомых ею военных действий требовало значительных финансовых затрат, и потому было решено приступить к выпуску ассигнаций, то есть бумажных денег. Они появились в обороте у
же с января 1769 г., и правительство гарантировало их хождение наравне с золотом и серебром. Вполне понятно, что эта мера имела не только военное, но и более широкое экономическое значение, делая финансовое обращение в стране более современным. Правда, пол
ьзоваться печатным станком умеренно правительство научилось далеко не сразу, поэтому происходило обесценивание ассигнаций, и к концу века за бумажный рубль давали лишь 69 копеек серебром.
Активные военные действия начались весной 1769 г., когда в апреле ар
мия Голицына перешла Днестр и двинулась к крепости Хотин. Но Голицын проявил нерешительность. Дважды он подступал к крепости и дважды снова отступал за Днестр, так и не решаясь на штурм, хотя столкновения с турками были достаточно успешны для русской армии
. Одновременно в начале года русские войска вошли в Азов и Таганрог, где началось строительство укреплений и Азовской флотилии (что было запрещено Белградским миром 1739 г.), причем Екатерина взялась за это дело с тем же энтузиазмом, с каким когда
-
то им за
нимался Петр Великий. Наконец в августе Голицына было решено заменить Румянцевым, но прежде, чем замена была осуществлена, Голицын в начале сентября все же нанес туркам решительное поражение и взял Хотин. В Петербурге его ждал фельдмаршальский жезл, а смен
ивший его Румянцев продолжил наступление и захватил Яссы. Результатом было освобождение от османов всей Молдавии и взятие в ноябре Бухареста. Екатерина называла себя «новой молдавской княгиней» и не без основания ожидала новых побед русского оружия. Удача ей сопутствовала.
Первым по значимости событием нового, 1770 г. было успешное завершение средиземноморской эпопеи. После долгого плавания, в течение которого Екатерина не раз получала неутешительные известия о состоянии флота, 24
–
26 июня русская эскадра по
д командованием А.Г. Орлова и адмирала Г.Г. Спиридова одержала блестящую победу над превосходящим ее почти вдвое турецким флотом в Чесменской бухте. Победа эта превзошла все самые смелые ожидания императрицы, и в восторге она писала Вольтеру: «Мой флот… по
д командою графа Алексея Орлова, разбив неприятельский флот, сжег его совершенно при порте Чесменском… Около ста кораблей разного рода превратились в прах… Я всегда говорила: эти герои рождены для великих дел… Огонь был страшный с той и другой стороны в пр
одолжение нескольких часов. Корабли подходили друг к другу так близко, что ружейный огонь смешивался с огнем из пушек… Граф Орлов сказывал мне, что на другой день после сожжения флота он увидел с ужасом, что вода очень небольшого Чесменского порта побагров
ела от крови, столько там погибло турок».
Через месяц, 21 июля, небольшой отряд русской армии под началом Румянцева численностью не более 25 тысяч человек нанес сокрушительное поражение 150
-
тысячной турецкой армии на реке Кагул. В июле
-
октябре русской арми
ей были взяты крепости Измаил, Килия, Аккерман, Бендеры. В 1771 г. русские войска под командованием князя В.М. Долгорукова вторглись в Крым. Отторжение его от Турции, а по возможности и присоединение к России уже в это время стало целью Екатерины. Долгорук
ий за несколько месяцев захватил основные стратегические пункты полуострова и тем самым сделал Крым безопасным для России, навсегда покончив с опустошительными набегами крымцев на русские земли, доставлявшими много неприятностей правительству еще и в серед
ине XVIII столетия.
«Когда был мир,
–
писала Екатерина Вольтеру в августе 1770 г.,
–
я думала, что это верх счастья. Теперь у меня почти два года война, я вижу, что ко всему можно привыкнуть. Право, и война представляет свои хорошие минуты. Я нахожу в ней тот великий недостаток, что она мешает любить ближнего, как самого себя. Прежде я привыкла думать, что непохвально делать зло людям; теперь же несколько утешаюсь, говоря Мустафе: Жорж, ты сам желал этого
20
.
20
Перефраз выражения из комедии Мольера: Tu l'as voulu, George Dandin!» –
«Ты этого хотел, Жорж Данден».
И после такого размышления, я бываю почти так же в
есела, как перед тем». Однако дела были совсем не так хороши. Во
-
первых, сама война была для России очень тяжелым бременем. Во
-
вторых, сколь блистательные победы ни одерживали бы екатерининские полководцы, было ясно, что крупные европейские державы не даду
т в полной мере насладиться их плодами. Вот почему уже в 1771 г. русское правительство стало нащупывать почву в поисках мира. Надежд на то, что удастся уговорить Турцию, было мало, необходимо было нейтрализовать тех, кто стоял за ее спиной, то есть Францию
и Австрию. Тогда, лишившись поддержки, турки стали бы более сговорчивы. Но отношения с Францией были прохладными еще с елизаветинских времен
21
???Z??:?\?k?l?j?b?y??[?u?e?Z??d?j?Z?c?g?_??j?Z?a?^?j?Z?`?_?g?Z??j?Z?a?j?u?\?h?f?
?J?h?k?k?b?_?c??k?h?x?a?g?h?]?h??^?h?]?h?\?h?j?Z???B??l?m?l??\??^?_?e?h??\?k?l?m?i?b?e?Z??I?j?m?k?k?b?y???i?h?q?m?\?k?l?\?h?\?Z?\
?r?Z?y??\?h?a?f?h?`?g?h?k?l?v?
?m?k?b?e?b?l?v??k?\?h?_??\?e?b?y?g?b?_??a?Z??k?q?_?l??b?k?i?u?l?u?\?Z?_?f?u?o??I?_?l?_?j?[?m?j?]?h?f??l?j?m?^?g?h?k?l?_?c?
В заключенном Россией с Пруссией союзе помимо политических выгод, которые он, по мнению тогдашних руководителей русской внешней политики, должен был принести, был и еще один,
личностный аспект. Из всех тогдашних европейских государей прусский король Фридрих II был несомненно самой яркой фигурой, и Екатерина уважала его и как политика, и как полководца, тем более что с его именем были связаны ее детские и юношеские воспоминания
. Екатерина не была сентиментальна, и потому воспоминания детства и юности, как и вполне естественное чувство благодарности Фридриху за то, что много лет назад он содействовал ее свадьбе с Петром Федоровичем, не могли затмить политические соображения. Став
императрицей, Екатерина вступила в своего рода негласное соперничество с Фридрихом за славу просвещенного монарха. Мудрые преобразования, военные победы, внимание известных ученых и философов –
все это как бы взвешивалось на невидимых весах, и оба монарха
зорко и ревниво следили за их чашечками. Так, в 1766 г. во время приема Фридрихом русского дипломата Сальдерна между ними состоялся весьма примечательный разговор, который приводит С.М. Соловьев: «Фридрих… потом вдруг спросил: „Неужели императрица в самом
деле так много занимается, как говорят? Мне сказали, что она работает больше меня. Правда, у нее меньше развлечений, чем у меня. Я слишком занят военным делом…“ „Государь,
–
отвечал Сальдерн,
–
привычки превращаются в страсти. Что же касается императрицы,
то она работает много, и, быть может, слишком много для своего здоровья“. „Ах!
–
сказал Фридрих.
–
Честолюбие и слава –
суть потаенные пружины, которые приводят в движение государей… Много дорог, которые ведут к бессмертной славе; императрица на большой д
ороге к ней, верно“. Говоря это, он все не спускал глаз с Сальдерна. Тот понял, что королю хочется слышать что
-
нибудь от него, и сказал: „Конечно, императрица утвердит счастье своего народа и значительные части рода человеческого. У нее обширные виды, кото
рые обнимают прошедшее, настоящее и будущее. Она любит живущих, не забывая о потомстве“. „Это много, это достойно ее“,
–
заметил король и покончил разговор.
Упоминание Сальдерном о здоровье императрицы было, скорее всего, случайной оговоркой, которую Екате
рина вряд ли одобрила бы. Что же касается Фридриха, то в Петербурге полагали, что ему осталось недолго. Еще в 1765 г. Панин писал Репнину, что «сей государь уже последние дни доживает, в которые ему совершенно недостанет возможности все то исполнить, что е
го видам приписано быть может; преемники же его, не получа его духа, не будут иметь и сил его в производстве». Но русская дипломатия просчиталась. Прусский король прожил еще около двадцати лет и успел оказать значительное влияние на международные дела. В 1
771 г. он выступил инициатором раздела Польши. Цель Пруссии была очевидна: захват польских земель, но, привлекая к разделу и Австрию, Фридрих соблазнял Россию тем, что таким образом ей удастся нейтрализовать важнейшего союзника Турции и добиться мира. Екат
ерина также не имела ничего против 21
Накануне переворота 1762 г. Екатерина обращалась к французскому послу за финансовой поддержкой, но получила
отказ, что не могло, конечно, способствовать налаживанию взаимоотношений между двумя странами.
того, чтобы расширить границы своих владений за счет Польши, хотя и предпочла бы сделать это без участия Пруссии. Но положение было таково, что она согласилась, и в 1772 г. первый раздел Польши стал реальностью.
Согласно договору, подписанному в июле 1772 г., Россия получила польскую часть Ливонии, а также Полоцкое, Витебское, Мстиславское и часть Минского воеводств. По размерам территорий российская доля польского пирога была больше австрийской и прусской, но это были зем
ли экономически значительно менее развитые и с низкой плотностью населения. К Австрии же отошли наиболее плотно населенные земли с городом Львовом –
крупнейшим экономическим и торговым центром. Пруссия, в свою очередь, получила возможность полностью контро
лировать польскую торговлю зерном. К тому же Австрии и Пруссии, в отличие от России, их доли достались без единого выстрела. Правда, Россия все последующее время сохраняла то, что осталось от Польского государства, в зоне своего влияния. В 1776 г., опираяс
ь на русские штыки, король Станислав Август сумел несколько укрепить свою власть, что вызвало недовольство польских магнатов, также апеллировавших к России. Игра на противоречиях двух соперничающих лагерей давала Петербургу уверенность, что Польша не выско
льзнет из
-
под его влияния, и в 1780 г. стало возможным даже вывести оттуда русские войска.
Между тем нейтрализация Австрии в результате раздела Польши давала надежду на скорое заключение выгодного мира с Турцией, подкрепленную и новыми победами русских вой
ск. Однако тут на голову Екатерины свалились новые напасти в виде пугачевского бунта. Поначалу императрица не отнеслась к случившемуся слишком серьезно и полагала, что речь идет об очередной «глупой казацкой истории». Но когда в Петербург стали поступать и
звестия о победах Пугачева над регулярными войсками и о его постоянно пополняющемся многотысячном войске, Екатерина поняла, что дело нешуточное. Особенно опасной ситуация стала летом 1774 г., когда Пугачев перешел на правый берег Волги, в результате чего п
аника охватила Москву и докатилась до северной столицы. Н.И. Панин в письме к брату сообщал: «Мы тут в собрании нашего совета увидели государыню крайне пораженною, и она объявила свое намерение оставить здешнюю столицу и самой ехать для спасения Москвы и в
нутренности империи, требуя и настоя с великим жаром, чтоб каждый из нас сказал ей о том свое мнение. Безмолвие между нами было великое».
Пугачевщина была не только опасна. Она разрушала все планы и надежды императрицы, выставляла ее в невыгодном свете и в
нутри страны, и за границей, указывала на серьезное неблагополучие в стране, заставляла прибегнуть к методам, которые она не любила. В письме к новгородскому губернатору Сиверсу она писала: «Генерал Бибиков отправляется туда с войсками… чтобы побороть этот
ужас XVIII столетия, который не принесет России ни славы, ни чести, ни прибыли, но наконец с Божиею помощию надеюсь, что мы возьмем верх, ибо на стороне этих каналий нет ни порядка, ни искусства: это сброд голутьбы, имеющий во главе обманщика столь же без
стыдного, как и невежественного. По всей вероятности, это кончится повешаниями. Какая перспектива, г. губернатор, для меня, не любящей повешаний! Европа в своем мнении отодвинет нас ко временам Ивана Васильевича –
вот та честь, которой мы должны ожидать от
этой жалкой вспышки». Переписка Екатерины с Сиверсом показывает, что императрица знала истинную причину случившегося, однако никоим образом не показывала этого. Во время следствия тщетно искали заговор зарубежных недругов, изучали влияние на восставших ст
арообрядцев и практически не упоминали о крепостничестве.
Пугачевщина потребовала отвлечения значительных воинских сил с театра военных действий, и теперь заключение мира с Турцией стало еще более острой необходимостью. В результате подписанный 10 июля 177
4 г., в годовщину позорного для России Прутского договора, Кючук
-
Кайнарджийский мир никак не компенсировал человеческие жертвы и экономические затраты во время войны. России не удалось удержать за собой Молдавию (против этого возражала и Пруссия), и Турция
обязалась лишь восстановить автономию Молдавии и Валахии под своей властью. Обязалась она и не притеснять грузин, все более оказывавшихся в сфере русских интересов. Зато Россия получила крепости Керчь и Еникале, а также право на свободный проход своих суд
ов через черноморские проливы, что имело исключительно важное значение для развития русской торговли. Еще одним достижением было вынужденное признание Турцией независимости Крыма, что, по мысли русского правительства, должно было обеспечить в дальнейшем ег
о присоединение к России.
2
Трудно сказать, как сама Екатерина оценивала итоги закончившегося Кючук
-
Кайнарджийским миром первого этапа своей внешнеполитической деятельности. Одно ясно: ее пыл и энергию они не остудили. На фоне предельно осторожной, комп
ромиссной внутренней политики может показаться, что внешней руководил другой человек. Твердость, целеустремленность, решительность, рискованность, а отчасти и авантюрность –
ее неотъемлемые черты. И одновременно удача, почти неизменно сопутствовавшая Екате
рине на международной арене.
После окончания войны Турция, приободренная внутренними неурядицами России, укрепила гарнизоны своих крепостей на северном побережье Черного моря и наводнила Крым и Кубань своими агентами. Турецкие корабли демонстрировали свою мощь вблизи крымских берегов. Поскольку Австрия оказалась теперь связанной общими интересами с Россией в Польше, основную ставку турецкое правительство стало делать на поддержку Англии. Но в 1775 г. началась война за независимость североамериканских колони
й, поглотившая все силы Великобритании, не способной теперь столь же активно вмешиваться в европейские дела.
Положение «владычицы морей» было столь сложным, что летом 1775 г. король Георг III даже обратился к Екатерине с просьбой предоставить 20 тысяч русс
ких солдат для борьбы с повстанцами. Но вмешиваться в войну, победа в которой Англии не могла принести России никаких реальных выгод, императрица не желала. К тому же она весьма неодобрительно относилась к деятельности английского правительства, считала ег
о виновным в начавшейся войне и полагала необходимым как можно скорее примириться с восставшими. Впрочем, она прозорливо предвидела, что отделение американских колоний от Англии неизбежно. В 1775 г. она писала: «От всего сердца желаю, чтобы мои друзья англ
ичане поладили со своими колониями, но сколько моих предсказаний сбывалось, что боюсь, что еще при моей жизни нам придется увидеть отпадение Америки от Европы». Восставшим Екатерина также не симпатизировала, и впоследствии, когда в 1780 г. конгресс направи
л в Петербург своего представителя Френсиса Дана в надежде заключить с Россией торговый договор, миссия эта закончилась безрезультатно. И дело было не в революционности происшедшего и боязни императрицы, что пример американских колонистов может оказаться з
аразным, а в том, что провозглашение независимости Североамериканских Соединенных Штатов нарушало устоявшийся мировой порядок, что Екатерина считала вредным. Вместе с тем позиция русского правительства и в начале войны за независимость и позже, когда Петер
бург стал инициатором декларации о вооруженном нейтралитете, объективно сыграла в судьбе молодого государства положительную роль. Когда там стало известно о просьбе Георга III, американских колонистов, в большинстве вряд ли знавших, что такое Россия и где она находится, охватила паника, а грозное предупреждение «русские идут» стало лейтмотивом местных газет. Когда же выяснилось, что императрица отказала королю, ликование было всеобщим.
Для самой же Екатерины главным было как можно эффективнее использовать н
ейтрализацию Англии в своих интересах. Разделявший ее взгляды Панин в октябре 1776 г. докладывал императрице, что, как бы война в Северной Америке ни закончилась, «наверное считать надлежит, что лондонский двор потеряет весьма много из своей настоящей знат
ности». И Екатерина не теряла времени даром. Осенью 1776 г. русские войска вошли в Крым, чтобы посадить на ханский трон своего ставленника Шагин
-
Гирея, которого до этого предусмотрительно держали в Полтаве. При этом русская дипломатия заручилась поддержкой
Пруссии, заплатив за это подписанием соглашения о польской границе и продлением договора о дружбе. В апреле 1777 г. Шагин
-
Гирей был провозглашен крымским ханом и тут же принялся проводить реформы в духе Екатерины и Фридриха, но не был понят своими подданн
ыми, и на следующий год русским войскам пришлось подавлять мятеж против просвещенного хана. В том же 1778 г. России представился уникальный шанс еще более укрепить свое влияние в Европе.
Этот год начался с конфликта между Австрией и Пруссией из
-
за Баварии,
которую австрийский император Иосиф II решил присоединить к своим владениям. Пруссия сразу же запросила помощи у своего союзника –
России, а Австрия –
у Франции. Однако Париж, находившийся на грани войны с Англией, не был заинтересован в каких
-
либо конфли
ктах на континенте, и, значит, военного вмешательства со стороны Франции можно было не опасаться. Но и Екатерина не желала прямого столкновения с Австрией, опасаясь, что та может выступить в союзе с Турцией. И действительно, в августе 1778 г. турки предпри
няли попытку высадиться на Крымском побережье. Если бы эта попытка удалась, события, возможно, развивались бы иначе, но туркам не повезло, и уже в сентябре Екатерина отправила в Вену резкую ноту, написанную в почти ультимативных выражениях. Франция между т
ем предложила свое посредничество в улаживании австро
-
прусского конфликта. Пруссия согласилась, но с условием, что вторым посредником будет Россия.
В марте 1779 г. в г. Тешене открылся мирный конгресс, проходивший фактически под председательством русского посланника князя Н.В. Репнина, поскольку Франция была слишком занята начавшейся еще в июне предшествующего года войной с Англией. В мае конгресс закончился подписанием Тешенского мира, ставшего серьезным успехом российской дипломатии. Согласно этому догово
ру, Россия выступала не только как посредник, но и как гарант мира, «сочлен» Священной Римской империи, что давало законное право практически беспрепятственно вмешиваться в германские дела. Усилилась зависимость Пруссии от России и нейтралитет Австрии в ту
рецких делах. При посредничестве Франции с османами было подписано соглашение, подтверждавшее независимость Крыма и права Шагин
-
Гирея на ханский трон.
Вскоре Россия выступила с новой международной инициативой, автором которой вновь был Панин. Это была знам
енитая Декларация о вооруженном нейтралитете, согласно которой страны, не участвующие в войне и сохранявшие нейтралитет, получали право на беспрепятственную и безопасную торговлю с обоими участниками конфликта, за исключением контрабанды оружия. Вскоре к Д
екларации присоединились практически все нейтральные страны, а Франция и Испания признали ее принципы. Острие предпринятого русским правительством шага было направлено против Англии. Успехи, как известно, кружат голову, и именно в это время в русских прави
тельственных кругах возникает новая внешнеполитическая доктрина, явившаяся воплощением идей и планов, роившихся в голове у Екатерины с первых дней ее царствования. В центре этой доктрины был так называемый «греческий проект».
Трудно сказать, кто впервые сф
ормулировал идею «греческого проекта». Считается, что не последнюю роль в этом сыграл А.А. Безбородко, ставший в 1775 г. статс
-
секретарем императрицы и начинавший играть в ее окружении все более важную роль. Во всяком случае, когда в апреле 1779 г. у Екате
рины родился второй внук, его назвали греческим именем Константин, наняли к нему греческую кормилицу, отчеканили в честь его рождения монету с изображением храма Святой Софии в Константинополе, а на специально устроенном по этому случаю празднестве читали греческие стихи. Несложно было догадаться, что в планах российского правительства появился замысел восстановления Греческой империи с Константином на троне. Воплощение этого замысла в жизнь требовало изменения внешнеполитического курса, и прежде всего возв
ращения к союзу с Австрией.
Весной 1780 г. Безбородко сопровождал Екатерину в поездке по западным губерниям. В Могилеве состоялось ее свидание с императором Иосифом II, прибывшим в Россию под именем графа Фолькенштейна. Именно здесь, в Могилеве, к взаимном
у удовлетворению обоих монархов, и было достигнуто соглашение об антитурецком союзе, необходимое для воплощения в жизнь «греческого проекта». Осенью того же года начались русско
-
австрийские переговоры, закончившиеся в мае 1781 г. обменом посланиями между Е
катериной и Иосифом со взаимными обязательствами на случай войны с Турцией и обещанием сохранить status quo в Польше. Тогда же снова в личной переписке были обсуждены и детали «греческого проекта». В это же время произошла смена внешнеполитического руковод
ства России: Панин, чье влияние при дворе стало падать со времени достижения Павлом совершеннолетия, был отстранен, вице
-
канцлером назначен И.А. Остерман, самостоятельного значения не имевший, а главным советником и докладчиком императрицы по международным
делам стал Безбородко.
События развивались стремительно. В конце 1780 –
начале 1781 г. в Крыму вновь зашатался ханский трон, и весной 1782 г. Шагин
-
Гирей бежал в Керчь под защиту русских войск. Екатерина, не колеблясь, отдала Потемкину приказ ввести на по
луостров русские войска. Шагин
-
Гирей был восстановлен на престоле, но войска не уходили. Безбородко и Потемкин настаивали на присоединении Крыма к России. Екатерина, выдержав приличествующую паузу и проконсультировавшись с Австрией, согласилась. 8 апреля 1
783 г. она подписала манифест о «принятии полуострова Крымскаго, острова Тамана и всей Кубанской стороны под российскую державу». Крымским татарам манифест гарантировал права собственности, уважение их религии и равные права с другими подданными российской
императрицы. Потемкин торжественно принял присягу местной знати. Правда, пришлось столкнуться с недовольством живших в Кубанской степи ногайцев, но решительные действия Суворова быстро покончили и с этой трудностью. Первый шаг к реализации «греческого про
екта» был сделан. На очереди стояло наступление на Кавказе. Петербург уже давно установил тесные контакты с правителями Грузии, и в июле 1783 г. был подписан Георгиевский трактат, по которому Картлино
-
Кахетинское царство поступило под протекторат России, г
арантировавшей его территориальную целостность. Царю Картлино
-
Кахетии Ираклию II была обещана поддержка в борьбе за расширение границ его владений, а в Тифлис были отправлены два батальона русских войск.
Лишенная поддержки европейских держав, Турция, как и
рассчитывала Екатерина, вынуждена была безучастно наблюдать за происходящим, а в декабре 1783 г. даже подписать с Петербургом соглашение, подтверждавшее предыдущие договора и, таким образом, означавшее согласие на аннексию Россией Крыма. Однако ни у кого не было сомнений, что война лишь откладывается на неопределенно короткий срок.
Несколько последующих лет прошли в неослабевающей дипломатической активности петербургского двора. В это время Австрия, надеявшаяся на поддержку России, возобновила борьбу с Пру
ссией за Баварию, в ответ на что Берлин сформировал антиавстрийскую коалицию германских государств и привлек на свою сторону Англию. Это привело к дальнейшему охлаждению между Петербургом и Лондоном. Последней каплей, переполнившей чашу терпения англичан, стало подписание в 1785 г. русско
-
французского торгового договора. Все это означало, что в лице Англии Турция вновь обрела сильного союзника.
В январе 1787 г. Екатерина отправилась в свое знаменитое путешествие в Крым –
вниз по Днепру и далее до Севастопол
я. Все путешествие было организовано таким образом, чтобы продемонстрировать всему свету мощь и величие Российской державы. Императрицу сопровождала необычно пышная и многолюдная свита, в составе которой были иностранные послы и к которой присоединились им
ператор Иосиф II и король польский Станислав Август. Особый блеск свите Екатерины придавали представители многочисленных народов, живших под ее скипетром. На всем пути следования устраивались всевозможные празднества, фейерверки, спектакли, балы, парады во
йск, маневры, пальба из пушек. Города и селения, через которые медленно проезжала императрица, были декорированы цветами, гирляндами, арками, воротами и другими специально выстроенными сооружениями. Все это имело характер гигантского театрального действа, характерного для придворной жизни того времени. А поскольку главным режиссером и постановщиком был Потемкин, стремившийся продемонстрировать успехи своей деятельности на посту губернатора Новороссии, именно во время этого путешествия возникло известное выр
ажение «потемкинские деревни». Хотя никаких фанерных деревень Потемкин в действительности не строил, а лишь декорировал реально существовавшие, он явно перестарался, и даже от привыкших к театральной условности зрителей нередко ускользала грань между реаль
ным и чисто декоративным.
Важнейшей целью всего мероприятия было военное устрашение Турции. Для этого и использовалась всякая возможность для демонстрации войск и флота. Так, в Херсоне Екатерина вместе с Иосифом II наблюдали за спуском на воду трех корабле
й. Очевидец этого события вспоминал: «От императорского дворца до верфи, находившейся почти в полуверсте, путь был уравнен и покрыт зеленым сукном на две сажени в ширину. С обеих сторон стояли офицеры, которые охраняли путь и разнообразные мундиры которых привлекали взоры зрителей. На месте спуска были выстроены высокие подмостки с галереею, где помещались музыканты. В конце устроенного для императрицы помоста стояло кресло под балдахином из голубого бархата, богато украшенным кистями и бахромою. В час попо
лудни государыня вышла из дворца в сопровождении графа Фолькенштейна (Иосифа II.
–
А.К.)
и многих высоких особ своего и Венского дворов. Граф шел с правой руки, а с левой –
Потемкин. Государыня явилась запросто, в сером суконном капоте, с черною атласною ш
апочкой на голове. Граф также одет был в простом фраке. Князь Потемкин, напротив, блистал в богато вышитом мундире со всеми своими орденами. При приближении государыни с помоста дан сигнал к спуску кораблей пушечным выстрелом. С галереи раздалась музыка, а
с валов цитадели –
гром пушек… Выразив полное удовольствие всем участвовавшим в постройке и спуске кораблей, Ея Величество изволила щедро наградить старших и младших строителей и много других лиц золотыми часами
-
табакерками и отправилась обратно во дворец
».
С еще большим эффектом была организована демонстрация Черноморского флота. Во время парадного обеда в Инкерманском дворце в Севастополе по приказу Потемкина внезапно были отдернуты шторы… и перед изумленными гостями Екатерины предстал вид на севастополь
ский рейд с кораблями Черноморского флота, приветствовавшими императрицу орудийным салютом. Объезд кораблей Екатерина совершила на катере –
точной копии катера турецкого султана. Такими же эффектами сопровождалась и демонстрация войск, включая татарскую ка
лмыцкую конницу, особенно сильное впечатление произведшую на иностранцев. А в Балаклаве путешественников ждало необыкновенное зрелище: рота амазонок, составленная из сотни жен солдат и офицеров Балаклавского греческого полка.
Греческая тема неизменно сопут
ствовала путешественникам на протяжении всего пути и была важным элементом всей грандиозной постановки Потемкина. Идея «преемства» России от Греции постоянно навязывалась путешественникам и внедрялась в их сознание. Так, ворота, установленные при въезде в Херсон, были обозначены как дорога в Византию, а строившиеся в Новороссии города получали греческие названия. Акцентировалось законное право России на новые земли. «Жаль, что не тут построен Петербург,
–
заметила Екатерина своему секретарю А.В. Храповицком
у на пути в Херсон,
–
ибо, проезжая сии места, воображаются времена Владимира I, в кои много было обитателей в здешних странах».
Другая историческая параллель, также неизменно присутствовавшая в мыслях императрицы и ее окружения во время путешествия в Крым
,
–
Петр Великий. Начатое им Екатерина победоносно завершила в Новороссии. А ее Петербургом должен был стать Екатеринослав. И если Петр, строя северную столицу, замысливал ее как аналог Риму –
городу святого Петра, то Екатерина заложила в Екатеринославе ги
гантский собор, который должен был быть чуть
-
чуть больше собора Святого Петра в Вечном городе.
Демонстрация военного могущества России, вопреки ожиданиям, не только не устрашила османов, но, напротив, донельзя раздражила их. Екатерина только
-
только вернула
сь в Петербург, как 15 июля 1787 г. русскому послу в Стамбуле Я.И. Булгакову (известному литератору и переводчику) был предъявлен ультиматум с заведомо невыполнимыми требованиями. Не успел он получить ответ от своего правительства, как ему было объявлено о
разрыве Портой всех ранее заключенных соглашений и требовании возврата Крыма. Булгаков был посажен в Семибашенный замок, откуда, впрочем, имел возможность время от времени посылать о себе известия домой и где он успешно занимался цветоводством. А в России
между тем 7 сентября Екатерина подписала манифест о начале новой войны с Турцией.
Хотя неизбежность войны была вполне очевидна, в полной мере Россия готова к ней не была. Армейские соединения оказались не укомплектованы, склады продовольствия иснаряжения почти пусты, строительство Черноморского флота не завершено. Положение усугублялось неурожаем и ростом в связи с этим цен на зерно. Но Екатерина была настроена оптимистично: «Теперь граница наша по Бугу и по Кубань, Херсонь построен, Крым область империи, знатной флот в Севастополе, корпус войск в Тавриде, армии знатныя уже на самой границу, и оне посильнее, нежели были армии оборонительные и наступательные 1768 года; дай Боже, чтоб за деньгами не стало… Я ведаю, что весьма желательно было, чтоб мира еще го
да два протянут можно было, дабы крепосты Херсонская и Севастополская паспеть могли, такожде и армия и флот приходить могли в то состояние, в которое желалось их видить, но что же делать, естьли пузырь лопнул прежде времени».
Турки предполагали уже в начал
е войны высадить крупный десант в Крыму и устье Днепра, а основное наступление вести в Молдавии. В октябре 1787 г. турецкий флот блокировал устье Днепра и высадил 6
-
тысячный отряд на Кинбурнской косе, где его уже поджидал отряд русских войск во главе с А.В
. Суворовым. Дав противнику высадиться, он вступил с ним в бой и после кровопролитного сражения уничтожил. Это была первая серьезная победа и добрый знак, подбодривший впавшего было в уныние Потемкина, назначенного императрицей главнокомандующим. Почти вес
ь следующий, 1788 год он был занят осадой Очакова и наконец взял его в декабре. Одновременно вторая армия под командованием Румянцева переправилась через Днестр и вступила в Бессарабию, но активных действий не предпринимала, ожидая падения Очакова. В войну
вступила и Австрия, но ее 120
-
тысячная армия действовала медленно и малоэффективно. Эта медлительность союзников была расценена как при знак слабости, и летом 1788 г., подталкиваемая Англией и Пруссией, войну России объявила Швеция.
Шведы давно вынашивали
планы реваншироваться за поражение в Северной войне, и теперь самоуверенный король Густав III (кстати, приходившийся Екатерине близким родственником) решил, что настал удобный момент. Он хвастливо заявлял, что разгромит русских и не только вернет все захв
аченные Петром Великим области, но и чуть ли не превратит Россию в шведскую колонию. Российской императрице он направил столь резкий ультиматум, что, по мнению французского посла в Петербурге графа Л… Сегюра, даже турецкий султан не позволял себе подобный тон в обращении с молдавским господарем. Исход войны решился, однако, очень быстро. Уже 6 июля в семи милях от острова Готланд произошло морское сражение, в котором и русский, и шведский флоты были изрядно потрепаны. В сущности, ни одна из сторон не одержа
ла решительной победы, но, поскольку шведы отступили, русские сочли себя победителями. Угроза атаки Петербурга была ликвидирована. Лишенные поддержки с моря, неудачно действовали и шведские сухопутные силы, в результате чего в 1790 г. король вынужден был з
аключить мир, еще раз подтвердивший условия Ништадтского мира 1721 г.
Зато для русских 1789 г. был чрезвычайно удачен. Именно в этот год Суворов одержал свои знаменитые победы сперва у Фокшан, а затем на реке Рымник. К концу 1789 г. русскими войсками были захвачены Аккерман (Белгород) и Бендеры, а их союзники австрийцы взяли Белград и Бухарест. Казалось бы, все шло как нельзя лучше, но на самом деле положение было очень сложным. Как раз в это время во Франции произошла революция, и рассчитывать на какую
-
либ
о поддержку с ее стороны уже не приходилось. Пруссия между тем, крайне обеспокоенная, что Россия и Австрия осуществят свои дерзкие замыслы и станут самыми могущественными державами мира, заключила секретные союзы с Турцией и Польшей
22
???<??k?\?h?x??h?q?_?j?_?^?v???:?g?]?e?b
?y??a?Z?d?e?x?q?b?e?Z??k?h?x?a?g?u?_??>?h?]?h?\?h?j?u??k??I?j?m?k?k?b?_?c??b?
?=?h?e?e?Z?g?^?b?_?c???h?[?j?Z?a?h?\?Z?\??L?j?h?c?k?l?\?_?g?g?u?c??k?h?x?a???g?Z?i?j?Z?\?e?_?g?g?u?c??i?j?h?l?b?\??J?h?k?k?b?b???<??f?Z?j?l?_???????]??
?M?f?_?j??B?h?k?b?n?,,???d?h?l?h?j?h?]?h????d?Z?l?_?j?b?g?Z??m?\?Z?`?Z?e?Z??b??k?q?b?l?Z?e?Z??k?\?h?b?f??e?b?q?g?u?f??^?j?m?]?h?f?????]?h??i?j?_?_?f?g?b?d?
?E?_?h?i?h?e?v?^?,,???h?i?Z?k?Z?y?k?v??\?h?_?g?g?h?]?h??k?l?h?e?d?g?h?\?_?g?b?y
с Пруссией, вынужден был заключить с турками соглашение о прекращении огня. В результате Россия осталась со своими противниками один на один.
Весна и лето 1790 г. прошли в Петербурге очень неспокойно. Отношения с Пруссией обострились до предела, и прибывш
ий в столицу мнительный Потемкин был убежден, что в случае военного столкновения с ней Россию ждет поражение. По свидетельству Храповицкого, между ним и императрицей происходили острые стычки. Дело осложнялось и тем, что при дворе возникла новая партия, ст
ремившаяся ослабить влияние фельдмаршала на Екатерину. Возглавлял ее новый фаворит императрицы Платон Зубов –
развязный молодой человек, бывший моложе своей повелительницы на 38 лет. Еще в июне 1789 г. он сменил А.М. Дмитриева
-
Мамонова, который влюбился в фрейлину княжну Д.Ф. Щербатову, во всем признался Екатерине и после слез и сцен ревности был отпущен ею. Императрица даже благословила молодых и дала невесте приданое, но, помогая ей одеться к венцу, не утерпела и сильно уколола ее булавкой. Зубов был прот
еже Потемкина, и в письмах к нему Екатерина называла своего нового возлюбленного «твой корнет». Но к весне 1790 г. Зубов был уже так силен, что ни в чьем покровительстве не нуждался и вместе с братом Валерьяном не без успеха сколачивал против Потемкина пар
тию придворных.
Все же Екатерина сумела сохранить и хладнокровие, и рассудительность, и политический реализм. Потемкин был ей слишком дорог, она ему слишком доверяла, чтобы пожертвовать им ради кого
-
либо другого. Что же касается политики, то Екатерина верн
о рассчитала, что, несмотря на все угрозы, Пруссия все же не решится на войну с Россией. Не решится на нее и Англия, имеющая у себя под боком революционную Францию. Императрица упорно отвергала все претензии Англии и Пруссии на посредничество в русско
-
туре
цком конфликте. Заключение мира со Швецией укрепило позиции России, а в конце 1790 г. был одержан ряд новых убедительных побед над турками, самой блестящей из которых было взятие Суворовым считавшегося неприступным Измаила. Потерпели поражение турецкие вой
ска и на Северном Кавказе, а в июле 1791 г. русский флот под командованием Ф.Ф. Ушакова разбил турецкий у мыса Калиакрия. Турки запросили пощады, и было заключено перемирие. Но беда не приходит одна: прибывший в русский штаб для продолжения переговоров о з
аключении мира Потемкин неожиданно тяжело заболел.
Уже первое известие о болезни князя вызвало у Екатерины, по свидетельству Храповицкого, «печаль и слезы». 12 октября статс
-
секретарь императрицы записывает: «Курьер к пяти часам пополудни, что Потемкин пов
езен из Ясс и, не переехав сорока верст, умер на дороге, 5
-
го октября прежде полудня… Слезы и отчаяние… В 8 часов пустили кровь, в 10 часов легли в постель». 13 октября: «Проснулись в огорчении, в слезах. Жаловались, что не успевают приготовить людей. Тепе
рь не на кого опереться». 16 октября: «Продолжение слез. Мне сказано: как можно Потемкина мне заменить? Все будет не то. Кто мог подумать, что его переживут Чернышов и другие старики? Да, и все теперь, как улитки, станут высовывать головы. Я отрезал тем, ч
то все это ниже Ея Величества. Так, да, я стара. Он был настоящий дворянин, умный человек, меня не продавал; его не можно было купить».
Но сколь ни велико было горе Екатерины, жизнь продолжалась, и в конце декабря 1791 г. был подписан долгожданный Ясский м
ир с Турцией, которая окончательно признала аннексию Россией Крыма. Новая граница между двумя странами была определена по 22
Часть польских магнатов надеялась на поддержку Пруссии в осуществлении реформ.
Днестру. Османская империя также отказывалась от претензий на Грузию и обязалась не предпринимать против нее никаких враждебных действ
ий. Это была несомненная победа России, но от надежд на реализацию «греческого проекта» Екатерине пришлось отказаться. Внимание императрицы было приковано теперь вновь к Польше, где 3 мая 1791 г. была принята конституция, означавшая радикальное изменение п
олитического строя в этой стране. Екатерина сразу же отнеслась к событиям в Варшаве крайне неодобрительно. Но до заключения мира с турками от каких
-
либо резких действий в Петербурге воздерживались. Когда же мир был подписан, а Австрия и Пруссия оказались в
достаточной мере втянуты в войну с жирондистской Францией, чему Екатерина также немало способствовала, весной 1792 г. русские войска вновь вошли в Польшу. Кампания была недолгой, и уже к лету русская армия контролировала всю территорию Речи Посполитой. В декабре Петербург дал положительный ответ на предложение Пруссии о новом разделе Польши, официально объявленном 9 апреля следующего года. В итоге Россия увеличила свои владения еще на 250 тысяч квадратных километров, включив в состав империи Восточную Бело
руссию и Правобережную Украину.
Ответом поляков на второй раздел их страны было широкое патриотическое движение во главе с Тадеушем Костюшко. Поначалу восставшим удалось добиться некоторых успехов, но дело их было обречено, когда к борьбе с ними присоедини
лись Австрия и Пруссия, а русские войска возглавил Суворов. Разгром патриотов и пленение Костюшко привели к третьему разделу Польши в октябре 1795 г., окончательно покончившему с польской государственностью. В состав Российской империи вошли земли Западной
Волыни, Западной Белоруссии, Литвы и Курляндии общим размером в 120 тысяч квадратных километров.
Присоединение в результате разделов Польши новых земель со значительным еврейским населением (к концу века около 600 тысяч) породило в России еврейский вопрос
. Судя по всему, у Екатерины, пропагандировавшей веротерпимость, особых предрассудков в отношении евреев не было, и еще в начале царствования она готова была внять совету тех своих приближенных, кто полагал, что интересы развития торговли требуют допущения
в страну еврейских купцов
23
???H?^?g?Z?d?h??f?h?f?_?g?l??[?u?e??g?_?m?^?h?[?g?u?f???i?h?k?d?h?e?v?d?m??g?h?\?h?b?k?i?_?q?_?g?g?Z?y?
?b?f?i?_?j?Z?l?j?b?p?Z??^?e?y??m?d?j?_?i?e?_?g?b?y??k?\?h?b?o??i?h?e?b?l?b?q?_?k?d?b?o??i?h?a?b?p?b?c??k?l?Z?j?Z?l?_?e?v?g?h??w?d?k?i?e?m?Z?l?b?j?h?\?Z?e?Z??\?
?w?l?h??\?j?_?f?y??h?[?j?Z?a??a?Z?s?b?l?g?b?p?u??i?j?Z?\?h?k?e?Z?\?b?y???<??j?_?a?m?e?v?l?Z?l?_??j?_?r?_?g?b?_??[?u?e?h??h?l?e?h?`?_?g?h??g?Z?
?g?_?h?i?j?_?^?_?e?_?g?g
?u?c??k?j?h?d???D?h?]?^?Z??`?_??k?h?l?g?b??l?u?k?y?q??_?\?j?_?_?\??k?l?Z?e?b??i?h?^?^?Z?g?g?u?f?b??j?h?k?k?b?c?k?d?b?o?
?]?h?k?m?^?Z?j?_?c?????d?Z?l?_?j?b?g?Z??i?h?g?Z?q?Z?e?m???g?_??d?h?e?_?[?e?y?k?v???^?_?d?e?Z?j?b?j?h?\?Z?e?Z??i?h?e?g?h?_??j?Z?\?_?g?k?l?\?h??\?k?_?o??g?Z?j?h?^?h?\??
?i?h?i?Z?\?r?b?o??i?h?^??_?_??k?d?b?i?_?l?j???H?^?g?Z?d?h??i?h?a?^?g?_?_??h?g?Z??k?l?Z?e?Z??b?k?i?u?l?u?\?Z?l?v??k?b?e?v?g?h?_??^?Z?\?e?_?g?b?_??k?h?
?k?l?h?j?h?g?u??j?m?k?k?d?h?]?h??d?m?i
?_?q?_?k?l?\?Z???h?i?Z?k?Z?\?r?_?]?h?k?y??d?h?g?d?m?j?_?g?p?b?b??k?h??k?l?h?j?h?g?u??_?\?j?_?c?k?d?b?o??l?h?j?]?h?\?p?_?\??
?A?Z??h?]?j?Z?g?b?q?_?g?b?_??i?j?Z?\??_?\?j?_?c?k?d?h?]?h??g?Z?k?_?e?_?g?b?y??\?u?k?l?m?i?Z?e?h??b??^?m?o?h?\?_?g?k?l?\?h???k??d?h?l?h?j?u?f??m?
?b?f?i?_?j?Z?l?j?b?p?u??g?_??[?u?e?h??j?_?a?h?g?Z??k?k?h?j?b?l?v?k?y???<??b?l?h?]?_??\???????]???g?Z??k?\?_?l??i?h?y?\?b?e?h?k?v??m?k?l?Z?g?h?\?e?_?g?b?_??h?
?i?_?q?Z?e?v?g?h??a?g?Z?f?_?g?b?l?h?c??q?_?j
?l?_??h?k?_?^?e?h?k?l?b???i?j?h?k?m?s?_?k?l?\?h?\?Z?\?r?_?c???d?Z?d??b??f?g?h?]?b?_??^?j?m?]?b?_?
?m?k?l?Z?g?h?\?e?_?g?b?y????d?Z?l?_?j?b?g?u???\?i?e?h?l?v??^?h???????]?
Вполне понятно, что одним из важнейших международных вопросов, занимавших мысли Екатерины в последние годы ее жизни, был французский. Отношение к революционной Ф
ранции у императрицы было двойственным. Французские философы
-
просветители научили Екатерину критически воспринимать политический строй Франции и ее правителей, и поначалу она испытывала нечто вроде злорадства, полагая случившееся закономерным результатом б
ездарной политики. В событиях во Франции Екатерина не видела ничего опасного для России, и сведения о них регулярно печатались в русских газетах. Опубликован был и текст Декларации прав человека и гражданина, основные идеи которого совпадали с екатерининск
им «Наказом». Старший внук императрицы, будущий император Александр I, рассказывал придворным, что бабушка 23
Въезд в Россию евреев был запрещен при Елизавете Петровне.
