close

Вход

Забыли?

вход по аккаунту

?

Переверзев Л.Б. ДАНААН ПЕРРИ, ВОИТЕЛЬ СЕРДЦА

код для вставкиСкачать
Данаана Перри привел к нам впервые Гена Алференко; вместе со своей (тогда) женой Дианой Глазго он организовал первую поездку советских школьников-компьютеристов в США. Он же устроил мне грант от Сорос Фаундейшн для первой поездки в Штаты (я был в чи
Переверзев Л.Б. ДАНААН ПЕРРИ, ВОИТЕЛЬ СЕРДЦА
Данаана Перри привел к нам впервые Гена Алференко; вместе со своей (тогда)
женой Дианой Глазго он организовал первую поездку советских школьниковкомпьютеристов в США. Он же устроил мне грант от Сорос Фаундейшн для первой
поездки в Штаты (я был в числе первых, такой грант получивших). Лет пять назад вышла
его книга Warriors of Heart (Воины, или Воители Сердца). Но еще до этого он, сиживая у
нас в Москве на кухне, и в 1988 в Штатах, когда я с ним общался в Сиэттле (точнее — на
Бэйнбридж Айленде), довольно много чего мне о себе поведал, а я каждый раз тщательно
записывал. Привожу выдержки, относящиеся к нашей теме, плюс некоторые свои
комментарии.
МИР И ВОИН
Ты просишь рассказать о моем прошлом, о том, как я стал миротворцем? Я был
очень воинственным в детстве, когда рос в маленьком городишке прибрежном —
Кинсбург, Нью Джерси. Там иначе нельзя было. Зимой тишина, жителей всего 4000. А
летом — до 50.000 (город курортный). Нужно было быть членом gang (стая, шайка, банда,
команда — нет точного эквивалента), потому что из Нью-Йорка наезжали тамошние gangs
и надо было против них обороняться. Так что я вырос в шизофреническом таком
окружении: зимой все тихо, спокойно и живешь в мире с собственной душой, а летом —
сумасшедший дом, и крайне агрессивный, где все стремятся тебе доказать, какие они
крутые парни, а ты — ничто. Но вообще-то это здорово. Я просто всем этим наслаждался,
будучи в самой сердцевине. И я был вожаком нашей gang — носил кожаную куртку и был
членом мотоклуба — только мотоциклов у нас не было, потому что до 13-ти лет ездить на
мотоцикле тогда закон не разрешал. Так что я был вполне "мужественно" настроен и
ощущал себя "воином" в традиционном понимании — как же иначе?
Я удостоился чести быть выгнанным последовательно из трех школ, в том числе
одной католической, за драку. Я рос очень быстро, еще в школе вымахал 6 футов 3 дюйма.
После первого исключения отец поместил меня в частную школу, думал — будет лучше; а
когда выставили и оттуда —
определил в техническую, вроде ваших ПТУ, где я учился на электромеханика. Будучи
изгнан в третий раз, я оказался в тупике: что же мне делать? Идти опять в какую-то новую
школу мне до смерти не хотелось, да и это было бы, конечно, просто бессмысленно.
Родители требовали, чтобы я сам принял какое-то решение.
Поскольку я вырос на побережье Атлантического океана, купался каждый день в
любую погоду и хорошо плавал, явилась мысль: если с учением ничего не получается, то
лучшее для меня — пойти добровольцем to the Coast Guard, в Береговую охрану
(обязательного призыва тогда не было и набирали ее только из волонтеров). Почему
именно туда, а не во флот Соединенных Штатов? Потому что во флоте можно прослужить
четыре года, а моря так и не увидеть, ежели тебя поставят к машине в трюме или посадят
за локатор на авианосце. На самом деле я просто хотел убежать куда подальше от
морального давления, которое испытывал вокруг себя к тому времени уже со всех
сторон. Не откладывая дела, мы с моим другом Бобби Ханлоном и еще двумя такими же
отпетыми головами, пошли на вербовочный пункт Coast Guard.
Так я поступил в Береговую Охрану и уж там мне дали образование: хватали за
ворот, трясли, как собака крысу, и орали: Ну, ты, тупица, вставай! Сержант мой был всего
пяти футов, но свиреп был страшно: как поглядит на меня, так и зарычит сразу: Ну, этот
меня доведет; ну, с этим я за себя не ручаюсь... Заставлял меня маршировать в снегу.
Красить стены барака на морозе. Переплывать бурные реки с полной выкладкой, а также
— корпеть над учебниками, чтобы закончить все-таки мое среднее образование и
поступить в школу морской авиации, — на меня как посмотрели, так сразу и велели туда
готовиться. Я думал, — конец мне приходит, и когда сдал экзамены — был ужасно
изумлен. Сержант этот был моим любимым героем, я восхищался им даже в те минуты,
когда его ненавидел.