заставила его прочитать Декларацию и сама растолковала ему ее смысл.
Однако к 1792 г. ситуация стала меняться. Императрица все более воспринимала соб
ытия во Франции как бунт против власти как таковой. В такой интерпретации революция становилась опасной для всех европейских монархов, а противодействие ей –
их общей задачей. «Дело французского короля,
–
писала императрица,
–
есть дело всех государей». Од
нако в специально составленной записке «О мерах к восстановлению во Франции королевского правительства» она предлагала не просто механический возврат к дореволюционным порядкам, но с учетом уже случившегося поворот к монархии просвещенной. В том же, что ра
но или поздно монархический переворот будет совершен, Екатерина не сомневалась и, таким образом, предвидела появление Наполеона. Особенно тяжелое впечатление на нее произвело известие о казни королевской четы. В Петербурге был объявлен трехдневный траур, а
дневник Храповицкого вновь отмечает печаль и болезнь императрицы. Вместе с тем Екатерина, немало потратившая сил на сколачивание антифранцузской коалиции, вплоть до своей смерти воздерживалась от посылки против Франции русских войск. Еще в 1791 г. она при
знавалась Храповицкому, что ломает себе голову, как втянуть Австрию и Пруссию во французские дела, дабы высвободить руки для осуществления собственных планов. Когда же в 1794 г. Суворов попросил отпустить его в армию коалиции, Екатерина отвечала, что «ежеч
асно умножаются дела дома и вскоре можете иметь тут по желанию вашему практику военную много».
Революционные события во Франции по
-
новому высветили для Екатерины и некоторые из хорошо знакомых и привычных для нее просветительских идей. Оказалось, что при о
пределенных обстоятельствах они могут быть истолкованы совсем иначе, чем она привыкла думать, и приобрести опасный характер. Екатерина осталась в убеждении, что возможно лишь равенство перед законом. Равенство же социальное –
это «чудовище, которое во что бы то ни стало хочет сделаться королем». Именно о таком равенстве пишет она и в записке Безбородко по поводу масонов, которые вместо «християнскаго православия и всякаго благостнаго правления» вводят «неустройство под видом незбыточнаго и в естестве не сущ
ествующаго мнимаго равенства».
Не сразу распознала императрица опасность и в масонстве. Поначалу, когда в основе их философии лежали идеи просветителей и масонством были увлечены очень многие из окружения Екатерины, она не придавала этому особого значения,
хотя и писала, что это «мелочное, бесполезное дело, из которого ничего не происходит». «Человеку,
–
спрашивала она,
–
делающему добро просто для добра, нужны ли на что
-
нибудь эти дурачества, эти внешности, столь же странные, как и легкомысленные?» Однако,
когда в 1770
-
е гг. в развитии масонства в России произошел перелом и оно все более стало приобретать религиозно
-
мистический характер, изменилось и отношение к нему императрицы. В масонстве она увидела попытку создания некоей альтернативной идеологии, в ко
торой уже не было места ей, самодержавной государыне. И тогда начинается борьба с масонством, главной жертвой которой стал Н.И. Новиков, подозревавшийся в попытках завлечь в масонские сети великого князя Павла Петровича.
Только с учетом отношения Екатерины
к революционной Франции и масонству может быть понята и расправа императрицы с А.Н. Радищевым. О ее реакции на «Путешествие из Петербурга в Москву» мы знаем и из ее собственных помет, и из дневника Храповицкого. Уже прочтя тридцать страниц, императрица за
метила, что «тут разсеивание заразы французской, отвращение от начальства: автор мартинист». Спустя дней десять «с жаром и чувствительностью» Екатерина произносит приговор: «бунтовщик, хуже Пугачева». В книге Радищева императрицу испугала отнюдь не критика
крепостничества, с которой она готова была согласиться, но прежде всего угроза собственной власти. Автор развенчивал миф о всеобщем благоденствии народа под ее властью, и она была убеждена, что осмелиться на подобную дерзость мог лишь бунтовщик гораздо бо
лее опасный, чем неграмотный самозванец.
Существуют неподтвержденные сведения о том, что события во Франции так подействовали на Екатерину, что она разочаровалась в идеалах Просвещения и даже якобы велела убрать из своего кабинета бюст Вольтера. Однако пря
мых свидетельств изменения мировоззрения императрицы не существует. Скорее всего, оно претерпевало ту же эволюцию, что и у многих мыслящих людей тогдашней Европы, воочию увидевших, к чему может привести попытка заменить последовательные реформы под эгидой просвещенного правителя революционным радикализмом. Екатерину же французский опыт, скорее всего, лишь убеждал в правильности избранной тактики постепенности и компромисса, с одной стороны, и непременного следования курсом реформ –
с другой.
Но у медленных,
постепенных преобразований была и одна неприятная сторона. Они были не так заметны, не так бросались в глаза, как итоги внешней политики, которые в глазах современников Екатерины выглядели поистине блистательными. И не случайно престарелый Безбородко уже после смерти своей государыни хвастливо говорил, что в ее время ни одна пушка в Европе не могла выстрелить без разрешения России.
Глава 5.
«Хоронят Россию»
В апреле 1789 г. Екатерине II исполнилось шестьдесят. По понятиям того времени, она была уже стару
хой, но почти по
-
прежнему бодрой и энергичной. На льстивые поздравления Храповицкого, пожелавшего ей прожить еще столько же, она резонно отвечала, что тогда будет «без ума и без памяти», а вот «еще лет 20» проживет наверняка. Увы, судьба распорядилась инач
е. Уже скоро, в 1790
-
е гг., Екатерина стала ощущать приближение конца. Она одного за другим теряла тех, кто был рядом с ней все эти годы. Им на смену шло новое поколение людей молодых, честолюбивых и амбициозных. Это было поколение дворян, выросших за врем
я ее либерального и в целом стабильного царствования. Многие из них верили в идеалы Просвещения и со свойственным молодости максимализмом критиковали свою императрицу за излишнюю, как им казалось, осторожность, компромиссность и нерешительность. В этом нов
ом окружении Екатерина не могла не чувствовать свой возраст и одиночество.
Неотступно преследовала ее мысль о том, что случится со страной, когда власть перейдет к Павлу. О том, насколько мать и сын разошлись к этому времени в своих взглядах на мир, свидет
ельствует эпизод, приводимый биографом Павла Н.К. Мильдером и относящийся ко французской революции: «Однажды Павел Петрович читал газеты в кабинете императрицы и выходил из себя. „Что они все там толкуют!
–
воскликнул он.
–
Я тотчас бы все прекратил пушкам
и“. Екатерина ответила сыну: „Vous etes une Bete force“ (Вы жестокая тварь.
–
(ф
p
.),
или ты не понимаешь, что пушки не могут воевать с идеями? Если ты так будешь царствовать, то не долго продлится твое царствование».
Слухи о намерении императрицы лишить сына наследства и завещать престол внуку Александру, воспитанному в ее духе, широко распространялись в петербургском обществе уже с конца 1780
-
х гг. Было известно, что Александр отказался от предложения бабки и даже грозился убежать с женой в Америку, если
его станут принуждать принять престол в обход отца. И вместе с тем возникла версия, что Екатерина все же написала соответствующее завещание и передала его своему верному Безбородко, который затем во время агонии императрицы передал этот документ Павлу, бр
осившему его в огонь. Действительно, единственный из екатерининских вельмож, Безбородко не только не был отправлен Павлом в отставку, но, наоборот, возвышен и награжден. В самом конце XVIII –
начале XIX в. по рукам ходило анонимное сочинение «Разговор в ца
рстве мертвых», в котором тень Екатерины горько упрекала тень также отошедшего в мир иной Безбородко в предательстве. Однако достоверно известно лишь, что план провозгласить Александра наследником у Екатерины действительно был и она обсуждала его с внуком.
Но привести этот план в действие она могла лишь при своей жизни, и завещание, переданное Безбородко, было бы просто бесполезно. Но и с Александром Екатерина, скорее всего, говорила об этом не как о деле решенном, но как об одной из возможностей. Она отлич
но сознавала, что подобный шаг с ее стороны мог быть расценен как прямое нарушение принципов справедливости и законности, которые она так усердно провозглашала все годы своего царствования.
Что же касается Безбородко, то он действительно был осведомлен о в
сех планах императрицы и, вероятно, сообщил наследнику престола не о наличии завещания, а, наоборот, об отсутствии какого
-
либо опасного для него документа. Не исключено также, что Безбородко, помогавший императрице в работе над законопроектами, передал Пав
лу чистовой текст проекта реорганизации Сената, который предполагал, как уже говорилось, долгую процедуру утверждения наследника престола в его правах.
Однако некий текст, написанный рукой Екатерины и похожий на завещание, до нас все же дошел. Вот он:
«Буд
е я умру в Царском Селе, то положите мене на Софиенской городовой кладбище.
Буде –
в городе святаго Петра –
в Невском монастире в соборной или погребальной церквы.
Буде –
в Пелле, то перевезите водой в Невской монастырь.
Буде –
на Москве –
в Донском монаст
ире или на ближной городовой кладбище.
Буде –
в Петергофе –
в Троицко
-
Сергеевской пустине.
Буде –
в ином месте –
на ближной кладбище.
Носить гроб кавалергардом, а не иному кому.
Положить тело мое в белой одежде, на голове венец золотой, на котором означить
имя мое.
Носить траур полгода, а не более, а что менее того, то луче.
После первых шесть недель раскрыть паки все народные увеселения.
По погребении разрешить венчание –
брак и музыку.
Вивлиофику мою со всеми манускриптами и что в моих бумаг найдется моей
рукой писано, отдаю внуку моему, любезному Александру Павловичу, также резные мои камение, и благословаю его моим умом и сердцом. Копию с сего для лучаго исполнения положется и положено в таком верном месте, что чрез долго или коротко нанесет стыд и посра
мление неисполнителям сей моей воле.
Мое намерение есть возвести Константина на Престол греческой восточной Империи.
Для благо Империи Российской и Греческой советую отдалить от дел и советов оных Империи Принцов Виртемберхских и с ними знатся как возможно
менее, равномерно отдалить от советов обоих пол Немцов».
Строки этого, как его назвали историки, «странного завещания», обращенные к Александру, свидетельствуют о том, что по крайней мере в момент написания документа иного завещания не было, ибо, если бы Екатерина собиралась оставить любимому внуку престол, вряд ли стоило специально оговаривать судьбу библиотеки и коллекции камней. Последний же абзац, как, впрочем, и весь документ, явно обращен к наследнику престола и содержит намек на родственников жены П
авла –
великой княгини Марии Федоровны, урожденной принцессы Виртембергской. Адресовано же «странное завещание» было, скорее всего, Сенату, который, по мысли Екатерины, должен был решить судьбу престола.
Распорядок жизни императрицы в последние годы почти не изменился. Вот как вспоминал об этом один из ее статс
-
секретарей А.М. Грибовский:
«Образ жизни императрицы в последние годы был одинаков: в зимнее время имела она пребывание в большом Зимнем дворце, в среднем этаже, под правым малым подъездом… Собственн
ых ее комнат было немного: взойдя на малую лестницу, входишь в комнату, где на случай скорого отправления приказаний государыни стоял за ширмами для статс
-
секретарей и других деловых особ письменный стол с прибором; комната сия стояла окнами к малому двори
ку, из нее вход был в уборную, которой окна были на Дворцовую площадь. Здесь стоял уборный столик. Отсюда были две двери: одна направо, в бриллиантовую комнату, а другая налево, в спальню, где государыня обыкновенно дела слушала. Из спальни прямо выходили во внутреннюю уборную, а налево в кабинет и в зеркальную комнату, из которой один ход в нижние покои, а другой прямо через галерею в так называемый ближний дом; в сих покоях жила иногда государыня до весны, а иногда и прежде в Таврический дворец переезжала
. „…“ В первых числах мая выезжала всегда инкогнито в Царское Село, откуда в сентябре также инкогнито в зимний дворец возвращалась. В Царском Селе пребывание имела в покоях довольно просторных и со вкусом убранных. „…“ Время и занятия императрицы распредел
ены были следующим порядком: она вставала в 8 часов утра
24
и до 9 занималась в кабинете письмом (в последнее время сочинением сенатского указа)… В это же время пила одну чашку кофе без сливок. В 9 часов переходила в спальню, где у самого почти входа из убор
ной, подле стены садилась на стуле, имея перед собою два выгибных столика, которые впадинами стояли один к ней, а другой в противоположную сторону, и перед сим последним поставлен был стул; в сие время на ней был обыкновенно белый гродетуровый шлафрок или капот, а на голове флеровой белый же чепец, несколько на левую сторону наклоненный. Несмотря на 65 лет, государыня имела еще довольную в лице свежесть, руки прекрасные, все зубы в целости, от чего говорила твердо, без шиканья, только несколько мужественно;
читала в очках и притом с увеличительным стеклом. «…» Государыня, заняв вышеописанное место, звонила в колокольчик и стоявший безотходно у дверей спальни дежурный камердинер входил и, вышед, звал, кого приказано было. В сие время собирались в уборную ежед
невно обер
-
полицмейстер и статс
-
секретари, в одиннадцатом же часу приезжал граф Безбородко; для других чинов назначены были в неделе особые дни: для вице
-
канцлера, губернатора и губернского прокурора Петербургской губернии –
суббота, для генерал
-
прокурора –
понедельник и четверг, среда –
для синодного обер
-
прокурора и генерал
-
рекетмейстера, четверг –
для главнокомандующего в С.
-
Петербурге. Но все сии чины в случае важных и не терпящих времени дел могли и в другие дни приехать и по оным докладывать. «…» Окол
о одиннадцатого часа приезжали и по докладу пред государыню были допущаемы и прочие вышеупомянутые чины, а иногда и фельдмаршал граф Суворов
-
Рымникский… Сей, вошедши в спальню, делал прежде три земных поклона перед образом Казанской Богоматери, стоявшим в углу на правой стороне дверей, перед которым неугасимая горела лампада, потом, обратясь к государыне, делал и ей один земной поклон, хотя она и старалась его до этого не допускать и говорила, поднимая его за руки: «Помилуй, Александр Васильевич, как тебе н
е стыдно это делать?» Но герой обожал ее и почитал священным долгом изъявлять ей таким образом свое благоговение. Государыня подавала ему руку, которую он целовал, как святыню, и просила его на вышеозначенном стуле возле нее садиться и через две минуты его
отпускала. «…»
Государыня занималась делами до 12 часов. После во внутренней уборной старый ее парикмахер Козлов убирал ей волосы по старинной моде с небольшими назади ушей буклями: прическа невысокая и очень простая. Потом выходила в уборную, где мы все дожидались, чтоб еще ее увидеть, и в это время общество наше прибавлялось четырьмя пожилыми девицами, которые приходили для служения государыне при туалете. Одна из них, М.С. Алексеева, подавала лед, которым государыня терла лицо, другая, А.А. Палакучи, на
калывала ей на голове флеровую наколку, а две сестры Зверевы подавали ей булавки. «…»
Платье государыня носила в простые дни шелковое, одним почти фасоном сшитое, который назывался тогда молдаванским; верхнее было по большой части лиловое или дикое, без ор
денов, и под ним белое; в праздники же парчевое с тремя орденами
-
звездами –
андреевскою, георгиевскою и владимирскою, а иногда и все ленты сих орденов на себя надевала, и малую корону; башмаки носила на каблуках не очень высоких. «…»
Вседневный обед госуда
рыни не более часа продолжался. В пище была она крайне воздержана. Никогда не завтракала и за обедом не более как от трех или четырех блюд умеренно кушала, из вин же одну рюмку рейнвейну или венгерского вина пила и никогда не ужинала…
24
В другом вари
анте мемуаров Грибовского –
в 7 часов.
После обеда все гости
тотчас уезжали. Государыня, оставшись одна, летом иногда почивала, но в зимнее время никогда, до вечернего же собрания слушала иногда иностранную почту, а иногда делала бумажные слепки с камей…
В шесть часов вечера собирались вышеупомянутые и другие извес
тные государыне и ею самою назначенные особы для препровождения вечерних часов. В эрмитажные дни, которые обыкновенно были по четвергам, был спектакль, на который приглашаемы были многие дамы и мужчины, и после спектакля домой уезжали; в прочие же дни собр
ание было в покоях государыни: она играла в рокомболь или в вист по большой части с П.А. Зубовым, Е.В. Чертковым и графом А.С. Строгановым; также и для прочих гостей столы с картами были поставлены. В десятом часу государыня уходила во внутренние покои, го
сти уезжали; в одиннадцатом часу она была уже в постели и во всех чертогах царствовала глубокая тишина».
Чувство одиночества и опасения за будущее страны, которые испытывала Екатерина, вовсе не означает, что она предвидела свою скорую кончину. Сведения о е
е планах реформ, которые она надеялась успеть реализовать, говорят об обратном. Между тем здоровье ее постепенно ухудшалось, она страдала от язв на ногах, с трудом поднималась по лестнице, и вельможи, принимавшие ее в своих домах, устраивали вместо ступене
й специальные помосты. В мемуарах одного из современников содержится эпизод, относящийся к августу 1796 г. Возвращаясь с вечера у одного из своих вельмож, Екатерина заметила звезду, «ей сопутствовавшую, в виду скатившуюся», и сказала сопровождавшему ее Н.П
. Архарову: «Вот вестница скорой смерти моей». В ответ же на его удивление добавила: «Чувствую слабость сил и приметно опускаюсь». Впрочем, в том же августе императрица сообщала Гримму: «Я весела и чувствую себя легкою, как птица».
Смерть пришла к императр
ице неожиданно, и предшествовал ей один весьма неприятный для Екатерины эпизод. В середине августа 1796 г. в Петербург под именем графов Хага и Васа прибыли семнадцатилетний шведский король Густав Адольф IV и его дядя
-
регент герцог Карл Зюдерманландский. Е
катерина давно вынашивала план выдать за Густава Адольфа свою старшую внучку Александру Павловну. Казалось, из этой затеи ничего не выйдет, ибо еще в ноябре 1795 г. в Стокгольме было объявлено о помолвке молодого короля с принцессой Мекленбург
-
Шверинской. Однако угроза обострения русско
-
шведских отношений возымела действие, что и привело сперва к отсрочке свадьбы короля, а затем и полной ее отмене. По приезде же в Петербург Густав был очарован великой княжной Александрой и сделал ей предложение. 8 сентября должна была состояться официальная помолвка, но в последний момент, когда двор уже собрался на церемонию, выяснилось, что юный король ни под каким видом не соглашается, чтобы его будущая жена оставалась православной. Многочасовые переговоры ни к чему не пр
ивели, и лишь несколько дней спустя, чтобы хоть как
-
то соблюсти видимость приличий, был подписан некий документ, который король должен был ратифицировать по достижении совершеннолетия и который он явно ратифицировать не собирался. Впоследствии выяснилось, что то время, когда, как полагали, Густав объяснялся Александре в любви, он на самом деле уговаривал ее перейти в лютеранство. Полагают также, что во время пребывания Густава в Петербурге жена великого князя Александра Павловича, великая княгиня Елизавета Алексеевна, показала королю портрет своей сестры, принцессы Фридерики Баденской, на которой он вскоре и женился.
Екатерина восприняла случившееся как оскорбление, тем более обидное, что оно исходило от семнадцатилетнего юноши, посмевшего противоречить ей, великой императрице. Она была столь подавленна, что после отъезда шведского короля из Петербурга уединилась и некоторое время не показывалась на публике.
«В воскресенье 2 ноября,
–
вспоминала фрейлина Екатерины В.Н. Головина,
–
государыня в последний раз п
оявилась пред большим обществом. Казалось, то было ея прощание с подданными. Всех поразило впечатление, которое она произвела в тот день. Обыкновенно она слушала литургию, стоя в смежной с церковью комнате, из которой выходило окно в алтарь. 2 ноября Ея Ве
личество прошла в церковь чрез залу кавалергардов, в которой, по обычаю, собран был весь двор. Она была в трауре по случаю кончины королевы португальской, и вид у нея был такой хороший, какого уже давно не замечали. Г
-
жа Виже
-
Лебрен только что кончила порт
рет великой княгини Елисаветы. Ея Величество приказала выставить его в тронной зале, долго рассматривала и говорила о нем с лицами, приглашенными к высочайшему столу». Спустя два дня, по воспоминаниям другого мемуариста, «она, по обыкновению, принимала сво
е общество в спальной комнате, разговаривала очень много о кончине сардинского короля и стращала смертью Льва Александровича Нарышкина». Нарышкин был одним из последних оставшихся в живых друзей молодости императрицы. Он был моложе ее на четыре года, и ему
было суждено ее пережить.
5 ноября императрица встала, как всегда, в шесть утра и, выпив кофе, работала в своей спальне до девяти. После этого, опять же как и всегда, она прошла в примыкавшую к спальне уборную, то есть гардеробную комнату, где обычно пров
одила минут десять. Однако прошло полчаса, а она не выходила. Камердинер государыни Захар Зотов, забеспокоившись, заглянул в уборную и обнаружил свою госпожу на полу без сознания. Екатерину отнесли в спальню и, поскольку она была весьма грузной и поднять е
е на постель оказалось делом нелегким, положили на полу. Во дворец срочно были вызваны великий князь Александр Павлович, Безбородко, генерал
-
прокурор Сената Самойлов, президент Вотчинной коллегии Н.И. Салтыков и оказавшийся в Петербурге А.Г. Орлов. Придвор
ный доктор Роджерсон пустил императрице кровь, но из вены на руке вылилось лишь несколько густых темных капель. Все попытки привести Екатерину в сознание успеха не принесли, и послали за духовником. Алексей Орлов решил, что пришла пора известить о происход
ящем Павла, и послал в Гатчину гвардейского офицера. Туда же поскакал брат фаворита Н.А. Зубов. В свою очередь, великий князь Александр послал к отцу Ф.В. Ростопчина. Каждый старался сделать все, чтобы наследник не заподозрил его в злом умысле.
Увидев прис
какавшего в Гатчину Зубова, Павел сперва испугался, что тот прибыл его арестовать, но, узнав, в чем дело, обнял и расцеловал. Около девяти вечера Павел с женой прибыли в Зимний дворец, где были встречены старшими сыновьями, уже успевшими предусмотрительно переодеться в форму гатчинских полков. «Императрица без сознания лежала на тюфяке, разостланном на полу, за ширмами. Комната была слабо освещена. Вопли женщин сливались с предсмертным хрипением государыни, и то были единственные звуки, нарушавшие глубокую тишину». (Майков Л. «Вновь найденные записки о Екатерине II»). Встав на колени, Павел и Мария Федоровна целовали Екатерине руки, прося благословения, но она по
-
прежнему не приходила в себя. После бессонной ночи, когда стало ясно, что надежды не остается, П
авел велел Безбородко и Самойлову собрать и опечатать бумаги императрицы и подготовить манифест о его восшествии на престол. Агония Екатерины продолжалась до десяти вечера 6 ноября 1796 г. «Казалось, что смерть, пресекши жизнь сей Великой Государыни и нане
ся своим ударом конец и великим делам ея, оставила тело в объятиях сладкаго сна. Приятность и величество возвратились опять в черты лица ея и представили еще царицу, которая славою своего царствования наполняла всю вселенную. Сын ея и Наследник, наклоня го
лову пред телом, вышел, заливаясь слезами, в другую комнату. Спальная комната в мгновение ока наполнилась воплем женщин, служивших Екатерине…» (Ростопчин Ф. «Последний день жизни императрицы Екатерины II и первый день царствования императора Павла I»).
В бумагах Екатерины сохранилась шутливая эпитафия, которую императрица сочинила самой себе: «Здесь лежит Екатерина Вторая, родившаяся в Штеттине 21 апреля (2 мая) 1729 года. Она прибыла в Россию в 1744 г., чтобы выдти замуж за Петра III. Четырнадцати лет от роду, она возымела тройное намерение –
понравиться своему мужу, Елизавете и народу. Она ничего не забывала, чтобы успеть в этом. В течение 18 лет скуки и уединения она поневоле прочла много книг. Вступив на Российский престол, она желала добра и старалась доставить своим подданным счастие, свободу и собственность. Она легко прощала и не питала ни к кому ненависти. Пощадливая, обходительная, от природы веселонравная, с душею республиканскою и с добрым сердцем, она имела друзей. Работа ей легко давалась, она любила искусства и быть на людях». Увы! Этим словам не суждено было появиться на ее могильном камне. И напрасно в своем «странном завещании» грозила она позором тому, кто не выполнит ее последнюю волю. Ее похоронили в соборе Святых Петра и Павла в Петропав
ловской крепости. А рядом император Павел распорядился положить того, воспоминания о ком она всю жизнь старалась изгнать из своей памяти,
–
ее несчастного мужа. По свидетельству П.А. Вяземского, «английской министр при дворе Екатерины, присутствовавший на ее похоронах, сказал: „On enterre la Russie“ (Хоронят Россию.
–
фр.).
Екатерина II искренне верила в то, что ей действительно удалось добиться благоденствия если не всех, то по крайней мере большинства ее подданных. Россия при ней стала как никогда сильн
ой и могущественной, а новые законы должны были обеспечить всеобщее процветание. Историки назвали ее царствование временем «просвещенного абсолютизма». Так же называют правление ее современников –
Фридриха II в Пруссии, Иосифа II в Австрии и некоторых друг
их. Но со временем в правильности такого определения стало возникать все больше сомнений. С одной стороны, некоторые полагают, что оно применимо не только к Екатерине, но и к некоторым из ее предшественников и преемников. Напротив, другие не уверены в том,
что политический строй России этого времени вообще можно называть абсолютизмом. Но не в названии дело. Гораздо важнее понять, чем было это время в русской истории. Между тем мнения и современников и потомков на этот счет разошлись, и разошлись подчас самы
м радикальным образом.
Наиболее известным критиком Екатерины из числа ее современников был, конечно, знаменитый историк князь Михаил Михайлович Щербатов. Человек образованный и талантливый, он, как и многие его сверстники, прошел увлечение философами
-
просв
етителями и масонством, но с идеями социального равенства, проповедовавшимися и теми и другими, примирить свой дух гордого аристократа, убежденного в полезности крепостничества, ему не удалось. За поисками идеала он обратился к далекому прошлому России, ка
к ему показалось, нашел его и невольно стал сравнивать с тем, что видел перед своими глазами. Сравнение оказалось не в пользу великой императрицы. К тому же примешалось и уязвленное самолюбие человека, полагавшего, что по уму и рождению он достоин быть одн
им из первых лиц государства, но свое место видел занятым людьми случайными, то есть попавшими на него благодаря случаю. И вот уже язвительный язык Щербатова бичует екатерининский двор за непомерную роскошь, погоня за которой ведет, по его мнению, к падени
ю нравов. «Мораль ее,
–
обвинял Екатерину Щербатов,
–
стоит на основании новых философов, то есть не утвержденная на твердом камени закона Божия, и потому как на колеблющихся свецких главностях есть основана, с ними обще колебанию подвержена. Напротив же т
ого, ее пороки суть: любострастна и совсем вверяющаяся своим любимцам, исполнена пышности во всех вещах, самолюбива до бесконечности, и не могущая себя принудить к таким делам, которые ей могут скуку наводить, принимая все на себя, не имеет попечения о исп
олнении и, наконец, толь переменчива, что редко и один месяц одинакая у ней система в рассуждении правления бывает».
Если Щербатов был по убеждениям консерватором и нравственные идеалы пытался отыскать в допетровской Руси, то среди дворянской молодежи было
немало и таких, кто, читая те же книги, что и Екатерина, сделал из них совсем иные, радикальные выводы. «Кто бы мог быть столько безчувствен, когда отечество от того страждет, чтоб смотреть с холодною кровью?
–
вопрошал в письме к приятелю детских игр Пав
ла Петровича князю А.Б. Куракину полковник и флигель
-
адъютант П.А. Бибиков.
–
Было бы сие очень смешно, но по нещастию сердце разрывается и видно во всей своей черноте нещастное положение всех, сколько ни на есть добромыслящих и имеющих еще в душе силу дей
ствующую… Признаюсь вам, как человеку, которому всегда открывал свое сердце, что потребна мне вся моя филозофия, дабы не бросить все к черту и итти домой садить капусту…» Другой, также не видевший ничего отрадного в современной ему действительности, вольно
думец, ярославский помещик И.М. Опочинин, решившись покончить с собой, в предсмертной записке писал, что «самое отвращение к нашей русской жизни есть то самое побуждение, принудившее меня решить самовольно мою судьбу».
Но была и иная точка зрения. Великий поэт Державин восславил Екатерину в своих знаменитых одах:
Слух идет о твоих поступках,
Что ты нимало не горда;
Любезна и в делах и в шутках,
Приятна в дружбе и тверда;
Что ты в напастях равнодушна,
А в славе таквеликодушна,
Что отреклась и мудрой слыть.
Еще же говорят неложно,
Что будто завсегда возможно
Тебе и правду говорить.
Стремятся слез приятных реки
Из глубины души моей.
О! Коль счастливы человеки
Там должны быть судьбой своей,
Где ангел кроткий, ангел мирной,
Сокрытый в светлости порфирной,
С не
бес ниспослан скиптр носить!
Там можно пошептать в беседах
И, казни не боясь, в обедах
За здравие царей не пить.
Неслыханное также дело,
Достойное тебя одной,
Что будто ты народу смело
О всем и въявь и под рукой,
И знать и мыслить позволяешь,
И о себе не
запрещаешь
И быль и небыль говорить;
Что будто самым крокодилам,
Твоих всех милостей зоилам,
Всегда склоняешься простить.
Там с именем Фелицы можно
В строке описку поскоблить
Или портрет неосторожно
Ее на землю уронить.
Там свадеб шутовских не парят,
В ледовых банях их не жарят,
Не щелкают в усы вельмож;
Князья наседками не клохчут,
Любимы въявь им не хохочут,
И сажей не марают рож.
Другой поэт на страницах журнала «Всякая всячина» сформулировал мысль, которую потом на многие лады повторяли многие: «Пет
р россам дал тела, Екатерина –
души».
Прошло совсем немного времени после смерти Екатерины, и в павловскую пору, когда жизнь и судьба человека вновь стали зависеть от смены настроения государя, недовольство по поводу тех или иных поступков или, наоборот, б
ездействия его матушки стало забываться и довольно быстро возник миф о екатерининском времени как о «золотом веке». Править «по закону и по сердцу бабки нашей» поклялся, взойдя в 1801 г. на престол, ее любимец Александр I. Что это означало практически, он представлял себе, видимо, не слишком ясно и уже вскоре столкнулся с теми же препятствиями, на которые натыкалась и его предшественница. Но при нем еще больше стало тех, кто был разочарован медлительностью и умеренностью реформ и кто с юношеским максимализм
ом готов был перечеркнуть все наследие предшествующих десятилетий.
Таков был и юный Пушкин с его «Тартюфом в юбке и короне». «Царствование Екатерины II,
–
полагал он,
–
имело новое и сильное влияние на политическое и нравственное состояние России. Возведен
ная на престол заговором нескольких мятежников, она обогатила их за счет народа и унизила беспокойное наше дворянство. Если царствовать –
значит знать слабость души человеческой и ею пользоваться, то в сем отношении Екатерина заслуживает удивления потомств
а. Ее великолепие ослепляло, приветливость привлекала, щедроты привязывали. Самое сластолюбие сей хитрой женщины утверждало ее владычество. Производя слабый ропот в народе, привыкшем уважать пороки своих властителей, оно возбуждало гнусное соревнование в в
ысших состояниях, ибо не нужно было ни ума, ни заслуг, ни талантов для достижения второго места в государстве… Униженная Швеция и уничтоженная Польша –
вот великие права Екатерины на благодарность русского народа. Но со временем история оценит влияние ее ц
арствования на нравы, откроет жестокую деятельность ее деспотизма под личиной кротости и терпимости, народ, угнетенный наместниками, казну, расхищенную любовниками, покажет важные ошибки ее в политической экономии, ничтожность в законодательстве, отвратите
льное фиглярство в сношениях с философами ее столетия –
и тогда голос обольщенного Вольтера не избавит ее славной памяти от проклятия России».
Эти строки были написаны Пушкиным в 1822 г., а несколько ранее другой замечательный русский мыслитель –
Н.М. Кара
мзин, обращаясь к императору Александру, писал совсем иное: «Екатерина II была истинною преемницею величия Петрова и второю образовательницею новой России. Главное дело сей незабвенной монархини состоит в том, что ею смягчилось самодержавие, не утратив сил
ы своей. Она ласкала так называемых философов XVIII века и пленялась характером древних республиканцев, но хотела повелевать как земной Бог –
и повелевала. Петр, насильствуя обычаи народные, имел нужду в средствах жестоких –
Екатерина могла обойтись без он
ых, к удовольствию своего нежного сердца: ибо не требовала от россиян ничего противного их совести и гражданским навыкам, стараясь единственно возвеличить данное ей Небом Отечество или славу свою –
победами, законодательством, просвещением».
Спустя годы и Пушкин, всерьез занявшийся изучением истории XVIII столетия и ужаснувшийся «бунту беесмысленному и беспощадному», по
-
видимому, переменил свое мнение, и на страницах его «Капитанской дочки» перед читателем предстает уже совсем иная Екатерина –
мудрая и спра
ведливая императрица. Друг же Пушкина П.Я. Чаадаев, самый мрачный критик исторического прошлого России, полагал, что «излишне говорить о царствовании Екатерины II, носившем столь национальный характер, что, может быть, еще никогда ни один народ не отождест
влялся до такой степени со своим правительством, как русский народ в эти годы побед и благоденствия». Удивительно, но в подобной оценке сходились люди самых разных убеждений. Так, декабрист А.А. Бестужев считал, что «заслуги Екатерины для просвещения отече
ства неисчислимы», а славянофил А.С. Хомяков, сравнивая екатерининскую и александровскую эпохи, делал вывод о том, что «при Екатерине Россия существовала только для России», в то время как «при Александре она делается какою
-
то служебною силою для Европы». «Как странна наша участь,
–
размышлял П.А. Вяземский.
–
Русский силился сделать из нас немцев; немка хотела переделать нас в русских». И он же с ностальгией вспоминал столь ненавистную Щербатову роскошь екатерининской поры:
Екатерины век, ее роскошный дво
р.
Созвездие имен сопутников Фелицы,
Народной повести блестящие страницы,
Сановники, вожди, хор избранных певцов,
Глашатаи побед Державин и Петров -
Все облекалось в жизнь, в движенье и в глаголы.
Хотя документы екатерининского царствования в первой полов
ине XIX в. были еще в основном недоступны историкам и в печати появлялись лишь эпизодически, уже тогда начали выходить в свет и первые биографии императрицы. В России они носили характер панегириков, в Западной Европе –
политических памфлетов. В 1858 г. в Лондоне А.И. Герцен впервые издал в свет «Записки» Екатерины, а вскоре систематическая публикация ее огромного рукописного наследия началась и в России. Хронику ее царствования до 1775 г. успел написать С.М. Соловьев, несколько лекций и специальный очерк п
освятил ей В.О. Ключевский, начали выходить десятки статей, очерков и солидных монографий о самой Екатерине и ее времени, об отдельных эпизодах истории ее эпохи, реформах, внешней политике, законодательной, научной и литературной деятельности. Она стала де
йствующим лицом исторических романов и повестей. Ее деяниями восторгались, ее осуждали за лицемерие и неспособность решить крестьянский вопрос, называли «дворянской царицей» и благодетельницей России, высмеивали ее любовников и восхищались сподвижниками, с
порили о действенности и значении ею осуществленного, делили ее царствование на периоды и этапы, наклеивали ярлыки и придумывали определения. Среди тех, кто посвятил Екатерине и ее времени свои научные занятия, были А.Г. Брикнер и В.А. Бильбасов (крупнейши
е дореволюционные биографы императрицы), В.С. Иконников и А.С. Лаппо
-
Данилевский (дали общие оценки итогов ее царствования), В.А. Григорьев и А.А. Кизеветтер (авторы монографических исследований о крупнейших реформах Екатерины), Н.Д. Чечулин и О.Е. Корнило
вич (исследователи ее письменного наследия), В.Н. Латкин и А.В. Фроловский (историки Уложенной комиссии), В.И. Семевский (знаток истории крестьянства екатерининского времени) и многие другие.
Процесс интенсивного изучения истории России при Екатерине был п
рерван революцией 1917 г. Советские историки пришли к заключению, что вся политика «просвещенного абсолютизма» была политикой либеральной фразы, своего рода маской, которую носило в это время самодержавие. Социальная же сущность политики оставалась сугубо продворянской и соответственно реакционной. Причем политика «просвещенного абсолютизма» была характерна лишь для первых лет (до восстания Е.И. Пугачева) царствования Екатерины II. История жизни императрицы, как и вообще политическая история эпохи, уже не з
анимали историков. Они интересовались крестьянством и его классовой борьбой, историей Пугачевщины, рассматриваемой в свете концепции крестьянских войн, городскими восстаниями, развитием торговли, мануфактур, русского города, землевладения, политикой в отно
шении дворянства и церкви (работы П.Г. Рындзюнского, В.В. Мавродина. М.П. Павловой
-
Сильванской, С.М. Троицкого, М.Т. Белявского, А.И. Комиссаренко и др.). Имя Екатерины почти исчезло со страниц школьных и вузовских учебников…
Между тем огромный интерес к Е
катерине и ее времени проявили западные историки. Лишь за последние двадцать лет в Англии, США, Германии и Франции вышло несколько десятков монографий на эту тему. Английская исследовательница Исабель де Мадарьяга в 1981 г. выпустила книгу «Россия в век Ек
атерины Великой», насчитывающую около 700 страниц и библиографию из более 600 названий. В 1989 г. свою биографию Екатерины издал американец Джон Александер, и на страницах научных журналов развернулась по ней оживленная полемика. В последние годы новые раб
оты о Екатерине стали появляться и у нас в стране.
Так чем же все
-
таки была для России вторая половина XVIII в. и каково место Екатерины в русской истории? Прежде всего это было время внутриполитической стабильности, завершившей период частой смены правите
льств, а с ними и политического курса, вереницы бесконтрольных временщиков и отсутствия у власти четкой программы. Одновременно это было время активного законотворчества и серьезных реформ, имевших долговременное значение. Причем из всех российских реформа
торов именно Екатерина была, возможно, самым успешным, ведь ей без каких
-
либо серьезных социальных, политических и экономических потрясений удалось почти полностью реализовать задуманную программу преобразований. Правда, многого она не успела, а от многого
ей пришлось отказаться по различным объективным и субъективным причинам. Историки, еще недавно обвинявшие Екатерину в реакционности из
-
за того, что она не боролась с крепостным правом, последнее время все чаще говорят о том, что к отмене крепостничества р
усское общество было не готово и попытка такого рода могла привести к самым негативным последствиям. «Она любила реформы, но постепенные, преобразования, но не крутые,
–
уже давно заметил П.А. Вяземский.
–
Она была ум светлый и смелый, но положительный». И
наче говоря, реформы Екатерины носили созидательный, а не разрушительный характер. Какие бы последствия ни имели те или иные конкретные мероприятия Екатерины в области экономики, ни одно из них не было разорительным для населения. Во все продолжение ее цар
ствования Российское государство становилось богаче, а жизнь подданных –
зажиточнее.
Особое значение для России имели, конечно, успехи внешней политики Екатерины. Россия значительно расширила свои границы, ее население выросло на несколько сотен тысяч чело
век, а ее положение и авторитет в мире были как никогда высоки. Русские люди по праву гордились подвигами Румянцева и Потемкина, Суворова и Ушакова. Правда, со временем стало ясно, что далеко не все обстоит так благополучно, как кажется. Чем большей была в
нешнеполитическая экспансия России, тем, естественно, яростнее становилось сопротивление европейских держав, тем более обострялись противоречия с ними. Разделы Польши на долгие десятилетия породили одну из острейших национальных проблем Российской империи и на долгие годы поссорили два великих народа. Но было бы неверным обвинять в этом Екатерину. Она была человеком своего времени, когда показателем могущества государства считалось не благосостояние населения, а победы на полях сражений и размеры территорий
. И уж конечно она никак не могла предвидеть всех последствий своей политики.
Эпоха Екатерины была эпохой духовного расцвета, формирования национального самосознания, складывания в обществе понятий чести, личного достоинства, законности. Не случайно истори
ки говорят о двух непоротых поколениях русских дворян, выросших за время правления Екатерины. Из них вышли герои 1812 года и декабристы, великие писатели и художники, составляющие гордость отечественной культуры. Ибо эпоха Екатерины была временем развития свободной мысли, поощрения литературы и искусств. И немалая заслуга в этом самой императрицы, чьи собственные духовные запросы и интересы были необыкновенно широки и которая собственным примером побуждала подданных к занятиям журналистикой и историей, сочи
нительством, и архитектурой, театром и живописью. Духовные силы, накопленные русскими людьми в послепетровское время, именно при Екатерине как бы прорвались наружу, выплеснулись в литературные и художественные шедевры, мучительные размышления о судьбе отеч
ества и месте России в мире.
Конечно, и при Екатерине, как и во всякое время, было немало тягот, страданий, несправедливостей. И реальная жизнь людей была очень далека от того лубочного всеобщего благоденствия, о котором мечтала императрица. И все же этот период русской истории с гораздо большим основанием, нежели многие другие, может именоваться периодом расцвета России.
Вторая половина XVIII века не случайно названа екатерининской эпохой, личность императрицы наложила на нее особый отпечаток. Волею судеб на российском престоле оказался в это время человек яркий, незаурядный, оставивший заметный след в отечественной истории. Это был несомненно один из наиболее талантливых государственных деятелей России, верно сумевший понять и оценить объективные тенденции
развития общества и небезуспешно пытавшийся их регулировать и направлять. Деяния Екатерины имели долговременное значение и во многом определили последующую историю страны.
А.Г. Тартаковский
Павел I
Вхождение в тему
Павловское царствование, как ника
кое другое в истории российского самодержавия, долгое время было окутано плотной завесой молчания, изъято из гласного исторического освещения, став преимущественно предметом устного потаенного предания. Формула забвения содержалась уже в знаменитой деклара
ции Манифеста 12 марта 1801 г., возвестившего воцарение Александра I, о его намерении «управлять „…“ по законам и сердцу в бозе почивающей августейшей бабки нашей». Стало быть, непосредственно следовавший за тем период царствования ее сына –
отца нового им
ператора как бы вычеркивался из сознания современника, упразднялся как историческая реальность.
В немалой мере этому способствовали, конечно, и весьма щекотливые обстоятельства внезапной кончины до того вполне здорового Павла I. «Главным образом, по этой п
ричине,
–
подчеркивал историк павловского времени М.В. Клочков,
–
в России в течение нескольких десятилетий не было специальных работ, посвященных царствованию Павла во всей его совокупности». На протяжении XIX в. оно фактически было признано государственн
ой тайной. Все столетие действовали строжайшие цензурные запреты в отношении не только трагедии 11 марта 1801 г., но и павловской эпохи в целом, особенно если дело касалось широкой читательской аудитории. Запреты эти, несколько ослабленные в 1901 г. (в час
тности, в связи с выходом фундаментального труда о Павле официозного историка Н.К. Шильдера), были отменены, да и то не полностью, лишь после 1905 г. По точному определению поэта, критика и историка литературы В.Ф. Ходасевича, глубоко интересовавшегося пав
ловской эпохой, «правительство наше целое столетие ревниво оберегало память императора Александра Павловича в ущерб памяти его отца».
Как бы то ни было, в результате такого положения вещей невольно складывалось впечатление о павловском царствовании как о н
екоем историческом провале, когда, по словам другого крупного историка Е.С. Шумигорского, «государственная жизнь России словно бы остановилась на четыре года»,
–
что было особенно заметно на фоне интенсивного изучения, начиная с 1860
–
1870
-
х гг., екатеринин
ского и александровского царствований, о которых к началу XX в. сложилась уже обширная историческая литература.
Снятие цензурных запретов не привело, однако, к торжеству исторической истины. Аномалия в развитии «павловской» историографии, когда после длите
льного молчания на книжный рынок вдруг хлынул целый поток самых разнородных публикаций: от злых иностранных памфлетов до сокровенных архивных документов, обернулась тем, что историческая наука начавшегося столетия оказалась попросту не подготовленной к изу
чению павловской эпохи и к освоению всего многообразия новой исторической информации. Тем более что на поверхность всплыло множество мемуарно
-
эпистолярных свидетельств, вышедших из тех кругов русского общества рубежа XVIII
–
XIX вв. (столичного дворянства, в
оенно
-
придворной знати, самих участников заговора), которые были острее всего задеты павловским режимом и заинтересованы в его всяческой компрометации. Естественно, что эти свидетельства были сосредоточены на самых темных сторонах правления Павла и что они
вбирали в себя смутные слухи, невероятные подробности, иногда чисто легендарного и анекдотического свойства. Как верно было замечено тем же Е.С. Шумигорским, «анекдот в этом случае оттеснил историю», а «история таким образом превратилась в памфлет».
В сам
ом деле, именно такого рода обличительные свидетельства, не прошедшие горнила исторической критики, взятые, так сказать, на веру, в значительной степени определили тональность освещения Павла даже в трудах крупных, авторитетных ученых того времени, принадл
ежавших к различным идейно
-
общественным течениям: от монархического до народнического. Но в оценках павловского царствования они оказывались, как правило, удивительно единодушными. Под их пером оно выступало как эпоха «произвола и насилия», «бреда и хаоса»
, «вакханалии деспотизма», «слепой прихоти» и самовластных капризов, а сам Павел, неспособный к сколь
-
нибудь разумным и систематичным действиям, представал «пугающим образом тирана и безумца». Под тем же углом зрения изображался Павел и в трудах известных иностранных историков XIX в., переиздававшихся тогда в переводах в России. Словом, Е.С. Шумигорский имел в 1907 г. все основания сказать: «Даже теперь, спустя сто лет, читая некоторые исследования об императоре Павле, мы как бы переживаем впечатления и слу
шаем отзывы самых пристрастных его современников».
Заполонив собой историческую мысль, пристрастно
-
обличительный взгляд на Павла проник и в историческую беллетристику начала XX в. да и более позднего времени. Нашумевшая в свое время пьеса Д.С. Мережковског
о «Павел I» в этом отношении особенно характерна. Основной ее пафос –
осуждение самодержавия на примере сгущенных до предела мрачных свойств Павла –
личности и правителя, гибнущего в результате им самим развязанной фантасмагории деспотизма. Отсюда ведет св
ое начало целая традиция уничижительного изображения Павла в искусстве. Подчеркивая абсурдность известных странностей, парадоксов, несуразностей импульсивного характера Павла в последние годы его жизни, авторы некоторых произведений искажали до неузнаваемо
сти его реальный исторический облик и приходили к весьма рискованным обобщениям. Яркий пример тому –
замечательный по своим литературным достоинствам рассказ Ю.Н. Тынянова «Поручик Киже». В нем получила свое художественное воплощение довольно спорная, боле
е публицистическая, нежели научная, идея о безумии Павла как заостренной форме «самодержавного деспотизма», выдвинутая едва ли не впервые еще А.И. Герценом в середине прошлого века, когда о Павле и его эпохе мало что знали даже специалисты. Ведь не кто ино
й, как сам Герцен находил тогда же царствование Павла I «совершенно неизвестным у нас».
В начале XX в. наметилась тенденция и к исторически объективному его освещению, к проверке достоверности сомнительных и ложных показаний современников, к учету ценных и
сследований и документальных публикаций, проникавших все же со второй половины XIX в. на страницы редких изданий. Здесь в первую очередь должны быть названы известные книги упомянутого уже не раз Е.С. Шумигорского о Павле I, императрице Марии Федоровне и Е
.И. Нелидовой. Менее известно, однако, что на той же точке зрения в отношении Павла стоял и В.Ф. Ходасевич, задумавший в 1913 г. о нем книгу. Сохранившиеся ее наброски и планы отмечены стремлением отрешиться от прежних стереотипов и глубже проникнуть в дух
овный склад его личности. Заметной вехой на том же пути стала капитальная монография М.В. Клочкова «Очерки правительственной деятельности времени Павла I» ( 1916 г.), развеявшая многие мифы о нем и его политике старой историографии.
Однако эти плодотворные
усилия после революции 1917 г. были, по понятным причинам, искусственно прерваны и в течение всего советского периода над павловским царствованием снова нависла полоса забвения, если не считать его обстоятельного освещения в университетском курсе С.Б. Оку
ня ( 1948 г.). Другим важным исключением явилась вышедшая в 1982 г. книга Н. Эйдельмана «Грань веков», по сути дела реабилитировавшая павловскую тему в общественно
-
исторической мысли. В книге, с опорой на свежие источники, был выдвинут ряд новых, важных дл
я понимания эпохи идей, а сам Павел представлен во всей сложности и противоречивости своей натуры.
Справедливости ради надо сказать, что традиция исторически объективного подхода к личности и деяниям Павла уходит своими корнями еще в глубины XIX в. В истор
иографическом плане она связана прежде всего с именем знаменитого военного и государственного деятеля, творца военной реформы 1874 г. Д. А Милютина, выпустившего в 1857 г. второе издание «Истории войны 1799 года между Россией и Францией». Понятно, что фигу
ра Павла I была затронута здесь лишь на фоне военно
-
исторической тематики книги, но впервые в научной литературе она была показана здесь достаточно непредвзято, и в характеристике Павла
-
великого князя, и его правительственной деятельности, и в оценке его л
ичности. В дальнейшем, к сожалению, «павловские» страницы книги Милютина были прочно забыты, и интерес к ним возродился лишь в XX в.
В более широком, литературно
-
историческом плане важно отметить, что судьба Павла обратила на себя внимание А.С. Пушкина, со
второй половины 1820
-
х гг. неизменно вызывала к себе его сочувствие и входила в сферу его творческих интересов. Именно Пушкину принадлежит знаменитая формула о Павле как «романтическом нашем императоре». В Дневнике и «Застольных разговорах» поэта мы наход
им десятки колоритных записей о Павле, Пушкин разрабатывал план драматического сочинения «Павел I», собирался включить описание его царствования в задуманный им труд о политической истории России XVIII в.
–
от Петра Великого «вплоть до Павла Первого».
Силь
но занимала личность и нравственно
-
психологический облик Павла и Л.Н. Толстого, воспринимавшего его в том же ключе, что и Пушкин. В 1853 г. он писал: «Мне кажется, что действительный характер, особенно политический, Павла I был благородный, рыцарский харак
тер». «Я нашел своего исторического героя,
–
сообщал Толстой П.И. Бартеневу в 1867 г.
–
И ежели бы Бог дал жизни, досуга и сил, я бы попробовал написать его историю». Спустя 40 лет, когда после снятия цензурных стеснений оживился интерес русской образованн
ой публики к павловской эпохе, Толстой, погрузившись в чтение ставшей доступной тогда исторической литературы, снова возвращается к этому историко
-
художественному замыслу, оставшемуся, однако, неосуществленным.
Но еще задолго до того мыслящие, наиболее про
ницательные современники «романтического императора» без всяких предрассудков судили о бурной, полной надежд и треволнений, острейших коллизий и предельного напряжения павловской эпохе, отдавая себе отчет в том, что по историческому масштабу и значению она
никак не соответствует своей кратковременности. «Кратковременное царствование Павла I,
–
писал декабрист В.И. Штейнгель,
–
вообще ожидает наблюдательного, беспристрастного историка, и тогда узнает свет, что оно было необходимо для блага и будущего величия
России». А.П. Ермолов, сам пострадавший в молодости от павловских репрессий, два года проведший в костромской ссылке, тем не менее с течением лет, по словам собеседника
-
мемуариста, «не позволял себе никакой горечи в выражениях… Говорил, что у покойного им
ператора были великие черты и исторический его характер еще не определен у нас».
Когда вечером 6 ноября 1796 г., через два часа после того, как Екатерина II испустила последний вздох, генерал
-
прокурор А.Н. Самойлов огласил в церкви Зимнего дворца манифест
о ее кончине и восшествии на прародительский престол императора Павла Петровича, это был по тем временам уже достаточно немолодой человек –
совсем недавно ему исполнилось 42 года. Царствовал же он, напомним, всего 4 года и 4 с лишним месяца.
Итак: 42 и 4 –
как несоизмеримы эти величины! За всю 300
-
летнюю историю Дома Романовых это был весьма редкий случай вступления монарха на престол в столь позднем возрасте. Екатерина II, например, стала его обладателем в 33 года, сыновья Павла I Александр и Николай воца
рились соответственно в 24 года и в 29 лет. Средний же возраст на момент воцарения у предшественников и потомков Павла I на романовском троне составлял около 30 лет. В старшем, нежели Павел I, возрасте российский престол был занимаем только дважды: Анной И
вановной ( 1730 г.) –
в 47 лет и Екатериной I ( 1725 г.) –
в 43 года. Но обе они оказались на престоле достаточно неожиданно и случайно, в разгар бурной придворной борьбы, не имели преимущественных династических прав, и главное, никто и никогда не готовил их к императорскому сану, к совершению столь высокого государственного поприща.
Случай же с Павлом, который был общественно признан наследником российского престола еще при своем рождении и официально провозглашен им в 1762 г., являлся в этом отношении сов
ершенно беспрецедентным. Он и сам отдавал себе отчет в необычности своего положения. «Мысль, что власть,
–
как отмечал В.О. Ключевский,
–
досталась ему слишком поздно», не могла не будоражить его сознания. «Императору было 42 года, когда он взял в руки бра
зды правления,
–
вспоминал Д.П. Рунич.
–
Может быть, он предугадывал, что большая часть жизни его уже пройдена». Вполне определенно свидетельствовал о том же церемониймейстер при дворе Павла I Ф.Г. Головкин: «Первую часть своей жизни он провел в сожалении о том, что он так долго не мог царствовать, а вторую часть отравило опасение, что ему не удастся царствовать достаточно долго, чтобы наверстать потерянное время».
К исходу дня 5 ноября 1796 г., на подъезде к Петербургу, куда Павел был спешно вызван из Гатч
ины к умирающей от апоплексического удара Екатерине II, у сопровождавшего его Ф.В. Ростопчина невольно вырвался восторженный возглас: «Какой момент для вас, ваше высочество!» Растроганный Павел ответил со смешанным чувством печали, досады и надежды: «Подож
дите, мой друг, подождите. Я прожил 42 года. Бог меня поддерживал. Быть может, Он даст мне силу и разум исполнить даруемое Им мне предназначение».
Бремя если не 42
-
летнего, то уж, во всяком случае, почти 25
-
летнего (после достижения в 1772 г. совершеннолет
ия) ожидания Павлом престола, усугубленное к тому же крайне тяжкими условиями формирования его личности, не могло не оставить самого глубокого отпечатка на его четырехлетнем царствовании. Между тем о нем можно прочесть в любом школьном учебнике, тогда как о предшествующем 42
-
летнем периоде жизни Павла плохо осведомлены даже специалисты. Поэтому, чтобы понять феномен императора Павла I, следует несколько углубиться в этот период, уделив ему преимущественное внимание в нашем очерке.
«Призрак короны»
20 сен
тября 1754 г. у великокняжеской четы наследника престола Петра Федоровича и Екатерины Алексеевны родился первенец, нареченный его двоюродной бабкой, императрицей Елизаветой, Павлом. Она сразу же взяла в свои руки заботу о новорожденном, желая дать ребенку подобающее его будущему воспитание: младенец был отторгнут от матери и отдан на попечение мамушек и нянюшек, озабоченных, однако, лишь тем, чтобы в духе старозаветных русских традиций беречь и холить царственное дитя. Под надзором невежественной женской дв
орни мальчик пребывал до 1760 года, когда к нему был приставлен Елизаветой обер
-
гофмейстер его высочества Никита Иванович Панин –
видный дипломат, генерал
-
поручик, действительный камергер, руководивший с тех пор воспитанием Павла.
Его появление на свет пос
ле девятилетнего бездетного брака родителей вызвало в светском Петербурге смутные, но упорные слухи о том, что отец ребенка –
не Петр Федорович, а подвизавшийся при дворе красавец офицер, граф Сергей Салтыков (впоследствии сама Екатерина II в знаменитых св
оих «секретных» записках выскажет более чем прозрачные намеки на отцовство Салтыкова). Слухи эти казались тем более правдоподобными, что его роман с великой княгиней разворачивался почти открыто при дворе, в том числе на глазах Петра Федоровича, у которого
были свои причины подозревать жену в неверности. Вполне вероятно, что сама Елизавета также имела достаточно оснований поверить в них: имея свои виды на рождение у великокняжеской четы сына, она, как могла, поощряла, если вообще не инспирировала связь Екат
ерины с Салтыковым.
Официально, однако, Павел был признан сыном Петра Федоровича, и в плане политических отношений эпохи это представлялось куда более важным, чем вопрос о том, кто действительно был его отцом. Ибо рождение Павла явилось отнюдь не ординарны
м событием, подобным появлению на свет очередного царского отпрыска,
–
с ним связывались далеко идущие династические планы.
После смерти Петра I практика престолонаследия в России оказалась изрядно запутанной и противоречивой. Единственно законодательную с
илу имел, казалось бы, изданный в 1722 г. Устав о наследии престола, согласно которому отменялся прежний порядок его передачи по прямой мужской нисходящей линии и вводился новый, позволяющий «правительствующему государю» назначать наследника по собственном
у усмотрению. Однако в правосознании царской фамилии, аристократических, дворянских кругов, да и более широких слоев населения были еще очень живучи представления о старинном порядке наследования престола по мужскому первородству. Не только время «дворцовы
х переворотов», но и вся история самодержавия в России XVIII в. после Петра I, начиная от известного «Тестамента» Екатерины I, пронизана тенденцией к сочетанию, переплетению старых и новых принципов престолонаследия, приспособлению его традиционно
-
архаичес
ких норм к петровским установлениям. С внезапной смертью Петра II в 1730 г. оборвалась мужская линия Романовых. Приглашение «верховниками» курляндской герцогини Анны Ивановны привело к утверждению на престоле потомков старшего брата Петра I Ивана Алексееви
ча, с которым он в 80
-
х гг. XVII в. совместно царствовал, но лишь номинально. Прямые же потомки Петра I оказались в результате этого оттесненными от трона. С тех пор между этими двумя ветвями династии Романовых велась напряженная, полная порою глубокого др
аматизма борьба за обладание российской короной. В октябре 1740 г., незадолго до смерти, Анна Ивановна, стремясь закрепить ее за потомками Ивана Алексеевича, назначила наследником его правнука по материнской линии и своего внучатого племянника, двухмесячно
го младенца Иоанна Антоновича, сына принцессы Мекленбургской и герцога Брауншвейгского. Но это вызвало в России –
и в привилегированных сословиях, и в простом народе –
недовольство и глухой ропот. Ведь мало кто помнил умершего почти за полвека до того боле
зненного, подслеповатого, неспособного к государственным делам царя Ивана, заслоненного могучей и величественной фигурой своего брата Петра, и было непонятно, почему при замещении престола предпочтение отдано не популярной в дворянской и гвардейской среде его дочери –
царевне Елизавете, а какому
-
то чужеземному младенцу, тем более что регентом при нем был объявлен ненавистный всем Э. Бирон, а после его свержения, три недели спустя, правительницей империи стала вовсе никому не известная в России мать младенца
Анна Леопольдовна. Любопытно, что когда Б. Миних повел гвардейцев арестовать Бирона, они поначалу были уверены, что участвуют в перевороте в пользу Елизаветы.
Поэтому низложение Иоанна Антоновича 25 ноября 1741 г. было воспринято как долгожданный, справед
ливый, отвечающий национальным чаяниям акт; провозгласив себя императрицей, Елизавета тем самым восстанавливала права на российском престоле потомков Петра I, и примечательно, что главным доводом в пользу законности совершенного ею переворота она выдвигала
«близость по крови», то есть свои дочерние права на «наследный родительский наш всероссийский престол».
В предисловии к впервые изданным в Лондоне в 1858 г. «Запискам императрицы Екатерины II» А.И. Герцен заметил, что в череде царственных лиц, сменявших д
руг друга на российском троне,
–
от Екатерины I до Елизаветы Петровны, «именно она представляет законное начало». Однако законность прав Елизаветы была далеко не бесспорной. Свергнув царствующего монарха Иоанна Антоновича, который был назначен Анной Иванов
ной своим преемником в соответствии с петровским Уставом 1722 г., Елизавета нарушила действующее законодательство, притом что сама она еще в 1730 г., как и все российские подданные, присягнула в верности тому наследнику, который со временем будет определен
Анной Ивановной. В этом отношении появление Елизаветы на престоле не было легитимным, несмотря на ее близость «по крови» к Петру I, но именно на этом основании военно
-
дворянскому общественному мнению, особенно столичному, оно представлялось вполне оправда
нным.
При таких предпосылках Елизавета не могла не ощущать шаткости своего положения на троне, и с момента воцарения вопрос о том, что делать с Иоанном Антоновичем и его семьей, был для нее едва ли не самым тяжелым. Первоначально она предполагала выслать и
х в Брауншвейг с соблюдением при этом «должного почтения, респекта и учтивости». Брауншвейгское семейство было отправлено по назначению, но на некоторое время задержано в Риге и Динамюкде, где за ним был установлен усиленный надзор. Затем Елизавета начинае
т, видимо, осознавать, какую опасность, даже чисто символически, может представить для нее находящийся на свободе за границей Иоанн Антонович, имеющий к тому же влиятельных родственников
-
покровителей при прусском дворе и в немецких влиятельных княжествах. Побуждаемая сочувственными к Иоанну Антоновичу толками в простонародье и реальными заговорами в пользу его возвращения на престол (а за этим стояли все патриархально настроенные противники петровских реформ), она круто меняет свое решение, и в 1744 г. его семья ссылается в Холмогоры, что в 70 верстах от Белого моря. Здесь в доме местного архиерея брауншвейгское семейство в строжайшей тайне, полной изоляции от окружающего мира, проводит несколько мучительных десятилетий. Рождение у Анны Леопольдовны в заточе
нии сыновей –
принцев Петра и Алексея, которые, по логике завещания Анны Ивановны, имели больше династических прав, чем Елизавета, внушает ей сильное беспокойство, и делается все, чтобы весть о появлении еще двух потенциальных претендентов на престол не вы
шла за стены архиерейского дома в Холмогорах.
Иоанна же Антоновича постигла не менее страшная участь. В 1744 г. он навсегда отлучается от родителей и содержится в совершенной неизвестности отдельно от них. Теперь и само его имя предается забвению (в официа
льных документах его велено упоминать не императором Иоанном, а принцем Григорием). 12 лет спустя, проведав о замыслах по его освобождению, зреющих не без интриг враждебного к России прусского короля Фридриха II, Елизавета распорядилась перевести поверженн
ого императора из Холмогор в Шлиссельбург и содержать там скрытно, безгласно, с особыми мерами предосторожности, дабы «о вывозе арестанта» никто не мог узнать в России и за границей.
Для укрепления своих династических позиций Елизавета спешно пытается при
влечь на свою сторону сына старшей сестры Анны Петровны от брака с герцогом Голштинским, 14
-
летнего Карла
-
Петра
-
Ульриха, который как внук Петра I обладал преимущественными с ней правами на престол. Уже в феврале 1742 г. он был доставлен из столицы Голштини
и г. Киля в Петербург, в ноябре крещен в православие под именем великого князя Петра Федоровича и торжественно провозглашен наследником Елизаветы. В 1745 г. она женит его на принцессе из знатного, но обедневшего немецкого княжества Софии
-
Августе
-
Фредерике Ангальт
-
Цербстской, получившей в православии имя Екатерины Алексеевны.
В Петре Федоровиче Елизавета надеялась поначалу найти продолжателя на троне петровского рода. Но очень скоро ей пришлось разочароваться –
привезенный из Киля герцог оказался на редкость
отсталым физически и умственно, удивлявшим окружающих ограниченностью и ничтожеством своих помыслов, грубым и вздорным характером, пристрастием даже во вполне зрелом возрасте к детским забавам и нелепым выходкам, а зачастую и самыми низменными наклонностя
ми. Не подготовленный к семейному существованию, он жил в разладе с Екатериной, всячески ее третируя и предаваясь пьянству развлекался, как мог, на стороне. Единственно, что его все
-
таки занимало, так это плац
-
парадная сторона военного дела с ее жестокой м
уштрой и мелочной формалистикой, культивируемыми его кумиром Фридрихом II. Уже в более поздние годы Семилетней войны и напряженных отношений с прусским двором он не скрывал к нему своих симпатий и, вопреки военно
-
государственным интересам России, готов был
чуть ли не открыто стать на его сторону. К российским же делам Петр Федорович оставался глубоко чужд, будучи поглощен заботами о своей «доброй» Голштинии и испытывая к ней неподдельно ностальгические чувства.
Поэтому как только у Екатерины после нескольки
х лет, казалось бы, тщетных ожиданий родился сын, Елизавета именно на него возлагает свои династические надежды. В провозглашении его –
правнука Петра I –
своим преемником она видит не только прочную преграду от притязаний разного рода «сочувственников» Ио
анна Антоновича («образ дитяти императора Ивана III заслонялся колыбелью новорожденного великого князя» –
как точно высказался на сей счет историк В.А. Бильбасов). Елизавета связывает с ним и более широкую перспективу упрочения на российском троне петровск
ой ветви Дома Романовых. Уже само имя, которое она дала новорожденному, было исполнено знаменательного смысла, как напоминание о глубокой преемственной связи между правнуком и прадедом –
ведь имена апостолов Петра и Павла неотделимы друг от друга в правосл
авной традиции и даже их память отмечается Церковью в один и тот же день. Выражением этого, в частности, явилось и основание самим Петром в Петербурге собора Петра и Павла.
Таким образом, говоря словами В. Ходасевича, династические планы Елизаветы «создали
над головой ребенка какой
-
то призрак короны „…“. В глазах многих людей Павел, еще не умея того понимать, был уже почти императором». И этот «призрак короны» оказался для него источником бесконечных страданий «…». С этой минуты ему предстояло разделить неи
збежно трагическую судьбу всех маленьких претендентов». Но чашу своего рокового предназначения Павел испьет, как увидим, потом, когда достигнет зрелых лет. Но уже в первые годы после рождения связанные с ним династические намерения Елизаветы не остались та
йной при дворе и нашли своих приверженцев в вельможной аристократии и столичном дворянстве, вполне оценивших их государственное значение. Когда, например, Н.И. Панин стал представлять шестилетнему Павлу иностранных дипломатов и возить его на придворные спе
ктакли и обеды, то объясняли это слухами о том, что Елизавета готовит Павла к занятию престола.
Мысль о лишении прав на него Петра Федоровича и назначении своим наследником Павла долгие годы выкашивалась Елизаветой, на этот счет строились разные проекты: т
о выслать из России Петра Федоровича с супругой, к которой Елизавета не питала доверия, подозревая ее в склонности к политическим интригам, то все же привлечь Екатерину к управлению государством при малолетнем Павле
-
императоре. Так или иначе, но необходимо
было официально объявить об изменении порядка престолонаследия, на что, кстати, Елизавета имела юридические основания, поскольку в петровском Уставе 1722 г. предусматривалась для царствующего монарха возможность назначить нового наследника, если прежний о
казывался почему
-
либо непригодным к исполнению императорских обязанностей.
Время, однако, шло. Елизавета часто болела, старела, все более отходила от дел, имея, по словам Екатерины, «решимость весьма медлительную», и перед смертью, последовавшей 25 декабря
1761 г., так и не успела оформить своей воли относительно отстранения Петра Федоровича от престола и передачи прав на него Павлу. Но перед кончиной она все же завещала племяннику заботиться о малолетнем великом князе.
Став императором, Петр III не только не внял этим просьбам, но почти открыто отвергал сына и даже отказался признать его своим наследником. Имя Павла как законного наследника Петра III не было включено в манифест о его восшествии на престол. Более того, отрицая свое отцовство, он намеревался объявить Екатерину виновной в прелюбодеянии и сына ее Павла –
незаконным, заключив их обоих пожизненно в крепость. Женившись на своей возлюбленной фрейлине Елизавете Воронцовой, Петр III собирался возвести ее на престол. Носились даже слухи о совсем уже су
масбродном намерении Петра III объявить своим наследником не кого иного, как заточенного в Шлиссельбургском каземате Иоанна Антоновича. Это означало бы полный крах всех надежд Елизаветы и ее окружения на восстановление династических прав потомков Петра I. К лету 1762 г. напряжение при дворе достигло своего предела.
Но 28 июня совершился дворцовый переворот с отстранением Петра III –
предполагалось, что его, так же как «принцессу Анну и ее детей», заключат в крепость. Но 6 июля в Ропше, куда он был переведен
под охраной, при весьма сомнительных обстоятельствах, в присутствии А.Г. Орлова и Ф.С. Барятинского последовала его неожиданная смерть, и тут же стоустая молва объявила этих ближайших сподвижников Екатерины виновниками в его умерщвлении, а во всенародно о
глашенном манифесте причиной смерти Петра Федоровича был назван приступ «геморроидальных колик».
Только это и пресекло столь угрожавшие правам Павла поползновения Петра III. Однако и при Екатерине II его права по
-
прежнему оставались весьма ущемленными.
Ещ
е в бытность великой княгиней Екатерина с ее неукротимым честолюбием и врожденным инстинктом властвовать, с ее государственным умом и редким для иностранки пониманием русских национальных интересов была охвачена, по образному выражению А.И. Герцена, «тоско
й по Зимнему дворцу». Даже в первые годы замужества, по собственному признанию Екатерины, для нее уже «далеко не безразличной была „…“ русская корона». Вместе с тем Екатерина не могла не отдавать себе отчета в том, что сама она как принцесса ангальт
-
цербст
ская ни кровнородственно, ни юридически легитимных прав на эту корону не имеет (ее притязания в данном отношении были куда менее основательны, нежели Анны Ивановны или Елизаветы). Поэтому при дворе ревнивой, завистливой, недружелюбной к ней Елизаветы она д
о поры до времени вынуждена была скрывать свои вожделения, уповая лишь на династическое будущее столь нелюбимого и чуждого ей мужа или малолетнего, но отторгнутого у нее сына. Однако по мере того, как к концу 1750
-
х гг. все более прояснялась непригодность Петра Федоровича к государственному поприщу, у Екатерины и близких к ней при дворе сановников зреют планы привлечения ее к государственным делам. Так, в 1758 г. канцлер А.П. Бестужев
-
Рюмин, со своей стороны, предлагал Екатерине, втайне от Елизаветы в случа
е ее смерти, устранить Петра Федоровича и возвести на престол Павла с назначением ее при нем регентшей. В 1761 г. Екатерине стало известно о переговорах между фаворитом императрицы И.И. Шуваловым и Н.И. Паниным о способах отстранения от власти Петра Федоро
вича, когда не станет Елизаветы, и передаче престола Павлу, причем по одному из вариантов предусматривалось оставить при нем Екатерину в качестве правительницы. Сама Екатерина говорила датскому посланнику, барону Остену, что «предпочитает быть матерью импе
ратора», чем супругою, и что тогда «она имела бы более власти и более участия в управлении страной». И хотя при подготовке дворцового заговора 1762 г. Екатерина выступала против Петра III, по видимости, от имени Павла, как бы защищая его попранные отцом пр
ава, что было для нее лишь формой лавирования, приспособления к сложной политической ситуации, но в глубине души она никогда и не думала разделять власть с кем бы то ни было, даже с собственным сыном, собираясь править единодержавно.
Дворцовый заговор 1762
г. был организован, как известно, двумя влиятельными группировками. Одну из них, опиравшуюся на военную силу гвардии, возглавляли братья Орловы –
наиболее последовательные и радикальные приверженцы притязаний Екатерины. Во главе другой группировки, отража
вшей мнения противостоящей Петру III придворно
-
вельможной аристократии и столичного дворянства, стоял воспитатель Павла Н.И. Панин. Сблизившись с Екатериной, признавая ее неоспоримые преимущества перед мужем, ведя с ней доверительные разговоры о воспитании
Павла и т. д., Н.И. Панин не разделял, однако, ее самодержавные устремления. Полагая, что представляет подлинные интересы Павла в перипетиях придворной борьбы, Н.И. Панин считал, что именно он, Павел, как прямой потомок Петра I, является единственно закон
ным претендентом на российский престол, Екатерине же отводил при этом роль регентши. Той же точки зрения придерживались и другие сподвижники Н.И. Панина, в том числе и активная участница заговора княгиня Е.Р. Дашкова.
Но дело было не только персонально в П
авле и в его правах. С его восшествием на престол Н.И. Панин рассчитывал многое переменить в государственном устройстве России.
Один из образованнейших и политически опытных людей своего круга, человек твердых и независимых убеждений, воспитанный, как и др
угие представители русской знати той эпохи, на идеалах европейского Просвещения, Н.И. Панин 12 лет провел русским посланником в Стокгольме и проникся принципами шведской конституционной системы, урезавшей парламентскими учреждениями абсолютную власть корол
я и давшей известные политические права сословиям, прежде всего дворянской аристократии. Зачатки конституционности по шведскому образцу он и собирался внедрить в России –
с тем, чтобы со временем преобразовать самодержавие в «законную», основанную на предс
тавительных институтах монархию. К движению по этому пути призван был подтолкнуть и представленный Н.И. Паниным уже после воцарения Екатерины II проект «Императорского совета», ограничивавший с олигархических позиций некоторые прерогативы ее власти, но ею же в конце 1762 г. отвергнутый.
В итоге дворцового переворота 1762 г. был отвергнут и «павловский» проект Н.И. Панина в целом –
в борьбе двух указанных выше группировок верх одержала «партия» Орловых, благодаря решительной поддержке которых Екатерина и был
а провозглашена императрицей. Н.И. Панину пришлось тогда смириться; поговаривали, однако, что Екатерина будто бы дала заверение в том, что после совершеннолетия Павла возьмет его в соправители.
Но куда как важнее, что в манифесте о восшествии на престол (т
. е. еще при жизни Петра Федоровича) Екатерина объявила Павла «природным наследником престола Российского». И не в том дело, было ли это своего рода компромиссом, уступкой давлению Н.И. Панина и его сторонников или Екатерина и без того понимала, что уже по
одной логике противоборства с мужем не могла поступить иначе, особенно в тех условиях, когда значительная часть русского общества хотела видеть в Павле естественного в будущем обладателя трона.
Парадокс, однако, заключался в том, что эта акция, как будто бы узаконивавшая наконец династические интересы Павла, сама по себе была нелигитимна, ибо возведение Екатерины в императорский сан являлось не чем иным, как узурпацией его коренных прав на престол. И для Павла эта коллизия ничего хорошего в дальнейшем не с
улила.
Воспитание
После переворота Н.И. Панин оставался при Екатерине II одним из главных советников, в 1767 г. был возведен в графское достоинство, в 1763 г. поставлен во главе Коллегии иностранных дел, до 1781 г. направлял дипломатическую деятельность
двора. Пользуясь расположением императрицы и будучи ее единомышленником во многих государственных делах, Н.И. Панин тем не менее в том, что касалось Павла, придерживался своих собственных взглядов.
Стремясь прежде всего дать великому князю достойное его с
ана и соответствующее европейским стандартам образование, Н.И. Панин привлек лучших учителей, обучавших его достаточно разнообразному по тем временам набору дисциплин –
арифметике, геометрии, физике, географии, истории, словесности, воинскому искусству, го
сударствоведению, иностранным языкам, рисованию, танцам и др. В круг чтения Павла входили книги французских энциклопедистов –
Вольтера, Монтескье, Дидро, Гельвеция, Деламбера, и вообще его начитанность в зарубежной и русской литературе, античной классике б
ыла весьма обширна. Религиозное воспитание великого князя было возложено на ученого иеромонаха, впоследствии знаменитого проповедника митрополита Платона.
Среди привлеченных Н.И. Паниным учителей, пожалуй, наиболее яркой и привлекательной фигурой был препо
даватель математики С.А. Порошин –
молодой офицер и литератор, человек обширной учености и высоких душевных достоинств, поклонник просветительской философии и передовых педагогических воззрений эпохи. Порошин души не чаял в своем воспитаннике, не разлучалс
я с ним целыми днями и стремился привить ему гуманные, нравственные принципы и расширить умственный кругозор, не ограничиваясь только математическими науками.
С сентября 1764
-
го, весь 1765
-
й и отчасти в 1766 г. Порошин вел дневник, где со множеством колори
тных подробностей изо дня в день фиксировал все, что происходило с великим князем,
–
его быт, поступки, времяпрепровождение, учебные занятия, свои беседы с ним, его характерные словечки и т. д. В дневнике вместе с тем содержались ценнейшие сведения о «дома
шней» жизни окружения Екатерины II, записи разговоров виднейших сановников на животрепещущие политические и «дворцовые» темы, которые они, не стесняясь, вели за столом юного великого князя. Записывал он в дневнике и их занимательные рассказы о мало кому то
гда еще известных перипетиях истории прежних царствований –
от Петра I до Екатерины II. Словом, дневник Порошина –
уникальный для своего времени по содержанию и литературным достоинствам мемуарный памятник, «как в зеркале» отобразивший, по характеристике П
.И. Бартенева, «историческую картину нашего двора и петербургского общества» 60
-
х гг. XVIII в. да и более раннего времени. Но благодаря своим достоверным и непосредственным записям он дает и драгоценную возможность постичь внутренний мир и личность Павла в
детские годы.
Со страниц дневника Павел предстает живым, не по летам развитым, вдумчивым, находчивым, метким на слово, по
-
своему обаятельным ребенком, подверженным, правда, быстрой смене настроения, повышенной впечатлительности, но отходчивым, добрым и до
верчивым. Конечно, ему не было чуждо ощущение своей исключительности, обусловленное всем строем жизни и воспитания великого князя, из чего проистекали черты капризности, нетерпеливости, своенравия и т. д. Но при этом никаких отклонений от нормы, никакой пс
ихической неполноценности (на чем так настаивали позднейшие хулители Павла I, искавшие уже в его детстве признаки безумия) не наблюдалось. Глубоко прав был в этом отношении Е.С. Шумигорский, предостерегавший в начале XX в. биографов Павла от такого пристра
стного использования дневника Порошина: «В словах и действиях 10
-
летнего мальчика нельзя искать объяснения всей жизни императора и ставить ему в строку каждое лыко в известном направлении».
Это здоровое, нормальное, естественное начало детской натуры Павла
хорошо почувствовал Л.Н. Толстой, обратившись в первые годы XX в. в своих занятиях павловской эпохой к чтению дневника Порошина. Из поденных записей Д.П. Маковицкого мы узнаем, как «Л.Н. восхищался Порошиным: „Какие подробности! Художественно описано!“ Л.
Н. говорил, что ему, готовящемуся писать о том времени, чтение доставляет большое удовольствие и полезно». 16 февраля 1906 г. Маковицкий записывает свежие впечатления Толстого от знакомства с дневником: «Очень умный, образованный был „…“. Просто милый „…“ веселый мальчик „…“ чрезвычайно любознательный „…“. 20 февраля: „Какой живой передо мной этот мальчик Павел“. 4 марта: „Чудо какой милый мальчик“. 6 марта: „Л.Н. „…“ за обедом рассказывал с восторгом и умилением о Павле Петровиче“.
Тень Петра III
Считая
права Павла на престол непререкаемыми не просто в некоем отдаленном будущем, когда, скажем, не станет Екатерины II, а именно теперь, при ее жизни, Н.И. Панин не исключал возможности его соучастия наравне с ней в управлении государством. В соответствии с э
тим он и готовил своего воспитанника к высокому поприщу.
После воцарения Екатерины II Н.И. Панин исподволь, постепенно, по мере того как Павел рос и мужал, все более последовательно внушал ему представление о его династических правах. Мысль о том, что вели
кому князю предстоит рано или поздно занять российский трон, была темой постоянных разговоров с ним и С.А. Порошина. Так, в октябре 1764 г. он записывал в дневнике: «Его императорское высочество приуготовляется к наследию престола величайшей в свете импери
и российской». 29 октября и 2 ноября того же года Порошин убеждает своего воспитанника: «Для чего ему не быть в чине великих государей, что способы все к тому имеет», ведь он «рожден в том же народе», что и прадед его Петр Великий, и «того же народа Божиим
и судьбами будет в свое время обладателем». Чем глубже, однако, укоренялась в сознании Павла мысль о его «природном» праве на престол, тем он яснее должен был понимать, что мать его, Екатерина II, этих прав никогда не имела и оказалась у власти лишь благод
аря особому стечению обстоятельств, а отсюда с неизбежностью вставал вопрос о судьбе его отца –
законного обладателя престола, его же, Екатериной, с него низложенного.
Эти детские и юношеские прозрения тяжко отзывались на еще не окрепшей душе Павла, находя
опору и в холодной отчужденности матери, еще сызмальства отторгнутой от воспитания сына. Нетрудно представить себе, с каким ужасом подрастающий Павел вспоминал мятежный, волнующийся, полный войск Петербург в день 28 июня 1762 г., когда его, полуодетого, с
онного, испуганного, под охраной гвардии второпях перевезли из Летнего дворца в Зимний, а затем Н.И. Панин доставил его в Казанский собор присягать воцарившейся вдруг матери (ходил даже слух, что его жизни угрожала в тот день опасность). Не менее мучительн
ыми были воспоминания и о том, как несколько дней спустя объявили о загадочной смерти от какой
-
то непонятной болезни уже отстраненного от трона отца. Болезненно отразилось на ранимой психике Павла последовавшее убийство в Шлиссельбургской крепости Иоанна А
нтоновича, спровоцированное неудавшейся попыткой его освобождения В. Мировичем, и публичная казнь последнего в Петербурге. Тем самым, кстати, была практически устранена почва для притязаний на престол потомков царя Ивана Алексеевича. Екатерина II была в эт
ом настолько заинтересована, что хотя и не находилась в то время в столице, в России и за рубежом пошли толки о ее тайной причастности к этому убийству и намерении точно так же поступить и с сыном –
куда более серьезным династическим соперником, нежели зат
оченный в крепость царевич. О том, что в самом деле произошло 6 июля 1762 г. в Ропше с Петром III и как вела себя в те дни во всей этой военно
-
придворной неразберихе Екатерина, Павлу, разумеется, не говорили, как, впрочем, о том не говорили открыто и офици
ально при дворе в течение многих последующих десятилетий. О роли в происшедшем матери, о действительных причинах смерти отца, подробности о кратковременном царствовании Петра III –
обо всем этом Павел узнает (а кое о чем будет лишь догадываться) значительн
о позже, когда взойдет на престол. Но тогда, еще в юности, в бытность наследником, темные слухи и отдельные крупицы реальных сведений, возможно, все же до него доходили. Маловероятно, чтобы Павел верил в официальные рассказы о причинах смерти отца, он подо
зревал за ними нечто иное –
загадочное и зловещее. Как верно заметил один из биографов Павла, «ропшинская драма сделалась мрачным фоном его жизни». Во всяком случае, сам катастрофический в его биографии характер событий 1762 г. не мог не будоражить воображ
ение подрастающего великого князя и служить предметом самых тяжких его размышлений и долгие годы спустя. На этой почве у Павла сами собой пробуждались симпатии и интерес к отцу, которого в детстве он, в сущности, толком не знал, но облик которого был овеян
ореолом непонятого современниками, но желавшего России добра императора, и ему хотелось ныне во всем ему подражать. Именно такой мифический образ Петра III культивировал в сознании Павла Н.И. Панин, вселяя в него обиду за отца, скорбь по нему, ставшему же
ртвой «дурных импрессий» властолюбивой матери. Естественно, что в этом комплексе мучительных переживаний Павла доминирующую роль играло чувство острого недоброжелательства к Екатерине, похитившей у него законный, принадлежащий ему по праву рождения престол
,
–
чувство, переросшее с годами в почти открытую вражду, в неприятие всего склада ее личности, ее бытового поведения, государственных установок и проводимой ею политики.
Уже в нашем столетии историки упрекали Н.И. Панина, ответственного за воспитание насл
едника, в том, что он не раскрыл перед ним отрицательных свойств Петра III и вместе с тем оказался слишком пристрастен к Екатерине II, чтобы объяснить Павлу историческое значение ее воцарения. При этом недоумевали, как мог допустить это тот самый Н.И. Пани
н, который лучше других знал цену Петру III и являлся одним из вдохновителей заговора 1762 г. Между тем Н.И. Панин, сея разлад между матерью и сыном, меньше всего сводил с кем
-
либо личные счеты, а действовал как политик, движимый неумолимой логикой придвор
ной борьбы и сложных взаимоотношений с императрицей, логикой своих династических расчетов относительно Павла и, главное, глубокой убежденностью в законности его прав на престол.
При всем том вряд ли было бы правильно преувеличивать неприязнь Екатерины II к
сыну, полагая, что свое отношение к Петру III она перенесла на Павла. Ее родственные привязанности и антипатии вообще трудно укладываются в какую
-
либо норму. Так, при пылкой любви к Григорию Орлову она была достаточно равнодушна к своему побочному от него
сыну Алексею Бобринскому, а тяжелые отношения с Павлом не помешали ей быть любвеобильной, обожающей его детей бабушкой. К Павлу она действительно не проявляла нежных материнских чувств –
рассудок превалировал в ней над эмоциями, а расчетливый эгоизм –
над
порывами души. Тем не менее она старалась (особенно в детские годы Павла) быть заботливой, вполне сознавала свои родительские обязанности и права, и если видела в сыне нечто себе чуждое, то лишь в той мере, в какой он выступал как потенциальный претендент
на престол, как олицетворение определенных политических тенденций. Ибо как только выявилось противостояние Павла и Екатерины, он невольно стал знаменем всех фрондирующих, оппозиционных к ее складывающемуся режиму общественных сил, всех не приемлющих вакха
налию фаворитизма, произвол временщиков, развращенные нравы Двора, цинизм, государственное расточительство и т. д. В первую очередь тут следует назвать группировавшихся вокруг Н.И. Панина представителей просвещенной части дворянства и старинной аристократи
и, составлявших как бы «партию» наследника (в нее входили, например, его брат граф П.И. Панин, крупный военачальник, известный своими успехами в войне с Турцией и в подавлении Пугачевского восстания, крайне критически настроенный к императрице –
она сама н
азывала его своим «персональным оскорбителем», их внучатый племянник, любимец Павла с детских лет, действительный камергер и обер
-
прокурор Сената А.Б. Куракин, другой близкий родственник Паниных, генерал и дипломат князь Н.В. Репнин, секретарь, друг и един
омышленник Н.И. Панина знаменитый сатирик и драматург Д.И. Фонвизин).