После летной школы меня назначили пилотом геликоптера на ледокол West Wind,
где повсюду были русские надписи — до этого советское правительство арендовало его
на три года у американского. С этого, собственно, и началось мое знакомство с Россией.
А через две недели я сам попросился (такая возможность добровольцам
предоставляется) и был направлен на 8 месяцев к Северному полюсу — это называется
Isolated Duty — служба в изолированных или труднодоступных условиях. Тоже
прекрасная была школа! Потом, после двухнедельного отпуска, во время которого я
познакомился со своей будущей женой, на такой же срок к Южному полюсу. Служил в
ледовой разведке, пилотировал геликоптер.
В мои обязанности входило наблюдение над состоянием льдов, а кроме того —
возил в эскимосские поселки продукты, медикаменты, врачей — у меня был маленький
чоппер "Пузырь", (знаешь — вся кабина из плексигласа) всего на двух человек. Очень
трудно было садиться в штормовую погоду (показывает жестами и звукоподражанием —
на столе в зале парома возникает настоящая буря, громоздятся торосы, разверзаются
трещины во льду). Вот так восемь месяцев. Шел 1960-й год, провозглашенный
"Геофизическим Годом", и мне довелось совершить несколько "рейсов доброй воли" на
русскую базу в Антарктиде. Бывали и перелеты через Атлантический Океан в Африку;
помню, Рождество встречал в Кейптауне.
Окончил свой Isolated Duty, после этого согласно уставу имел право сам
определить, где и как служить остаток срока. Выбрал спасательную службу в акватории
Нью-Йоркского порта и был назначен капитаном маленького катера, переделанного из
боевого торпедного — огромной мощности двигатель имел этот катер и ходил под
номером 381. Работы хватало: Гудзонов залив и небо над ним — самое оживленное место
в мире: и суда сталкивались при входе на рейд, и самолеты падали в воду — то и дело
приходилось кого-нибудь спасать.
У меня была великолепная команда — 10 человек, и очень разные люди; друзьями
нас вряд ли можно было назвать, на берегу между собой особой близости не
поддерживали. Но у нас была ясная миссия, а цель, если хотите, благородная. Действовать
приходилось по ситуации — постоянно настороже и в страшном напряжении управлять
восьмидесятитрехфутовым торпедным катером, скажем, в два часа ночи и находясь в
самом центре урагана при нулевой видимости. Я должен знать, что мой оператор радара
всегда на высоте, иначе мы налетим на буй, или какое-нибудь бревно или на другой
корабль и нам тут же конец. Я должен знать, что механик выжимает из двигателя
максимум оборотов. Я должен знать, что все остальные ребята точно также готовы
сделать все, от них зависящее. Мы на сто процентов полагались друг на друга.
Поэтому на борту между нами возникало настоящее camaraderie, мы составляли
тесное товарищество и когда нужно было в долю секунды принимать решение, как
вытащить людей из трюма тонущего корабля или кабины горящего самолета, и
немедленно это решение выполнять — я твердо знал, и каждый из нас твердо знал, что
тот, кто находятся рядом, всегда тебя подстрахует: он всегда начеку, всегда следит, не
нужна ли тебе помощь, в любой момент готов тебе ее оказать. Это замечательное чувство
— быть в такой команде. Мы могли драться до крови, когда сходили на берег, но по
сравнению с тем, чем мы занимались в часы службы, это могло считаться детской
забавой. Не знаю, согласится ли в этом со мной еще кто-нибудь из Береговой Охране, но
служба в ней стала для меня первым бессознательным переходом к воину нового типа.
Пилотировать геликоптер, потом бывший торпедный катер, вытаскивать людей из воды и
огня — настоящая битва, но только мирная: жизнь не отнимаешь, а возвращаешь. Весь
прилив адреналина, вся энергия, весь подъем, который другие испытывали на боле боя,
когда надо было убивать других, здесь приходили в тех случаях, когда надо было кого-то
спасать. И от этого чувствовал, что проявлял себя настоящим мужчиной со всей силой, на
которую только способен в 22 года.
Вскоре после того женился. Наступил 1961 год, я мог бы остаться в Береговой
Охране, но тогда, возможно, пришлось бы в составе ее частей быть пилотом геликоптера
не только в нью-йоркском порту, но и во Вьетнаме, а этого я уже не хотел. Так или иначе,
я вышел в отставку и поступил в Монмаут Колледж в Нью Джерси на отделение ядерной
физики. А потом мы попрощались со всеми друзьями на Востоке, сели в новенькую,
только что купленную машину и отправились через всю страну в Калифорнию. Диплом
свой я делал в Университете Беркли, там же, два года спустя, получил степень магистра и
был принят в Комиссию Соединенных Штатов по атомной энергии, где проработал целых
семь лет.
Сначала занимался исследованиями по субатомным частицам, был очень этим
увлечен, но постепенно стал задумываться: не помогаю ли я тем самым создавать новые
ядерные боеголовки? А потом меня продвинули в научные менеджеры — лабораторная
работа сменилась административно-организационной и я открыл, что работать с людьми
куда интересней, чем с формулами и приборами. Но оказалось также, что как раз для
этого-то у меня и не хватает знаний — ведь работе с людьми я не был обучен. Правда,
занятия ядерной физикой сами по себе заставляют задумываться над чем-то, что выходит
за пределы приборов и формул. Например, над тем, что вещества, как мы привыкли
понимать его в повседневной жизни, на самом-то деле вовсе нет — есть только энергия,
есть вероятности ее распределения в спектре колебаний, — только вибрации в
когерентных паттернах.
Мое католическое — больше того, ирландско-католическое воспитание, очень
строгое, — не позволяло мне раньше это осознать. Теперь стал читать разные книги —
"Дао-де-дзин" Лао Тзе, "Ригведу" и другие. И нашел в них то, о чем позднее написал Гэри
Закейв: нет танцоров, нет танцующих — есть только танец; нет игроков — есть только
игра. В общем, я вступил на путь духовных исканий, embarked on spiritual quest. Начал
изучать старинные тексты, сперва в Беркли под руководством опытных наставников,
потом отправился в Таиланд, провел около полугода в буддийских монастырях,
упражняясь там в Тай-чи-чуан — род подвижной медитации.
В результате брак наш распался: мы оба были из бедных семей, раньше ядерная
физика давала мне много денег, а когда я отказался от карьеры ученого администратора,
жена испугалась возвращения к прежнему и мы разошлись.
Я же поступил на отделение психологии Университета Сан Франциско, через два
года получил там бакалавра, открыл свой кабинет и начал практиковать как психиатр. За
год-полтора приобрел довольно обширную клиентуру, но опять стал чувствовать какуюто неудовлетворенность: кабинетные сеансы психотерапии казались мне не слишком
результативными. Ничего похожего на то, что приходилось испытывать на службе в
Береговой Охране. Мне хотелось работы, которая требовала бы от меня гораздо большего.
А тут так много людей приходили ко мне с просьбой помочь им в их чепуховых
индивидуальных проблемах, сводившихся к тому, чтобы как-то изменить себя, дабы
лучше приспособиться к неизменной общественной системе. То есть фактически в угоду
ей себя изуродовать! Я понял, что нужно менять самое систему, лечить общество.
Так я пришел к идее включиться в деятельность по мирному разрешению
конфликтов. Начал работать с большими группами, — с религиозными общинами и с
племенами американских индейцев, постоянно враждовавших между собой, что
ослабляло их позицию перед лицом правительства США, которое в этих условиях легко
ими манипулировало. Только после взаимного примирения они смогли объединиться для
переговоров о пересмотре их нынешнего положения в этой стране.
Мои скромные успехи были замечены и вскоре я совершенно неожиданно принял
участие в разрешении конфликта между
индейскими племенами, живущими в
прибрежной полосе, и компаниями, производящими там индустриальный лов рыбы.
Столкновения возникли из-за споров по правам рыболовства на тех или иных участках
моря. Поджигали суда друг у друга, стреляли. Правительство Канады попросило меня о
помощи в этом деле, я не имел ни малейшего понятия, как к нему приступить, но все таки
взялся.
Очевидно Благодать Божия на меня снизошла и откуда-то нашлись и силы, и
умение. Оказалось — все, что я раньше изучал, так или иначе помогает разрешать
конфликты за счет ясного осознания их природы. Разработал специальную технику,
сводящуюся к тому, что когда сталкиваются две непримиримые стороны, надо
предложить третью точку зрения, откуда суть конфликта фокусируются наиболее полно и
четко.
Ты знаешь, почти все конфликты вырастают из безответной мольбы об
интимности, cry for intimacy, о сочувствующем внимании, о дружеском отношении к
одинокому живому существу, которое ищет ответа у другого такого же одинокого живого
существа и страдает от его отсутствия. Современная культура не дает нам этого — вот мы
и устраиваем конфликты. Когда я это достаточно ясно понял, решил продолжить свою
деятельность уже на поприще примирения конфликтов международного свойства, для
чего, конечно, нужна была серьезная предварительная подготовка.