Екатерина II знала, конечно, о том, в сколь неприязненном к ней духе воспитывается под эгидой Н.И. Панина ее сын, и хотела бы это пресечь, как она пресекала любые намеки на временный или
нелигитимный характер своей власти. Но в первые годы царствования, когда ее положение на престоле не было еще достаточно прочным, Екатерина II на такой резкий шаг не решалась. При этом она не могла не считаться с еще очень сильным в те годы влиянием «пани
нской» группировки, тем более что имя Павла –
соперника матери во власти –
было, как увидим далее, популярным в общественном мнении и низовых слоях населения. В то же время Екатерина II была озабочена и сохранением известного баланса противоборствующих инт
ересов при дворе, учитывая особую агрессивность «орловского» клана по отношению к Павлу, что было сопряжено даже с опасениями за его жизнь. Впоследствии в разговоре со своим секретарем А.В. Храповицким об условиях воспитания Павла она прямо признала, что «
по политическим причинам не брала его от Панина: все думала, что ежели не у Панина, так он пропал!». По этому поводу В. Ходасевич очень верно заметил, что задача Н.И. Панина, наставника Павла, заключалась, помимо всего прочего, еще и в том, чтобы с ним «не
случилось чего
-
нибудь вроде „геморроидальной колики“, от которой погиб Петр III »: «Охранять жизнь Великого князя –
вот в чем совершенно справедливо полагал он свою первейшую обязанность».
Как бы то ни было, противостояние между Екатериной и Павлом по пов
оду его притязаний на престол, нарастая и углубляясь с каждым годом, красной нитью проходит через все их взаимоотношения, вплоть до смерти императрицы. Первый кризис наступил в 1772
–
1773 гг.
Совершеннолетие
Уже давно сторонники Павла лелеяли надежду, чт
о по его совершеннолетии Екатерина II то ли уступит ему престол и провозгласит императором, то ли привлечет каким
-
нибудь иным образом к управлению империей. Надежды эти питались, очевидно, еще слухами 1762 г. о будто бы данном ею тогда заверении по достиже
нии Павлом этого сакраментального возраста взять его к себе в соправители. Разговоры об этом велись с конца 1760
-
х гг. среди иностранных дипломатов в Петербурге и доходили до европейских столиц. Рассчитывал на такую перспективу и Н.И. Панин. П.А. Вяземский
, много знавший о закулисной жизни двора 1770
–
1780
-
х годов в связи со своими разысканиями в области политической биографии Д.И. Фонвизина, рассказывал П.И. Бартеневу, «что графом Н.И. Паниным составлена была и подана Екатерине особая о том записка», видимо
призывавшая Екатерину II привлечь Павла к управлению государством, если вообще не уступить ему престол. В 1830 г. Д.Н. Блудов, разбиравший по поручению Николая I после 1825 г. секретные государственные архивы, обнаружил в кабинете Павла I собственноручные
рукописи Панина с обоснованием незаконности наследования по женской линии и его незыблемых прав на престол –
предназначались они явно для великого князя в связи с его совершеннолетием. Но Екатерина II, как уже отмечалось, не собиралась поступиться и малой
толикой власти, и день 20 сентября 1772 г., когда Павлу исполнилось 18 лет, прошел вполне буднично, не был отмечен какими
-
либо знаками внимания, не состоялось подобающих такого рода датам назначений, наград и т. д. Императрица уговорила Н.И. Панина отложи
ть празднества на год, чтобы к тому времени женить Павла, совместив, таким образом, два торжества (с женитьбой сына Екатерина связывала тайные свои надежды отвлечь его от династических поползновений). Одновременно она тесно сближается с Павлом, сама начина
ет вводить его в курс государственных дел, стремясь, с одной стороны, завоевать его доверие, чему способствовала и временная опала Г.Г. Орлова, посланного на переговоры с турками в Фокшаны, а с другой –
изолировать сына от Н.И. Панина, оттеснить от него пр
ежних друзей, недовольных ее политикой. В обход Н.И. Панина, дабы ослабить его влияние, она спешно ищет для сына невесту и возвращает в Петербург Орлова, жалуя ему княжеский титул. 29 сентября 1773 г. Павел сочетается браком с принцессой Гессен
-
Дармштадтск
ой Вильгельминой, нареченной в православии великой княгиней Натальей Алексеевной. Торжества были действительно объявлены, но лишь по случаю свадьбы сына, совершеннолетие же наследника –
живой укор матери, узурпировавшей его права на престол –
оказалось ото
двинутым на задний план, затемненным свадебной шумихой, и в результате политический акт был подменен семейным. Екатерина II явно переиграла Н.И. Панина, что не замедлило сказаться на его положении при дворе.
Незадолго до того Д.И. Фонвизин, словно предвидя
такой поворот событий, с тревогой сообщал сестре: «Теперь скажу тебе о наших чудесах. Мы очень в плачевном состоянии. Все интриги и все струны настроены, чтобы графа отдалить от великого князя… Князь Орлов с Чернышевым злодействуют ужасно графу Н.И., кото
рый мне открыл свое намерение, то есть буде его отлучат от великого князя, то он в ту же минуту пойдет в отставку… последняя драка будет в сентябре, то есть брак его высочества, где мы судьбу свою узнаем».
В окружении Павла находились люди, всячески раздув
авшие в великом князе чувства досады и неудовлетворенности. На этой основе сложилось даже нечто подобное заговору в пользу Павла.
Выходец из Голштинии, когда
-
то близкий к Петру III, дипломат на русской службе, авантюрист по натуре, Каспар Сальдерн за спино
й Н.И. Панина, с которым, кстати, он тесно сотрудничал по Коллегии иностранных дел, с конца 1772 г. затеял при дворе сложную и опасную интригу. Стараясь возбудить в Екатерине II страх перед возможной в будущем независимостью Павла, он вместе с тем, пользуя
сь политической неопытностью великого князя, склонил его к подписанию документа, уполномочивающего Сальдерна добиваться перед Екатериной II по случаю совершеннолетия своих прав на участие в государственном управлении. Сальдерн почему
-
то решил, что без особ
ого труда вынудит к тому императрицу, надеясь незримо воздействовать на власть. В эти переговоры с великим князем был посвящен его близкий друг, камер
-
юнкер и морской офицер граф Андрей Разумовский. Когда Павел, раздираемый сомнениями, поведал об этом Н.И.
Панину, тот пришел в ужас и решительно воспротивился проискам Сальдерна, ибо как видавший виды сановник слишком хорошо знал, чем могут кончиться такие не подкрепленные реальной силой демарши. Однако с Екатериной II Н.И. Панин не обмолвился об этом ни слов
ом.
Эпизод с Сальдерном не прошел мимо внимания А.С. Пушкина –
еще одно свидетельство его пристального интереса к биографии Павла. В материалах поэта к «Истории Пугачева» сохранились выписки из исторических сочинений о той эпохе, донесшие отголоски некотор
ых реальных событий: «Сальдерн пишет проект переворота в пользу великого князя –
Панин его прочел, разорвал, бросил в огонь и продолжал пользоваться услугами Сальдерна».
О «внушениях» Сальдерна, заподозрив в них интриганскую подоплеку, рассказал матери в м
инуту откровения сам Павел. Екатерина II была взбешена и сгоряча даже потребовала доставить к ней Сальдерна в кандалах, затем последовала его полная отставка и изгнание из России. Но гнев императрицы не обошел и Н.И. Панина. Екатерина II была возмущена тем
, что наставник великого князя не донес ей о враждебных происках голштинца.
Воспользовавшись совершеннолетием и женитьбой сына, а стало быть, и окончанием его воспитания, Екатерина II в сентябре 1773 г.
–
спустя одиннадцать лет после воцарения –
освободила
наконец Н.И. Панина от должности обер
-
гофмейстера Павла. «Дом мой очищен»,
–
с удовлетворением заявила она по сему случаю, что не помешало ей сопроводить эту явную немилость, по существу начавшуюся опалу Н.И. Панина, весьма благодарственным рескриптом и ф
антастически щедрыми пожалованиями и наградами.
Пугачевщина
Борьба «партии» при дворе вокруг династических прав Павла была в крайней степени осложнена потрясшей всю империю крестьянской войной. Буквально через несколько дней после бракосочетания великог
о князя в Петербург пришла весть о вспыхнувшем на Яике казацком мятеже под предводительством Е.И. Пугачева, который, объявив себя царем –
«народным заступником» Петром III, сплачивает под этим лозунгом огромные массы своих сторонников.
Пугачев был не единс
твенным самозванцем, принявшим имя Петра III. Выступления под этим именем с антиправительственными и антифеодальными требованиями радикально настроенных мятежников из угнетенных «низов» составили одну из самых мощных волн самозванческого движения в России.
В настоящее время известно около сорока самозванцев второй половины XVIII в., выдававших себя за Петра III, причем только за время последворцового переворота 1762 г. и до начала пугачевщины отмечено по меньшей мере семь таких лже
-
Петров III. Однако их дей
ствия не получили сколько
-
нибудь широкой известности, сведения о них, тогда строго засекреченные, сосредоточивались главным образом в карательных учреждениях империи и вряд ли доходили до столичной общественности. Тем меньше оснований думать, что об этих о
тносительно частных и локальных проявлениях самозванчества мог что
-
либо знать юный и отстраненный от государственных дел Павел.
В силу громадного территориального размаха крестьянской войны 1773
–
1774 гг. только пугачевская версия самозванческой легенды о П
етре III, к тому же социально и психологически более тщательно разработанная, обрела подлинно всероссийский характер и была воспринята придворно
-
правительственными верхами как угроза государственным устоям. Напомним, что призывы Пугачева были пронизаны не только антикрепостническим и антидворянским пафосом, но и резко выраженной антиекатерининской ориентацией, и уже самой апелляцией к имени Петра III до корней обнажали сомнительность прав на престол царствующей императрицы.
В контексте династических притяза
ний наследника, почти открыто поддержанных в те же годы «панинской партией», это было чревато для Екатерины II самыми дурными предзнаменованиями. Появление на всероссийской арене предводителя все более разраставшегося крестьянско
-
казацкого бунта в обличье словно бы воскресшего из небытия Петра III не могло не оживить при дворе, среди всех так или иначе замешанных в его низложении, малоприятные воспоминания.
Но особенно сложную гамму впечатлений появление самозванца, выступавшего от имени Петра III, должно б
ыло вызвать у Павла. Смешно было бы, конечно, думать, что у него могла явиться хоть какая
-
то тень подозрения насчет своего родства с Пугачевым –
самозванческая природа всех действий последнего была Павлу совершенно ясна. И вообще, всесокрушающая стихия кре
стьянского бунта вселяла в великого князя такой же страх и ненависть, как и в Екатерину II, придворную аристократию и русское дворянство в целом. Н.А. Саблуков в своих воспоминаниях свидетельствовал, что образ Пугачева на коне с обнаженной саблей в руке вс
ю жизнь преследовал Павла. Но в то же время в тайниках души, в глубине подсознания Павлу не могла быть безразлична громогласно прозвучавшая в манифестах и именных указах Пугачева сама идея о Петре III –
легитимном монархе, что, естественно, будоражило мысл
ь о собственных правах на престол.
Тем более что едва ли не основным аргументом в пользу правдоподобия выдвинутой Пугачевым легенды, едва ли не главным способом его самоутверждения в качестве Петра III явились постоянные ссылки самозванца на Павла как живо
го, реально существующего цесаревича, который исполнен преданности к своему несправедливо поверженному отцу и в любую минуту готов прийти ему на помощь. «Павловские реалии» присутствовали не только в агитационных актах ставки Пугачева, но и в его бытовом, в значительной мере театрализованном, рассчитанном на броский внешний эффект поведении среди повстанцев. Известно, например, что Пугачев плакал, разглядывая добытый ему где
-
то портрет Павла, и по
-
отечески сокрушался, что оставил его «маленькова», а «ныне в
ырос какой большой, уж без двух лет двадцати», при этом часто приговаривал: «Жаль мне Павла Петровича, как бы окаянные злодеи его не извели». На своих пиршествах Пугачев поднимал тосты за Павла и великую княгиню Наталью Алексеевну, им же по его приказу был
а принесена присяга на повстанческой территории. В своем лагере Пугачев распускал слухи, что с Павлом все время ведется какая
-
то переписка, что «к нам скоро будет и молодой государь» и так далее. Пугачев даже заявлял, что сам он царствовать не желает, а по
днял народ против властей лишь потому, что хочет восстановить на царствование государя цесаревича. Для Павла это было своего рода кульминацией в развитии антиправительственных лозунгов повстанцев, и, какой бы дерзостью она ему ни показалась, провозглашенны
й в данном случае пугачевский призыв, при всей парадоксальности и даже абсурдности ситуации, совпадал с его собственными потаенными намерениями. Но тем самым Павел был поставлен и в предельно напряженные отношения с Екатериной (далее мы еще коснемся расход
ившихся в простонародье во второй половине XVIII в. смутных слухов о возведении Павла на престол). Как верно заметил по этому поводу Е.С. Шумигорский, «…самая форма бунта, появление самозванцев „…“ должны были повести к частым и весьма щекотливым объяснени
ям между матерью и сыном или к столь же частым и не менее щекотливым умолчаниям».
Недаром и в народном сознании, и в общественном мнении бытовали в свое время толки об особом интересе, даже некоторой симпатии Павла к закамуфлированной в образ Петра III фиг
уре самозванца Пугачева. Отразились они, в частности, и в позднейших мемуарах Л.Л. Беннигсена, причастного к дворцовому заговору 1801 г. против Павла. Из записанных им, легендарных в значительной мере, рассказов современников следовало, что, когда Павел жи
л в Гатчине и опасался какого
-
либо «неожиданного предприятия» со стороны Екатерины II (дело было уже во второй половине 1780
-
х гг.), он заранее определил маршрут отхода своих войск, который «вел в земли уральских казаков, откуда появился известный бунтовщи
к Пугачев», уверивший всех, «что он был Петр III». При этом, как свидетельствует Беннигсен, Павел «очень рассчитывал на добрый прием и преданность этих казаков». По
-
другому, уже совершенно апокрифическому варианту беннигсеновских воспоминаний, собираясь в случае угрозы со стороны Екатерины II бежать на Урал, Павел будто бы «намеревался выдать себя за Петра III, a себя объявить умершим»,
–
так причудливо отображалась в общественном сознании логика «нижнего» самозванства в его переплетении с верхушечными прит
язаниями на престол. Но существуют вполне достоверные сведения о том, что, став императором, Павел посылал сенатора П.С. Рунича, участвовавшего под началом П.И. Панина в подавлении восстания Пугачева, а затем и в следствии над бунтовщиками на Урал, где ост
авалось еще немало живых «пугачевцев», с тем, чтобы объявить им царское благоволение.
Щекотливость ситуации, в которой оказался Павел, усугублялась также и тем, что в ходе Пугачевского восстания впервые после исчезновения Петра III был публично возбужден в
опрос о его судьбе в результате дворцового переворота 1762 г. Ведь в доходивших до Петербурга известиях из повстанческого лагеря, вопреки официальным манифестам 1762 г., а иногда –
и в прямой полемике с ними, всячески варьировалась тема чудесного спасения Петра III после его отречения. Молва разносила рассказы Пугачева о том, как его, то есть Петра III, «заарестовав в Ранбове (Ораниенбауме.
–
А.Т.) и оттудова заслали и сам не знаю куда», но в конце концов Петр Федорович был выпущен караульным офицером и с т
ех пор «странствовал тринадцатый год». По другой версии, Петр III не умер, «а вместо его замучили другова». Третья версия гласила, «что государь жив и сослан в ссылку, а вместо ево погребен гвардейский офицер». Поговаривали, опять же со слов Пугачева
-
Петра
III, что «враги воспылали обмануть народ, что я умер, и так, подделав похожую на меня из воску чучелу, похоронили под именем моим».
Каково же было Павлу, воспитанному в духе почитания Петра III, слышать все эти россказни, которые, при всей их фантастичнос
ти, все же должны были всколыхнуть в нем давние волнения и тревогу за участь отца. Накладываясь на мучительные детские размышления великого князя о том, что действительно стало с Петром III, на противоречивые и путаные слухи о его смерти, они не могли не з
ародить смутной надежды на то, что Петр III, может быть, еще и жив.
До самого своего воцарения Павел так и не знал толком, что же произошло с его отцом. Ценное свидетельство об этом содержится в одном из пушкинских «Замечаний о бунте». Затронув тему о само
званце Пугачеве, принявшем на себя имя императора Петра III, Пушкин заметил: «Не только в простом народе, но и высшем сословии существовало мнение, что будто государь жив и находится в заключении. Сам великий князь Павел Петрович долго верил или желал вери
ть этому слуху. По восшествии на престол первый вопрос государя графу Гудовичу был: жив ли мой отец?».
Конфиденциальная записка «Замечания о бунте» имела своей целью заинтересовать Николая I перспективой изучения нового, «императорского периода русской ист
ории», и нельзя допустить, что Пушкин мог сообщить царю сведения, в которых он был бы не уверен. В его окружении было немало осведомленных, переживших павловскую эпоху лиц, способных точно информировать поэта. У Пушкина был, в частности, такой надежный ист
очник, как его родственница и постоянная рассказчица о примечательных эпизодах «секретной» истории России XVIII в. Н.К. Загряжская. Ее родная сестра была замужем за тем самым А.И. Гудовичем, ближайшим сподвижником Петра III, подвергнувшимся при Екатерине I
I суровой опале, которого только что воцарившийся Павел I призвал к себе для выяснения участи отца. Обратим внимание, как тонко передает при этом Пушкин внутреннее состояние Павла –
он «долго верил или желал верить» слуху о том, что Петр III остался жить п
осле 1762 г. (курсив мой.
–
А.Т.).
Русский Гамлет
Таким образом, Пугачев, принявший имя Петра III, становился для Павла как бы призраком отца, и его незримо витавший над великим князем образ заставлял с новой силой ощутить трагизм и одиночество своего п
оложения при дворе матери, подозреваемой в гибели отца и окружившей себя его убийцами. Как справедливо подметил французский историк П. Моран, тень Петра III вставала над Павлом «подобно тому, как тень отца являлась Гамлету на галерее Эльсинора». Мы можем, таким образом, полагать, что уже в начале 1770
-
х гг. в полной мере сложился «гамлетовский» узел биографии Павла. На это сходство не раз обращали внимание историки екатерининского и павловского времени, отмечавшие поразительные порой совпадения обстоятельст
в жизни Павла с подробностями судьбы героя шекспировской трагедии (например, попытки Екатерины II выйти замуж за Григория Орлова –
брата главного виновника смерти Петра III Алексея Орлова; отсюда ассоциации Петра III с убитым королем, Екатерины II –
с Герт
рудой, братьев Орловых –
с Клавдием и так далее. Так, ощущением этого сходства пронизаны многие страницы фундаментального исследования Н.К. Шильдера о Павле I, не раз называвшем его здесь «новым Гамлетом», «русским Гамлетом».
Но, что еще важнее, сходство м
ежду образом «принца Датского» и судьбой цесаревича Павла бросалось в глаза еще его современникам.
В конце 1781 г. в связи с ожидавшимся приездом в Вену великого князя Павла в придворном театре готовилась постановка «Гамлета». Однако в последний момент акт
ер, игравший заглавную роль, отказался участвовать в премьере спектакля, поскольку, как он заявил, «в таком случае в зале очутятся два Гамлета». И надо сказать, что император Иосиф II отнесся к этому с пониманием и вынужден был согласиться с предосторожнос
тями актера. Но отсюда с непреложностью следует, что репутация Павла как «русского Гамлета» со всеми нюансами его реального положения при российском дворе и его взаимоотношений с Екатериной II не составляла тайны в европейских столицах.
Но куда более прочн
о репутация «русского Гамлета» закрепилась за Павлом в самой России. Историки русского театра уже давно обратили внимание на то странное, на первый взгляд, обстоятельство, что «Гамлет», с успехом шедший в Петербурге еще в 1750
-
х гг. при Елизавете Петровне (в переводе А.П. Сумарокова), с воцарением Екатерины II полностью исчезает из театрального репертуара. По воспоминаниям известного русского драматурга и театрального деятеля конца XVIII –
начала XIX в. А.А. Шаховского, «с 1762 г. „Гамлет“ совершенно скрылс
я с русской сцены», и так продолжалось до самого конца столетия. Причем дело было даже не в официальных препонах (хотя, когда надо было, накладывала свои запреты и цензура), а в том, что осознание близости судеб российского цесаревича и датского принца был
о, что называется, разлито в воздухе екатерининской эпохи, и мало кто вообще бы рискнул возбуждать ходатайство о допуске на сцену шекспировской пьесы. Причины же эти, как отмечает историк театра, «заключались в том, что в России на глазах всего общества в течение тридцати четырех лет происходила настоящая, а не театральная трагедия принца Гамлета», и, если бы пьеса хоть раз была бы поставлена, это был бы «протест против Екатерины и Орлова и апофеоз Павлу».
Деспотизм Екатерины II
События 1772
–
1773 гг. нас
только, видимо, напугали императрицу, что она стала оттеснять Павла от управления страной. Казалось бы, достигнув совершеннолетия, великий князь
-
наследник, не претендуя ни на что большее, был бы вправе рассчитывать на приобщение хотя бы к текущим политичес
ким и административным делам. Однако Екатерина II упорно не допускала его к повседневной деятельности высших государственных учреждений и, невзирая на его просьбы, не привлекла его даже к участию в образованном в 1769 г. Совете –
совещательного органа при ее особе. Иногда, правда, Павлу разрешалось присутствовать при чтении императорской почты. Как правило, она избегала делиться с ним и своими многочисленными проектами в области внутреннего устройства государства и внешнеполитического курса, опасаясь к тому
же натолкнуться на противодействие великого князя как сторонника совсем иной системы взглядов на внутренние и внешние дела. Лишь однажды, в 1783 г., уже после смерти Н.И. Панина, в надежде на перемену в образе мыслей Павла Екатерина II завела с ним откров
енный разговор о занятии Крыма и отношениях с Польшей. Но Павел настолько не привык к такому обращению, что сам был крайне поражен и, записав разговор с матерью, заметил: «Доверенность мне многоценна, первая и удивительная».
Единственно, что Павлу было дос
тупно, это сфера его частной жизни. Но и тут Екатерина часто пренебрегала его личными интересами, вела себя с сыном достаточно бесцеремонно и без должного такта. Малопочтительным, мягко говоря, было и отношение к нему придворной челяди, приближенных к импе
ратрице вельмож и фаворитов
-
временщиков, от которых он терпел и наглые выходки, и бесчисленные мелкие уколы своему самолюбию. Сначала это были, например, ненавидевшие Павла Григорий Орлов и его братья, затем, что для него было особенно обидно, всесильный Г
.А. Потемкин, ставший фактически соправителем Екатерины II, чего так безуспешно добивался сам Павел, а в конце ее жизни –
заносчивый и недалекий П.А. Зубов, позволявший себе безнаказанно третировать наследника.
Нечего и говорить, что Павел с его тонкой нер
вной организацией и легкой возбудимостью, с верой в свое особое предназначение, крайне болезненно переживал и вынужденную бездеятельность, и ущемление своих великокняжеских и просто человеческих прав.
В апреле 1776 г. от мучительных родов умирает великая к
нягиня Наталья Алексеевна. Павел убит горем. Екатерина же, не щадя состояния сына, не находит ничего более уместного, как чуть ли не у смертного одра рассказать ему о найденных в бумагах покойной великой княгини письмах, проливающих свет на тайную связь ее
с Андреем Разумовским. Для Павла это была травма, от которой он не скоро оправился: впервые в жизни перед ним раскрывалось предательство самых близких и самых верных людей.
В сентябре того же года Павел под давлением матери женится вторично, но предварите
льно совершает поездку в Берлин для знакомства с невестой –
внучатой племянницей прусского короля Фридриха II принцессой Вюртембергской Софией
-
Доротеей, ставшей в России великой княгиней Марией Федоровной. В декабре 1777 г. у них рождается сын Александр –
великое, долгожданное событие при дворе. Связывая теперь с новорожденным будущее Дома Романовых, Екатерина II не скрывает от сына и невестки, что считает их неспособными вырастить наследника, и с поразительной для матери черствостью отлучает Павла и велику
ю княгиню от внука и берет на себя все заботы по его воспитанию (точно также полтора года спустя она отстранит великокняжескую чету от их второго, только что родившегося сына –
Константина). Екатерина, словно бы не задумываясь, воспроизводит ситуацию двадц
атитрехлетней давности, когда Елизавета отлучила ее саму от воспитания Павла. Павел воспринял вторжение Екатерины в жизнь его семьи, по точному выражению Н.К. Шильдера, «как новое нарушение его законных прав. Чаша терпения Павла Петровича переполнилась, се
рдце прониклось желчью, а душа гневом». Разумеется, он не мог удержать своих чувств, и «добрые отношения матери к сыну испортились вконец и на этот раз безвозвратно».
Заграничное путешествие
В 1781 г. Екатерине II удалось заинтересовать великокняжескую чету через близких к ней лиц в путешествии в Австрийскую империю с ее итальянскими владениями. Предполагалось, что оно послужит сближению с этой страной, которая могла бы оказать содействие России в борьбе с Турцией за Северное Причерноморье. Павел и Мария
Федоровна с охотой откликнулись, но просили согласия императрицы на посещение в ходе путешествия и Пруссии. В дальнейшем его маршрут был расширен за счет других европейских стран, но Пруссия была из них решительно исключена. И не потому только, что к тому
времени стали сильно портиться отношения России с Пруссией. Екатерина II хотела при этом досадить Н.И. Панину –
давнему и убежденному приверженцу российско
-
прусского союза и так называемой «Северной системы». Но вместе с тем она не желала поддерживать в П
авле уже ярко проявившейся тогда симпатии к Фридриху II и вообще к прусским военным и общественным порядкам.
Однако внешнеполитические соображения играли здесь далеко не единственную роль. Рассчитывая на длительное отсутствие сына и невестки в Петербурге (
их путешествие под именем графов Северных продолжалось более года –
с сентября 1781 по ноябрь 1782), Екатерина стремилась хотя бы на время отдалить их от подрастающих сыновей, своим монопольным влиянием на которых она дорожила превыше всего. Великокняжеска
я чета почувствовала тут что
-
то недоброе, тревога и подозрения омрачили отъезд, придав ему окраску чуть ли не ссылки, Павел полагал, по словам Н.К. Шильдера, «что императрица преднамеренно желает удалить его за границу для достижения каких
-
либо сокровенных
целей».
Во время пребывания за рубежом раздосадованный и оскорбленный Павел в разговорах с царственными особами резко осуждал режим Екатерины II и ее политику, допуская даже личные выпады против матери, не скупился он и на обличения ближайших сановников и
мператрицы –
своих исконных недоброжелателей, называя поименно Г.А. Потемкина, братьев А.Р. и С.Р. Воронцовых, А.В. Безбородко.
Из конфиденциальных источников Екатерине II стало известно о несдержанности Павла, и нетрудно было догадаться, какая реакция пос
ледует с ее стороны. К тому же доверие к великому князю было сильно подорвано еще одним сокровенным обстоятельством, непредвиденно всплывшим на поверхность как раз в бытность его за границей.
Среди приближенных к Павлу числился флигель
-
адъютант императрицы
полковник П.А. Бибиков –
сын генерал
-
аншефа А.И. Бибикова, маршала знаменитой Уложенной комиссии 1767
–
1768 гг., руководившего подавлением Пугачевского восстания и тогда же, в 1774 г., умершего. Он был теснейшим образом связан с братьями П.И. и Н.И. Панины
ми. Н.И. Панин еще в юношеские годы Павла ввел А.И. Бибикова в его круг. Сохранились письма великого князя к А.И. Бибикову, исполненные дружеских и теплых чувств, А.И. Бибиков был на стороне наследника и его окружения в их противоборстве с Екатериной II. А
.С. Пушкин писал в «Замечаниях о бунте», что «Бибикова подозревали благоприятствующим той партии, которая будто бы желала возвести на престол государя великого князя», и что «он не раз бывал посредником» между императрицей и великим князем. Пушкин же свиде
тельствовал, что «свобода его мыслей и всегдашняя оппозиция были известны». Бибиков
-
сын, несомненно унаследовавший политические пристрастия отца, также входил в «партию» наследника, состоя, в частности, в особо близких отношениях с другом детства и единомы
шленником Павла князем Александром Борисовичем Куракиным. Куракин сопровождал Павла в заграничном путешествии, и в начале апреля 1782 г. П.А. Бибиков отправил ему со специально посланным курьером крайне доверительное письмо, полное скрытых инвектив в адрес
екатерининского правления: «Кругом нас совершаются дурные дела», и надо быть абсолютно «бесчувственным, чтобы смотреть хладнокровно, как отечество страдает», отчего «разрывается сердце». Не скрывал автор письма и личной неприязни к Г.А. Потемкину зашифров
ав его имя общепринятым, видимо, в панинском кругу прозвищем: «Кривой, по превосходству над другими, делает мне каверзы и неприятности». Как ни мрачно «грустное положение всех, сколько нас ни есть, добромыслящих, имеющих еще некоторую энергию», только этим
и «добро
-
мыслящими», их желанием и способностью действовать и поддерживается «надежда на будущее и мысль, что все примет свой естественный порядок». В сочетании же с заявленной автором в конце письма готовностью «найти случай», чтобы «доказать их император
ским высочествам» свою привязанность и преданность «не словами, а делом», способы осуществления этих «надежд» обретали более чем многозначительный смысл.
Властям удалось задержать курьера в Риге и тайно снять с письма копию, отправленную тотчас же Екатерин
е. Как только курьер продолжил свой путь, в Петербурге был арестован П.А. Бибиков, и над ним учинено следствие, направляемое самой императрицей, но никаких новых сведений, порочащих его и близких к нему людей, оно не дало. Уже в конце апреля 1782 г. П.А. Б
ибиков был сослан в Астрахань, а его адресата, А.Б. Куракина, Екатерина распорядилась выслать в родовое саратовское имение.
Еще до окончания следствия она известила Павла за границей об аресте П.А. Бибикова «по причине предерзостных его поступков, кои суть
пример необузданности, развращающей все обстоятельства», ибо письмо его к А.Б. Куракину наполнено «столь черными выражениями» и «самой одной злобой против вашей матери», что служило и укором, и выговором, и суровым предостережением Павлу.
Письмо П.А. Биби
кова не просто приоткрыло завесу над атмосферой, питавшей оппозиционные настроения сына. Оно позволило Екатерине воочию убедиться в опасности зреющих в его окружении политических устремлений. Ведь под «добромыслящими» императрица без труда могла угадать ст
оронников великого князя, под «надеждой» –
перспективу его возведения на престол, а под «естественным порядком» –
устранение пороков ее царствования благодаря преобразованиям, которые провел бы, будучи на троне, Павел. Так или иначе, Екатерина II почувство
вала в бибиковском письме симптом возможного переворота в пользу сына. Разумеется, императрица опасалась не автора письма –
одного из своих флигель
-
адъютантов, а тех важных государственных персон, которые стояли за великим князем. Прежде всего это сам лиде
р «добромыслящих», многоопытный граф Н.И. Панин, в мае 1781 г. отрешенный от руководства Коллегией иностранных дел, но не утративший еще своего государственного престижа и продолжавший пользоваться громадным влиянием на Павла, его брат, виднейший военачаль
ник П.И. Панин, боевой генерал Н.В. Репнин, слывший приверженцем великого князя, наконец явно сочувствовавший ему знаменитый полководец фельдмаршал П.А. Румянцев.
Екатерина, однако, ошибалась –
в письме П.А. Бибикова выразились лишь враждебные ей умонастро
ения, нетерпеливые ожидания сторонников Павла, и не более того. В период заграничного путешествия в его окружении вообще оживились подобные ожидания. Н.В. Репнин, с которым Павел обсуждал предстоящее путешествие, писал ему в 1781 г.: «Сделать счастливой ст
рану, управлять которой Вам придется в будущем
,
–
бесспорно, первая из обязанностей Вашего Императорского высочества, а это путешествие само по себе облегчает Вам возможность приобрести познания средств для достижения этой цели» (курсив мой.
–
А.Т.).
Ника
ких, однако, признаков организации дворцового переворота за этим не скрывалось. Да и Н.И. Панин по своим политическим убеждениям и характеру на насильственный заговор против Екатерины II никогда бы не решился. При всем своем недружелюбии к матери не способ
ен был пойти на тайный политический заговор и Павел с его ставкой на законность и твердыми нравственными постулатами. Сама мысль об участии в каких
-
либо дворцовых раздорах, опирающихся на военную силу, по одной только ассоциации с 1762 г. была для него неп
риемлемой.
Но и реального содержания письма П.А. Бибикова оказалось достаточным, чтобы вызвать недовольство императрицы Н.И. Паниным и его «партией».
Неудивительно после всего сказанного, что при возвращении Павла ждал более чем холодный прием и на некотор
ое время он был даже вынужден прекратить отношения с Н.И. Паниным и его окружением.
Это резко контрастировало с тем, как встречали Павла за границей, где он был в центре всеобщего внимания и где ему как наследнику российского престола оказывались в европей
ских столицах всяческие почести.
В гатчинском отчуждении
Не прошло и года после его возвращения из заграничного путешествия, как Екатерина II предпринимает еще один шаг, призванный отвлечь Павла от его царственных замыслов и как бы уже территориально от
далить его. 6 августа 1783 г. она дарует сыну мызу Гатчина с окрестными деревнями, выкупленную у наследников недавно скончавшегося Григория Орлова. С этого времени начинается новый, продолжавшийся тринадцать лет период жизни великого князя, когда он всецел
о предается в качестве гатчинского помещика хозяйственным заботам и благотворительной деятельности, перестройке дворца и парковых сооружений, устройству своих художественных коллекций, наконец, формированию на прусский манер собственных войск и военным экз
ерцициям. В наибольшей мере удаленный теперь от государственных дел, погруженный в мрачные размышления о выпавшей на его долю участи, отчужденный со своим «малым двором» от большого и блестящего двора императрицы, испытывавший нарастающий с годами страх за
свою жизнь, Павел окончательно замыкается в своем частном существовании. Но и это не избавило его от деспотической опеки матери.
В сентябре 1787 г. разразилась новая война с Турцией, и Павел, остро переживавший свою невостребованность, в порыве патриотиче
ских чувств решил испытать себя на воинском поприще и обратился к Екатерине II с просьбой о дозволении отправиться на театр боевых действий. У Екатерины II были на сей счет, однако, свои соображения. Она уже тогда имела твердые взгляды на будущее сына и бы
ла вовсе не заинтересована содействовать его военной популярности, в то же время Екатерина хотела избавить командовавшего русскими войсками на юге России Потемкина от конфликтов с неладившим с ним великим князем. Под разными предлогами Екатерина откладывал
а свой ответ, а затем и вовсе отказала сыну в его просьбе. Между тем приближалось лето 1788 г., Павел продолжал настаивать, внезапно король Швеция Густав III объявил России войну, и тут императрица смилостивилась. Правда, на вопрос великого князя: «Что ска
жет обо мне Европа?» –
она ответила: «Европа скажет, что ты послушный сын». Она разрешила ему отправиться, но уже не на Юг, к Потемкину, а на Север, в Финляндскую армию. Через некоторое время, однако, Екатерина узнала, что шведский принц Карл ищет случая с
близиться с Павлом, и, хотя тот отвергнул эти попытки, незамедлительно отозвала его в Петербург. При этом Екатерина не только не пожаловала Павлу никакой награды (а царственные особы, находясь в действующей армии, обычно ее удостаивались), но приняла все м
еры к тому, чтобы само пребывание Павла в войсках не получило огласки. В газетах не появилось никаких сообщений об отъезде его в армию и возвращении в столицу, как то было принято в отношении даже рядовых офицеров, в официальных же реляциях в ходе военных операций имя Павла упоминалось всего один раз. Когда при возобновлении войны в Финляндии весной 1789 г. Павел стал снова добиваться разрешения отправиться в армию, Екатерина с явной насмешкой, почти в издевательском тоне посоветовала ему разделить радость от предстоящих успехов русских войск в кругу «своего дорогого и любезного семейства», дабы избавить близких от беспокойства за его жизнь. Более того, Екатерина постаралась и в глазах общества придать военным устремлениям Павла трагикомический характер. В 1
789 г. в Эрмитажном театре была поставлена (и в том же году напечатана) ее комическая опера «Горе
-
богатырь Косометович». В ней иронически изображалась коллизия между взрослым недорослем и его матерью: он просит ее отпустить его на войну, мать то отказывает
, то соглашается, то возвращает сына, попутно зло высмеивались неудачливые похождения на войне этого горе
-
богатыря. Многие современники, в том числе такие авторитетные литераторы, как И.И. Дмитриев и М.Н. Муравьев, увидели в комедии прозрачную сатиру на ве
ликого князя.
Можно догадаться, какое унижение и какую пропасть между собой и матерью должен был почувствовать преданный публичному осмеянию Павел –
далеко уже не юноша, зрелый муж 35 лет от роду, отец многочисленного семейства.
«Кумир своего народа»
Со
перничество Екатерины II и Павла в правах на престол получило заметный отзвук и за пределами Зимнего дворца, Павловска или Гатчины. Выше мы уже касались этого сюжета, когда речь шла о влиянии на Павла самозванческих лозунгов Пугачева. Теперь остановимся и на других проявлениях реакции социальных «низов» на династическую борьбу в верхах.
Популярности Павла в этих слоях населения, несомненно, способствовало распространение в народной среде второй половины XVIII в. легенды о царе Петре III –
«избавителе». И Па
вел закономерно воспринимался массовым сознанием как его «заместитель», носитель его качеств и продолжатель его миссии. В очень большой степени эта популярность подогревалась и жертвенным ореолом самого Павла –
его беспрецедентно долгим пребыванием в полож
ении отрешенного от государственных дел, не любимого и всячески притесняемого матерью и ее фаворитами законного наследника престола. Свидетельством устойчивости народных симпатий к Павлу может служить тот факт, что еще при своей жизни, в бытность цесаревич
ем, он уже стал героем самозванческой легенды –
случай достаточно редкий в истории самозванческого движения в России. Так, в 1782 г. великим князем Павлом Петровичем публично объявил себя на Дону беглый солдат Н. Шляпников, а два года спустя этим же именем
и титулом принародно называл себя сын пономаря из казаков Г. Зайцев.
Особо зримо расположение к Павлу на фоне недовольства Екатериной II проявлялось в Москве –
древней, но опальной и строптивой столице империи, где фрондирующее дворянство не скрывало свое
го почитания Петра III с его манифестом о «вольности дворянской». Когда в 1775 г., после подавления Пугачевского восстания, сюда приехали Екатерина и Павел, то восторженная толпа устроила ему овацию, она же была встречена с подчеркнутой холодностью. «Павел
–
кумир своего народа»,
–
доносил своему правительству в том же году австрийский посланник в России. В 1787 г. сам Павел в доверительном разговоре с прусским посланником Келлером рассказывал, что «каждый раз, когда выходит во время своего пребывания в дре
вней столице, он видит себя окруженным народом». По этому поводу Келлер заметил, что если «голос народа провозгласил бы его своим избранником, то он не воспротивился бы желаниям народа». Андрей Разумовский, бывший свидетелем радушной встречи Павла жителями
Москвы, в 1775 г. сказал ему: «Вы видите, как вы любимы, ваше высочество. Ах, если бы вы дерзнули…» Павел, однако, не «дерзнул», ибо занятие престола на гребне стихийной народной поддержки неизбежно сопрягалось с насильственным устранением Екатерины II. Д
а и в народной любви он вовсе не был так уж уверен. В том же разговоре с Келлером Павел признался: «Ну, я не знаю еще, насколько народ желает меня; я в этом отношении не делаю себе никаких иллюзий. Многие ловят рыбу в мутной воде и пользуются беспорядками в нынешней администрации, принципы которой, как многим, без сомнения, известно, совершенно расходятся с моими». Из этого следует, кроме всего прочего, что истоки своей популярности в народе Павел усматривал в глубоких расхождениях с матерью, в осуждении им
«принципов» ее политики и беспорядков в управлении страной.
Народ тем не менее и в самом деле «желал» видеть его на престоле, и брожение в пользу этого в низовых слоях населения не прекращалось во все царствование Екатерины II, во все тридцать четыре года
пребывания Павла наследником.
Важно при этом иметь в виду, что закулисные перипетии дворцового переворота 1762 г. и последующей борьбы вокруг трона, противостояние различных группировок, их намерения, расклад политических сил –
все это, хотя и в искаженно
м глухими слухами виде, доходило до «низовых» слоев.
Так, уже в конце 1760
-
х гг. капитан одного из гвардейских полков Панов, хваля великого князя, говорил, что Орловы «батюшку его уходили, дай
-
ка ему покровителя, так отольются волку коровьи слезы. Мщения и
ныне ожидать должно, потому что Панина партия превеликая». Примерно тогда же гвардейский корнет Батюшков распространялся среди сослуживцев: «Вот
-
де, когда цесаревич вырастет, то верно спросит, куда батюшку
-
то его девали, а там
-
де Бог Орловым за это заплат
ит». В гвардейских полках шли разговоры и о том, что «государыня венчана с графом Орловым» (или что она «хочет выйдти за муж» за него), а «Орловы хотят убить Павла», Екатерина же «на это согласна», что «у него очень много недоброхотов». «Великого князя хот
ят извести» –
так говорили между собой и солдаты.
Неудивительно, что на почве таких настроений то и дело вспыхивали стихийные порывы к замене на престоле Екатерины Павлом.
Еще в 1763 г., в дни ее коронации, когда из
-
за болезни девятилетний Павел не мог уча
ствовать в торжествах в Москве и некоторое время не появлялся в Петербурге на людях, возникли стихийные волнения, и возмущенные солдаты кричали перед дворцом: «Да здравствует император Павел Петрович!» Нечто подобное произошло и летом 1771 г. Из
-
за простуд
ной лихорадки Павел в течение пяти недель не выходил из своих покоев –
и тут же поползли регулярно возобновлявшиеся в России в подобных ситуациях слухи об отравлении наследника. Возгласы с требованием возмездия дошли до дворца, возбуждение толпы перекинуло
сь в казармы, солдаты схватились даже за оружие, не зная, правда, против кого именно его следовало направить.
В разгар войны с Турцией упомянутый выше корнет Батюшков уговаривал нижних офицерских чинов подписывать присяжной лист в верности «государю всерос
сийскому императору Павлу Петровичу, а нынешнему правлению быть противну». По свидетельству берейтора конного полка Штейгерса, тот же Батюшков говорил сослуживцам о Павле, что «он уже в лета приходит, так лучше бы ему государствовать, нежели женщине». В 17
72 г. разговоры в пользу Павла велись офицерами среди нижних чинов гвардии. Раздавались предложения «возвести на престол великого князя Павла Петровича, к чему склонить солдат», а «два капрала» и подпоручик Семхов «согласились содействовать. Стали подготав
ливать других, рассуждать, как вывезти великого князя из Царского Села». Сходные намерения высказывались и гренадерами: «Мы его высочество поскорее императором сделаем». Солдаты решили даже через камергера Барятинского «разведать мысли его высочества», а «
затем увезти Павла в полк». Сквозь эти смутные, казалось бы, слухи проступают и реально исторические черты эпохи –
речь, несомненно, идет здесь об И.С. Барятинском, одном из приближенных к Павлу до первой женитьбы придворных, постоянном его собеседнике и с
оветчике.
Как видим, наибольшая активность в движении за устранение Екатерины II и возведение на престол Павла в данном случае проявилась в столичной среде, в кругу гвардейских офицеров, увлекавших за собой и солдат. И дело было, конечно, не в каком
-
то иск
лючительном почитании Павла
-
наследника именно в этой среде. В данном феномене, бесспорно, просматривается влияние весьма удачливой и всем еще памятной практики дворцовых переворотов предшествующих десятилетий, когда при опоре на гвардию сравнительно легко и безболезненно происходило низложение одного монарха и возведение другого, когда к власти приходили совершившие такой переворот лица и стоявшие за ними политические группировки. Кстати, упомянутый выше И.С. Барятинский –
при Петре III его флигель
-
адъютант
–
был замешан в дворцовом перевороте 1762 г., а родной брат его, Ф.С. Барятинский, был, как уже отмечалось, свидетелем, если не соучастником, умерщвления Петра III.