В начале 70-х мне предложили место резидент-психолога в миссионерской школе
прикладной теологии для католических монахов и монахинь, направляемых затем в
разные страны мира. Там я познакомился с одним братом-доминиканцем, которому очень
нравились мои занятия; у него были большие связи и он как-то ухитрился уговорить
пакистанское правительство позволить нам вместе с доминиканским орденом создать в
Карачи центр по умиротворению конфликтов между мусульманами и христианами. Но
едва мы успели наш центр организовать, как генерал Зия Уль Хак, пришедший к власти
после свержения президента Бхутто на волне мусульманского фундаментализма, решил
по примеру айятоллы Хомейни в 24 часа очистить страну от всех неверных, включая
американцев. Вскоре он дал, конечно, задний ход, но поначалу они проявили
чрезвычайный энтузиазм: схватили меня прямо на улице, бросили в грузовик и помчали к
индийской границе — со мной не было ни вещей, ни денег, только паспорт. Но
вот в последний момент случилось одно маленькое чудо: шофер неведомо почему сунул
мне в руку клочок бумажки с телефоном епископа бомбейского — вот вам и страж
исламской революции!
До Бомбея я добрался автостопом, позвонил епископу, он меня накормил, приютил,
выправил мне бумаги, необходимые для законного въезда и выезда (в Индию-то меня
выпихнули без всякой визы) и даже купил мне авиабилет в Штаты. (Дальше исключенный
из данного текста рассказ о встрече с Матушкой Терезой).
Под влиянием всего, мною испытанного, в середине 70-х мы организовали с
группой друзей в Северной Калифорнии (два часа езды от Сан Франциско) лесную
общину — обитель труда и вдохновения, назвали ее Madra Cara — по итальянски
Любимая (или Дорогая) Мать. Через год нас было уже 25 человек и маленькая фабрика по
производству пиломатериалов — прежде всего чтобы построить жилища самим себе. До
конца семидесятых эта община была главной базой всех моих операций. В 1980-м из нее
выросла наша теперешняя организация — HolyEarth Foundation, под знаменами которой
мы вынесли наши ценности из леса в широкий мир.
Но динамика жизни на людях оказалась совсем иной, чем в лесной общине и когда
помимо HolyEarth возникла еще аффилированная с ней EarthStewards — наши
финансовые дела, и без того запутанные, угрожающе пошатнулись. Поправить их мы
попросили знающего специалиста — женщину по имени Диана Глазго. А вскоре, когда я
сидел за машинкой и готовил очередной номер нашего Newsletter, мне пришло в голову
составить список имен и дел, которыми хорошо было бы заняться помимо уже
запланированного. Почти бессознательно я поставил на первое место поездку в СССР, на
что Диана мне заметила: почему СССР? Есть и другие интересные места.
Спору нет, места у нас были очень интересные: как раз тогда мы вели курсы в
Американском Университете в Бейруте, где ситуация была исключительно напряженной,
и развертывали работу в Северной Ирландии. До нас там бывали миротворческие группы
с обоих сторон, но всегда поодиночке, никогда не встречаясь лицом к лицу. А мы впервые
сделали именно такой шаг: собрали большую группу примирения Корри Майл и создали
некое место встречи на ничьей земле между протестантскими и католическими
кварталами, где представители обеих общин могли собираться для беседы, разделять
трапезу, играть в волейбол, плавать вместе и т.д. Второй раз собрали группу из 14 человек
и предприняли с ней мифологическое путешествие Мельмота близ местечка Форсайт —
наверное, Роджер об этом тебе рассказывал.
Ну, а последние четыре — пять лет мы регулярно бываем в СССР, в основном это
двусторонние поездки с детьми. Первым был обмен юными компьютеристами, с
советской стороны его поддержал академик Ершов. В августе этого года — совместное
путешествие на плотах по Оби. От Новосибирска до Кожевниково, оттуда на автобусе до
Томска, а по завершении — обратно в Кожевниково на гидрофойле, катере на подводных
крыльях. С той же советско-американской командой через год планируем путешествие по
Миссисипи. В 1990 — силами советских, американских и китайских ребят построить плот
на Амуре и проплыть от берега к берегу. Международный Тур Мира.
Ну, а ближайшее расписание таково: 17 декабря, то-есть примерно через месяц,
встречаем 15 советских и 15 американских детей в Мадрасе и везем их в Ауровиль —
мировой центр инициатив по рефорестации и рекультивации почв. Впервые встретятся
все три мира. Будем жить с пятнадцатью индийскими ребятами, которые на сей раз
возьмут на себя роль лидеров. В феврале — 15 американских и 15 советских детей — в
Коста-Рику, будут жить с пятнадцатью сверстниками в местных семьях. Проведут там две
недели за изучением проблем рефорестации в Американском Университете в Сан Хосе,
где разрабатывается большой проект для Мезоамерики. 20 лет назад те места считались
богатейшим поставщиком высококачественной древесины — теперь это практически
безлесая пустыня. Третья фаза нашей программы — в 1990-м привезти все группы в
США. В нынешнем году Йеллоустонский парк был опустошен страшным пожаром. Мы
обратились ко всему миру с посланием, в котором сообщаем, что мы тоже нуждаемся в
международной помощи. Надеюсь, будет очень полезно и для Соединенных Штатов, и
для детей из Третьего Мира, которые смогут нам в этом помочь.
Самая же безумная из моих идей: создать команду из молодых взрослых — знаете
для какой работы? Демонтирования стратегических ракет! Сейчас эксперты с обоих
сторон приезжают инспектировать, как идет разборка ядерных боеголовок. Пусть
тинэйджеры тоже посмотрят, пусть даже поучаствуют практически. — Не будет ли это
для них опасным? — Как эксперт с университетской степенью и восьмилетним стажем
работы в Комиссии по атомной энергии гарантирую: 90% процентов ликвидируемых
систем не имеют ничего общего с собственно ядерным зарядом. Важно научить детей
быть умелыми наблюдателями: дать им видеокамеры, пусть ведут фиксацию визуально
важных моментов, эпизодов, событий; дать им блокноты для записей и зарисовок — путь
ведут графическую документацию; предложить им затем все это скомпоновать,
обработать, сделать аудиовизуальную презентацию и войти с этим в ООН — сделать
сообщение на Генеральной Ассамблее!
Есть еще идея — купить какой-нибудь списанный линкор, лучше — авианосец, и
устроить там плавучую школу по мирному разрешению конфликтов для высших
государственных деятелей — президентов, премьер-министров, госсекретарей и, конечно
же, министров обороны. Собирать там надели на две, или даже на месяц представителей
враждующих блоков и предлагать им игру в объединенные миротворческие силы,
которым надо нейтрализовать агрессора, угрожающего одновременно и НАТО и
Варшавскому Пакту. У этих лидеров бывают же отпуска, так пусть проведут их
действительно с пользой в обществе друг друга.
Сделать это будет нелегко. Большинство людей, чтобы они там не возглашали на
словах в защиту мира, до сих пор считает, что война все-таки куда интересней и
увлекательнее. И войны в мире продолжаются не только потому, что есть "империи зла", и
коррумпированные бюрократы в правительстве и кровожадные диктаторы, упивающиеся
своей властью. В чем причина? Во многом потому, что мы сами это поддерживаем.
Каждый из нас, даже те, кто участвует в движении мира и кричит о том, что готов драться
за мир до последнего человека на Земле.
Так что же происходит в душе человека? Хотел бы я получше знать, что за
патология гнездится где-то там на большой глубине. Я начал раздумывать над самой
концепции воина, воителя. В начале я даже не называл это концептом воина — просто
желанием чувствовать себя живым, чувствовать вибрации энергии в себе, и чтобы
адреналину было побольше притекало — даже если это может стоить тебе жизни.
Другими словами, мой анализ человеческой ситуации таков: мы скорее хотим и готовы
"чувствовать" себя живыми, чем "быть" живыми. Иногда это вас убивает — это желание
быть максимально живым и для этого рваться в самую гущу боя, где тебя вернее всего
убьют. Или забыть все и вкалывать все 24 четыре часа в сутки в своей в корпорации, где
скорый инфаркт тебе почти гарантирован, а тебе уже не изменить этот курс, потому что
только в нем, как тебе кажется, ты, воркаголик, только и можешь жить и чувствовать себя
несомым какой-то огромной энергией. За это эфемерное чувство ты и платишь своей
настоящей жизнью.
Так почему же так? Мне кажется, потому, что это одна из базовых потребностей
человека. Но вот приглядываясь не только к нашей, но и другим культурам, я обнаружил:
имеется и другой концепт воина, сильно отличный от тех, что демонстрировал нам
раньше Джон Уэйн, а теперь Рэмбо. То есть я нашел, что эта базовая потребность в
"воинском", или "воительном" может быть удовлетворена и другим путем.