Не менее симптоматично и явное оживление «пропавловских» настроений в начале 1770
-
х гг.
–
как раз в то время, когда великий князь достиг совершеннолетия и в придворно
-
правительственных верхах обострилось противоборство по поводу его прав на престол.
Однако подобного рода настроения (притом что об участи Екатерины II высказывались по
-
разному: то
вообще ее «зарезать», то постричь в монахини, то оставить в покое) обнаруживали себя и в последующие годы, а географически охватывали не одну только столицу. Молва о явлении Павла
-
«избавителя» имела широкое хождение на Урале и в Сибири. Даже на далекой Ка
мчатке отголоски этой легенды прозвучали достаточно явственно. Когда здесь в начале 1770
-
х гг. вспыхнул известный бунт русских и польских ссыльных, то возглавивший его М. Бениовский действовал именем Павла Петровича, говорил о возможной амнистии в случае е
го вступления на престол, местному населению проповедовал, что оно страдает за привязанность к великому князю, а весной 1771 г. восставшие привели жителей к присяге императору Павлу.
Но, быть может, особенно знаменательно, что толки и чаяния о возведении П
авла на престол продолжали расходиться и в самом 1796 г.
–
буквально накануне его действительного воцарения.
Летом этого года во многих местах Украины, в Елисаветграде, в Новороссийской и Вознесенской губерниях вдруг разнесся слух о восшествии на трон Павл
а Петровича. Несколько подозреваемых было схвачено и отдано под суд, но виновников первоначального распространения крамолы так и не нашли. В официальных бумагах по этому поводу было весьма многозначительно замечено: «…от кого именно начало возымел сей слух
, не доискано, а видно глас народа –
глас Божий».
Серединой 1790
-
х гг. датируется еще один очень важный в этом отношении документ.
Речь идет о социальной утопии «Благовесть», принадлежавшей перу публициста и мыслителя демократического толика А. Еленского. Выходец из Белоруссии –
из обедневшей шляхетской семьи, прошедший суровую жизненную школу, Еленский по роду своих занятий и условиям быта был близок к нарождавшемуся в России «третьему сословию», а по духовным исканиям, религиозному миросозерцанию, по жите
йским связям примыкал к староверческой оппозиции. В 1790 г., после долгих скитаний, он поселился в Петербурге и в мае 1794 г. был арестован за сочинение и распространение некоего «ложного манифеста».
В «Благовести», написанной им незадолго до ареста, содер
жалась обличительная критика феодально
-
абсолютистских порядков и рисовалась идеальная картина будущего общественного устройства, исключающего социальные антагонизмы и присвоение в какой
-
либо форме чужого труда, с монархией, ограниченной народным представит
ельством. По плану Еленского, полагавшего переход к новому строю по преимуществу безнасильственным, депутатам от различных слоев населения надлежало собраться в Петербурге 1 сентября 1796 г. для вручения Павлу и подписания им «Благовести», после чего должн
о было состояться его венчание как всенародно избранного царя. Одновременно с «Благовестью» было составлено дополняющее ее «Письмо к царице» с требованием к Екатерине II отречься от престола в пользу сына. Предполагалось, что «Письмо» будет вручено императ
рице в тот же день –
1 сентября 1796 г.
–
с тем, чтобы, застав ее врасплох, поставить уже перед совершившимся фактом подписания Павлом «Благовести».
Любопытно, что с первых же строк «Письма» Еленский характеризует пребывание Екатерины II на престоле как «
в
ременное управление,
в котором… и лишние годы изволили царствовать
», и далее обвиняет ее в том, что она позволила себе «царство двадцать лет незаконно держать
, ибо изволила присягать только на 14 лет
, а то без царя 20 лет государство состоит» (курсив м
ой.
–
А.Т.). Совершенно очевидно, что в этих хронологических выкладках рубежом между двумя принципиально различными с точки зрения «легитимности» периодами царствования Екатерины II служит, по Еленскому, совершеннолетие Павла (с поправкой на извинительную для него ошибку в исчислении дат: не 14 лет –
1776 г., а 10 лет –
1772 г.).
Этот пассаж наглядно демонстрирует, как своеобразно преломлялись в массовом сознании циркулировавшие в верхушечных слоях русского общества политические мнения. То, что было в свое время чрезвычайно актуально для двора и столичной аристократии, продолжало жить в народных представлениях и треть века спустя. Все как бы возвращалось «на круги своя». В самом деле, ведь за рассуждениями Еленского о «временном правлении» Екатерины II, на к
оторое только она и присягала, и о «лишних годах», когда она занимала трон «незаконно», стоит не что иное, как укоренившееся среди оппозиционных императрице общественных сил еще со времени дворцового переворота,1762 г. убеждение в отсутствии у нее династич
еских прав, о нелигитимности ее притязаний на престол. Мы видим здесь также отражение расходившихся с тех пор при дворе и за его пределами слухов о регентстве Екатерины II при Павле, об ее обещании передать престол сыну по его совершеннолетии и т. д.
Но са
мое, пожалуй, замечательное во всей истории «Благовести», это то, что сам Павел еще задолго до того срока, когда ему предстояло подписать ее, уже был ознакомлен с содержанием утопического проекта Еленского. Прямой намек на чтение Павлом «Благовести» находи
тся в самом ее тексте. Скорее всего это произошло в 1794 г.
–
еще до ареста Еленского, ибо на следствии ему удалось утаить «Благовесть» и официально она стала известна властям лишь летом 1797 г., в Соловецком монастыре, где автор ее отбывал заключение. Ког
да же вслед за тем «Благовесть» была отослана Павлу местным архимандритом, заклеймившим ее как «клонящееся к возмущению и вольности народной» сочинение, то недавно воцарившийся император странным образом проявил полную невозмутимость, не выказал ни малейше
го неудовольствия и передал «Благовесть» с другими бумагами Еленского начальнику Тайной экспедиции А.Б. Куракину с предписанием «из того не делать дальнейшие употребления».
Итак, о возвещенных «Благовестью» планах возведения его на престол Павел, без сомне
ния, хорошо знал. Но был ли он осведомлен о других подобного рода толках, расходившихся в народной среде –
тогда и в предшествующий период, в частности, о многочисленных разговорах в пользу его династических прав в военно
-
«низовых» слоях 1760
–
1770
-
х гг.
–
на сей счет сколь
-
нибудь точными сведениями мы пока не располагаем.
Зато достаточно осведомлена об этих толках и разговорах была Екатерина II. Они становились ей известными благодаря тому, что попадали в поле зрения администрации, сурово каравшей «разглаш
ателей», над ними учреждалось следствие, документация которого скапливалась в Тайной экспедиции и, как правило, доводилась до сведения императрицы. Она пристально следила за ходом таких дел, направляла их, просматривала протоколы допросов и т. д.
Теперь мо
жно лучше понять глубинные мотивы настороженности Екатерины II к Павлу
-
наследнику. Если пугачевский взрыв начала 1770
-
х гг. был, бесспорно, самым грозным, но ушедшим в прошлое эпизодом, то вспыхивавшие время от времени в течение нескольких десятилетий стих
ийные порывы «низов» к возведению Павла на престол, непрекращающееся, употребляя выражение Е.С. Шумигорского, «народное противопоставление интересов великого князя интересам императрицы» придавали этой коллизии привкус особой социальной остроты. Смыкание, взаимовлияние массовых «пропавловских» устремлений и попыток придворной оппозиции оспорить в пользу наследника ее право на трон держали Екатерину II (как бы она это внешне ни скрывала и каким бы блестящим ни выглядело ее царствование) в состоянии глубоко з
атаенного страха, не позволяя ей выпускать сына из поля своего бдительного внимания.
Цесаревич и масоны
Особую подозрительность Екатерины в последние годы жизни вызывала в этом смысле связь Павла с масонами.
В первые пятнадцать –
двадцать лет своего цар
ствования она относилась к масонским ложам, возникшим в России еще в 30
–
40
-
х годах XVIII в., если не благожелательно, то достаточно терпимо. Правда, Екатерина с ее «вольтерьянством» и ясным практическим умом не могла всерьез воспринимать туманный мистицизм
, средневековую обрядность и всякого рода таинства «вольных каменщиков». По словам Н.М. Карамзина, императрица «сперва только шутила над заблуждением умов и писала комедии, чтобы осмеивать оное».
Однако под этим благодушно
-
презрительным покровом масонство получило на русской почве значительное распространение, прежде всего в столицах, но отчасти и в провинции. К концу 1770
-
х годов масонскими ложами различных систем были охвачены широкие слои дворянства. По наблюдению известного историка, знатока русского ма
сонства Г.В. Вернадского, к этому времени «оставалось, вероятно, не много дворянских фамилий, у которых не было бы в масонской ложе близких родственников». Масонское братство включало в себя немало выходцев из родовитой и титулованной аристократии, близких
ко двору сановников, крупных чиновников, военных, дипломатов, ученых, артистов, литераторов и т. д., но уже тогда в масонской среде были заметны и фигуры разночинцев, купцов и даже священников. При всей идейной, структурной и социокультурной разнородности
масонские ложи этой эпохи сходились на неприятии, с одной стороны, рационализма и атеизма французской материалистической философии, а с другой –
ортодоксального православия с его зависимой от государства церковной организацией. Масонство было в этом отнош
ении выражением внецерковной религиозности, являясь не богоцентричным, а человекоцентричным вероучением. Его адепты стремились к преодолению сословно
-
кастовых и национальных перегородок между людьми, к созиданию свободного от пороков общественного устройст
ва человека посредством нравственного совершенствования, самоочищения, самопознания и широчайшего просвещения на пути обретения идеалов истинного христианства. По меткому определению П.Н. Милюкова, масонство второй половины XVIII в.
–
это «толстовство свое
го времени».
Неудивительно, что масонские ложи стали прибежищем для лучшей части тогдашней интеллигенции, для всех духовностраждущих, критически настроенных к официальной идеологии и злоупотреблениям политики Екатерины II и ее администрации, к аморализму е
е бытового и государственного поведения.
С начала 1780
-
х гг. масонское движение в России перемещается в Москву и сосредотачивается вокруг замечательного русского просветителя –
писателя, журналиста, переводчика, книгоиздателя Н.И. Новикова и его единомышле
нников (И.Г. Шварца, И.В. Лопухина, С.И. Гамалея, И.П. Тургенева и др.). Они составляли руководящее ядро учрежденного как раз в это время в Москве «Ордена розенкрейцеров» –
одной из высших степеней в европейском масонстве. Кружок московских мартинистов (эт
о название закрепилось за ними благодаря их приверженности учению французского философа
-
мистика Л.К. Сен
-
Мартена, автора нашумевшей книги «О заблуждениях и истине») развернул небывалую до того в России по размаху общественно
-
просветительскую и филантропиче
скую деятельность через учрежденные ими Дружеское ученое общество, Типографическую компанию, частные масонские типографии и т. д. Московские розенкрейцеры на собственные средства основывали бесплатные больницы, аптеки, школы, общественные библиотеки, издав
али газеты, журналы, сотни книг немалыми для того времени тиражами по самым разным отраслям знаний, в том числе и масонскую литературу религиозно
-
нравоучительного и мистического содержания. Новиковым и его сотрудниками была налажена разветвленная книготорг
овая сеть, причем не только в Москве и Петербурге, но и во многих провинциальных городах. Ориентируясь на домашнее и школьное образование, впервые в таких масштабах приобщая грамотную русскую публику к систематическому и серьезному чтению, Новиков со своим
и соратниками на несколько десятилетий вперед двинул дело русского просвещения. Кульминацией общественной активности новиковского кружка явилась помощь сотням голодающих крестьян в неурожайный 1787 г.
К московским мартинистам, к новиковскому «изводу» в мас
онстве более всего применима характеристика Н.А. Бердяева: «Масонство было у нас в XVIII в. единственным духовно
-
общественным движением, и в этом отношении значение его было огромно»: оно стало «первой свободной самоорганизацией общества в России, только о
но и не было навязано сверху властью». Именно это значение независимой от правительства, открыто действующей и весьма влиятельной общественной силы, своими благотворительными и просветительскими предприятиями бросившей, в сущности, вызов властям, оказалось
для Екатерины II совершенно неприемлемым и побудило ее перейти от чисто литературных форм борьбы с мартинистами к более жестким. Тем более что Екатерине хорошо было известно о «несочувствии» московских розенкрейцеров к ней лично и ее правлению, равно как и о тесных их связях с масонскими кругами при шведском и прусском дворах, отношения которых с Россией становились в 1780
-
х гг. все более напряженными, а порою и просто враждебными.
В литературе иногда преследование императрицей новиковского кружка связывае
тся с началом 1790
-
х гг. и рассматривается как одно из проявлений реакции екатерининского правительства на события французской революции. Но гонения на московских мартинистов начались задолго до того.
Так, изданный еще в 1782 г. Устав Благочиния запрещал л
юбое не утвержденное законом «общество, товарищество, братство» –
мера, явно метившая в масонские ложи. Указами 1784 г. Екатерина пыталась урезать права Новикова на издание ряда книг неугодной ей тематики. В 1785 г. последовал указ императрицы о составлени
и росписи всех новиковских изданий и ревизии их –
с тем, чтобы впредь не появлялись книги, в которых так или иначе затрагивались социально
-
политические идеи масонов –
их «колобродство, нелепые умствования и раскол». Одновременно архиепископу Платону предпи
сывается испытать Новикова в православной вере –
это было первым серьезным предостережением ему лично. В 1786 г. императрица повела наступление и на благотворительную деятельность московских мартинистов, повелев взять под административный надзор частные шк
олы и больницы и вообще установить наблюдение за всеми учреждениями новиковского кружка. 27 июля 1787 г. было запрещено в светских типографиях печатать, а в конце года продавать в частных книжных лавках сочинения, так или иначе касавшиеся Церкви и Священно
го писания. В 1788 г. последовал запрет Екатерины на аренду Новиковым типографии Московского университета, которая с 1779 г. служила базой всех его издательских предприятий,
–
это уже поставило новиковский кружок на грань разорения. Окончательному же разгр
ому он был подвергнут, как известно, весной и летом 1792 г., когда Новиков был арестован. Поводом послужило подозрение в издании запретных книг и содержание тайной типографии в его имении Авдотьино. Вместе с ним к следствию были привлечены и другие видные московские мартинисты.
Не следует, однако, думать, что Екатерина II при всем этом руководствовалась одним лишь стремлением задушить кружок московских мартинистов как самостоятельную идейно
-
общественную силу, не вписывающуюся ни в абсолютистскую систему, ни
в официальную церковную идеологию. Дело было также и в том, что императрица не без оснований почувствовала в их умонастроениях и практических действиях нечто для себя, еще более опасное –
их притязания на непосредственные сношения с наследником престола, что уже прямо затрагивало «святая святых» ее царствования –
ее собственные династические права.
Будучи наследником, великий князь Павел Петрович был весьма популярен среди масонов. Их привлекали и его нравственные качества, еще не деформированные, сложными
обстоятельствами его последующей жизни, и некий ореол мученичества, проистекавший из его двусмысленного положения при дворе узурпировавшей престол матери, и его благотворительные усилия по облегчению участи гатчинских крестьян и солдат. «Исправление нраво
в общества» как один из важнейших пунктов масонской программы естественным образом связывалось с личностью просвещенного государя, который уже одним своим нравственным примером мог, как никто другой, способствовать достижению этой цели. Павел и представлял
ся московским мартинистам именно такой идеальной фигурой на троне. Свои надежды они поэтому всецело возлагали на то, что цесаревич рано или поздно займет российский престол. Пока же они всячески стремились заручиться его покровительством. Свои ожидания мос
ковские мартинисты выражали едва ли не публично. В рукописных сборниках масонов и в их печатных изданиях расходилось немало стихотворных панегириков, обращенных к Павлу. Так, в 1784 г. в одном из журналов новиковского кружка появилась масонская песня (ее а
вторство приписывалось И.В. Лопухину), недвусмысленно признававшая Павла будущим российским монархом:
С тобой да воцарится
Блаженство, правда, мир,
Без страха да явятся
Пред троном нищ и сир,
И далее следовал припев, как рефрен повторявшийся в других стр
офах:
Украшенный венцом,
Ты будешь нам отцом.
Вообще
–
то в этом или в подобных случаях не было, казалось бы, ничего предосудительного, поскольку Павел являлся официальным наследником престола. Однако при живой, активно действующей и еще весьма далекой от
преклонного возраста императрице, овеянной к тому же культом всеобщего почитания, это звучало не просто вызовом, но вопиющей политической бестактностью, болезненно задевавшей ее царственные чувства.
Вместе с тем участники новиковского кружка хотели видеть
цесаревича среди своих «братьев»
-
масонов с тем, чтобы в будущем масонская организация составляла бы священную охрану своего государя, а до того защищала бы цесаревича от угрожавших ему придворных интриг и иных напастей. Ведь перед их взором были уже апроб
ировавшие себя прецеденты «коронованных масонов» –
в Стокгольме царствовал приверженец шведского масонства Густав III, а в Пруссии короля
-
«вольтерянца» Фридриха II сменил на престоле в 1786 г. склонный к мистицизму, ревностный масон
-
розенкрейцер Фридрих
-
Ви
льгельм.
Намерения на этот счет московских масонов были достаточно серьезны. Летом 1782 г. в Вильгельмсбаде состоялся общемасонский конвент, на котором Россия была объявлена VIII (из общего числа IX) провинцией европейского масонства. Когда вскоре в том же
1782 г. руководитель русских розенкрейцеров И.Г. Шварц приступил к организации ее высших органов, то первая по своему значению должность Великого провинциального мастера была оставлена вакантной –
для замещения ее цесаревичем Павлом, которого, таким образ
ом, московские розенкрейцеры хотели видеть главой русского масонства. Этот замысел не был реализован, но вопрос о занятии цесаревичем поста Великого мастера обсуждался ими и в последующие годы, по этому поводу они вели переписку со своими прежними наставни
ками по ордену розенкрейцеров и даже посылали с этой целью в Берлин своих эмиссаров.
Возможно, в какой
-
то мере с этим связаны контакты новиковского кружка с Павлом через посредство известного архитектора (и розенкрейцера с 1784 г.) В.И. Баженова –
давнего и близкого друга цесаревича, участвовавшего позднее в строительстве Михайловского замка, но контакты эти могли иметь под собой и более глубокую политическую подоплеку.
Первая поездка Баженова к Павлу в Петербург была предпринята в конце 1784 –
начале 1785 г. для установления более тесных отношений с наследником и, очевидно, для введения его в курс намерений розенкрейцеров. Тем более что Павлу они были уже хорошо известны, в частности, сам Новиков, который свой знаменитый «Опыт словаря русских писателей», вы
пущенный еще в 1772 г., посвятил цесаревичу –
знаменательно, что в год его совершеннолетия, да и позднее подносил ему свои издания. Павел мог многое знать о Новикове и по его давним отношениям с ближайшими к себе людьми. Еще в середине 1770
-
х гг. Новиков п
ознакомился в Союзной ложе Елагина
-
Рейхеля с соучеником и любимцем Павла А.Б. Куракиным, завязал тогда же знакомство с Н.И. Паниным и Н.В. Репниным, который впоследствии более тесно сблизился с новиковским кружком.
Павлу был послан тогда с Баженовым ряд ва
жных масонских сочинений религиозно
-
мистического толка, трактовавших вместе с тем и вопросы государственного характера. По возвращении Баженов, принятый цесаревичем, по его словам, «весьма милостиво», представил Новикову бумагу с подробным изложением бесед
с Павлом. Остротой своего содержания она не на шутку напугала Новикова –
«не верили всему, что написано», сперва он готов был даже «от страха» ее сжечь и знакомил с ней позднее своих друзей
-
масонов по сильно отредактированному и сокращенному тексту. Бумаг
а эта давала весьма отчетливое представление об «образе мыслей» наследника и, по всей видимости, содержала в себе его критические высказывания в адрес правления Екатерины II с жалобами на свое опальное при ней положение. Вероятно, она сопровождалась и сочу
вственными –
в духе воззрений новиковского кружка –
комментариями самого Баженова. Скорее всего именно об этом эпизоде вспоминал позднее весьма осведомленный по своей близости к масонам Д.П. Рунич (его отец, П.С. Рунич, был знаком с Новиковым и переписывал
ся с ним): «Баженов описывал стеснение, в котором наследник находится».
Вторая его поездка относится к 1787 г., когда он повез Павлу уже лично переданные для него Новиковым масонские книги, которые и на сей раз были «приняты благожелательно», наследник тол
ько, видимо обеспокоенный начавшимися гонениями на московских мартинистов, упорно расспрашивал Баженова, нет ли среди них «ничего худого».
Но уже в третью поездку в Петербург, на исходе 1791 -
го –
начале 1792 г., Павел встретил Баженова с «великим гневом»,
выразил крайнее недовольство мартинистами, предостерег от общения с ними, запретил даже упоминать о них в своем присутствии.
В связи со сказанным выше возникает естественный вопрос: а был ли сам Павел масоном? В исторической литературе он не раз вызывал с
поры и до сих пор остается не вполне разъясненным.
Еще первый биограф Павла Д.Ф. Кобеко отвечал на этот вопрос отрицательно, полагая, что хотя наследник и знал о новиковском кружке и других масонских объединениях, но «не был членом ни одной масонской ложи и не посещал масонских собраний». Эта точка зрения получила поддержку и в современной исторической литературе.
С ней, однако, трудно согласиться.
Заметим сперва, что по всему складу своей натуры, моральным устоям и характеру умственных интересов Павел с ег
о глубокой религиозностью, романтическим пристрастием к средневековому рыцарству, душевной экзальтированностью не мог не принимать близко к сердцу духовно
-
нравственных исканий масонства и мистических настроений его идеологов. Павла могли склонять к тому и рассказы о масонских симпатиях Петра III, во всем подражавшего прусскому королю Фридриху II, двор которого был средоточием масонов. Нельзя сбрасывать со счетов и собственные прусские симпатии Павла, его тесные связи с берлинским двором, где после воцарения
Фридриха
-
Вильгельма масоны
-
розенкрейцеры занимали исключительное положение, проникали на государственные посты, воздействовали на внешнеполитический курс. Эти связи поддерживались и императрицей Марией Федоровной, имевшей в германских землях влиятельных п
окровителей, кроме того, ее дядя, герцог Фердинанд Брауншвейгский, стоял во главе прусского масонства, а ее родные братья, генералы на русской службе Фридрих и Людвиг Вюртембергские, тоже были деятельными масонами. Впервые лично познакомиться с прусскими м
асонами Павел получил возможность еще летом 1776 г., когда, как мы помним, совершил поездку в Берлин в связи с предстоящей женитьбой.
Но особое значение имело в этом смысле непосредственное окружение Павла –
почти все его наставники, друзья, политические е
диномышленники, составлявшие «партию» наследника в ее противоборстве с Екатериной II, были одновременно и виднейшими деятелями масонского движения. В первую очередь здесь должно назвать самого Н.И. Панина –
главу этой «партии». В русском масонстве «доновик
овского» периода он занимал одно из наиболее заметных мест. Когда в 1776 г. петербургские ложи объединились в одну Великую провинциальную ложу, он получил должность Наместного мастера и вместе с одним из ведущих деятелей раннего русского масонства И.П. Ела
гиным стал ее руководителем. Близок к масонам был и его брат П.И. Панин. Преданность масонским вероучениям отличала Н.В. Репнина, члена нескольких лож, имевшего контакты и с южнофранцузскими масонами. В 1772 г. всего 21 года от роду был принят при участии Н.И. Панина в масонский орден тамплиеров А.Б. Куракин. Осенью 1776 г. тот же Панин, видимо не без умысла, посоветовал Екатерине II именно А.Б. Куракина отправить в Стокгольм для официального извещения шведского короля о только что состоявшейся женитьбе вел
икого князя. Воспользовавшись этим, руководители петербургских лож поручили ему войти в тайные сношения с главной Стокгольмской ложей и заручиться ее поддержкой для реорганизации по ее образцу, но на самостоятельных началах, русского масонства. Результатом
поездки А.Б. Куракина явилось, таким образом, учреждение в России масонских лож шведской системы. Высшие степени в русском масонстве разных систем занимало еще одно, близкое ко двору наследника и пользовавшееся его доверием лицо –
обер
-
прокурор VI Департа
мента Сената князь Г.П. Гагарин. Сильное духовное влияние на Павла оказывал состоявший при нем с 1777 г. капитан флота масон С.И. Плещеев. В 1788 г. он был командирован в Южную Францию и установил там отношения с самим Сен
-
Мартеном, став как бы связующим з
веном между ним и окружением наследника. В переписке с Сен
-
Мартеном состоял и Н.В. Репнин. Добавим, наконец, что Репнин и близкий друг Павла еще с юношеских лет А.К. Разумовский были членами Ордена розенкрейцеров.
Впечатляет уже сама плотность в окружении Павла столь крупных и идейно убежденных фигур масонства, несомненно приобщавших наследника к его ценностям. Нельзя не прислушаться к мнению на сей счет такого авторитета в области биографии Павла, как Е.С. Шумигорский: «Граф Никита Панин, бывший членом мно
гих масонских лож, ввел и своего воспитанника, посредством кн. Куракина, в масонский круг, и мало
-
помалу чтение масонских, мистических книг сделалось любимым чтением Павла Петровича».
Все это делает более чем вероятным предположение ряда историков и о его формальной принадлежности к масонским ложам.
В свое время издатель русского архива, великий знаток потаенной истории России XVIII в. П.И. Бартенев задавался вопросом: «Любопытно было бы узнать, с какого именно времени Павел Петрович поступил в орден фран
-
м
асонов»,
–
сам факт формальной его принадлежности к масонству представлялся историку несомненным. Такого же взгляда придерживался и Е.С. Шумигорский, ставивший перед собой тот же вопрос: «Когда именно вступил Павел Петрович в общество масонов, с точностью сказать нельзя, но, во всяком случае, не позднее 1782 года». К 1781
–
1782 гг. относил принятие Павла в масоны и Я.Л. Барсков, отметивший, что об этом было известно «еще в XVIII веке, по слухам, но без доказательств». Ходячая молва того времени была действит
ельно полна слухами по сему поводу, расхождения касались только времени и места посвящения великого князя в масоны.
Так, по одной из версий, Павел был принят в масоны во время своего первого заграничного путешествия –
в Пруссии в 1776 году.
По другой, Паве
л был посвящен в масоны принцем Генрихом Прусским в том же 1776 г. в Петербурге.
По третьей версии, Павла принял в масоны шведский король Густав III во время своего торжественного пребывания в Петербурге летом 1777 г.
По четвертой версии, согласно документ
ам Особенной канцелярии Министерства полиции, «цесаревич Павел Петрович был келейно принят в масоны сенатором И.П. Елагиным в собственном доме, в присутствии графа Панина» (речь шла здесь, скорее всего о Великой провинциальной ложе в Петербурге). «Граф Пан
ин,
–
вспоминал в данной связи Н.А. Саблуков,
–
состоял членом нескольких масонских лож, и великий князь был также введен в них». Участие Н.И. Панина в посвящении Павла в масоны было отмечено в поэтическом творчестве масонов. В одном из их рукописных сборн
иков было записано стихотворение со следующей строфой:
О, старец, братьям всем почтенный,
Коль славно, Панин, ты умел:
Своим премудрым ты советом
В Храм дружбы сердце Царско ввел.
Носилась молва о посредничестве в обращении Павла I в масоны вместе с Н.И.
Паниным и князя А.Б. Куракина. Е.С. Шумигорский, полагавший эту версию наиболее правдоподобной, относил посвящение Елагиным Павла в масоны к промежутку времени между серединой 1777
-
го и 1799 г.
Наконец, по пятой версии, вступление Павла в масоны состоялос
ь в ходе путешествия великокняжеской четы за границу в 1781 -
1782 гг. По преданию, в Вене он посещал заседание одной из лож и, видимо, уже в южногерманских землях произошло его посвящение. Незадолго до этого главный агент берлинских масонов в Петербурге ба
рон Г.Я. Шредер записал в своем дневнике мнение своего руководства «о великом князе»: «мы можем принять его (в розенкрейцеры) без опасений за будущее». О причастности Павла к Ордену тогда же, в 1782 г., велась переписка между И.Г. Шварцем и берлинскими роз
енкрейцерами. Любопытно, что и по этой версии свою роль во вступлении Павла в масоны сыграл все тот же А.Б. Куракин. В документах следствия по делу Новикова сохранилась записка, где со ссылкой на переписку московских и берлинских масонов указано, что «он, Куракин, употреблен был инструментом по приведению вел. кн. в братство».
Напомним, что путешествие Павла за границу обострило и без того натянутые его отношения с матерью, когда негодование императрицы вызвала критика Павлом при европейских дворах ее правл
ения и всплывшее на поверхность дело П.А. Бибикова, вследствие которого сопровождавший Павла А.Б. Куракин был отправлен в бессрочную ссылку в свои саратовские имения (его вернуло оттуда только воцарение Павла). В свете масонской окраски заграничного путеше
ствия становится гораздо яснее, почему Екатерина II обрекла его на столь суровую опалу, равно как и то, почему она так упорно отказывалась, вопреки настояниям Н.И. Панина, включить в маршрут путешествия посещение великокняжеской четой Берлина –
и не только
по внешнеполитическим соображениям, но и потому, как теперь проясняется, что этот рассадник розенкрейцерства представлялся ей очагом тайных масонских влияний на Павла.
Через призму скрытой, но Екатерине II, безусловно, известной масонской подоплеки загран
ичного путешествия мы можем лучше понять, почему после возвращения Павла из
-
за границы она все более отстраняла его от себя и постаралась в 1782
–
1783 гг. ослабить позиции панинской партии. Уволенного незадолго до того в отставку Н.И. Панина разбил удар, по
сле которого он уже не оправился и через полгода умер. Помимо А.Б. Куракина был отдален от Павла и Н.В. Репнин, отосланный губернатором во Псков. Удален из столицы был и С.И. Плещеев, вместе с А.Б. Куракиным сопровождавший наследника в заграничном путешест
вии.
Примечательна сама множественность рассмотренных нами версий. Взятые в целом, они, однако, не имеют взаимоисключающего характера, а могут отражать некоторые реальные черты масонской биографии Павла. Дело в том, что по масонскому канону того времени до
пускалось членство одного лица в разные периоды его жизни в различных ложах, то есть последовательный переход из одной ложи в другую, и таких случаев в практике русского масонства второй половины XVIII –
начала XIX в. было достаточно много. Не поощрялось т
олько пребывание какого
-
то одного лица одновременно в ложах разных систем, но к Павлу, судя по вышеприведенным версиям, такого упрека предъявить было нельзя.
Подтверждением того, что Павел действительно был масоном, может служить и тот уже отмеченный выше факт, что при формировании в 1782
–
1783 гг. высших органов Провинциальной российской ложи И.Г. Шварц намеревался должность Великого Мастера оставить вакантной для великого князя Павла Петровича. Но не будь он к тому времени уже посвящен в масонство, такое намерение вообще не могло бы иметь места, ибо по всем установлениям «вольных каменщиков» любая должность в масонской иерархии занималась, естественно, лишь членами масонского ордена, без каких бы то ни было исключений, в том числе и для царствующих особ. Л
юбопытно, что присутствующие при этом видные масонские мартинисты считали формальную принадлежность Павла к масонству само собою разумеющейся. Отвечая на вопрос следствия по делу мартинистов в 1792 г., каким образом они «заботились изловить» в свои «сети» «известную особу» (так на следствии камуфлировалось нежелательное для разглашения в таком контексте имя цесаревича), Н.Н. Трубецкой заметил, что согласился на предложение Шварца только потому, что предполагал, что «сия особа принята в чужих краях в масоны»
.)
Недаром на некоторых из сохранившихся портретов Павла он представлен в орденском одеянии и с масонской атрибутикой. На одном из них, в частности, Павел держит в правой руке золотой треугольник с изображением богини правосудия и справедливости Астреи, ос
обо почитаемой масонами,
–
в ее честь в Петербурге в 1775 г. была основана одноименная ложа, слившаяся затем с Великой провинциальной ложей, в которую, по преданию, был принят и Павел.
Столь далеко зашедшие масонские отношения Павла, в основе которых лежал
и, как мы видим, надежды новиковского кружка розенкрейцеров на занятие им российского престола, тесно переплелись, таким образом, с попытками придворной оппозиции, панинской «партии» оспорить права Екатерины II на трон, притом что сама эта оппозиция оказыв
алась насквозь масонской по своему духовному облику и своим потаенным общественным связям. Иными словами, оба течения слились в один тугой антиекатерининский узел. К тому же надежды на скорое воцарение Павла исходили и из масонско
-
розенкрейцерских кругов п
ри прусском дворе, имевших свою агентуру в России. С этими кругами сам Павел втайне от Екатерины II вел переписку. В дипломатических сферах было, в частности, известно, что еще в 1788 г. в Берлине рассчитывали на смерть Екатерины II и воцарение Павла. На о
снове конфиденциальных сообщений одного из крупных агентов в Петербурге в 1792 г. в окружении Фридриха
-
Вильгельма снова распускались слухи о перемене царствующей особы на российском престоле.
Не забудем, что все эти ущемлявшие царственные прерогативы Екате
рины и шедшие с разных сторон, но бившие в одну точку устремления развивались в течение почти всего ее правления на фоне стихийного бунтарского брожения «низов» в поддержку династических прав Павла, а с конца 1780
-
х гг.
–
и на фоне кровавых катаклизмов Фра
нцузской революции.
Нетрудно поэтому понять, что именно связи московских мартинистов с Павлом более, чем что
-
либо другое, должны были навлечь на них гнев императрицы. «Преследование, которому в начале 1792 г. подвергались Новиков и московские розенкрейцеры
,
–
писал по этому поводу Е.С. Шумигорский,
–
в значительной степени объясняется мнением императрицы, что они желали воспользоваться для своих „…“ целей именем великого князя».
Уже сам факт спорадических сношений московских мартинистов через посредство Баж
енова с Павлом и его благосклонное отношение к ним представлялись Екатерине II крайне тревожными и требовавшими от нее решительных действий. Мы располагаем на этот счет драгоценными мемуарными свидетельствами лиц, причастных в свое время к новиковскому кру
жку и посвященных в закулисную подоплеку событий.
Н.М. Карамзин писал в 1818 г.: «Один из мартинистов или теософитских масонов, славный архитектор Баженов писал из С.
-
Петербурга к своим московским друзьям, что он, говоря о масонах с тогдашним великим князе
м Павлом Петровичем, удостоверился в его добром о них мнении. Государыне вручили это письмецо. Она могла думать, что масоны, или мартинисты желают преклонить к себе великого князя».
Д.П. Рунич, вспомнив о тех же контактах Баженова с Павлом и о его сообщени
ях «братьям» масонам о своих разговорах с ним, заметил, что для Екатерины «и сего достаточно было, чтоб заключить, что Новиков и общество злоумышляют заговор».
В самом деле, по вполне убедительному предположению историка русской литературы XVIII в. В.А. За
падова, наиболее сильные удары, нанесенные Екатериной II московскому кружку мартинистов –
в 1785, 1787 и 1792 гг.
–
всякий раз провоцировались поездками Баженова по их поручению к великому князю: «Каждый из них наносится в ответ на очередную попытку Новико
ва связаться с наследником престола Павлом Петровичем».
О «павловской» доминанте в деле московских мартинистов можно судить и по направленности учрежденного над ним в 1792 г. следствия, несомненно руководимого самой императрицей.
Вынося уже свой обвинитель
ный вердикт по итогам процесса над ними, Екатерина II в указе московскому генерал
-
губернатору А.А. Прозоровскому от 1 августа 1792 г. особо выделила сношения мартинистов с Павлом: «Они употребляли разные способы, хотя вообще к уловлению в свою секту извест
ной по их бумагам особы; в сем уловлении „…“ Новиков сам признал себя преступником». И действительно, развернутый, с подробными фактическими пояснениями ответ на вопрос о связях с Павлом Новиков вынужден был предварить покаянным признанием предъявленных ем
у на этот счет обвинений,
–
в ответах на другие вопросы следствия подобных признаний мы не находим.
Хотя видимым поводом для гонений на мартинистов, и в частности, ареста в апреле 1792 г. Новикова, послужило, как уже отмечалось, издание ими запретной религ
иозно
-
мистической литературы, на следствии эта тема вообще не возникала, на первый же план была выдвинута политическая сторона дела –
тайные сношения московских мартинистов с берлинскими розенкрейцерами, среди которых были лица и из королевской семьи, но г
лавное, попытки мартинистов «уловить известную особу». Да собственно, и зарубежные связи мартинистов, их постоянная переписка с лидерами прусского масонства интересовали Екатерину преимущественно через призму отношений тех и других с Павлом. С не допускающ
ей никаких сомнений ясностью об этом рассказал в своих записках И.В. Лопухин, отвечавший на следствии на предъявленные ему А.А. Прозоровским вопросы: «Вопросы сочинены были очень тщательно. Сама государыня изволила поправлять их и свои вмещать слова. Все м
етилось на подозрение связей с тою ближайшею к престолу особою „…“, прочие же были, так сказать, подобраны для расширения завесы». «Во всех вопросах,
–
уточнял далее свой рассказ И.В. Лопухин,
–
важнейшим было „…“ о связях с оною ближайшею к престолу особо
ю, и еще поважнее два пункта. 1) Для чего общество наше было в связи с герцогом Брауншвейгским? 2) Для чего имели мы сношения с берлинскими членами подобного общества в то время, когда мы знали, что между российским и прусским дворами была холодность». «Пр
очие вопросы,
–
добавлял чуть далее И.В. Лопухин,
–
были, как я уже сказал, для расширения той завесы, которая закрывала главный предмет подозрения».
Сам А.А. Прозоровский, обобщая свои впечатления от следствия над мартинистами, писал Екатерине И: «Все их положения имеют касательства до персоны государевой; они были против правительства „…“, а если бы успели они персону (т. е. великого князя Павла, по следственной терминологии.
–
А.Т.), как и старались на сей конец, чтоб провести конец своему злому намерени
ю, то б хуже сделали фр. кра.». Смысл этой не очень грамотной инвективы в адрес московских мартинистов в том, что планы возведения на престол Павла они собирались будто бы произвести путем насильственного устранения Екатерины, наподобие участи французского
короля Людовика XVI,
–
крайнее преувеличение, ибо такого рода «злые намерения» решительно исключались всем складом их миросозерцания и духовно
-
нравственных постулатов.
Современники были в недоумении от суровости кары, постигшей Новикова. Но оно рассеется,
если мы примем во внимание, что степень наказания московских розенкрейцеров во многом зависела, по точному определению В.А. Западова, от меры их участия в «уловлении известной особы». Так, те из них, кто подозревался лишь в религиозно
-
мистических исканиях
(например, М.М. Херасков), вообще не пострадали. И.В. Лопухин, отрицавший свою причастность к сношениям с Павлом, был оставлен в Москве под присмотром полиции. Считавшиеся более замешанными в связях с цесаревичем Н.Н. Трубецкой и И.П. Тургенев были сослан
ы в свои имения. Теснее всего связанный из павловского придворного окружения с мартинистами Репнин был лишь оставлен под подозрением, но, конечно, навсегда потерял расположение императрицы. Баженов вовсе не был наказан –
видимо, казалось выгодным представи
ть «главного архитектора» только исполнителем поручений мартинистов. Но сам Новиков, в котором Екатерина II видела ведущую среди них по своему общественному весу и политическим устремлениям фигуру, наиболее ответственную за сношения с Павлом, по одному лиш
ь указу императрицы, вне судебного разбирательства, был заключен на 15 лет в Шлиссельбургскую крепость –
жестокость, в целом не характерная для прежних лет ее царствования. Арест и заключение Новикова в крепость были окружены атмосферой чрезвычайной секрет
ности. В частности, коменданту Шлиссельбургской крепости лично Екатериной II было повелено принять некоего арестанта от А.А. Прозоровского, но имя Новикова при этом не называли, и в дальнейшем содержании его в крепости власти стремились этого имени не упом
инать.
«Тогда говорили,
–
вспоминал Д.П. Рунич,
–
что не столько французская революция была причиною засады Новикова в крепость, сколько внушение Екатерине мысли, что он и общество масонов желают возвести на престол России наследника, ее сына». Новый и, ка
залось бы, неожиданный поворот этому событию придает указание известного в прошлом веке историка русской литературы Н.С. Тихонравова, основанное, вероятно, на каких
-
то утраченных материалах: «Новиков в 1792 г. посажен был в Шлиссельбургскую крепость. Причи
ной тому был конституционный акт, представленный князю Павлу Петровичу Паниным, одним из друзей и покровителей московских масонов». Вполне согласуется с этим и замечание Е.С. Шумигорского, весьма осведомленного в архивах павловской эпохи и о многом знавшег
о по устным преданиям: «Масоны того времени были правы, считая главною причиною подозрительного отношения к себе императрицы связи свои с Павлом Петровичем и членами панинской партии» (курсив мой.
–
А.Т.)
Что могло за всем этим стоять?
Напомним, что Н.И. П
анин умер в конце марта 1783 г., значит, дело касалось весьма отдаленного по времени представления им наследнику некоего «конституционного акта». Такой конституционный проект действительно существовал, и Екатерина II о нем что
-
то знала (речь об этом у нас еще впереди). Стало быть, если приведенные выше свидетельства признать достоверными, подозрение Екатериной Н.И. Панина в давних конституционных замыслах, каким
-
то образом увязанных со стремлением возвести на престол Павла, также должно быть учтено как факт
ор, усугубивший меру наказания Новикова. Более того, это подозрение бросало тень на весь кружок московских мартинистов –
раз Н.И. Панин имел стойкую репутацию их «покровителя». Хотя, точности ради, надо сказать, что он так и не дожил до расцвета его деятел
ьности, а сами мартинисты были весьма далеки от выработки каких
-
либо конституционных планов. Тем не менее их отношения с Н.И. Паниным и его «партией» были в глазах Екатерины ничуть не меньшим криминалом, чем даже их тайные связи с Павлом.
Выведя дело моско
вских мартинистов из
-
под судебного разбирательства, сделав все возможное, чтобы утаить сведения об участи Новикова, имя которого пользовалось широкой известностью в русском образованном обществе, Екатерина II старалась избегать публичных толков, столь неже
лательных в условиях скрытого брожения внутри страны и сложной внешнеполитической ситуации, не говоря уже о том, что это могло бы подорвать ее престиж «просвещенной государыни». Но, конечно, первейшую роль играли здесь крайне щекотливые обстоятельства ее в
заимоотношений с сыном –
наследником престола, которые таило в себе дело московских мартинистов. Не случайно И.В. Лопухин дважды в своих записках упомянул установку екатерининского следствия 1792 г. на «расширение той завесы, которая закрывала главный пред
мет подозрения». Будь обстоятельства такого рода преданы огласке в результате судебного рассмотрения –
и монархическим интересам Екатерины II, и правящей династии в целом был бы нанесен непоправимый ущерб.
Что же до самого Павла, то и он не остался в сторо
не от следствия. Екатерина потребовала от него разъяснений по поводу показаний мартинистов о его связях с новиковским кружком. Павел категорически отверг павшие на него подозрения, продиктованные, как он заявил, «злым умыслом». Екатерина сделала вид, что п
оверила, хотя продолжала считать объяснения сына ложными, а его вину –
доказанной. Так или иначе, но Павел в глубине души, видимо, понимал, что более всего Новиков и его сподвижники могут пострадать из
-
за сношений с ним. Возможно, этим была вызвана и его р
аздраженная реакция на последний визит Баженова. Не исключено, что сильно встревоженный Павел не просто дал при этом волю своему темпераменту, но и хотел дать понять московским мартинистам о надвигающейся на них опасности, а тогда, в начале 1792 г., он уже
мог почувствовать ее приближение.