Возьмите индейцев Йаки (они происходит из горных районов на севере Мексики и
мигрировали на Юг США). Концепт воина заполняет весьма специфическое место в их
культуре, и самое интересное — воин ничем не отличим от всех остальных. Когда вы
идете по их деревне, никак не скажешь, кто из них воин. Воины не носят головных уборов
из ярких перьев или блестящих бус. Они, как и все остальные, обрабатывают землю, чинят
дома, что-то мастерят, заботятся о детях, собирают хворост для костра в полупустыне. Но
воины в этой деревне — только маленькое подразделение в общей культуре племени,
причем там и мужчины, и женщины — имеют своей, если хотите, должностной
обязанностью, приносить в племя изменение. Йаки не говорят, что воин создает
изменение, потому что в философии Йаки изменение существует как некая целостность,
так что воин периодически отправляется на его поиски, находит и приносит своему
племени. И эта целостность изменения равнозначна для них обновлению.
Все, кто читал Кастанеду, знают о двух типах реальности у Йаки. Одну они
называют "тонал" и описывают как "столешницу" — доску вашего кухонного стола, на
которую все члены племени складывают ту реальность, относительно которой между
ними существует согласие. Это то, что все мы знаем, во что все верим, считаем для себя
священным, любимым и дорогим. Это все, что для нас "истинно", и все, что для все нас
составляет осмысленное бытие. То есть мы считаем, что за пределами этого стола ничего
уже (для нас) вообще не существует.
Однако Йаки говорят, что есть некая реальность, превосходящая данную, более
великая, которая включает в себя и сам этот стол со всем, на нем находящимся: от вашей
кухни до бесконечности по всем направлениям. Они называют ее "нагуал". Работа воина
— взять со стола ему принадлежащее, то есть какие-то припасы в дорогу, и отправляться
на поиски того, что есть в этой самой великой реальности нагуал, а поиск вести всеми
силами в меру твоих способностей: физических, психологических, духовных. Но важно не
только самому найти что-то новое, чего ты до этого не знал и не испытал, но принести это
назад своему племени, потому что изменение не наступит, покуда ты не положишь
найденное тобой на тот общий стол, где находится всем известный "тонал". Благодаря
таким периодическим приношениям "тонал" растет и расширяется. Можно сказать, что
просветление, просвещение, высшее познание для Йаки — это когда "тонал" и "нагуал"
встречаются вместе для всех и каждого. Это должно быть коллективным опытом. Когда
настоящее изменение происходит, оно происходит мгновенно и одновременно для
каждого. Когда один человек изменяется, изменяются все. Похоже на квантовую физику,
но меня это не удивляет.
Вот такой концепт воина. Чем он схож с нашим? Прежде всего — момент риска. И
храбрости. На воинов у Йаки смотрят как на невероятно смелых людей, способных выйти
навстречу и проникнуть в неведомое, поскольку они понимают (а мы подчас забываем),
что неведомое, непознанное — это довольно опасное место. Не только физически
неведомое — я говорю не о том, что воины отправляются в Гвадалахару узнать, что там
случилось. Прежде всего им нужно отправиться внутрь их собственной психики.
Разведать темные места в коллективном бессознательном племени и раздобыть там нечто
действительное новое. Элемент риска и храбрости и способности встретить лицом к лицу
собственный мрак и темноту — вот что помещает их в класс воинов. Риск в том, что мы
можем найти в самих себе нечто, что нам очень не хотелось бы о себе узнать.
И, конечно, это вовсе не ограничивается одним племенем американских индейцев.
В китайском буддизме (в срединной его ветви) путь воина — один из тех, что составляет
Благородный Восьмеричный Путь. И воин в этой системе описывается просто как некто, у
кого хватает смелости познать самого себя. У них воин обозначается иероглифом с таким
значением. Могут спросить: почему это нужно иметь смелость, чтобы познать самого
себя? Ну, китайские буддисты говорят здесь о том же, что и Йаки: знать о себе надо не
только, что льстит нашему самолюбию и возвеличивает нас в собственных глазах, но и то,
что в нас таится существо, с которым мы никак не хотели бы иметь ничего общего. Знать,
что во мне есть не только Махатма Ганди, но и Адольф Гитлер. Потому что знать себя —
это знать все о себе, включая те тайные убежища, где мы помещаем теневые стороны
самих себя, — то зло, которое мы накапливаем в себе с момента рождения, а может быть и
с более ранних времен.
И вот еще определение тибетских буддистов, очень старое: воин, это тот, кто
осмеливается и готов видеть свой собственный страх. Более того, воин готов изучать свой
страх. И меня очень воодушевляет, что оба определения воина не имеют ничего общего с
какими-либо внешними признаками. Оба целиком относятся к его, или ее внутреннему
миру.
Согласитесь, что это совсем не похоже на нашу трактовку воина и нам надо как-то
соотнести их друг с другом и найти какой-то способ применять при решении наших
сегодняшних проблем.