Несомненным признаком глубокой личной заинтересованности Павла в участи московских мартинистов может служить то обстоятельство, что после смерти Екатерины II он затребовал и держал в своем кабинете до конца жизни их секре
тнейшие следственные дела и особенно все, что касалось Новикова, его масонские бумаги, допросы и т. д. Еще более красноречиво свидетельствует об этом и то, как Павел распорядился сразу же по своем воцарении судьбой подвергшихся при Екатерине II гонениям уч
астников новиковского кружка. Буквально на следующий же день был освобожден из крепости Новиков, которого считали то ли сошедшим с ума, то ли давно умершим. Н.Н. Трубецкому и И.П. Тургеневу разрешалось вернуться из ссылки и пользоваться полной свободой, пр
ичем Тургенев был назначен вскоре директором Московского университета. Всячески обласкан был И.В. Лопухин, определенный к Павлу статс
-
секретарем, в 1797 г. он был пожалован и сенатором. Возвратился из опалы Н.В. Репнин, произведенный в фельдмаршалы. Покров
ительство Павла масонам продолжалось в последующем. Вскоре после коронации он даже предложил им как бы заново открыть масонские ложи и, по преданию, собрав на этот предмет видных масонов, держался с ними весьма любезно, говоря: «Пишите ко мне просто, по
-
бр
атски
и без всяких комплиментов» (курсив мой.
–
А.Т.). И только с принятием Павлом гроссмейстерства в Мальтийском ордене в 1798 г. это покровительство было прервано. Мы, наверное, не ошибемся, если скажем, что и став императором, Павел ощущал не только че
ловеческую, духовную близость с этими людьми, но и свою ответственность перед ними.
Павел или Александр?
Официально провозгласив при воцарении Павла своим наследником, Екатерина II, как мы уже не раз отмечали, меньше всего думала о том, что он когда
-
либ
о займет российский престол. Систематически не допуская Павла по достижении им совершеннолетия к управлению страной, она обнаруживала свои истинные намерения на его счет, ибо в условиях абсолютистской системы правления не готовить исподволь наследника к го
сударственным делам означало не что иное, как не воспринимать его всерьез будущим самодержцем. Удаление Павла после 1783 г. от большого императорского двора в Гатчину лишь подтверждало нежелание Екатерины II видеть его в этой роли. Но даже наступившее зате
м многолетнее отчуждение еще не лишало Павла надежды на изменение со временем, при благоприятном стечении обстоятельств, его положения в государстве.
Однако надежда эта в один прекрасный день могла безвозвратно рухнуть, коль скоро возникла бы угроза самим его правам на престол. А лишить его этих прав Екатерина замышляла уже давно, едва ли не с первых же месяцев царствования.
Об этом, в частности, свидетельствует история с ее бракосочетанием, разыгравшаяся в 1763 г., вскоре после коронации. Тесно связанный с
ней в прежние годы бывший канцлер А.П. Бестужев
-
Рюмин предложил (видимо, по ее подсказке или угадывая ее желание) возбудить вопрос о вступлении императрицы в брак, имея в виду ее молодые еще годы и интересы престолонаследия. Претендентом на руку императри
цы подразумевался при этом ее возлюбленный Г.Г. Орлов, которому она в значительной мере и была обязана успешным исходом дворцового заговора 1762 г. Еще до свержения Петра III у нее родился от Орлова сын Алексей (получивший в 1765 г. фамилию Бобринский).
Пр
едложение Бестужева
-
Рюмина получило поддержку части духовенства и некоторых сенаторов. Екатерина II представила его на рассмотрение Совета при своей особе, мотивируя необходимость брака с Орловым ссылками на слабое здоровье Павла. Если бы этот брак состоял
ся, то Екатерина II, опираясь на петровский Устав 1722 г. могла бы –
в ущерб династическим интересам Павла –
объявить законным наследником престола А.Г. Бобринского. При рождении же от этого брака детей она получила бы еще одну возможность отстранить Павла
, узаконив права на престол кого
-
либо из них.
Его сторонники сразу же оценили нависшую над ним опасность и решительно воспротивились матримониальным поползновениям Екатерины II. Н.И. Панин сумел доказать при дворе, что великий князь здоров и физически дост
аточно вынослив, на Совете же заявил: «Императрица может делать, что хочет, но госпожа Орлова никогда не будет императрицей России». (Напомним, что сведения о предполагаемом замужестве императрицы просочились в гвардейскую массу, настроенную в пользу Павла
и интерпретировавшую их в сугубо враждебном Екатерине и Орлову духе). На том дело тогда и окончилось, ко вопрос о Бобринском в этом династическом контексте снова возник летом 1771 г., когда Павел тяжело заболел, при дворе были сильно встревожены, и пошли разговоры, инспирированные, видимо, самим Орловым, который находился тогда в зените своего могущества, о том, что в случае неудачного исхода болезни наследником престола будет объявлен Бобринский. Однако на сей раз Екатерина II не поддержала своего фаворит
а, Павел благополучно выздоровел, и вопрос о Бобринском отпал навсегда.
Тем не менее Екатерина II продолжала вынашивать свой замысел. Считая, очевидно, для себя неудобным и невыгодным снова поднимать вопрос о престолонаследии, когда Павел был еще в юношеск
ом и отроческом возрасте, Екатерина отодвигала реализацию своего замысла в некое будущее и, можно предполагать, связывала ее с появлением у цесаревича мужского потомства. Отчасти и поэтому вскоре по достижении им совершеннолетия она предпринимает усилия по
поиску для сына невесты, завершившиеся в сентябре 1773 г. его бракосочетанием с великой княгиней Натальей Алексеевной, а буквально на следующий день после ее неожиданной кончины в апреле 1776 г., пренебрегая всеми приличиями, начинает спешно готовить почв
у для нового брачного союза сына, на этот раз с принцессой Вюртембергской Софией
-
Доротеей, будущей великой княгиней Марией Федоровной.
Рождение в следующем году у великокняжеской четы первенца –
Александра –
коренным образом изменило ситуацию. У Екатерины II появилась наконец реальная перспектива претворить свой замысел в жизнь.
Как глава императорского дома, она считает теперь своим правом и долгом взять на себя заботу о новорожденном внуке –
будущем наследнике престола, воспитав его по своему образу и под
обию, и, как мы уже видели, бесцеремонно отлучает его от родителей. Вместе с тем до поры до времени она не могла еще позволить себе каким
-
либо образом афишировать свой замысел и тем более высказываться о нем официально –
он держался втуне, доверялся лишь и
збранным. Так, в марте 1779 г. в письме к барону Ф.М. Гримму Екатерина II называет Александра «носителем короны в будущем».
Но Павел с его обостренной чувствительностью справедливо заподозрил в деспотическом отстранении его с женой от воспитания Александра
(а два года спустя –
и Константина) тревожный симптом для своих династических прав. Его беспокойство возрастало в связи с заграничным путешествием 1781
–
1782 гг., найдя почву в толках, которые как раз с этого времени начинают расходиться при дворе, о намер
ении Екатерины лишить его прав на престол в пользу Александра.
Это намерение Екатерины II, конечно, крепло по мере того, как Александр подрастал, а ее отношения с Павлом ухудшались. Однако его тем труднее было осуществить, чем большее время цесаревич значи
лся официальным наследником престола. Совершаемая сверху абсолютистской властью перемена в порядке престолонаследия вообще, а при живом наследнике особенно была чрезвычайно ответственным актом, болезненно затрагивавшим династические традиции, придворные вз
аимоотношения, общественное правосознание и равнозначным, по сути дела, государственному перевороту. Это требовало тщательной юридической, политической, психологической подготовки.
Екатерина II вполне это понимала и в поисках исторического обоснования свое
го права распоряжаться судьбами престола с 1787 г. обращается к прецедентам из истории предшествующих царствований. Она внимательно изучает «Правду воли монаршей» Ф. Прокоповича, петровское законодательство о престолонаследии, манифест о вступлении на прес
тол Екатерины I и другие подобные акты эпохи «дворцовых переворотов». 25 августа 1787 г. статс
-
секретарь императрицы А.В. Храповицкий записал в своем дневнике: «Спрошены Указы о наследниках, к престолу назначенных, со времен Екатерины 1
-
й». Но в центре ее интересов –
Петровская эпоха, судьба царевича Алексея. 20 августа 1787 г. Храповицкий отметил в дневнике: «Читали мне известный пассаж из „Правды воли Монаршей“. Тут, или в Манифесте Екатерины 1
-
й сказано, что причина несчастия царевича Алексея Петровича б
ыло ложное мнение, будто старшему сыну принадлежит престол». В одной из своих записок того времени, очевидно подводившей итог ее размышлениям на эту тему, Екатерина II пишет: «Итак, я почитаю, что прещедрый Государь Петр I, несомненно, величайшие имел прич
ины отрешить своего неблагодарного, непослушного и неспособного сына. Сей наполнен был против него ненавистью, злобой, ехидной завистью „…“ и т.д. Стало быть, оспаривая как „ложное“ укоренившееся в сознании русского общества представление о предпочтительно
сти мужского первородства при занятии престола, Екатерина II вместе с тем пытается найти в примере Петра оправдание своим собственным намерениям в отношении Павла, а его самого, возможно, устрашить участью царевича Алексея.
В своих набросках «Греческого пр
оекта», по которому, как известно, во главе создававшегося на развалинах Оттоманской империи Греческого царства она собиралась поставить великого князя Константина Павловича, Екатерина II примерно тогда же заметила, что он возьмет на себя обязательства «не
учинить ни в каком случае наследственное или иное притязание на всероссийское наследие, равномерно и брат его на греческое
» (курсив мой.
–
А.Т.). Таким образом, Екатерина II тогда уже ясно видела Александра на российском троне не только в национальных гр
аницах, но и в широкой геополитической перспективе.
В исторической литературе принято обычно этот отмеченный 1787 г. сдвиг на пути оформления Екатериной II своего замысла по устранению от престола Павла объяснять усилением его прусских симпатий и негласных
сношений с берлинским двором, который занял тогда враждебную позицию к России, вынужденной вести войну на юге с Турцией и на севере (с 1788 г.) со Швецией. Нежелание Павла считаться с ее внешнеполитическим курсом Екатерина II готова была расценить (или хо
тя бы представить в таком виде окружающим) противоречащим национальным интересам государства. Думается, однако, что ее могли подтолкнуть к тому и обстоятельства внутреннего порядка, в частности, вновь выявившиеся, как мы помним, именно в 1787 г. в связи с очередной поездкой Баженова в Петербург сношения Павла с кружком московских мартинистов, что вызвало со стороны Екатерины II и новую вспышку гонений на них. В этом смысле представляется далеко не случайной определенная хронологическая последовательность со
бытий. 27 июля 1787 г. был издан один из самых репрессивных в отношении Новикова указов Екатерины II, а уже в двадцатых числах августа в дневнике Храповицкого фиксируются ее первые попытки найти историческое оправдание замыслам по лишению Павла права на пр
естол.
Есть основания полагать, что и в последующем все более раскрывавшиеся связи Павла с московскими масонами вносили свою лепту в процессе созревания у Екатерины II этого замысла. 14 августа 1792 г. она писала доверительно барону Гримму: «Сперва мой Але
ксандр женится, а там со временем и будет коронован со всевозможными церемониями, торжественными и народными празднествами». Н. Шильдер верно заметил, что в этих словах императрицы «намерения ее относительно будущности Александра» были выражены уже «как ок
ончательно решенное дело». Но тут нелишне напомнить, что всего за две недели до того завершилось длившееся еще с апреля следствие по делу московских мартинистов, в ходе которого подтвердились тревожные подозрения Екатерины II о тайных сношениях Павла с нов
иковским кружком, лелеявшим надежды на его воцарение.
Это как бы развязывало императрице руки, разница в ее чувствах к сыну и внуку бросалась теперь в глаза каждому непредвзятому наблюдателю, и она уже могла не скрывать своих планов. Не случайно как раз в это время, с начала 1790
-
х гг., слухи о предстоящих переменах на престоле выходят из верхушечных придворных кругов и довольно широко расходятся в столичном обществе. За пределами Зимнего дворца «проникали тайну Екатерины II, желавшей отдалить от престола с
воего сына»,
–
вспоминал служивший тогда в Петербурге кавалерийский офицер А.С. Пишчевич. «Мысль ее была,
–
продолжал он,
–
описав все качества настоящего наследника, отрешить его, а внуку своему Александру вручить кормило царства». Эти слухи проникали и в
иностранную дипломатическую среду, откуда становились известны и в европейских столицах. В 1793 г. саксонский посланник в Петербурге доносил своему двору: «Известно, что уже несколько лет тому назад было намерение исключить „цесаревича“ от престолонаследи
я». О желании Екатерины II «устранить» своего сына в пользу Александра сообщал в Лондон в следующем году и английский посланник Ч. Витворт, полагавший, что в русских условиях такой шаг был бы далеко не безболезненным.
Екатерина II, как мы уже видели из ее письма к Гримму, свое нетерпеливое желание видеть наследником престола вместо Павла Александра непосредственно увязывала с его скорейшей женитьбой –
так же, как и за двадцать лет до того она стремилась в тех же целях ускорить бракосочетание самого Павла. У
же давно между Петербургом и двором наследного принца Баденского шли переговоры о возможности выдачи его старшей дочери Луизы
-
Августы за внука императрицы, в ноябре 1792 г. принцесса Баденская совершила путешествие в Россию для знакомства с женихом, в мае 1793 г. они были обручены, а в конце сентября в торжественно
-
праздничной обстановке состоялось их бракосочетание. Заметим, что новоиспеченному мужу не исполнилось и 16 лет, а его молодой жене (получившей в православии имя Елизаветы Алексеевны) сравнялось т
олько 14,
–
брак явно форсировался Екатериной II.
Павлу, однако, он не принес никакой радости. В тех условиях, когда слухи о ее желании произвести столь решительную перемену в порядке престолонаследия получили уже хождение в публике, Павел не мог не быть в
курсе намерений на свой счет матери. Мысль об этом уже и до того разъедала его душу. Страх быть отрешенным от законных прав на престол с весьма неясными, мягко говоря, перспективами на будущее свое существование, гнетущее чувство несправедливости, ощущени
е безнадежности, тоскливое бессилие от невозможности что
-
либо изменить в свою пользу –
все это не давало ему покоя. Вполне объяснимо поэтому, что в браке, придавшем сыну большую самостоятельность и значение при дворе, Павел увидел признак того, что разгово
ры о сокровенных династических намерениях Екатерины II перемещаются теперь в практическую плоскость, что момент объявления Александра наследником престола приближается. И хотя отношения Павла с сыном были достаточно сложными, неровными, а порой и напряженн
ыми (выйдя из
-
под монопольного влияния Екатерины II, бывая то при ее дворе, то в Гатчине и Павловске, Александр вынужден был постоянно лавировать между бабкой и родителями), наверное, тяжелее всего цесаревичу было видеть в сыне не просто политического сопе
рника, а враждебную силу в собственной семье, орудие личного своего унижения.
Екатерина II между тем стремится придать своему династическому плану официальный характер и в 1794 г. выносит его на обсуждение Совета при своей особе (в Совет тогда входили таки
е знатные вельможи, как престарелый граф К.Г. Разумовский, графы П.А. Румянцев
-
Задунайский, Н.Г. Чернышев, Н.И. Салтыков, А.Р. Воронцов и другие). Она доводит до его сведения, что собирается «устранить сына своего от престола», ссылаясь на его «нрав и несп
особность» и объявить наследником внука Александра. Какие
-
либо документальные данные об этом секретном заседании до нас не дошли, да скорее всего их и не было –
слишком уж предмет щепетилен. О том, что там происходило, мы знаем из позднейших мемуарных пока
заний осведомленных современников. Так, по рассказу Д.П. Рунича, опиравшегося на свидетельство правителя дел канцелярии Совета И.А. Вейдемейера, большинство его членов были готовы поддержать Екатерину, но тут раздался голос графа В.П. Мусина
-
Пушкина, сказа
вшего, что «нрав и инстинкты наследника, когда он сделается императором, могут перемениться» –
и этого оказалось достаточно, чтобы намерение Екатерины II было остановлено. Из воспоминаний А.С. Пишчевича, имевшего знакомства среди гатчинских офицеров, следу
ет, что с возражениями выступил долгие годы приближенный к Екатерине II граф А.А. Безбородко –
человек, несомненно, государственного ума, но и искуснейший царедворец. Он выдвинул гораздо более существенный в плане традиций общественного правосознания в Рос
сии довод, представив, вопреки ее намерениям, «все худшие следствия такового предприятия для отечества, привыкшего почитать наследником с столь давних лет ее сына».
Несмотря на неудачу попыток Екатерины II официализировать свой династический план, она вовс
е не отказалась от него и стала искать обходных путей уже в недрах царской семьи –
с тем, чтобы добиться от самого Павла как бы добровольного отречения от престола. (О том, что Екатерина II старалась заставить Павла «добровольно» отказаться от трона, писал
в своих мемуарах и М.А. Фонвизин со ссылкой на рассказы генерала Н.А. Татищева, близкого к императрице командира Преображенского полка.) Но Мария Федоровна наотрез от этого отказалась и тут же покинула Царское Село. Преданная мужу, не допускавшая и мысли о его соперничестве с сыном на династической почве, сама не лишенная надежды на свою прикосновенность в будущем к престолу, она сделала все возможное для их примирения и, видимо, договорилась с Александром о дальнейших действиях по отражению настойчивых до
могательств императрицы.
Для Екатерины II заручиться согласием Александра на свой династический план было делом первостепенной важности –
иначе вообще все ее хлопоты на этот счет теряли бы всякий смысл. Вскоре после женитьбы внука, в октябре 1793 г., импер
атрица пыталась добиться содействия в столь щекотливом деле Ф. Лагарпа, памятуя о духовном влиянии, которое он имел на Александра, к тому же и отношение Павла к наставнику сына было достаточно напряженным. Лагарп, однако, вовсе не собирался разыгрывать отв
еденную ему роль и впутываться в скандальные отношения членов царской семьи. Во время беседы с Екатериной он держался крайне осмотрительно и не только не выполнил ее просьбы, но напротив, постарался, со своей стороны, помирить отца с сыном. Раздраженная Ек
атерина II в отместку отстранила Лагарпа от занятий с внуками, а затем летом 1795 г. способствовала отъезду его из России.
Теперь, в 1796 г., незадолго до смерти, она сама заводит с внуком разговор о своих намерениях на его счет. Разговор этот, в котором Е
катерина II, понятно, всячески убеждает Александра дать согласие на объявление его престолонаследником, состоялся 16 сентября 1796 г. 24 сентября Александр пересылает бабке письмо –
живой и непосредственный отклик на их беседу. В самых почтительных тонах б
лагодарит он ее за «то доверие», каким она его удостоила, заверяет бабку, что чувствует «все значение оказанной милости», что ее «соображения», высказанные по главному предмету разговора, «как нельзя более справедливы» и т. д. Казалось бы, Александр выказа
л здесь полное согласие с предложением Екатерины. Было бы, однако, опрометчивым видеть в этом письме выражение его истинных мнений.
Всем своим воспитанием и уже сложившимся мировоззрением и политическими взглядами 19
-
летний великий князь был весьма далек о
т предназначенной ему Екатериной II участи и готовил себя к совсем другому поприщу. Пройдя «школу» Лагарпа, усвоив просветительские идеалы и освободительный пафос Французской революции, настроенный почти по
-
республикански, Александр в эти молодые годы крит
ически оценивал русские общественные порядки, испытывая острую неудовлетворенность своим положением при дворе и нежелание когда
-
либо царствовать. Сокровенными своими размышлениями он делился в 1796
–
1797 гг. с немногими самыми доверенными людьми. Так, в пис
ьмах к Лагарпу (февраль) и В.П. Кочубею (май 1796 г.) он подвергает уничтожающей критике управление Екатериной II государством, злоупотребления и пороки администрации, придворные нравы, фаворитизм и признается в намерении отречься в будущем от престола и «
жить спокойно частным человеком».
При таком складе мыслей и чувств Александра ни о каком согласии его с династическими планами Екатерины II не могло быть, конечно, и речи. Привыкнув с детских лет балансировать между интересами Екатерины II и Павла, избегат
ь ссор и раздоров, скрывать свои подлинные намерения, Александр и в данном случае проявил столь свойственные ему уклончивость и лицемерие. Дело не только в том, что сам он мечтал лишь об уединенной жизни «частного человека», но и в том, что, независимо от того, он ни в коей мере не собирался выступать в роли узурпатора отцовских прав на престол. В доверительном разговоре с фрейлиной своей жены Р.С. Эделинг, Александр произнес тогда примечательные слова: «Если верно, что хотят посягнуть на права отца моего, то я сумею уклониться от такой несправедливости. Мы с женой спасемся в Америку, будем там свободны и счастливы, и про нас больше не услышат».
Поначалу от Екатерины II укрылось, видимо, что примерно в одно время со словесными заверениями Александра о соглас
ии с ее династическими планами началось его сближение с отцом. Посредником в их примирении был, в частности, бывший воспитатель Александра А.Я. Протасов, который столь много в этом преуспел, что Павел и Мария Федоровна благодарили его за то, что «возвратил
им сына». Знаменательно, что именно в то время, дабы отклонить Павла от подозрений в свой адрес, Александр несколько раз именует его в официальных обращениях «императорским величеством». Такой же титул он применяет к Павлу и в письмах А.А. Аракчееву, в то
м числе и в письме от 23 сентября 1796 г., то есть накануне того дня, которым датировано «согласительное» письмо Александра к Екатерине II. Тем самым он давал понять, что признает отца императором еще при жизни бабки.
Без сомнения, Александр знал об ее дин
астических планах еще задолго до того, как она вступила с ним в переговоры, знал он, разумеется, и о давлении императрицы на мать с целью добиться отречения Павла и, скорее всего, обговорил с ней и то, как будет себя вести в контактах с бабкой. Очевидно, и
его письмо к ней от 24 сентября 1796 г. было написано с ведома матери. Не лишено оснований и предположение о том, что о своих разговорах с Екатериной II Александр оповестил и самого Павла, который мог втайне привести сына к присяге себе как императору.
Мы
проследили, таким образом, ход продвижения Екатериной II своего замысла вплоть до конца сентября 1796 г.
–
на этом сколь
-
нибудь достоверные данные на сей счет обрываются.
Правда, как можно судить по некоторым мемуарным показаниям современников, в последни
е месяцы и даже недели жизни императрицы по Петербургу стали вдруг расходиться слухи о ее манифесте –
своего рода завещании, которым и предусматривалось лишение прав на престол цесаревича Павла и объявление наследником внука Александра, причем, по этим слу
хам, манифест, чуть ли уже не подписанный, будет обнародован 24 ноября –
в день тезоименитства Екатерины II или –
самое позднее –
1 января 1797 г.
Вопрос об этом манифесте не раз привлекал к себе внимание в исторической литературе, о нем велись горячие спо
ры, высказывались различные точки зрения. Совсем недавно историк А.Б. Каменский, автор ряда трудов о екатерининской эпохе, заметил: «Никаких доказательств того, что это завещание Екатерины действительно существовало, до сих пор не найдено. Скорее всего его
никогда и не было». Но если бы вообще изначально отсутствовали какие
-
либо документы, воплощавшие волю Екатерины II к перемене наследника на престоле, то надо было бы поставить под сомнение и многочисленные данные об ее усилиях такого рода, красной нитью п
роходящих через последнее двадцатилетие ее царствования, или же сами эти усилия объявить чистым блефом.
Между тем документально зафиксированные следы этого манифеста мы находим в том самом письме Александра к Екатерине II от 24 сентября 1796 г., которое яв
илось откликом на их беседу о престолонаследии 16 сентября. Александр благодарит здесь бабку не просто за оказанное доверие, а также и за врученные ему ее «собственноручные пояснения и остальные бумаги». А «эти бумаги», продолжает Александр, «подтверждают все соображения, которые Вашему Величеству благоугодно было недавно сообщить мне» и которые он признает как нельзя более справедливыми. Не боясь впасть в преувеличение, мы можем с достаточной долей вероятия утверждать, что «остальные бумаги» –
это и есть, судя по контексту, некий черновой, первоначальный текст манифеста (и, возможно, сопровождающих его актов), который императрица сочла нужным дополнить своими письменными комментариями («собственноручные пояснения»), вручив их внуку в ходе беседы.
Указания н
а то, что «было завещание» Екатерины II, «чтобы после нее царствовать внуку ее, Александру», содержатся в мемуарных свидетельствах Г.Р. Державина, занимавшего тогда крупные государственные посты и вхожего к императрице, причем он полагал, что это завещание
существовало еще в 1793 г.
Как бы то ни было, завещание Екатерины II, хранившееся в свое время в глубокой тайне, несмотря на неоднократные поиски историков разных поколений, до сих пор не найдено.
Но до нас дошли рассказы очевидцев придворной жизни 1790
-
х
гг., записанные в разных вариантах, о том, как это завещание всплыло вдруг на поверхность в момент смерти Екатерины II и воцарения Павла I –
и тут же снова исчезло.
Если отвлечься от лишних и малодостоверных частностей, которыми обросло это мемуарное пред
ание, оно может быть сведено к двум основным версиям.
По одной версии, известной главным образом из припоминаний князя С.М. Голицына, завещание было найдено великим князем Александром, Ростопчиным и А. Куракиным в кабинете Екатерины II при разборе, по пору
чению нового императора, ее бумаг сразу по ее смерти, среди других совершенно конфиденциальных рукописей, предназначавшихся покойной императрицей для Павла. По ознакомлении с ним Александр взял с Ростопчина и Куракина клятвенное обещание в неразглашении ка
ких
-
либо сведений о завещании и тут же предал его огню, не сказав обо всем этом ни слова самому Павлу.
По другой версии, завещание, составленное А.А. Безбородко для обнародования, было отдано ему же Екатериной II на хранение. По смерти императрицы Безбород
ко вручил пакет с завещанием Павлу, который немедля бросил его в камин, даже не читая («Многие, бывшие тогда при дворе, меня в том уверяли»,
–
свидетельствовал описавший этот эпизод в своих воспоминаниях Л.Н. Энгельгардт. На «живые, устные предания» ссылал
ся в подтверждение данной версии и А.М. Тургенев). Добавляли при том, что именно за эту услугу Безбородко и удостоился от Павла чрезвычайных даров и наград, когда в день коронации был осыпан поразившими всех своей щедростью милостями (титулом светлейшего к
нязя, званием канцлера, обер
-
гофмейстерским чином, орденом Св. Иоанна Иерусалимского и в придачу тридцатью тысячами десятин земли и несколькими тысячами крепостных).
Тут мы не должны упускать из виду, что более мелкие обстоятельства этого эпизода освещены мемуаристами по
-
разному, со своими подробностями, иногда малодостоверными, а порой и просто апокрифическими. Таковым является, например, сообщение М.А. Фонвизина о том, что манифест был составлен с согласия приближенных к императрице вельмож, в преданности
которых она была уверена. Столь же маловразумителен пущенный самим Безбородко, видимо, не без корысти, слух (в записи П.И. Бартенева) о подписании «бумаг» об изменении порядка престолонаследия рядом видных государственных лиц екатерининской эпохи, в том ч
исле А.В. Суворовым, П.А. Румянцевым, П.А. Зубовым, митрополитом Гавриилом. Непонятно прежде всего, что это были за «бумаги»? Если манифест и сопровождающие его акты, то они могли быть подписаны только императрицей. Если же это был документ частного, непуб
личного характера, то инициировать от своего имени перед ней вопрос о замене одного наследника престола другим указанные выше лица (или вообще кто бы то ни был из их среды), по всем нормам социального этикета той эпохи, никогда бы не осмелились. Опытнейший
придворный, граф Ф.Г. Головкин недоумевал по этому поводу: «Где государыня отыскала четырех таких дураков для скрепы династического документа, который навел бы их прямо на лобное место?»
Но при всем том на факт передачи завещания Павлу не кем иным, как Бе
збородко, все мемуаристы указывают единодушно.
О чем же, о каком именно тексте шла речь во всех этих рассказах? Вероятнее всего, дело касалось неких первоначальных вариантов, черновых набросков текста манифеста, примерно на том уровне его подготовки, на ка
ком Екатерина II за полтора месяца до смерти показывала его Александру. Но это не был полностью завершенный текст манифеста –
как нам представляется, довести работу над ним до конца Екатерина II так и не успела или, скорее всего, не смогла.
Она вовсе не ож
идала столь скорой смерти: болезнь, поразившая императрицу в одночасье, настигла ее внезапно, а ее кончина застала окружающих врасплох. Ясно, что она могла не спешить, откладывая день ото дня оформление столь ответственных бумаг. Следует поэтому отвести мн
ение некоторых мемуаристов, подхваченное затем историками, что лишению Павла прав на престол помешала только скоротечная смерть Екатерины,
–
не случись 5 ноября апоплексического удара, проживи она еще несколько дней, и судьба Павла –
а значит, и России –
с
могла бы сложиться совсем по
-
другому. Но дело не только в этом. Перед императрицей возникали затруднения гораздо более существенные и куда менее случайного порядка.
Мы видим, с какими неожиданными и ею, очевидно, ранее непредвиденными препятствиями столкну
лась Екатерина II, как только приступила к практической реализации своего династического замысла.
Она испытала прежде всего глухое сопротивление подвластного ей, казалось бы, Совета при своей особе, когда достаточно было возражения одного из его участников
(то ли Мусина
-
Пушкина, то ли Безбородко,
–
в данном случае не так уж важно), чтобы повернуть вспять весь ход дела. Она натолкнулась на тихое, но очень твердое нежелание сотрудничать с ней Лагарпа. Она встретила решительное сопротивление в собственной семь
е, когда великая княгиня Мария Федоровна, несмотря на все уговоры, наотрез отказалась содействовать ей в устранении Павла от престола. Наконец, она оказалась обманутой самим Александром, который лицемерно вводил ее в заблуждение, обволакивал флером своего согласия, а за спиной вступил, в сущности, в сговор против ее династических намерений с матерью и, очевидно, с отцом. Трудно допустить, чтобы в те оставшиеся после разговора с внуком и до смертельной болезни полтора с лишним месяца Екатерина с ее проницате
льностью не распознала (или хотя бы не заподозрила) истинный характер его двуличной позиции. А одно это пресекло бы замыслы Екатерины II об объявлении Александра наследником престола. Были наверняка и другие, не выступавшие на поверхность проявления нежела
ния потворствовать этим замыслам Екатерины. Мы оставляем сейчас в стороне и почти не проясненный в литературе вопрос о сопротивлении ей со стороны «пропавловской» оппозиции, сторонников и друзей покойного Н.И. Панина. Но и сказанного достаточно.
Надо при э
том помнить, что реализация такого замысла, с точки зрения юридических установлений и общественного правосознания того времени, могла считаться доведенной до конца в том случае, если бы соответствующий акт был бы обнародован при жизни Екатерины II ею самой
,
–
лишь тогда он имел бы силу закона. Ведь в сходной ситуации междуцарствия 1825 г. давно уже оформленный акт об изменении порядка престолонаследия только потому не мог быть приведен в действие, что не был в свое время обнародован Александром I. Довести ж
е до обнародования столь высокой государственной значимости акт, как манифест об устранении одного наследника престола и замене его другим, даже Екатерине II, при всей неограниченности ее власти и ее влияния в обществе, вряд ли было уже по силам. И чем дал
ьше шло время, тем такая затея оказывалась все более безнадежной.
Едва ли не важнейшая причина этого коренилась, как мы уже отмечали, в беспрецедентно долгом пребывании Павла в положении официального наследника престола, причем в стране с преобладающим кре
стьянским населением и со свойственным ему патриархально
-
консервативным менталитетом. Суть такого понимания вещей отчетливо выразил Безбородко, который, если верить мемуарам А.С. Пишчевича, при обсуждении на Совете 1794 г. намерения Екатерины II лишить Пав
ла права на престол обратил внимание на «худые следствия такового предприятия для отечества, привыкшего почитать наследником с столь давних лет ее сына». В одном из рукописных литературно
-
исторических произведений начала XIX в., трактовавшем тему завещания
Екатерины II, в уста того же Безбородко вложен аналогичный довод. Дело происходит в загробном мире, где на расспросы императрицы, почему он не обнародовал после ее смерти манифест
-
завещание, Безбородко отвечает, что «народ „…“, узнав о кончине твоей, крич
ал по улицам провозглашения Павла императором; войска твердили то же „…“. Народ в жизнь вашу о сем завещании известен не был. В один час переменить миллионы умов ведь дело, свойственное только одним богам». Ощущение опасности внутренних волнений в стране, если бы план Екатерины II по устранению Павла от престола был бы все
-
таки приведен в жизнь, пронизывает и поденные записи конца 1796 г. такого вдумчивого наблюдателя политических происшествий, как А.Т. Болотов: это «произвело бы в государстве печальные и б
едственные какие
-
нибудь последствия, или какие несогласия и беспокойства неприятные всем Россиянам „…“. И все содрогались от одного помысления о том».
Если мы соотнесем эти тревожные строки со стойкой приверженностью простонародья к имени Павла, с непрекра
щавшимися все царствование Екатерины II стихийными порывами «низов» к возведению его на престол, то возможность возникновения, при попытке публично ущемить его династические права, социального брожения, некоей «смуты» представится нам не столь уж невероятн
ой.
Понимание этого было не чуждо и некоторым близким ко двору русским и иностранцам –
они вообще отказывались верить разговорам о такого рода замыслах Екатерины II. «Никогда я не была уверена, чтобы императрица действительно имела эту мысль»,
–
вспоминала
ее фрейлина В.Н. Головкина. Ф.Г. Головкин –
видная фигура при дворе Екатерины II и Павла I –
считал «баснями» рассказы о существовании ее завещания
-
манифеста: «…императрица слишком хорошо знала дела, чтобы поверить, что несколько слов, начертанных ее руко
й, оказались бы достаточными изменить судьбу государства». Не принимал всерьез слухи о намерении Екатерины II отстранить Павла от престола и английский посланник в России Ч. Витворт, еще в 1784 г. сомневавшийся, что она «зайдет так далеко», ибо «хорошо зна
ет Россию и поймет, что столь произвольные действия в такое время сопряжены с некоторой опасностью».
Во всей этой истории с попытками Екатерины II изменить порядок престолонаследия в России не может не броситься в глаза ее поразительное сходство с династич
еской ситуацией конца 1750
-
х –
самого начала 1760
-
х гг., когда, как мы помним, Елизавета, разуверившись в Петре Федоровиче, возжелала лишить его права на престол в пользу его сына и своего двоюродного внука Павла Петровича. Теперь точно так же поступает Ек
атерина II, собираясь лишить права на престол сына Павла в пользу внука Александра. Кардинально меняется только положение Павла в этих династических замыслах. На протяжении своей жизни он, таким образом, дважды оказывался втянутым, помимо своей воли, в дво
рцовую династическую игру. Но если при Елизавете Павел выступал одновременно ее орудием и целью, то при Екатерине II –
всего лишь жертвой.
Свое намерение отстранить Павла от престола в разные периоды его жизни Екатерина II мотивировала по
-
разному. В ранние
его годы она все больше упирала на слабое здоровье сына и на вытекающее отсюда беспокойство за судьбу престола. В зрелом же его возрасте Екатерина II ссылалась обычно на «дурной нрав» и неспособность цесаревича к государственным делам.
Что касается «нрава
», то здесь, казалось бы, у нее были весьма веские резоны: десятилетия опалы и унижения не прошли для Павла бесследно.
Непережитая драма отца, страшные детские впечатления от переворота 1762 г. и убийства Иоанна Антоновича, деспотические посягательства ма
тери на его права, бесконечные уколы самолюбию ее фаворитов, гонения на ближайших друзей и сподвижников, полное, казалось бы, крушение упований на свое царственное призвание перед угрозой кары за связь с масонами и лишения законных прав на престол, преслед
овавший с детских лет страх быть умерщвленным в обстановке дворцовых интриг –
весь этот эмоциональный пресс непосильным бременем давил на психику Павла и, усугубив врожденные недостатки и противоречивые черты его характера, деформировал его личность.
К сер
едине 1790
-
х гг. это был уже не тот живой, щедрый, веселый, нервный, вспыльчивый, своенравный, но расположенный к людям, исполненный высоких нравственных и духовных помыслов, по
-
своему цельный и простодушный человек, каким он воспринимался в молодые годы и
каким запечатлелся во многих мемуарах. Разумеется, все эти свойства не исчезли вовсе. Но теперь Павел все чаще представал перед окружающими натурой мрачной, разочарованной, сосредоточенной на себе, то и дело шокирующей их непредсказуемостью своих поступко
в и нетерпимостью, вспышками ничем не мотивированного гнева, а иногда и неукротимого бешенства, не знавшей меры раздражительностью, доходящей до мании мнительности. Н.В. Репнин еще в 1781 г. предостерегал Павла от чрезмерной подозрительности. Теперь Павел производил впечатление человека вечно мятущегося и страдающего от собственных пороков. По тонкому наблюдению конца 1780
-
х гг. французского дипломата графа Л.
-
Ф. Сегюра, «он мучил всех тех, которые были к нему близки, потому что он беспрестанно мучил самого
себя». В 1793 г. преданный Павлу Ф.В. Ростопчин в письмах к С.Р. Воронцову в отчаянии жалуется на Павла: «Каждый день мы слышим о насилиях, о проявлениях такой мелочности, каких должен был бы стыдиться честный человек», «здесь следят за образом действий в
еликого князя не без чувства горечи и отвращения „…“. При малейшем противоречии он выходит из себя», «великий князь делает невероятные вещи; он сам готовит себе погибель и становится все более ненавистным».
И тем не менее апелляция к дурным свойствам натур
ы Павла так и не помогла Екатерине II в ее поползновениях к лишению его прав на престол.
Замечательно, что еще современники отдавали себе ясный отчет в том, что в основе тяжелых перемен в характере цесаревича лежал нараставший с годами антагонизм с матерью
и что уже само ее присутствие стимулировало их проявление. М.А. Фонвизин, помнивший о Павле и по личным впечатлениям, и по семейным преданиям, и по рассказам людей из его окружения, отмечал: «В. к. Павел Петрович рожден был с прекрасными душевными качеств
ами, добрым сердцем, острым умом, живым воображением и при некрасивой наружности восхищал всех знавших его своею любезностью. Но превратное воспитание, многолетний стесненный образ жизни при ненавидевшей его матери исказили эти добрые свойства. Екатерина п
остоянно держала его далеко от себя, не допускала к участию в делах государственных „…“. Временщики и царедворцы в угодность императрицы показывали явное пренебрежение к ее сыну, и он, беспрестанно оскорбляемый и уничижаемый, сделался болезненно раздражите
льным до исступления и бешенства; таким и увидела его Россия на троне». «Думать надобно,
–
писал по этому поводу много знавший о придворной жизни конца XVIII в. Л.Н. Энгельгардт,
–
что ежели бы он не претерпел столько неудовольствий в продолжительное царст
вование Екатерины II, характер его не был бы так раздражен, и царствование его было бы счастливо для России, ибо он помышлял о благе оной». Еще более определенно, резко и даже обличительно формулировал то же мнение, совершенно независимо от Энгельгардта, и
другой авторитетный мемуарист эпохи –
Д.П. Рунич: «Если бы 34
-
летние раздражения, самые чувствительные оскорбления и ожидания непрестанные, что ненавидящая его мать, завладевшая его скипетром, отлучит его от престола, чтобы посадить на него его сына, не с
делали нрав Павла 1 -
го подозрительным, недоверчивым и нерешительным, он был бы одним из величайших монархов света „…“.
Вполне вероятно, что в многолетнем ущемлении Екатериной II прав и личных интересов Павла видели источник роковых сдвигов в его характере
и участники Совета при особе императрицы, когда в 1794 г. не приняли во внимание ее жалобы на «нрав» цесаревича. Быть может, именно этот, далеко не благоприятный для Екатерины, смысл заключала в себе не лишенная сарказма, многозначительная реплика В.П. Му
сина
-
Пушкина насчет того, что «нрав и инстинкты наследника, когда он сделается императором, могут перемениться».
Что же до ссылок Екатерины II на неспособность Павла к государственной деятельности, то, во
-
первых, уже практика его четырехлетнего царствовани
я не подтверждает, как увидим далее, этот тезис, и, во
-
вторых, дело касалось отнюдь не государственной недееспособности цесаревича, разговорами о которой его недоброжелатели стремились прикрыть свое нежелание видеть Павла на престоле, дело касалось совсем другого. Еще в начале 1780
-
х гг. после одной из бесед с ним на политические темы Екатерина II заметила: «Мне больно было бы, если бы моя смерть подобно смерти императрицы Елизаветы, послужила знаком изменения всей системы русской политики». Вот о чем, оказ
ывается, шла речь –
о различном понимании матерью и сыном коренных задач русской политики вовне и внутри страны, о ее страхе перед тем, что с воцарением Павла будет проводиться совсем другая политическая «система», иными словами, речь шла о наличии у Павла
своей собственной программы государственной деятельности.
В надежде царствовать
Убеждение в законности своих прав на российский трон, в своем историческом призвании стать императором великой страны было в высшей степени свойственно Павлу. Внушенное ему
еще с детских лет Н.И. Паниным и его сторонниками, поддерживаемое в течение всего царствования матери и с годами все более усиливавшееся, это убеждение составляло как бы внутренний стержень того сопротивления, которое Екатерина II неизменно испытывала в с
воей политике ущемления интересов и прав сына. Даже в последний год
-
полтора ее жизни, когда затравленный со всех сторон Павел имел основания считать свое положение отчаянным, почти безнадежным, желание царствовать его не покидало. Незадолго до кончины Екат
ерины II Ростопчин сообщал С.Р. Воронцову, что наследник «изнемогает от досады и ждет не дождется, когда ему вступить на престол».
Мы уже отмечали выше, что Н.И. Панин, вынашивавший планы конституционных преобразований в России, именно в этом духе готовил Павла к занятию престола. Но прежде всего готовил себя к такой роли сам Павел. По этому поводу известный критик и историк литературы С.Б. Рассадин, автор книги о Д.И. Фонвизине, посвятивший в ней немало ярких страниц его взаимоотношениям с Н.И. Паниным и П
авлом, верно заметил, что он «мечтал о государственной деятельности, рвался к ней, грубо останавливаемый матерью, жаждал перемен в правлении, и молодые мнения его не только разумны, но и благородны».
Нет ничего более ошибочного, чем высказывавшееся в старо
й исторической литературе мнение о «годах вынужденного безделья и томительного ожидания власти» Павлом в бытность его наследником. На самом деле «ожидание» им престола было на редкость деятельным, упорным, целеустремленным –
обстоятельство, подмеченное нек
оторыми осведомленными современниками. Так, Д.П. Рунич вспоминал, что Павел «подготовлял в продолжение двадцати лет в Гатчине и Павловском план своего царствования». Точную и проницательную оценку этой стороны биографии Павла
-
наследника дал Д.А. Милютин: «
Удаляясь от роскоши двора „…“, окруженный немногими только преданными ему лицами, он „…“ глядел, однако же, гораздо дальше, чем тогда полагали, и в тишине своего уединения готовил себя к будущему высокому призванию: он следил внимательно за общим ходом дел
, размышлял о важнейших вопросах государственных, обдумывал улучшения и перемены, которых требовало тогдашнее положение России», и «задолго до воцарения своего уже составил себе, так сказать, программу для будущей своей царственной деятельности».
Нам остае
тся только кратко пояснить, что же это была за программа.
В 1769 г., когда Павлу –
всего 15 лет, завязывается обмен мнениями между ним и Н.И. Паниным (иногда в письмах –
тот часто бывал тогда в отъезде) о государственных преобразованиях в России. В том же
году Н.И. Панин вводит в круг великого князя своего близкого сотрудника по Коллегии иностранных дел, подающего надежды литератора, в будущем знаменитого сатирика
-
драматурга Д.И. Фонвизина. Он читает наследнику только что написанную комедию «Бригадир», Пав
ел оказывается благодарным слушателем и хвалит комедию. Фонвизин сближается с Павлом, ведет с ним доверительные разговоры на самые острые политические темы, в частности о неустройстве в стране и важности крупных реформ. Так же, как и Н.И. Панин, Д.И. Фонви
зин уповает на Павла как на идеального государя. Когда в 1771 г. Павел оправился после тяжелой болезни, Фонвизин –
в пику Екатерине II –
выпускает отдельной брошюрой торжественное «Слово» на его выздоровление –
панегирик, прославляющий одновременно и Павла
как будущего просвещенного монарха («Отечества надежда, драгоценный и единый залог нашего спокойствия») и Н.И. Панина, вкоренившего «в душу Павла те добродетели, которые составляют счастие народа и должность Государя» (год спустя, по случаю совершеннолети
я Павла, фонвизинское «Слово» перепечатает Н.И. Новиков в своем «Живописце», обозначив тем самым, на чьей он стороне в противоборстве «пропавловской» оппозиции и Екатерины II). Знающие люди говорили о Д.И. Фонвизине и Н.И. Панине, что, невзирая на разницу в их возрасте, жизненном опыте, общественном положении «граф Панин был другом Фонвизина в прямом смысле слова. Последний усвоил себе политические взгляды и правила первого, а про них можно было сказать, что они были одно сердце и одна душа». Действительно,
в основе этой близости лежало политическое единомыслие, приверженность одному общему, захватившему все их помыслы делу –
подготовке задуманного Н.И. Паниным не позднее самого начала 1760
-
х гг. конституционного акта, призванного ограничить самодержавие в Р
оссии. Первые попытки его реализации были связаны с переменами на престоле 1762 г.
–
с аристократическим ограничением абсолютизма по шведскому образцу посредством верхушечно
-
представительных институтов и с учреждением при Екатерине II Императорского совета
со столь же олигархическим сдерживанием неограниченной власти монарха.
Однако последующая история конституционных замыслов Н.И. Панина не прояснена и документальные следы работы над ним не прослеживаются до конца 1760
-
х гг. включительно. Но в начале 1770
-
х гг., в изменившейся политической ситуации, когда после десятилетнего царствования Екатерины II ее режим и ее положение на троне упрочились и все надежды на то, что Павел станет ее соправителем, рухнули, разработка конституционного проекта непременно долж
на была возобновиться и обрести новую, более радикальную направленность. Чрезвычайно актуальный смысл придавало этому, конечно, совершеннолетие Павла и его последующая женитьба. Думается вместе с тем, что к тому времени Н.И. Панин отошел от прежних мыслей о введении в России олигархических установлений по шведскому образцу и строил свои преобразовательские планы на основе более полного освоения европейского государственного опыта, углубленного постижения просветительского наследия и учета специфики государс
твенного устройства и общественных отношений в России. На этом этапе, в начале 1770
-
х гг., Д.И. Фонвизин становится, видимо, уже полноправным участником разработки панинских конституционных замыслов. В той или иной форме привлекались к этой работе П.И. Пан
ин и Н.В. Репнин. Свидетельством участия в ней Д.И. Фонвизина может служить его письмо к П.И. Панину 1778 г., с которым он переслал ему, как сказано здесь, «одну часть моих мнений, которые мною самим сделаны еще в 1774 г.».
При некотором внешнем сходстве п
реобразовательных планов Н.И. Панина и идеологических постулатов Екатерины II, нельзя упускать из виду, что по своему существу и целям эти планы приходили в противоречие с проводимой императрицей политикой «просвещенного абсолютизма»,
–
даже с самыми прогр
ессивными реформами, осуществляемыми в ее рамках. Ибо, какие бы меры в духе этой политики ни проводились, субъективно они были ориентированы в конечном счете на укрепление и обновление абсолютизма. Панинские же замыслы предполагали не частные улучшения, не
устранение отдельных крайностей абсолютистского режима, а конституционное
, то есть опирающееся на право и «фундаментальные законы» ограничение самодержавия и всех возможных его деспотических проявлений. Речь шла об установлении в России строя конституцио
нной монархии
. Осенью 1774 г., после только что пережитых страной потрясений, Павел пишет трактат с широковещательным названием «Рассуждения о государстве вообще относительно числа войск, потребных для защиты оного и касательно обороны». Вопреки, однако, своей кажущейся узковоенной тематики, он явился, по словам Н.К. Шильдера, «не чем иным, как жестокой критикой царствования, начавшегося в 1762 г.». Исходная мысль трактата –
России следует отказаться от поглощающих все ее силы войн и сосредоточиться на зап
ущенных внутренних делах. Павел выступает здесь как принципиальный противник внешнеполитической экспансии Екатерины II и ее фаворитов. «Государство наше в таком положении,
–
продолжает он,
–
что необходимо надобен ему покой. Война (с Турцией.
–
А.Т.), прод
олжавшаяся пять лет, одиннадцатилетнее польское беспокойство да к тому же и оренбургские замешательства, кои начало имеют от неспокойствия Яицких казаков, уже несколько лет перед сим начавшегося, довольные суть причины к помышлению о мире, ибо все сие изну
ряет государство людьми, а через то и уменьшает хлебопашество, опустошая земли». Обрисовав бедственное состояние страны, налоговый гнет, злоупотребления администрации, бесчеловечное обращение с нижними чинами, тяжесть рекрутчины, непомерно долгий срок солд
атской службы, Павел предлагает приспособить военную систему исключительно к оборонительным целям и устроить армию наименее обременительным для страны образом. Для этого следовало выдвинуть 4 корпуса на границы для защиты государства, а остальные войска ра
сположить по губерниям, поселив их на хозяйственно обрабатываемых землях,
–
с тем чтобы со временем они бы сами обеспечивали себя и войска комплектовались бы за счет солдатских детей, а рекрутчина была бы навсегда отменена. (Идея соединения армии с сельско
хозяйственным трудом –
Павлу, бесспорно, принадлежит приоритет в ее выдвижении –
сама по себе, при исторически сложившихся тогда способах комплектования войск, ничего дурного не заключала и, будь осуществлена при определенных условиях, могла бы принести по
льзу и армии и государству в целом. Однако несколько десятилетий спустя, уже при Александре I и А.А. Аракчееве, она была начисто скомпрометирована, когда в извращенном виде легла в основу организации военных поселений).
Во всех этих размышлениях Павел отпр
авлялся от простой и мудрой максимы: «Человек –
первое сокровище государства и труд –
его богатство; его нет, труд пропал и земля пуста, а когда земля не в деле, то и богатства нет. Сбережение государства –
сбережение людей» и т. д. Свои «Рассуждения» Паве
л подытожил примечательными словами: «А сему я был сам очевидцем и узнал сам собою вещи и, как верный сын отечества, молчать не мог».
Осознание Павлом моральной ответственности за дела в государстве, своего высокого призвания и личной независимости в проти
воборстве различных групповых интересов при дворе выразилось два года спустя в письме к одному из друзей –
своего рода социально
-
нравственном кредо будущего обладателя российского престола: «Если бы мне надобно было образовать себе политическую партию, я м
ог бы молчать о беспорядках, чтобы пощадить известных лиц, но, будучи тем, что я есмь,
–
для меня не существует партий, кроме интересов государства, а при моем характере мне тяжело видеть, что дела идут вкривь и вкось и что причиною тому небрежность и личн
ые виды. Я желаю лучше быть ненавидимым за правое дело, чем любимым за дело неправое».
В 1770
–
х гг. Павел ведет активную переписку с братьями Паниными, Н.В. Репниным, А.Б. Куракиным, обсуждая планы реформ в армии в тесной связи с упорядочением прав и обяз
анностей дворянства, полагая необходимым повысить престиж государственной службы, поднять промышленность, торговлю, создать ответственную перед твердыми законами администрацию, которая осуществляла бы власть «для всех одинаково добрую» монарха, а не господ
ствующего сословия. Он шлет свои «мнения» о реформах в армии Петру Панину, главному авторитету в военных делах, Никите Панину –
о политических преобразованиях.
В духе передовых воззрений эпохи Павел формулирует свой взгляд на соотношение таких значимых для
просветительской мысли понятий, как свобода, воспитание, законность: «Как первое сокровище человека», свобода «не иным приобретается, как воспитанием, оное не может быть иным управляемо (чтоб служило к добру), как фундаментальными законами, но как сего по
следнего нет, следовательно, и воспитания порядочного быть не может». Ту же мысль, но в несколько ином плане Павел развивает в следующей сентенции из письма к П.И. Панину: «Спокойствие внутреннее зависит от спокойствия каждого человека, составляющего общес
тво, чтобы каждый был спокоен, то должно, чтобы его собственные, так и других, подобных ему, страсти были обузданы; чем их обуздать иным, как не законами? Они общая узда, и так должно о сем фундаменте спокойствия общего подумать».
В 1778 г. Павел перерабат
ывает текст «Рассуждений», обогатив его новыми соображениями, почерпнутыми из общения со старшими друзьями. Пересылая П.И. Панину вторую редакцию трактата, он усматривает в нем обоснование и наброски своего будущего законодательства –
плод совместного твор
чества «панинсксго» кружка: «Оное есть собранные от некоторого времени „…“ материалы, служащие основанием всем на тим рассуждениям». Во всяком случае, и Д.И. Фонвизин, и братья Панины имели основания воспринимать «Рассуждения» –
первый опыт выступления Пав
ла на политическом поприще –
как и выражение собственных взглядов. В этом трактате, по верному определению Н.К. Шильдера, «отражались политическая и военная мудрость обоих Паниных –
Никиты и Петра». В данной связи заслуживает пристального внимания мысль ис
торика русской литературы XVIII в. Г.П. Макогоненко о том, что «именно в ряду с „Рассуждениями“ следует рассматривать составление в конце 1770
-
х гг. братьями Паниными и Фонвизиным проекта фундаментальных законов, которые должен был ввести Павел после прихо
да к власти».
Речь идет о замечательном памятнике русской политической мысли XVIII в., фигурирующем в литературе под самыми разными названиями, но чаще всего как: «Завещание Н.И. Панина», «Конституция Н.И. Панина –
Д.И. Фонвизина». Итог их многолетних деян
ий, документ этот, составлявшийся, очевидно, с конца 1770
-
х гг. (после возвращения Фонвизина из
-
за границы в 1778 г., как полагают его биографы), но завершенный уже после смерти Н.И. Панина 31 марта 1783 г., действительно представлял собой тот самый консти
туционный проект, который предназначался для вручения Павлу I при вступлении его на престол.
Известные до сих пор сведения о судьбе этого проекта сводятся к следующему.
Пораженный после отставки в 1781 г. апоплексическим ударом, Н.И. Панин не мог не только
писать собственноручно, но даже и диктовать сколь
-
нибудь связный текст. Поэтому весь проект от начала до конца был написан по его словесным наставлениям Д.И. Фонвизиным. Существо проекта, по сжатой характеристике его племянника –
декабриста М.А. Фонвизина
, заключалось в предоставлении политических свобод «сначала для одного дворянства», которое наделялось широкими избирательными правами и на их основе формировало большую часть Сената и дворянские собрания в губерниях и уездах, обладавшие законодательной ин
ициативой. Сенат облекался законодательной властью, император –
исполнительной с правом утверждать и обнародовать принятые Сенатом законы. Предусматривалась постепенная ликвидация крепостничества. Собственно, в изложении М.А. Фонвизина, это был не сам прое
кт, а идеи Н.И. Панина, составившие его, так сказать, теоретический костяк.
Помимо основного текста, имелось еще Введение в проект, хорошо известное в литературе как сочинение Д.И. Фонвизина «Рассуждения о непременных государственных законах». После смерти
Н.И. Панина Д.И. Фонвизин передал подлинник конституционного проекта в полном его составе П.И. Панину, который осенью 1784 г. готовил для вручения Павлу на случай его восшествия на престол ряд своих «Прибавлений», дополняющих этот проект соображениями об устройстве армии, правах сословий, финансах и других сторонах жизни реформирующегося государства. Кроме того, здесь была заготовка манифеста, который должен был быть издан от имени Павла
-
императора в момент его воцарения. В сопроводительных письмах П.И. Па
нин обращался к нему как к «императорскому величеству» –
словом, все было рассчитано на непременное воцарение Павла, причем воцарение не в отдаленном будущем, а в достаточно обозримый срок: сторонники Павла явно торопили время.
Это было крайне рискованно и
, получи тогда дело огласку, наверняка могло быть воспринято как дерзкий вызов Екатерине II, как тайный заговор против нее.
Вот с этим комплексом документов и должен был быть представлен Павлу панинско
-
фонвизинский конституционный проект. Однако основной т
екст П.И. Панин изъял из предназначаемого цесаревичу пакета бумаг. В сопроводительном письме от 1 октября 1784 г., сообщая Павлу, что собирается отправить ему вместе со своими «Приложениями» «Рассуждения» –
Введение в проект, он ложно заверял цесаревича, ч
то самого проекта измученный болезнью Н.И. Панин будто бы вообще не успел составить. Почему так поступил П.И. Панин, сказать трудно, возможно, здесь сыграла решающую роль политическая острота конституционного проекта, покушавшегося на самое абсолютную влас
ть Екатерины II. Впрочем, П.И. Панин не решился передать Павлу и все остальные заготовленные для него бумаги –
при жизни Екатерины II они к нему так и не попали. По кончине в 1789 г. П.И. Панина все они, кроме подлинника основного текста проекта, с тех пор
исчезнувшего, поступили обратно к Д.И. Фонвизину, который передал их на хранение своим друзьям –
в семью петербургского губернского прокурора Пузыревского для вручения «государю
-
императору Павлу Петровичу». Вдова прокурора выполнила эту просьбу, передав м
ногострадальный пакет со столь конфиденциальными бумагами новому императору. После того они 35 лет глухо пролежали в царских архивах и только в 1831 г. были обнаружены самолично Николаем I «в собственном бюре императора Павла I и в одном секретном ящике».
Вместе с тем у Д.И. Фонвизина оставался свой полный список конституционного проекта, переданный им брату, директору Московского университета П.И. Фонвизину. В разгар гонений в 1792 г. на московских мартинистов, затронувших и всех служащих университета (в г
лазах властей он был оплотом новиковского кружка), П.И. Фонвизин в ожидании прихода полиции с обыском истребил доверенный ему манускрипт, но, по счастью, бывшему тут же другому его брату, отцу декабриста М.А. Фонвизина, чудом удалось, по свидетельству посл
еднего, спасти Введение.
И если его тексты, многократно, кстати, издававшиеся еще с середины прошлого века, дошли до нас благодаря снятым в свое время М.А. Фонвизиным копиям и сохранившемуся в архивах его подлиннику в составе бумаг П.И. Панина, то сам прое
кт, впервые в истории России конституционно ограничивавший самодержавие выборным дворянским Сенатом, с 1792 г. вообще никто не видел –
скорее всего он утрачен, и видимо, безвозвратно. Во всяком случае, поиски его не дали пока никаких результатов и судить о
его содержании мы могли лишь по приведенной выше его характеристики из мемуаров М.А. Фонвизина.
Но отсюда со всей несомненностью следует, что и сам Павел I в момент восшествия на престол не смог ознакомиться с предназначенным именно для него конституционн
ым проектом (не говоря, конечно, о Введении, попавшем к нему с бумагами П.И. Панина).
Но знал ли Павел что
-
нибудь об этом конституционном проекте в бытность великим князем, в период его подготовки (как он, допустим, был в курсе разработки в 1770
-
х гг. Н.И.
Паниным и его сторонниками планов государственных реформ и даже внес в это свою лепту)? В литературе считалось само собой разумеющимся, что если и знал, то лишь в общей форме, как бы со стороны. Вопрос же о более непосредственной причастности Павла к подг
отовке панинско
-
фонвизинской конституции в литературе вообще не ставился.
Так было до начала 70
-
х гг. нынешнего века, когда петербургский историк М.М. Сафонов обнаружил в секретных делах Государственного архива уникальные документы, позволившие наконец со всей определенностью ответить на этот вопрос.
После возвращения из заграничного путешествия поздней осенью 1782 г. Павел, лишь раз побывав у прикованного к постели и, по выражению одного историка, «политически зачумленного» тогда Н.И. Панина, вынужден был,
опасаясь преследований Екатерины II, прекратить с ним всякие сношения. Только в последних числах марта 1783 г., словно предчувствуя близость рокового исхода болезни, он решился навестить своего наставника. Ф.Н. Голицын вспоминал: «За несколько дней перед кончиной графа пожаловал к нему под вечер великий князь. Тут было объяснение о всем предыдущем,
–
многозначительно отмечает Голицын,
–
но граф через несколько дней после скончался». 5 апреля 1783 г. сам Павел сообщал Н.И. Салтыкову о посещении Н.И. Панина:
«В тот вечер он весел и свеж был так, как я уже года три не видывал».
Так вот, найденные Сафоновым документы есть не что иное, как две собственноручные записки Павла, запечатлевшие последнюю его встречу с Н.И. Паниным.
Одна из записок, озаглавленная автор
ом «Рассуждения вечера 28 марта 1783» и составленная по горячим следам в тот же самый вечер, фиксирует высказанные Н.И. Паниным в ходе беседы мысли по коренным проблемам государственных преобразований,
–
его своего рода политическое завещание. Причем Павел
выступает здесь как лицо не только полностью с ним солидарное, но и углубляющее и конкретизирующее государственные соображения своего наставника. Очертив общий состав предстоящих реформ, их соотнесение с положением дел в других землях, Павел особо подчерк
ивает необходимость «согласовать „…“ монархическую екзекутивную власть по обширности государства с преимуществами той вольности, которая нужна каждому состоянию для предохранения себя от деспотизма или самого государя или частного чего
-
либо». Далее формули
руется едва ли не важнейший момент размышлений Н.И. Панина (в интерпретации Павла): «Должно различать власть законодательную и власть законы хранящую и их исполняющую. Законодательная может быть в руках государя, но с согласия государства, а иначе без чего
обратится в деспотизм. Законы хранящая должна быть в руках всей нации, а исполняющая в руках под государем, предопределенным управлять государством». Затем обосновывалась мысль об учреждении выборного дворянского Сената как законы хранящей власти, уточнял
ись его компетенции, порядок его взаимодействия с государем, структура, территориальное деление, полномочия должностных лиц и т. д. Другая записка, никак не озаглавленная, была составлена вскоре после «Рассуждений вечера 28 марта». В ней предусматривается переход к министерской системе государственного управления в России, раскрываются судебные и законодательные функции Сената и т. д.
Любопытно, что, излагая аргументацию в пользу того или иного положения, Павел последовательно употребляет множественное числ
о, как бы обозначая тем совместную с Н.И. Паниным позицию, но как только переходит к конкретизации этих положений и их преломлению в реальной политической жизни, начинает говорить от первого лица, от своего собственного имени («Таковое есть Сенат, оный я д
елю…», «Я надеюсь…», «Я оставляю прокуроров…» и т. д.). Этого не могло бы быть, если бы обсуждавшиеся с Н.И. Паниным конституционные установления он не усвоил бы как практические рекомендации в будущей своей императорской деятельности.
Не входя далее в под
робности, выделим главное.
Документально устанавливается, таким образом, что Павел не только был посвящен в подготовку приуроченного к его воцарению конституционного проекта, но весной 1783 г., в последние дни жизни и первые дни после смерти Н.И. Панина, с
амым активным образом включился в его составление. Павел не просто усвоил коренные пункты панинской конституционной программы, но и существенно дополнил и развил ее по ряду важнейших сюжетов. При этом нельзя упускать из виду, что записи Павла, отразившие р
азмышления Н.И. Панина и его собственные конституционные разработки, хронологически предшествовали окончанию Д.И. Фонвизиным основного текста конституционного проекта (по убедительной датировке Сафонова, это время между смертью Н.И. Панина 31 марта 1763 г.
и моментом передачи Д.И. Фонвизиным конституционного акта П.И. Панину). Вполне очевидно поэтому, что конституционные разработки Павла должны были быть непременно учтены Д.И. Фонвизиным при написании им по поручению Н.И. Панина конституционного проекта –
к
ак бы влиться в общий состав его текста. Тем более, что, по предположению некоторых историков, Д.И. Фонвизин присутствовал при предсмертной беседе с Павлом. Мы говорим об этом с такой уверенностью еще и потому, что главные идеи, положения указанных выше за
писок Павла почти полностью совпадают с сжатой характеристикой М.А. Фонвизиным не дошедшей до нас основной части конституционного проекта. Значит, обнаруженные Сафоновым записки Павла предоставляют чрезвычайно ценный материал для реконструкции его содержан
ия.
В свете открытия Сафонова мы можем внести коррективы в вопрос об авторстве этого проекта. Теперь есть все основания считать его творением не только Н.И. Панина и Д.И. Фонвизина, но и великого князя Павла Петровича.
Данный вывод представляется очень важ
ным еще по одной причине. Как мы могли убедиться, Павел, несомненно, под влиянием Н.И. Панина, в своих размышлениях о способах ограничения самодержавия и роли в этом выборного Дворянского представительства пришел к признанию принципа разделения властей как
основополагающего начала будущего государственного устройства России
. Значение этого трудно переоценить. Ибо принцип разделения властей, выдвинутый передовой политико
-
правовой мыслью эпохи Просвещения, составляет и в наши дни родовой признак, фундамент л
юбого последовательного конституционализма. Павел же, как теперь выясняется, явился первым в династии Романовых претендентом на российский престол, кто не просто признал этот факт, но и готов был, хотя бы в течение недолгого времени, в 80
-
е гг. XVIII в., п
ретворить его на практике. Обычно в нашей литературе принято конституционалистские проекты такого рода относить лишь к началу XIX в. и связывать их с именем Александра I. В этом смысле можно сказать, что, предвосхитив политику Александра I, Павел заметно о
передил свое время.
По убеждениям Павла и его сторонников, «фундаментальные законы», отличающие истинную идеальную монархию от самодержавного деспотизма, обязательно должны были включать в себя такое узаконение о престолонаследии, которое бы гарантировало стабильность правящей династии и «правильное», «твердое» управление государством.
На превратностях собственной судьбы Павел должен был вернее многих других почувствовать всю разрушительность для монархической государственности в России предусмотренного пет
ровским Уставом 1722 г. (и подтвержденного, кстати, манифестом о восшествии на престол Петра III) права царствующего монарха назначать и менять по своему усмотрению наследника престола. Право это представлялось источником политических смут, многократно пот
рясавших верхи русского общества, именно оно на целые десятилетия ввергало Россию в стихию непредсказуемости. Но оно, это же право, в высшей мере устраивало Екатерину II во всех ее антипавловских поползновениях.
Строго говоря, вся послепетровская история р
оссийского самодержавия взывала к пересмотру порядка престолонаследия. Не только панинская группировка, но и стоявшие за ней влиятельные и старинные дворянско
-
аристократические роды, оппозиционные по отношению к новой екатерининской знати придворной челяди
, «выскочкам» и фаворитам, не могли не поддерживать пересмотра на этот счет законодательства.
Текст конституционного акта, завершенного после смерти Н.И. Панина, видимо, не включал в себя законодательных положений на эту тему. Можно полагать, что он и не д
олжен был специально ее касаться, так как посвящался определению объема и механизмов собственно конституционной части государственного устройства России, его же монархическую часть был призван регулировать «фундаментальный закон» о престолонаследии. Тем не
менее его значение было оговорено в первом же абзаце первой записи беседы Павла с Н.И. Паниным 28 марта 1783 г.
–
как слова, скорее всего им (т. е. Паниным) сказанные. После тезиса о согласовании монархического принципа с вольностью сословий как гаранта о
т деспотизма следовало: «Сие все полагается уже вследствие установления и учреждения порядка наследства, без которого ничего быть не может; которой и есть закон фундаментальной». Новый закон о престолонаследии трактовался, как видим, наиважнейшим, исходным
для всего остального законодательства. Об «утверждении Престолу российскому единого права наследственного „…“ с предпочтением мужской персоны и колена пред женской» говорилось и в «Прибавлениях» П.И. Панина, где пункты 8
–
14 были специально посвящены этому
вопросу, престолонаследие по мужской линии провозглашалось и в рекомендованном П.И. Паниным Павлу проекте манифеста по случаю его воцарения.
Сам Павел еще в конце 1770
-
х гг. в переписке со старшими друзьями, имея в виду действовавший порядок престолонасле
дия, сетовал на то, что отсутствие в этом «фундаментальных законов» низводило Россию на степень азиатской державы. Сохранилось свидетельство о беседе Павла в феврале 1787 г. с прусским посланником Келлером, которому цесаревич говорил, что именно ему, имеющ
ему наследников, предстоит «восстановить порядок, существовавший до Петра».
Толчком к этому послужил предстоящий отъезд Павла на театр войны с Турцией осенью 1787 г. Как раз в это же время как мы помним, движимая подозрениями в масонских связях Павла, Екат
ерина II предпринимает серьезные усилия по лишению прав Павла на престол в пользу внука. Совпадение чрезвычайно знаменательное и, надо думать, совсем не случайное. Придворная атмосфера была, видимо, настолько насыщена слухами об этих усилиях императрицы, а
Павел уже тогда столь остро ощущал опасность для себя при таком повороте событий, что счел неотложным принять меры самозащиты по той же династической линии. Далее мы еще увидим, как в то самое время, когда Екатерина II стремилась, лишив сына прав на прест
ол, устранить его политически, а возможно, и физически (ведь ходили же тогда слухи, что он будет заточен в отдаленный замок Лоде), Павел уповал –
ни больше ни меньше –
на смерть матери.
Так, на случай непредвиденных обстоятельств в связи с пребыванием в де
йствующей армии, Павел, побудив предварительно Марию Федоровну отказаться от мысли когда
-
либо царствовать самостоятельно, подписал вместе с ней 4 января 1788 г. акт о новом порядке престолонаследия, «дабы государство не было без наследника; дабы наследник был назначен всегда законом самим; дабы не было ни малейшего сомнения, кому наследовать и дабы сохранить право родов в наследии, не нарушая права естественного и избежать затруднений при переходе из рода в род». Этот всеобъемлющий принцип был тут же реализ
ован в указании на право первородства по мужской линии царствующего дома и соответственно –
в объявлении наследником престола их старшего сына великого князя Александра, после же него –
всего его мужского поколения и т. д.
Этим, однако, Павел не ограничилс
я. Предвидя любые неожиданности при своем отсутствии в столице, он намечает еще ряд мер, призванных предотвратить какие
-
либо беспокойства в стране и в царской семье. Тем же 4 января 1788 г. датированы письмо его к сыновьям, завещание о распоряжении своим и
муществом и личными вещами, письма к жене, в которых касается совсем уж, казалось бы, предельных ситуаций. Наконец, Павел пишет «Наказ» из 33
-
х пунктов об управлении без него государством. В нем, в частности, немало сказано о законодательной деятельности о
рганов власти, предусмотрены меры по кодификации, определены функции Государственного совета и номенклатура высших должностей министерского типа, роль дворянства в поддержании в государстве законности, права и обязанности духовенства, «среднего состояния»,
помещичьих, государственных крестьян, выдвинута умеренная внешнеполитическая программа и т. д. Вместе с тем в «Наказе» отчетливо видны централизаторские устремления Павла, свойственные другим, в том числе более ранним его политическим мнениям. В организац
ии монархической власти Павел уже тогда придавал слишком большое значение ее вертикальному срезу, проведенному сверху донизу принципу единоначалия и т. д., что, безусловно, отличало его позицию от взглядов на построение государства Н.И. Панина и Д.И. Фонви
зина.
В одном из писем к жене Павел предписывает образ ее действий на случай внезапной смерти Екатерины II (притом, что его самого не будет еще в Петербурге). Марии Федоровне следовало немедленно привести к присяге Павлу как единственно законному император
у все правительственные учреждения и до его приезда объявить себя правительницей империи. Вместе с тем Павел обязует Марию Федоровну срочно опечатать кабинет Екатерины II и вообще все ее бумаги, где бы они ни находились, представив к ним надежную охрану. М
ожно догадываться, что Павел при этом более всего опасался, что Екатериной II уже заготовлены какие
-
то секретные документы, подвергающие сомнению его династические права, и если бы они вышли на поверхность, это сильно бы осложнило перспективу его утвержден
ия на престоле.
В другом письме Павел наставляет Марию Федоровну, как ей вести себя в том случае, если смерть настигнет и Екатерину II и его самого. Ей предстояло тогда, в соответствии с подписанным ими актом о престолонаследии, немедля провозгласить импер
атором великого князя Александра и привести к присяге ему столичных должностных лиц. Но –
любопытная оговорка –
«если сын мой большой останется малолетен», в таком случае Марии Федоровне следовало объявить себя правительницей до достижения им совершеннолет
ия. Значит, Павел предполагал и такую возможность, что смерть Екатерины II и его собственная наступят в тот момент, когда Александр будет уже не «малолетен», а достигнет 16 лет –
порога совершеннолетия, как то устанавливалось в этом же письме Марии Федоров
не.
Отсюда уже нетрудно заключить, что, подписывая в тот момент, в январе 1788 г., свои распоряжения, Павел имел в виду и более длительное их применение. Иными словами, он рассматривал свои завещательные документы во всем их комплексе не как сиюминутное во
леизъявление, а как постоянно действующие наследственные акты.
Как мы видели, в основе всех его исходных посылок, так же как и в основе самого конституционного проекта, завершенного после смерти Н.И. Панина Д.И. Фонвизиным, лежал расчет на смерть Екатерины
II. Отвлекаясь от придворных нравов эпохи (а в этом трудно было бы не увидеть трагическую коллизию шекспировской силы), зададимся вопросом: насколько легитимны были действия Павла, как расценить их с точки зрения монархического правосознания (если в данно
м случае такой термин вообще уместен). Вдумаемся на мгновение в эту далеко не ординарную ситуацию, оставаясь в пределах чисто формальной стороны дела: ведь великий князь, всего лишь наследник трона при живой, царствующей матери
-
императрице, на верность кот
орой присягали в свое время, он сам и все российские подданные, считает себя вправе, игнорируя ее волю, определять будущее династии, тогда как, по принятому законоположению, только ей одной принадлежало право нераздельно распоряжаться судьбами российского престола. Ответ на этот вопрос в контексте многолетнего противостояния матери и сына вряд ли будет однозначен. Ибо при всем том нельзя не отдать должное серьезности намерений Павла, озабоченного не только и даже не столько тем, что произойдет с ним лично, а участью и благополучием государства. Что же до стремления Павла обеспечить свои династические интересы, проистекавшие из глубокого убеждения в законности своего права на престол, то они в его сознании неразрывно сливались с интересом государственным.
Есл
и указанный выше конституционный проект был составлен благодаря совместным усилиям Н.И. Панина, Д.И. Фонвизина и его самого, то «фундаментальный закон» о престолонаследии и сопутствующие ему распоряжения были плодом собственного творчества Павла, и здесь о
н мог в большей мере выказать свою самостоятельность. И надо признать, что Павел всесторонне учел изъяны предшествовавшей практики престолонаследия, до деталей продумал все могущие возникнуть неожиданности и осложнения и в итоге оказался прав в главном сво
ем расчете, поскольку его вступление на престол в ноябре 1796 г. совершилось по той же, примерно, схеме, которая была им намечена еще в январе 1788 г.
Свои плодотворные следствия имели и выработанные Павлом и его сторонниками в 1770
–
1780
-
х гг. основания ег
о будущей политики. Многое из того, что было тогда намечено в области военного дела, административного устройства, сословной политики и т. д., воплотилось потом в ряде законов и практических мер Павла I. Достаточно сказать, что знаменитый закон Павла I о п
рестолонаследии от 5 апреля 1797 г., определивший с юридической точки зрения устойчивость династии Романовых вплоть до 1917 г., почти дословно воспроизводил акт о порядке престолонаследия от 4 января 1788 г. «Император Павел,
–
писал по этому поводу М.В. К
лочков,
–
за редким исключением, в своей правительственной деятельности отчетливо и ясно проводил взгляды окончательно сложившиеся у него еще до воцарения и нашедшие себе достаточное выражение в его наказе 1788 года».
Однако многое, очень многое и важное и
з того, что было задумано Павлом и его сторонниками в 1770
–
1780
-
х гг., не получило никакого воплощения. Касается это прежде всего собственно конституционалистской части их реформаторских планов, а уже к исходу 1780
-
х гг. искания Павла в этой области были и
счерпаны.
Более того, с точки зрения основ государственного устройства, Павел I по своем воцарении стал поступать совершенно противоположным образом тем принципам, которые разделял прежде. Парадокс заключается в том, что, вынашивая в бытность наследником и
деи конституционного ограничения посредством «фундаментальных законов» самодержавного деспотизма, Павел I на деле оказался одним из самых деспотических самодержцев в России.
Произошло это в силу ряда обстоятельств.
Укажем лишь на главнейшие.
На первое мест
о среди них надо, конечно, поставить многолетнюю эволюцию характера Павла, приведшую в середине 1790
-
х гг. к деформации самой его личности, повседневными проявлениями которой стали деспотические замашки, произвол, сумасбродные выходки, уничижительное высок
омерие в обращении с окружающими и т. д.
–
обо всем этом уже было сказано выше. Наивно было бы думать, что глубокие сдвиги в психологическом складе врожденно нормального человека не затронули бы его политического миросозерцания, ибо человек един и неделим и по природе вещей не способен раздваиваться до такой степени, чтобы свойства его личности столь круто менялись, а взгляды по коренным вопросам социального бытия оставались бы прежними.
Но этого общего объяснения было бы, разумеется, недостаточно, если бы мы не знали, как сильно и необратимо повлияла на духовный мир Павла Французская революция.
Падение веками казавшегося незыблемым монархического строя, угрожающий вызов революции европейским монархическим государством, буйства черни, преследовавшей знатные аристократические роды, кровавый террор, страшная участь на эшафоте Людовика XVI и Марии
-
Антуанетты –
все это привело Павла в состояние ужаса и ожесточения. Недаром современники считали 1793 г. временем решительного перелома в его характере. Павлу всюду ме
рещились отпрыски революции, в любом офицере он готов был видеть якобинца и все более склонялся к необходимости самых жестоких деспотических мер пресечения этого наваждения, необходимость править в России «железной лозой».
Естественно, что на таком фоне пр
овозглашенные в ходе революции конституция и объявление Франции республикой, как ничто другое, навсегда вытравило из его сознания былые конституционные идеалы. «Если молодой Павел „…“ связывал свое будущее с конституционными гарантиями (проект Панина –
Фон
визина), то 1789
–
1794 годы окончательно „отбили охоту“ у него к поискам таких форм» (Н. Эйдельман).
Вот при таких политических воззрениях Павел и вступил на престол.
На троне: вместо эпилога
Царствование Павла I было многократно описано в литературе –
о
т учебных пособий до исторических романов почти что детективного толка. Мало
-
мальски любознательный читатель без труда найдет здесь сведения о политическом курсе Павла I внутри страны и о его деятельности на дипломатической арене, о войнах, которые тогда д
овелось вести России, и конечно же о знаменитых походах А.В. Суворова в Италию и Швейцарию. Найдет он здесь немало интересного и занимательного и о важнейших событиях павловского четырехлетия, включая и трагические обстоятельства дворцового переворота 11 м
арта 1801 г. и т. д. Особенно ярко, достоверно, впечатляюще обрисован облик Павла I –
императора в упомянутой выше книге Н. Эйдельмана «Грань веков», выдержавшей уже четыре издания.
Отсылая читателя к этой обширной литературе, мы –
как бы в завершение всег
о сказанного –
остановимся лишь на некоторых существенных чертах «государственной философии» Павла I и ее преломлении в реалиях его царствования.
Но сперва –
несколько слов об одном государственном акте Павла I в первые же дни пребывания на престоле, потря
сшем воображение соотечественников: ничего подобного Россия до того не видывала. Он вознамерился публично перезахоронить бренные останки Петра III, воздав ему все подобающие при сем случае царские почести, но не просто перезахоронить, а совместить это с по
хоронами матери. Стоит здесь напомнить, что Петр III, умерший не царствующим, а отрекшимся от престола монархом, был похоронен не в Петропавловском соборе –
традиционной, начиная с Петра I, усыпальнице российских императоров, а в Благовещенской церкви Алек
сандро
-
Невской лавры. Здесь его прах благополучно покоился в течение 34 с лишним лет, и вот теперь ему предстояло заново быть похороненным вместе с прахом только что скончавшейся Екатерины II в Петропавловском соборе. Записи камер
-
фурьерских журналов –
офи
циальной придворной хроники –
странным образом умалчивают об этом важном эпизоде, в иных случаях они попросту утрачены, но, по справедливому предположению Н.К. Шильдера, скорее всего уже 8 ноября 1796 г. Павел I распорядился вынуть гроб с останками Петра I
II из могилы и поставить его там же, в Благовещенской церкви. 9 ноября он повелел отслужить панихиду по Петру III в церкви Зимнего дворца, затем последовало «Объявление»: «каким порядком по их императорским величествам блаженной и вечной славы достойной па
мяти великом государе Петре Федоровиче и великой государыне императрице Екатерине Алексеевне траур во весь год на четыре квартала быть имеет, начиная от 25
-
го ноября».
Из этого можно было заключить, что Петр III скончался одновременно с Екатериной II, а до
того 34 с лишним года они в трогательном согласии и в одном и том же императорском сане правили страной, из чего, между прочим, следовало, что царствование Екатерины II во всем своем самостоятельном значении словно бы исчезало с исторической арены.
Еще 19
ноября по повелении Павла I прах Петра III в Благовещенской церкви был переложен в новый, отделанный знаками царского достоинства гроб, и в тот же день сюда прибыл новый император с императрицей и детьми, при этом гроб был открыт –
царская семья как бы пр
ощалась с покойным. То же произошло 20 ноября, а 25
-
го –
в присутствии великих князей и придворного штата Павел I совершил там нечто такое, что привело в содрогание окружающих: взойдя в царские ворота и возложив на себя заранее приготовленную императорскую
корону, он тут же, при возглашении вечной памяти, положил ее на гроб Петра III, то есть короновал на царствование мертвого императора. (Петр III, правивший всего полгода, не успел провести требовавшей основательной подготовки своей коронации). 2 декабря с
остоялось торжественное перенесение гроба с останками Петра III в сопровождении войск и следовавшей за ним в трауре императорской семьи и придворных в Зимний дворец, где он был установлен на катафалке рядом с гробом Екатерины II. В печальной процессии выде
лялся своим громадным ростом граф А.Г. Орлов, которого многие считали тогда убийцей Петра III,
–
именно ему Павел приказал нести императорскую корону. 5 декабря оба гроба были перевезены в Петропавловскою крепость, где на две недели выставлены для всеобщег
о поклонения, и, наконец, 18 декабря останки Петра III и Екатерины II были преданы земле.
Мы потому так подробно коснулись церемонии перезахоронения Петра III, что в ней как в зеркале отразились характерные черты личности и умонастроений Павла I в этот пер
еломный в его жизни момент восшествия на престол, его переживания прошлых лет и наметки стиля будущего правления. Павел придавал этому акту слишком большое значение, чтобы не продумать до мельчайших деталей весь ритуал театрализованно
-
траурного, полного ос
трых исторических ассоциаций, растянувшегося на сорок дней действа.
Ф.Г. Головкин считал, что этим он хотел «опозорить память своей матери». Несомненно, тут есть известный резон. Растворив похороны столь много сделавшей для России за свое блистательное в ц
елом царствование Екатерины II, еще при жизни нареченной великой, заслужившей самые высокие знаки посмертного внимания современников, в трагикомическом фарсе перезахоронения ее незадачливого мужа, Павел I конечно же мстил матери. Но из
-
за одного этого он в
ряд ли бы затеял столь длительный и многотрудный маскарад. Его нельзя объяснить и только тем, что Павел I старался просто восстановить историческую справедливость в отношении незаслуженно отвергнутого современниками Петра III, воздать ему, так сказать, зад
ним числом то, что он так и «недополучил» при жизни и сразу же после смерти,
–
мы ведь не знаем, да, наверное, никогда и не узнаем, что действительно таилось в недрах его души насчет Петра III.
Дело в том, что для Павла I было принципиально важным посредст
вом всей этой загробной церемонии публично признать отцом того, кто сам не желал признавать его ни своим сыном, ни наследником престола. Н.А. Саблуков, один из наиболее проницательных и осведомленных мемуаристов
-
современников Павла I, верно заметил, что он
стремился всем этим «положить предел слухам, которые ходили на его счет», а слухи эти, поясняет Саблуков, напоминали о старинном плане Петра III незадолго до свержения объявить Екатерину виновной в прелюбодеянии, а Павла –
незаконнорожденным, заключив их в Шлиссельбургскую крепость и т. д. «Все эти события,
–
продолжал Саблуков,
–
засвидетельствованы в архивах и были хорошо известны многим лицам, в то время (в середине 1790
-
х гг.
–
А.Т.) еще живым, которые были их очевидцами». Именно в этом, как нам думает
ся, и состоял глубинный смысл всех усилий Павла I по перезахоронению останков Петра III: возродив представление о нем как законно правившем Россией императоре, официально и всенародно провозгласив его своим отцом, Павел I выбивал, таким образом, почву из
-
п
од могущих снова всплыть толков о темных обстоятельствах своего происхождения, о сомнительности потому прав на престол и т. д. Тем самым он еще раз подтверждал легитимность своей императорской власти.
Павел I и здесь повел себя достаточно последовательно. В конце января 1797 г. он издал Указ Сенату, в котором предписывал сохранившиеся в государственном делопроизводстве печатные листы известного манифеста Екатерины II от 6 июля 1762 г. о кончине Петра III «выдрать» и доставить генерал
-
прокурору (речь, видимо
, шла вообще о всех публикациях манифеста). По исполнении этого указа Павел I распорядился все листы с манифестом сжечь в Тайной экспедиции, оставив только два экземпляра для справок. Он знал, что делал: полный поношений Петра Федоровича, осуждавший всю по
литику его кратковременного царствования, включавший в себя унизительный для его памяти акт отречения, екатерининский манифест 1762 г. резко диссонировал с только что оказанными ему посмертными почестями.
Можно вместе с тем сказать, что всей этой историей с перезахоронением Павел I сводил счеты и со своим прошлым, окончательно разрывал с тяготевшим над ним столько лет призраком Петра III, и в данном отношении его поступки, несмотря на всю их экстравагантность и даже известную кощунственность с точки зрения христианских правил, имели свою непреложную логику и свое психологическое оправдание.
Передавая впоследствии свои впечатления о первых шагах Павла I на престоле, современники чаще всего писали о внезапных переменах, часто внешнего свойства, о «крутых мерах
» в повседневном быту, когда, по выражению мемуаристов, все вдруг «перевернулось вверх дном». Вспоминали о полицейской опеке над частной жизнью, о вакханалии стремительных и взаимоисключающих распоряжений Павла I, о запретах на определенные фасоны одежды, причесок, о мгновенном изменении в наружном виде столиц, в облике военных и гражданских чинов и т. д. Но мало кто видел тогда за всем этим знак «крутых перемен» в самих основах государственного существования, которые несло с собой новое царствование.