Первый — и самый важный — шаг может быть таким. Хватит ли у нас храбрости
взглянуть на такие фигуры, как скажем, гуннский царь Атилла, Гитлер, Муссолини, Эва
Перон и других и спросить самих себя: что делает их для нас столь соблазнительными?
Ведь им посвящены тысячи книг, спектаклей, фильмов, дети в них играют. Почему
человечество постоянно к ним возвращается и даже если в художественных
произведениях или в речах ораторов их осуждают, то нельзя не заметить, что делается это
с немалым удовольствием. Без них у этих художников, ораторов и моралистов было бы
куда меньше поводов проявлять свое искусство и благородное негодование, то есть опятьтаки хотя бы иллюзорно и отдаленно переживать какое-то ощущение полноты
собственного бытия.
Мое чувство мира, мирной жизни, мирной деятельности сводится к тому, что мир
есть реакция на войну. Это не просто вещь в себе. Я думаю, у большинства людей нет
настоящего представления о том, что такое мир, потому что война была и остается столь
ужасной внешне, но я тайно подозреваю, что она настолько соблазнительна внутренне,
что нам до смерти страшно взглянуть этой правде в лицо и мы в истерике бросаемся в
другую комнату и кричим о мире и о ненависти к войне. Гештальт-терапия говорит, что
это как раз есть способ поддерживать обе полярности активными. Если мы хотим
продолжать войну, то мы сейчас делаем как раз то, что нужно для ее пропаганды. Мы
игнорируем самих себя, игнорируем то, чем мы сейчас являемся. Мы бежим к
противоположному полюсу и называем его "мир". Честно говоря, я не думаю, что-то, что
мы называем миром есть на самом деле нечто мирное. Я думаю, что мы таим при этом в
себе некоторое коварство.
Вот личный пример. Ребенком я решил, что никогда не буду таким, как мой отец.
Ни за что в жизни. Это ведь совсем не то, что решить, каким я хотел бы быть и взять
какое-то позитивное направление в жизни и конкретный положительный пример. Я
просто сказал себе: "я не знаю, кем я хочу стать, но я ни за что не стану похожим не него".
Ну, и вы и я знаем, что в таких случаях получается. Я вырос очень похожим на своего
отца. С ума сойти. Я иногда думаю: Боже, я потратил столько лет, чтобы стать
сознательным существом, и вот гляжу на себя и вижу: я живу и действую именно таким
образом, каким, как я когда-то поклялся себе, я не никогда и ни за что не буду. Вот что
бывает, когда вы игнорируете эту внутреннюю энергию и стремитесь к
противоположному полюсу. Вы живете в негативном мире, в мире отрицания, который
заставляет вас совершить полный круг и вы целиком обнаруживаете себя в том, что вы,
как вам казалось, полностью отвергли.
Фактически, мы - наши собственные поработители, угнетатели, притеснители в
этом отношении. И часть того, что проистекает от нашего нежелания и отсутствия
храбрости взглянуть в лицо войны — это то, что мы начинаем определять мир как
отсутствие войны. А уже из такого определения мира выходит — и нам незачем
заглядывать слишком далеко вглубь истории — что мир есть не более, чем передышка
между войнами. Это вовсе не отсутствие войны, это просто тайм-аут. Передышка, чтобы
уползти с поля боя, зализать раны, провести несколько пышных парадов со знаменами,
наточить заново мечи и быть готовыми к следующему столкновению. Это не мир. По сути
мы должны признать, что это просто часть процесса войны. Это просто низины военного
процесса, расположенные между его вершинами.