Как у
же отмечалось, из горнила драматических переживаний первых революционных лет Павел вышел непреклонным сторонником укрепления абсолютизма. Только это могло поставить надежную преграду разрушительному французскому наваждению и спасти тем самым «старый порядо
к» не только в России, но и в Европе в целом. Надо полагать, что еще до воцарения Павел пришел к убеждению, что наилучшей –
а в принципе и предельной –
формой такой власти является единоличное монархическое правление, опирающееся на централизованную, бюрок
ратически организованную сверху донизу администрацию.
К тому побуждали и условия самой России, где престиж, самодержавия заметно пошатнулся –
не оттого лишь, что оно пало в конце века во Франции, но и в ходе исторических событий послепетровского времени, п
ричем не только от отсутствия положительного закона о престолонаследии. Сама идея незыблемости самодержавной власти была основательно поколеблена и дворцовыми переворотами, и широким распространением в стране просветительских идей. Ими, в частности (теории
«естественного права», «общественного договора»), был основательно запутан, с точки зрения традиционного религиозно
-
монархического сознания, вопрос об источниках и природе монархической власти. Теперь, в свете уроков Французской революции, это становилось
все более очевидным.
Не подлежало сомнению, однако, что столь возвысившееся над эмпирической реальностью самодержавие не могло в тех условиях иметь духовной опоры в толще населения, не будь основательно освящено божественной санкцией, и Павел глубоко, поч
ти мистически уверовал в божественное происхождение своей власти.
Но для убедительного обоснования этого постулата православная церковь, к исходу XVIII в. изрядно скомпрометированная своей зависимостью от верховной светской власти и теми же просветительски
ми влияниями и вместе с тем вообще не столь авторитетная, как католичество в Западной Европе, была непригодна. Павел, сообразно со своими индивидуальными культурно
-
историческими пристрастиями и нравственными понятиями, обратился к средневековому рыцарству с его репутацией благородства, бескорыстия, беспорочной службы чести и т. д. (Интерес к рыцарству еще в детские годы захватил воображение Павла, средневековая рыцарская обрядность была не чужда и масонству, с которым Павел так тесно был связан в конце 1770
–
1780
-
х гг.) Принципами жизнеустройства и миросозерцания этого давно сошедшего с исторической арены феодального сословия Павел и стремился усилить сакральное значение своей власти.
«Рыцарство против якобинства», облагороженное неравенство против «злого рав
енства» и мнимой «свободы» санкюлотов –
таков был политический смысл павловской апелляции к средневековью, острие которой было в то же время направлено и против цинизма и лжи екатерининского царствования.
В своем обращении к средним векам Павел был далеко не одинок –
идеализация социальных и духовных ценностей средневековья как форма феодально
-
клерикальной реакции на Французскую революцию и Просвещение XVIII в. была в высокой степени характерна для различных направлений западноевропейской и русской охраните
льной мысли. В этом смысле выдвинутая Павлом модель средневекового рыцарско
-
теократического государства может быть расценена как выражение консервативно
-
утопического сознания той переходной эпохи.
Близко наблюдавшие Павла I люди не раз отмечали черты рыцар
ственности в его характере (высоко развитые понятия о чести и достоинстве, великодушии, выражавшиеся, в частности, в готовности принести публичные извинения незаслуженно обиженным и т. д.). Именно эти черты он возвел в принцип своего бытового и общественно
го поведения. Насколько глубоко они проникли в душевный склад Павла I, видно из следующего примечательного эпизода. Когда в декабре 1800 г. между державами антинаполеоновской коалиции никак не удавалось добиться согласия, Павел I всерьез намеревался вызват
ь на дуэль их государей и первых министров, чтобы таким старинным рыцарским способом решить международные противоречия,
–
вызов на дуэль (картель), собственноручно написанный Павлом I, был тогда же напечатан в иностранных и российских газетах.
Из рыцарской
доминанты естественно проистекала повышенная знаковость павловского общественного устройства, насаждение которой столь остро воспринималось современниками. Это и неукоснительное внимание к четкой регламентации публичных и частных отношений. Это и особая р
оль (строже всего соблюдаемая при дворе и армии) этикета, иерархии почестей, эмблемы, цвета, жеста т. д. Это, как мы уже видели на примере описания перезахоронения Петра III, и культ парада, ритуала, театральности и вообще эстетического начала в повседневн
ом обиходе (сам Павел был наделен безукоризненно изысканным художественным вкусом, особенно в области прикладных искусств, и знатоки вот уже почти 200 лет толкуют о павловском стиле в мебели, фарфоре и т. д.).
Ярким проявлением приверженности Павла I к рыц
арской идее явились его отношения с Орденом иоаннитов на Мальте. Чудом доживший до нового времени осколок объединения рыцарей
-
крестоносцев, католиков
-
иезуитов, Мальтийский Орден во второй половине 1790
-
х гг. оказался из
-
за грозных событий Французской револ
юции в крайне тяжелом положении и вынужден был искать защиты у глав европейских монархий. Иезуиты еще в конце царствования Екатерины II обосновались в России, а с воцарением ее сына стали добиваться его участия в мальтийских делах. Павел I (уже в детских и
грах он представлял себя «кавалером Мальтийским») в декабре 1797 г. принял Орден под свое покровительство. С тех пор Мальта стала оказывать все большее влияние на идеологию павловского царствования, на внутриполитические дела, а отчасти даже играть роль и регулятора внешнеполитических отношений. Захват Наполеоном летом 1798 г. Мальты подтолкнул Павла I, который после воцарения, соответственно своей изоляционистской дипломатической программе 1770
–
1780
-
х гг., проводил линию на невмешательство в европейские де
ла, к решительному выступлению против Франции. Позже, вследствие захвата Мальты адмиралом Нельсоном в августе 1800 г., Павел I также резко разорвал отношения и с Англией.
В сентябре 1798 г. он принял Мальтийский Орден под свое верховное руководство, а в но
ябре возложил на себя достоинство великого магистра Ордена. И уже в этой ипостаси Павел I издал манифест, устанавливавший «заведение Ордена „…“ в пользу благородного дворянства империи Всероссийской». Указание на достоинство «Великого магистра Ордена св. И
оанна Иерусалимского» вошло в состав общей титулатуры Павла I, изображение мальтийского креста было внесено в государственный герб, а сам крест включен в систему высших российских орденов.
Как магистр католического Ордена, покровитель иезуитов в России, Па
вел I неизбежно стал сближаться с папой Пием VII. Между ними установилась переписка, император пригласил папу переселиться в Россию, если враждебная политика Наполеона сделает невозможным его пребывание в Италии. Пий VII, со своей стороны, выражал удовлетв
орение тем, что Павел I стал великим магистром Мальтийского Ордена, и буквально за несколько недель до рокового дня 11 марта 1801 г. официально передал через дипломатического представителя России, что готов приехать в Петербург для переговоров о соединении
церквей,
–
разговоры о такого рода намерениях Павла I почти открыто велись тогда в европейских столицах и в Петербурге. Но если они и имели под собой хоть какую
-
то почву, то речь шла, конечно (при всей веротерпимости Павла I) не об отказе России от правос
лавия и переходе в католичество, а о некоем союзе единодержавного российского монарха с вселенской Церковью (напомним, что близкую к этому идею вынашивал в те же годы и Наполеон, заключая конкардат с папой).
Как бы то ни было, нельзя не признать, что к кон
цу царствования Павел I сильно преуспел на пути утверждения теократического принципа своей государственности. Начало же этому было положено им еще при своей коронации 5 апреля 1797 г., когда первым же ее актом Павел I объявил себя главой Церкви и, прежде ч
ем облечься в порфиру, приказал возложить на себя далматин –
одну из регалий византийских императоров, совмещавших, как известно, с внешней светской властью главенство над православной церковью.
Павел I искренне хотел привнести этические нормы и духовный о
пыт средневекового рыцарства в русский общественный уклад, в жизнь дворянского сословия. Нетрудно, однако, понять, что именно в этом чрезвычайно важном для «государственной философии» Павла I пункте она оказывалась особенно утопичной, приходя в непримиримо
е противоречие с реальностями эпохи. Ибо и Россия в целом при всей своей отсталости находилась не в глубоком средневековье, а в совершенно иной системе культурно
-
исторических ценностей, в сущности, на пороге новой цивилизации. И российское дворянство, уже достаточно неоднородное, не могло воспринять –
по разным причинам, конечно,
–
«рыцарской» прививки: и косневшая в крепостнических предрассудках основная масса дворян
-
помещиков, и развращенная Екатериной II и Потемкиным верхушка столично
-
гвардейского дворян
ства, и его просвещенные слои, в наибольшей степени сумевшие воспользоваться дарованными самодержавием еще в 1760
–
1780
-
х гг. «вольностями».
Но рыцарская утопия Павла I была противоречива и внутри самой себя. Ведь рыцарство уже по определению непременно пре
дполагает наличие определенного минимума сословных свобод личности (даже еще в рамках средневекового мировидения), ее нравственную независимость от вышестоящих по иерархии институтов, в том числе и от самого монарха. Но в той государственной системе, котор
ую готовил для России Павел I, такое положение вещей решительно исключалось. Любое свободное волеизъявление могло натолкнуться на всевластие возвышающегося над всем самодержца –
только он один обладал безграничной свободой, все остальные в одинаковой мере были ее лишены, не важно, касалось ли это бесправного мужика или знатного, титулованного дворянина. «Знатен только тот, с кем я говорю, и до тех пор, пока я с ним говорю» –
в этих словах императора, сказанных французскому посланнику, вся суть павловского р
ежима. «Отправляя, в первом гневе, в одной и той же кибитке генерала, купца, унтер
-
офицера и фельдъегеря»,
–
писал крупный полицейский чин той эпохи Я.И. де Санглен,
–
Павел I «научил нас и народ слишком рано, что различие сословий ничтожно».
Павел I принц
ипиально не терпел каких
-
либо «врожденных» привилегий или преимуществ одного сословия сравнительно с другим и все свое царствование их целеустремленно искоренял, не признавая социально
-
правовой самостоятельности сословий вообще.
Это не значит, что Павел бы
л противником сословного разделения российского общества или не видел особого места дворянства в государственной организации. Нет, оставаясь по своему типу и историческим корням феодальным монархом, он полагал, что дворянство –
«подпора государя» –
естеств
енный носитель рыцарских достоинств, и был озабочен, вопреки петровской Табели о рангах, проникновением в его состав выходцев из других «состояний». Единственно, что он требовал от дворян, так это их обязательной, подобно остальным сословиям, службы на бла
го и в пользу государства (тем самым социальная структура русского общества как бы возвращалась почти на столетие назад –
к порядкам и нравам Петра I). Павел I так высоко стоял над ними, что все подданные, независимо от сословной принадлежности, по отношен
ию к нему выступали как одна общая масса и в этом плане были между собой равны. Здесь отчетливо видно, кстати, как тесно смыкались по своим конечным политическим результатам внедряемое сверху деспотическое равенство подданных и лозунги «всеобщего равенства
» революционных «низов». Недаром Н.М. Карамзин сравнивал Павла I с якобинцами.
Проявления этого равенства принимали иногда внешне весьма демократические и в России до того почти неизвестные формы. Так, первый же изданный Павлом I манифест о вступлении на п
рестол объявлял о приведении к присяге наравне с привилегированными сословиями и крепостных крестьян –
с воцарения Елизаветы Петровны, то есть более пятидесяти лет, оно к ней не допускалось, и это было заметным новшеством в государственной практике самодер
жавия, которое не могло пройти бесследно для крестьянского самосознания. По свидетельствам многих мемуаристов, вскоре по вступлении на престол Павел I распорядился установить на первом этаже Зимнего дворца желтый с прорезью ящик, куда любой подданный импер
ии мог опускать свои жалобы и прошения, Павел же каждый вечер вынимал их из ящика, внимательно их прочитывал, накладывал свои резолюции об исполнении тех или иных просьб и т. д.
Желтый ящик являл собой, таким образом, некий символ стоящей в равной мере над
всеми абсолютной власти императора.
Он вообще не питал пристрастий к какому
-
либо одному сословию или классу, ощущая себя по преимуществу государем всех сословий, всего народа –
именно в этом общенациональном значении термина (из чего не следовало бы делат
ь опрометчивый и глубоко неверный вывод о Павле I как царе
-
демократе).
Отсюда становятся понятны основы социальной политики Павла I, смысл которой состоял в поддержании равновесия между сословиями, известного уравнения их в правах и обязанностях. Правда, у
равнивание это далеко не всегда происходило путем подтягивания нижестоящих сословий до уровня вышестоящих, иногда дело сводилось к понижению последних до уровня нижестоящих. И это было, по меткому выражению В.О. Ключевского, не «превращение привилегий неко
торых классов в общие права для всех», а превращение «равенства прав в общее бесправие». Например, Павел I не наделил крепостных крестьян правом местного самоуправления с тем, чтобы хоть как
-
то приблизить их к привилегиям дворянства с его выборной корпорат
ивной организацией в губерниях и уездах, а фактически ликвидировал корпоративные дворянские права на губернском уровне. Или, скажем, оставив почти в неприкосновенности институт телесных наказаний для крестьян, он вместе с тем издал указ, разрешающий примен
ение телесных наказаний к дворянам при условии предварительного лишения их дворянского звания.
Можно теперь, как нам кажется, внести некоторую ясность в многолетние споры в исторической литературе о социальной ориентированности политики Павла I. Так, широк
ое распространение получил взгляд на Павла I как на типично дворянского монарха, сознательно проводившего линию на укрепление имущественного положения помещиков за счет усиления крепостнической эксплуатации. В одной из недавних работ Павел I так и назван «
открытым проводником интересов крепостников
-
помещиков». По мнению других историков, социальная политика Павла I однозначно строилась на защите интересов крепостного крестьянства и имела отчетливо выраженный антидворянский характер.
В свете сказанного, одна
ко, сама эта жестко альтернативная постановка вопроса представляется с той и другой стороны исторически некорректной и бесперспективной, ибо, как мы уже видели, действия Павла I в данной области регулировались не специфическими пристрастиями или антипатиям
и к отдельным сословиям, а общими уравнительными принципами его сословной политики.
Поскольку же исторически сложилось так, что дворянство –
господствующее сословие России –
обладало громадными привилегиями сравнительно с остальным населением и особенно с полностью бесправным в этом плане крепостным крестьянством, то вполне понятно, что уравнительные акции Павла I прежде и более всего ущемляли интересы дворянства, как гражданского, так и военного, в первую очередь служившего в гвардии. Тем более что, по мне
нию Павла I, оно было вконец развращено в последний период царствования Екатерины II. Наиболее сильно и болезненно, как известно, репрессии Павла I затронули верхушку дворянства, столичную аристократию и гвардейское офицерство, что в значительной мере и пр
едопределило возникновение против него в 1800
-
м –
начале 1801 г. дворцового заговора.
Более сложен вопрос о крестьянской (в широком смысле слова) политике Павла I. Здесь мы сталкиваемся с такими явлениями, которые тоже никак не могут быть объяснены расхожи
ми в советской историографии догмами о Павле I –
заурядном крепостнике. Вообще надо полагать, что в глубине души Павел, воспитанный в гуманном духе европейского просветительства, также, как, впрочем, Екатерина II и Александр I, никогда не сочувствовал креп
остническим порядкам, понимая всю их пагубность для России в нравственном, социальном, экономическом отношениях, а следы такого образа мыслей, несомненно, отразились еще на его трактатах и проектах 1770
–
1780
-
х гг.
Сторонники указанного выше мнения о Павле I –
проводнике сугубо крепостнической политики ссылаются чаще всего на тот факт, что за время своего царствования Павел раздал в частное владение громадный массив земель с населяющими их почти 600 тысячами казенных крестьян. Но при этом не принимается во в
нимание одно немаловажное обстоятельство. По многим авторитетным свидетельствам современников, Павел I был глубоко убежден в том, что помещичьи крестьяне, которых должны отечески опекать их владельцы, живут в России гораздо лучше казенных, терпящих злоупот
ребление и произвол местных чиновников, а центральная власть призвана следить за исправным исполнением помещиками своих обязанностей перед крестьянами,
–
по такой патримониальной схеме мыслилось Павлом I положение дел в крепостной деревне (дворяне
-
помещики
были в его глазах вообще как бы даровыми полицмейстерами). Такой взгляд Павлу I мог подсказать и его собственный опыт гатчинского помещика по благоустройству жизни своих крестьян или более высокий сравнительно с казенными уровень жизни крестьян во вновь о
бразованном им удельном ведомстве. Но насколько адекватно при этом оценивал Павел I состояние различных категорий крестьян,
–
это уже другой вопрос, нас же сейчас интересует его личность, субъективные мотивы его политического поведения.
В этом отношении не
может не привлечь нашего внимания целая серия правительственных актов, уже прямо удовлетворявших крестьянские интересы, причем они были изданы Павлом I в первые недели царствования с такой быстротой и последовательностью, что можно предположить, что их по
дготовка велась по заранее продуманному плану. Так, уже 10 ноября 1796 г. был отменен объявленный еще при Екатерине II и чрезвычайно обременительный рекрутский набор, 10 декабря отменена разорительная для них хлебная подать, 16 декабря с крестьян (и мещан)
снята недоимка в подушном сборе, 27 ноября крестьянам предоставлено право апелляции на решения по их делам судов, а затем –
и право подавать жалобы на помещиков, в том числе и на имя самого государя –
то и другое было строго воспрещено екатерининским зако
нодательством. 10 февраля 1797 г. издан указ о запрещении продавать дворовых и крепостных без земли, а 16 октября 1798 г.
–
о запрете продавать без земли малороссийских крестьян. Оба эти указа ясно давали понять, что, на взгляд Павла I, крестьяне могут быт
ь прикреплены к земле, но не составляют личной собственности помещиков. Если же мы учтем особую заботу Павла I о солдатах, о реальном улучшении условий их службы и материального существования, о недопущении, при всей суровости и формализме воинской дисципл
ины, жестокого обращения с ними, то очертания позиции Павла I в крестьянском вопросе (а солдаты –
это те же крестьяне, одетые в шинели) станут еще более отчетливыми.
Но она окончательно прояснится, когда мы вспомним о едва ли не главном деянии Павла I в от
ношении крепостного крестьянства –
о так называемом законе о трехдневной барщине. Собственно, это не закон о трехдневной барщине, а помеченный 5 апреля 1797 г. манифест, возвещавший милости Павла I народу, и на первое место поставлено в нем запрещение прин
уждать крестьян к работам в воскресные и праздничные (по церковному календарю) дни –
эта часть манифеста действительно имела силу закона. Далее же было указано на деление оставшихся шести дней недели поровну между работами крестьянина на себя и на владельц
а, то есть официально признавалось достаточным не более чем трехдневное использование помещиком крепостного труда, и хотя эта часть манифеста имела характер сентенции, она также была воспринята как обязательная норма. Впервые в России законодатель
-
самодерж
ец встал между помещиком и крестьянином, жестко регламентировав крепостническую эксплуатацию.
Историки, стремившиеся преуменьшить значение этого манифеста, ссылались обычно на его практически малую применимость в хозяйственной жизни. (Строго говоря, эта ст
орона дела в сколь
-
нибудь значительном хронологическом и территориальном масштабе специально не исследовалась, равным образом до сих пор остается не изученным не менее важный вопрос о влиянии манифеста 5 апреля 1797 г. на крестьянское сознание). И тут мы с
талкиваемся с подменой одной темы другой, ибо дело касается субъективных побуждений Павла I, направлявших его политику в крестьянском вопросе. А в этом плане нельзя не отметить еще одного упущения историков, обращавшихся к данному манифесту,
–
чаще всего о
н рассматривался лишь как один из очередных правительственных актов, в полном отрыве от тех обстоятельств, которыми он непосредственно был вызван к жизни.
Манифест датирован 5 апреля 1797 г., днем коронации в Москве Павла I –
и этим все сказано. Вне корона
ционных торжеств он не может быть правильно понят. Начались они, как мы помним, с того, что Павел I объявил себя главой Православной Церкви, затем состоялось само коронование его и императрицы Марии Федоровны, после чего, исполняя свое давнее желание, Паве
л I самолично огласил Акт о престолонаследии, составленный еще в 1788 г., потом были прочтены «Учреждение об императорской фамилии» и «Установление о российских орденах» и, наконец, объявлен Манифест о милостях народу, но ни о каких других милостях сослови
ям объявлено в нем не было, равно как 5 апреля 1797 г. вообще не было обнародовано никаких иных узаконений Павла I.
Поставив этот манифест в один ряд с основополагающими коронационными актами своего царствования, Павел I уже одним тем доказал, какое исключ
ительное государственное значение он ему придавал, несомненно видя в нем документ программного характера для решения крестьянского вопроса в России. В самом деле, манифест от 5 апреля 1797 г., взятый в сочетании с другими крестьянскими узаконениями Павла I
, во многом предвосхитил эволюцию антикрепостнического законодательства в царствование Александра I и Николая I (вплоть до подготовки самой крестьянской реформы). Не случайно члены Секретного комитета 1826 г. расценивали этот манифест как «коронный» закон по крестьянскому делу. М.М. Сперанский считал его «замечательным для своего времени», полагая, что «в его смысле скрыта целая система постепенного улучшения быта крестьян». Современная историческая мысль признает, что именно от этого павловского манифеста берет свое начало процесс правительственного раскрепощения крестьян в России.
Крестьянский вопрос явился, однако, не единственным, где деятельность Павла I отразилась столь явственным образом. Были и другие важные тенденции в государственном устройстве, вн
утренней и внешней политике России конца XVIII в., последующему развитию которых павловское правление дало свои плодотворные импульсы,
–
их значение в полной мере не раскрыто в исторической науке еще и поныне.
И.М. Муравьев
-
Апостол –
старый дипломат павлов
ской эпохи, просвещеннейший и умнейший вельможа, причастный к главнейшим политическим событиям того времени, уже при Александре I говорил своим сыновьям –
будущим декабристам «о громадности переворота, совершенного у нас со вступлением Павла 1
-
го на престо
л, переворота столь резкого, что его не поймут потомки». Этими пророческими словами мы и завершим наш очерк.
А.Н. Сахаров
Александр
I
1. Возникновение легенды
Девятнадцатого ноября 1825 г. в 10 часов 50 минут утра во время своего путешествия на юг, в
далеке от столицы, в заштатном маленьком городке Таганроге скончался император Александр I.
Эта смерть была полной неожиданностью не только для российских верхов, но и для простого люда, который бывает весьма досконально и порой безошибочно осведомлен о со
бытиях, происходящих в самых верхних эшелонах власти, буквально потрясла страну.
Государь умер на сорок восьмом году жизни, полный сил; до этого он никогда и ничем серьезно не болел и отличался отменным здоровьем. Смятение умов вызывалось и тем, что в посл
едние годы Александр I поражал воображение окружавших его людей некими странностями: он все более и более уединялся, держался особняком, хотя сделать это в его положении и при его обязанностях было чрезвычайно сложно, близкие к нему люди все чаще слышали о
т него мрачные высказывания, пессимистические оценки. Он увлекся мистицизмом, практически перестал с прежней педантичностью вникать в дела управления государством, передоверив во многом эту важную часть своих дел всесильному временщику А.А. Аракчееву.
Его отъезд в Таганрог был неожиданным и стремительным, к тому же происходил в таинственной и неординарной обстановке, а болезнь, постигшая его в Крыму, была скоротечной.
К моменту смерти выяснилось, что вопрос о престолонаследии Российской империи находится в неясном и противоречивом состоянии в связи с последними распоряжениями Александра, и это породило неразбериху во дворце и сумятицу в структурах власти.
Последующее воцарение императора Николая Павловича, бывшего третьим по старшинству из четырех сыновей Па
вла I и вставшего на престол в обход своего старшего брата Константина, восстание 14 декабря 1825 г. на Сенатской площади в Петербурге, арест заговорщиков по всей России, среди которых были и представители самых титулованных русских дворянских фамилий, сто
ль же неожиданная для многих и быстрая кончина жены Александра, умершей через полгода после смерти супруга в Белеве по дороге из Таганрога в Петербург, дополнили тревожную череду событий, открывшихся смертью Александра I.
Гроб с телом императора находился еще в Таганроге, а слухи один тревожнее и удивительнее другого ползли от города к городу, от селения к селению. Как справедливо заметил историк Г. Василия, «молва бежала впереди гроба Александра».
Этому способствовало и то, что тело императора не было пока
зано народу. Гроб для прощания с покойным был открыт лишь глухой ночью. Такова была воля великого князя Николая Павловича, взявшего после смерти брата все нити управления страной в свои руки.
При продвижении траурной процессии к Туле появился слух, что фаб
ричные рабочие намереваются вскрыть гроб. В Москве полиция приняла строгие меры для предупреждения беспорядков. К Кремлю, где в Архангельском соборе среди гробниц русских царей стоял гроб с телом Александра, были стянуты войска: пехотные части расположилис
ь в самом Кремле, а кавалерийская бригада была дислоцирована поблизости; вечером ворота Кремля запирались, у входов стояли заряженные орудия.
Сохранилась записка о слухах в связи со смертью Александра I. В ней, с одной стороны, говорится, что «император бы
л убит своими верноподданными „извергами“ и „господами“, близкими к нему людьми, с другой –
что он чудесным образом избежал уготованной ему гибели, а вместо него был убит другой человек, который и был положен в гроб. Говорилось, что государь уехал в „шлюпк
е в море“, что Александр жив, находится в России и будет сам встречать „свое тело“ на тридцатой версте от Москвы. Называли и людей, которые сознательно, спасая своего императора, пошли на подмену: некий его адъютант, солдат Семеновского полка. Среди тех, к
то был похоронен вместо императора, упоминался и фельдъегерь Масков, доставивший императору в Таганрог депеши из Петербурга и погибший буквально у него на глазах 3 ноября, за шестнадцать дней до смерти самого Александра, когда коляска, в которой ехал фельд
ъегерь вслед за экипажем царя, налетела на какое
-
то препятствие и вылетевший из нее Масков получил перелом позвоночника.
Затем слухи поутихли, но уже с 30
–
40
-
х гг. XIX в. вновь стали циркулировать в России. На этот раз они шли из Сибири, где в 1836 г. появ
ился некий таинственный бродяга Федор Кузьмич, которого молва стала связывать с личностью покойного императора Александра I.
В 1837 г. с партией ссыльнопоселенцев он был доставлен в Томскую губернию, где и обосновался близ г. Ачинска, поражая современников
своим величавым видом, прекрасным образованием, обширными знаниями, большой святостью. По описанию это был человек примерно одного возраста с Александром I, выше среднего роста, с ласковыми голубыми глазами, с необыкновенно чистым и белым лицом, с длинной
седой бородой, с чрезвычайно значительными чертами лица.
В 50
–
е -
начале 60
-
х гг. молва стала все чаще отождествлять его с покойным императором; рассказывали, что находились люди, близко знавшие Александра I, которые прямо признавали его в облике старца Ф
едора Кузьмича. Говорили о его переписке с Петербургом и Киевом. Были отмечены и попытки отдельных лиц вступить в контакт с царской семьей, с императором Александром II, а затем с Александром III, с тем чтобы довести до сведения царской семьи факты, связан
ные с жизнью старца Федора Кузьмича.
В истории сохранились смутные данные о том, что эти сведения доходили до царского дворца и там затухали самым таинственным образом.
20 января 1864 г. в возрасте около 87 лет старец Федор Кузьмич скончался в своей келье на лесной заимке в нескольких верстах от Томска и был похоронен на кладбище Томского Богородице
-
Алексеевского мужского монастыря.
На этом, однако, история со старцем не кончилась. Его могила стала средоточием большого общественного притяжения и паломничест
ва, бывали здесь и представители династии Романовых. В свое время, являясь наследником престола, ее посетил и Николай II во время своей поездки по Сибири.
Одновременно в семье потомков фельдъегеря Маскова существовало прочное предание о том, что в соборе П
етропавловской крепости в Петербурге –
усыпальнице русских императоров с XVIII в.
–
вместо Александра I похоронен именно Масков.
Шли годы, но интерес к «загадке Александра I» не убывал. И в многотомных сочинениях, посвященных истории его царствования, и в отдельных книгах и статьях вопрос о таинственной смерти Александра I в Таганроге неизменно становился предметом дискуссии. Со временем, однако, акцент этой дискуссии заметно менял свое направление. С появлением легенды о Федоре Кузьмиче и тождестве его с А
лександром I дискуссия приняла ярко выраженную идеологическую окраску: речь шла о династической тайне, о человеке, который, возможно, резко выбивался из ряда царствовавших Романовых, что приобретало особый смысл в условиях начала XX века, когда судьба дина
стии стала острейшей общественной проблемой и едва ли не программной частью почти всех крупных политических течений страны.
Не случайно, видимо, представитель именно этой династии –
великий князь Николай Михайлович Романов, видный историк и крупный биограф
Александра I, выступил в 1907 г. в «Историческом вестнике» со специальной статьей «Легенда о кончине императора Александра I в Сибири в образе старца Федора Кузьмича», в которой защищал официальную версию ухода из жизни своего пращура. При чтении этой ста
тьи трудно отказаться от впечатления, что титулованный автор выполнял официальный заказ правящего дома, устраняя возможные нежелательные аллюзии в связи с возможным уходом от власти одного из наиболее ярких представителей правящей династии.
Следом за появл
ением этой статьи едва ли проходил год, чтобы историки, психологи, журналисты не обращались к этой теме.
Не угас интерес к этому сюжету и после революции. Правда, он как бы разделился на два потока: советский и эмигрантский.
В 20
-
е годы в Советском Союзе п
ериодически выходили в свет публикации, посвященные личности Александра I, истории его царствования. Я имею в виду книги А.Е. Преснякова «Александр I», К.В. Кудряшова «Александр Первый и тайна Федора Кузьмича», статью Н.Н. Фирсова «Александр Первый» и ряд других материалов.
Все они носили в основном разоблачительный, «негативный» по отношению к Александру I характер. Именно с этих позиций авторы тех лет полностью отрицали какую
-
либо связь между личностью Александра и таинственным сибирским отшельником; они просто не могли допустить мысли о таком необычном и высоком движении души человека на троне, как принятие решения об уходе от власти. Такая заданность, конечно, во многом ограничивала анализ личности Александра I, даже независимо от его причастности к суще
ствующей легенде.
Эта линия была продолжена в советской историографии и в дальнейшем: в тех случаях, когда советские авторы обращались к истории царствования Александра I, вопросы, связанные с болезнью и смертью императора, проговаривались скороговоркой и сопровождались, как правило, отсылками к тем работам, в которых, по общему мнению, была доказана легендарность всех иных точек зрения по сравнению с официальной правительственной, выраженной еще в том же 1825 году. Так советские историки в этом вопросе сом
кнулись с династической историографией Романовых, хотя мотивы как одного, так и другого подходов были диаметрально противоположными.
Эмигрантские историки, напротив, всячески стремились вдохнуть в легенду о добровольном уходе Александра от власти новую жиз
нь. В эмигрантских журналах 20
–
60
-
х гг. неоднократно появлялись публикации на эту тему –
как «про», так и «контра». «Интерес к этой легенде в известных кругах русской эмиграции,
–
писал эмигрантский автор Н. Кноринг в статье „По поводу александровской леге
нды“,
–
принял какое
-
то страстное направление, становится очень заманчивым иметь среди представителей павшей династии образ, „осененный лучами святости“, явившейся в результате „потрясающего эпилога“ драмы, „основным мотивом которой служило бы искупление“.
Сказано довольно откровенно, и это еще раз подтверждает, что сама проблема давно уже оторвалась от личности как Александра I, так и Федора Кузьмича и приняла самостоятельное идеологическое звучание.
Но за всеми этими народными легендами, идеологическими б
орениями, политическими расчетами все равно неизменно проступает подлинная личность Александра, личность, отодвинутая в тень, как бы стушеванная народным примитивным сознанием, дифирамбами и слезливой идеализацией его дореволюционной историографии, реабили
тирующей причуды императора, династическим подходом, уничтожающей классовой критикой советской исторической школы.
И все же не только этими весьма односторонними, весьма заданными экскурсами в историю жизни Александра I характерны посвященные ему строки. И
х, этих строк, немало, диапазон их намного шире, и написаны они самыми разными людьми –
и историками, и его личными друзьями –
позднейшими мемуаристами, и близким к нему «служебным» окружением; его облик воссоздается и по эпистолярному наследию, дневниковы
м записям.
Читатель вправе, конечно, задать вопрос: а зачем, собственно, понадобился еще один исторический экскурс, который вновь возвращает нас к старым, давно описанным сюжетам, зачем нам сегодня заниматься этой коронованной личностью, которой история, к
ажется, уже вынесла свой окончательный приговор, многократно прозвучавший в отечественных учебниках истории, в многочисленных монографиях и статьях. И зачем ворошить какую
-
то древнюю легенду о том, что русский царь ушел в отшельники и умер в далекой Сибири
под именем Федора Кузьмича, и начинать историческую биографию царя именно с этой легенды?
Ответим на этот вопрос сразу.
Слухи и легенды, возникшие вокруг жизни и смерти Александра I, представляют непреходящий интерес потому, что за ними стоит живая истор
ическая личность, притом личность не рядовая, а один из крупнейших государственных деятелей Европы первой четверти XIX в.
–
эпохи наполеоновских войн, европейских реставраций, революций, эпохи назревания в России масштабного антиправительственного заговора
, вылившегося в конце концов в восстание 14 декабря 1825 г., эпохи нарастания кризиса крепостного хозяйства и консолидации дворянства, со страхом и ненавистью воспринимавшего всякие разговоры о реформировании государственного устройства России, ограничении
самодержавной власти, ликвидации крепостного права в стране.
Для нас важно вовсе не то, действительно ли ушел от власти Александр I и действительно ли он обретался до конца своих дней под именем старца Федора Кузьмича. Если такой факт и состоялся, если и в самом деле в Таганроге произошла подмена царя и выздоровевший государь исчез, с тем чтобы более не возвращаться в свой старый мир, то опровергнуть этот факт, несмотря на кажущуюся простоту, весьма трудно; если он действительно стал династической тайной, то все аргументы «против», все эти свидетельства, сопоставления, протоколы, признания и прочее не стоят и ломаного гроша. Романовы умели хранить свои тайны. Но повторяю, этот вопрос нас занимает лишь во вторую очередь. Важно другое: как могло случиться, чт
о в России –
стране с одним из самых устоявшихся абсолютистских режимов, одним из самых мощных репрессивных аппаратов, едва ли не последнем мощном оплоте европейской реакции, могли возникнуть подобные слухи и подобная легенда? И в отношении кого? Могучего властелина, государя, сломавшего хребет наполеоновской военной машине, императора, находившегося на пике своей власти, в ореоле громкой всероссийской и европейской славы.
Особенно удивительно, что с Александром были связаны народные слухи о преследовании е
го «верноподданными извергами», а это непременно предполагает, что в народной среде циркулировали какие
-
то сведения о нем как о защитнике «униженных и оскорбленных». На пустом месте подобного рода легенды, как бы фантастичны они ни были, не возникают. И за
кономерно, что в каком
-
то, пусть и очень преломленном, виде в них отражаются элементы, осколки вполне реальных исторических ситуаций.
И вправду, так ли уж часто в русской истории имя царя народная молва связывала с некими деяниями в пользу народа? При всем
напряжении памяти на ум могут прийти едва ли два
-
три таких случая, и все они связаны не только с определенными, порой коренными поворотами в истории именно народных масс, но и с весьма характерными личностными параметрами государей, ставших в центре народ
ных легенд.
Прежде всего здесь следует сказать, видимо, о времени конца XVI –
начала XVII в., когда крепостническое законодательство времен Ивана Грозного –
Федора Ивановича пробудило в народной среде столь яростное сопротивление, что достаточно было возни
кнуть самой, казалось бы, странной фантазии о спасении царевича Дмитрия, избежавшего гибели от рук тех же «верноподданных извергов», и низы пришли в грозное движение. И любопытно, что свои надежды они связывали не с неплохим и в общем
-
то незлобивым человек
ом –
царем Федором Ивановичем, не с Борисом Годуновым, который, остерегаясь народного взрыва, пошел в начале XVII века на некоторые послабления в отношении суровых закрепостительных актов. Нет, все свои надежды народ связал с мальчиком, потом с юношей, кот
орый не имел никакого отношения ни к правительству Грозного, ни к правительству Федора –
Годунова.
Как известно, Иван Грозный умер при весьма загадочных обстоятельствах, вслед за ним тихо угас царь Федор, и совсем уж откровенным убийством веет от кончины Б
ориса Годунова, ушедшего из жизни в тот момент, когда мятеж Лжедмитрия I набрал полную силу и его войско двигалось на Москву.
Но народная молва осталась безразличной к каждому из этих правителей, как промолчала она и по поводу весьма просвещенного царствен
ного юноши, сына Бориса Годунова –
Федора, убитого сторонниками Лжедмитрия вскоре после смерти отца. И дело здесь объясняется весьма просто –
ей нечего было сказать; ни один из них ни в малейшей степени не дал повода для каких бы то ни было народных надежд
, народных фантазий, как не дали для этого повода и десятки других российских правителей в течение долгой и многострадальной российской истории.
Молва выбрала мальчика, на чью жизнь покушались как раз те, кто принес народу величайшие бедствия, голод и разр
уху, а его чудесное спасение, казалось, само по себе уже было достаточной гарантией для того, чтобы опрокинуть существующий порядок вещей.
Ради этого казаки, крестьяне, холопы, беглые люди, ярыжки шли под знамена Лжедмитрия, а потом его «воеводы» –
Ивана Б
олотникова; начиналась великая русская «смута», в которой грозный голос народа звучал с огромной силой.
Другая аналогичная ситуация сложилась во второй половине XVIII в., когда облик убитого высокопоставленными заговорщиками Петра III принял на себя беглый
казак, каторжник Емельян Пугачев. Снова самозванщина, снова народный бунт, в основе которого лежал народный протест против крепостнических законов второй половины века, решительного наступления дворянства на права и личность крестьянина, работного человек
а.
И снова народная молва в свои герои выбрала не свергнутого и заточенного чуть не с колыбели в Шлиссельбургскую крепость, а позднее убитого Ивана Антоновича, не разного рода случайных отпрысков высоких династий, а, кажется, наименее подходящего человека –
Петра III, у которого по сравнению со всеми другими «конкурентами» в народной представлении было лишь два преимущества, но таких, которые имели в этом смысле решающий перевес. В личном плане, как бы его ни чернила екатерининская пропаганда, это был незло
бивый человек, государственный деятель, вовсе не обладавший теми качествами, которые делают человека власти человеком власти: жестокостью, необузданным властолюбием, беспринципностью, лживостью, почти животной приспособляемостью к быстро меняющимся обстоят
ельствам, сильной волей, умением переступить через вчерашних союзников и друзей ради достижения своих собственных целей. Петр III не обладал ни одним из этих качеств. Зато ими сполна обладала его соперница –
жена Екатерина II.
За два года своего правления не запомнился он и каким
-
либо антинародным законодательством; весь страшный гнет крепостнического ярма второй половины века прошел как
-
то мимо его имени; зато этот гнет в народном сознании был тесно увязан с деятельностью устранившей его от власти Екатерин
ы, которую уже тогда называли дворянской царицей. Поэтому не сразу, постепенно, в нужный момент молва подсказала народному негодованию и жертву и палача: Петр III стал жертвой, пострадавшей за народные интересы, за желание освободить крестьян, а узурпаторш
а Екатерина получила благодаря этой же молве величайшие народные проклятия. Эту свою неожиданную славу народного заступника Петр III заслужил кровью. Таковы парадоксы истории.
Последующая Пугачевщина, ужаснувшая дворянскую Россию, показала удивительную пра
вильность и своевременность народного выбора, его необычайное чутье на личности, несмотря, кажется, на глубокую тайну, окутывающую правящий Олимп с его жуткими антинародными, античеловеческими делами.
Поэтому, говоря о личности и деятельности Александр I, мы никак не можем абстрагироваться от тех черт его характера, привычек, от тех сторон его миросозерцания, которые хоть в какой
-
то мере отвечают этой народной молве. Следует еще и еще раз внимательно вглядеться в некоторые стороны его внутренней политики и задать вопрос: а нет ли прямой связи между этой упорной народной молвой и теми или иными действиями императора, не подал ли он невзначай повод для определенных слухов, которые позднее всерьез встревожили правящие круги России?
В свое время Н. Кноринг прозо
рливо писал: «В этих слухах сквозит определенная социальная тенденция, тоже хорошо нам знакомая: это дело дворян, боящихся государя как защитника крестьянства от угнетателей
-
господ». Как раз вот эту самую связь между данной социальной тенденцией и личность
ю императора и игнорировала отечественная историография по самым различным мотивам, уже отмеченным выше. Ее невыгодно было вскрывать официальным историкам –
биографам Александра I, вроде Шильдера или Богдановича, неприемлема она была и для титулованного ав
тора великого князя Николая Михайловича, с негодованием отвергала ее либеральная историография начала XX века, и, конечно, никак уж не смогли принять ее советские историки, для которых личность Александра I ассоциировалась прежде всего с деятельностью реак
ционного, на их взгляд, Священного союза, аракчеевщиной с ее военными поселениями, шпицрутенами, робкими либеральными потугами в начале царствования и махровой реакцией в конце, со зловещими фигурами Магницкого, Рунича, Фотия, Голицына (об этом ниже), что позволяло говорить о повороте в политике Александра I в сторону реакции и мракобесия.
И все же кажется, что ни одна из этих оценок, применимая к личности Александра, не представляется безупречной именно потому, что они не связаны с ответом на вопрос, поста
вленный выше: как случилось, что именно этот монарх в народном сознании, причем на долгий период времени, предстал в ореоле мученика и народолюбца?
Можно, конечно, уйти от этого вопроса и сделать вид, что его в истории вовсе не существует и не следует зани
маться какими
-
то пустяками по сравнению, скажем, с реставрацией Бурбонов или жестоким подавлением восстаний военнопоселенцев. Но вопрос этот есть, причем вопрос тонкий и щепетильный, затрагивающий, возможно, какую
-
то не прочувствованную и недостаточно изуч
енную сторону личности этого человека на троне. И на него надо отвечать, как и на многие Другие, касающиеся биографии Александра I.
2. Счастливый «господин Александр»
12 декабря 1777 г. 201 пушечный выстрел с фортов Петропавловской крепости и Адмиралтей
ства возвестил России и всему миру о рождении первенца в семье цесаревича Павла Петровича, первого внука императрицы Екатерины II, а значит, и будущего наследника российского престола. В те дни в Санкт
-
Петербурге произошло гибельное наводнение. Сильный вет
ер преградил путь течению реки. Напор воды взламывал лед, черная, ледяная, она устремилась на город, повергая в ужас и смятение его обитателей, но в Зимнем дворце не обратили внимания на капризы природы. Там шло шумное празднество. В честь великого события
в августейшей семье был отслужен благодарственный молебен в придворной церкви.
Затем последовало крещение. По настоянию императрицы новорожденному было дано имя Александр –
в честь воина и святого, великого сберегателя Руси и страстотерпца за Русскую земл
ю Александра Невского. При этом Екатерина писала своему постоянному корреспонденту, видному французскому писателю и просветителю барону Гримму, что она убеждена в правильности мнения тех, кто считает, что имя влияет на судьбу человека; «что до нашего имени
, то уж оно
-
то прославлено, его носил даже кто
-
то из матадоров». Так уже в этих первых движениях души великой императрицы в связи с рождением младенца проглядывают ее невероятные претензии и страстная надежда на то, что внук достигнет в жизни и царствовани
и огромных высот. Несомненно, здесь проявился и ущемленный комплекс материнства Екатерины, ее несчастливая доля матери в связи с рождением и воспитанием собственного сына Павла, рождение которого оставило в истории смутный след, обросло всевозможными слуха
ми, но достоверно сопровождалось тем странным обстоятельством, что Елизавета, по существу, отняла сына у Екатерины и взяла его воспит