Но есть другое определение слова мир, и я думаю, еще более коварное. Оно
включает мысленный образ Нирваны — идиллическое видение того, как мы просто
пребываем в блаженстве, улыбаемся друг другу, и все абсолютно бесконфликтно. Мы
соглашаемся во всем, мы становимся вегетарианцами, просто плаваем вместе в какой-то
теплой ванне и все вокруг становится таким милым. И до тех пор, покуда мы держимся за
подобный образ того, куда мы должны прийти, чтобы обрести мир, мы отрицаем те наши
внутренние силы, которые действительно могут принести нам мир. Одна из причин,
почему мы их отрицаем, заключает в том, что именно эти силы очень похожи на те,
которые мы ассоциируем с войной. Я сказал бы, что к миру надо идти в ответ на вызов
этих сил. Это энергия, которую мы должны высвободить. Война эти силы не
высвобождает — она их поглощает, отнимает, высасывает их из тех мест, где они более
всего нужны для творчества, и растрачивает их на разрушение. Когда я отправился в
Британскую Колумбию разрешать тот международный рыболовный конфликт — простите
за тривиальный пример, но он показателен — я нашел, что правительство тратит сотни
тысяч долларов на то, чтобы разделять коммерческих рыболовов и нативное население, не
допускать стычке между ними. Потому что "поддерживать мир" означало недопущение
конфликтов. А как легче всего избежать конфликта? Просто избегать друг друга! Они
дошли до немыслимых высот в затратах и приняли кучу законов, направленных на то,
чтобы две эти группы людей никак не пересекались — все без толку. Мы достигли
решения меньше чем за четыре месяца прямо противоположным путем: мы свели их
вместе и предложили все выяснить и уладить, но в таком месте, в таком пространстве, где
им не нужно было стрелять друг в друга и поджигать из рыболовецкие суда, а
разговаривать, выдвигать альтернативы, обсуждать их, сообща вырабатывать условия
соглашения. Дайте людям поспорить, дайте выговориться так, чтобы они знали, что их
слушают; дайте им почувствовать свою энергию, и динамику, и силу таким образом,
чтобы они могли направить ее на некоторое совместное созидательное действие.
Худший вред, который мы можем причинить друг другу, это работать в рамках
старого определения мира, которое говорит: "будьте помягче", потому что тогда вы
должны не допускать взаимодействия между людьми. И большая часть западной
культуры устроена именно так. Нам нужно начать задавать вопросы о том, как это мы
ухитряемся повсюду продолжать насилие стремясь к миру.
Моя работа в Северной Ирландии показала, что главная сила IRA и UFV — этих
противоборствующих парамилитарных групп — заключается в том, что они просто
изолируют католиков от протестантов: возводят баррикады, нападают на британских
солдат, когда те устанавливают нейтральную полосу. Проведение этой нейтральной
полосы, "линии перемирия", как ее называют, — самая немирная из всех акций, которые я
когда-либо видел, потому что это — стена, препятствующая соседям иметь хоть какиенибудь отношения друг с другом.
Конечно, в ходе отношений дело подчас доходит и до небольшого насилия, и
отдельные люди могут претерпевать страдания. Но альтернатива — это две враждующие
субкультуры, два субэтноса, готовые идти на все, вплоть до ядерной войны и полного
взаимного уничтожения. И великие державы, стоящие за спиной этих субэтносов, готовых
на ядерную атаку, способны как угодно ими манипулировать, так что никто уже и не
знает, кто, собственно, его враг.
Враг — это безликое зло где-то по другую сторону стены, или моря, или стола
переговоров, защищаться против которого — наш долг. И как мы его выполняем?
Конечно же, мы должны убить их раньше, чем они убьют нас.
Вот так мы защищаем своих детей. Мы делаем это в сознании праведности наших
действий, и мы приписываем этому благословение Божие, так что Бог всегда на нашей
стороне и наша энергия может рассеиваться бесконечно, а поскольку это ни к чему
положительному не приводит, насилие нарастает и нарастает и питает само себя до тех
пор, покуда никого в живых не останется.
Я говорю — энергия, а не, скажем "позитивная" или "негативная" энергия, потому
что на самом деле она одна и та же — не хорошая и не плохая. Вопрос в том, на что мы ее
направляем по собственной воле и выбору. Сегодня мир — ничуть не лучшая игра, чем
война. От него становится скучно. Нет в нем никакой харизмы, нечего ожидать, не на что
надеяться.
В марте мы привезли группу вожаков различных gangs из Белфаста в Вашингтон,
DC, чтобы потренировать их в мирном разрешении конфликтов. В Северной Ирландии
сегодня единственный путь для молодого человека с амбициями и даром к лидерству —
это стать лидером какой-нибудь gang. Занятия с ними были одним из сильнейших моих
переживаний. Потому что они-то никак не были "милыми" и "приятными". И они не
говорили каждую минуту, "большое спасибо, очень вам признателен" и не лезли к вам с
объятиями и поцелуями. Они ведь были тренированы жизнью поступать с вами совсем
иным образом. Но работать с ними было очень интересно и волнующе, вроде той службы
в Береговой Охране. Опять нужно было собирать в себе все знания, умения и опыт. Но я
был уверен, что мы на правильном пути.
И вот какой путь был избран. Мы вели занятия на тему расовых предрассудков,
что для нас, американцев, означало предрассудки между белыми и черными, так что
вначале
мы
не
касались
предрассудков
католически/протестантских
и
шотландско/ирландских. Мы дали ребятам из Белфаста возможность увидеть, с какими
проблемами такого рода мы имеем дело в Штатах. А уже потом мы расширили тему и
перешли к расово/этническим предрассудкам вообще. Безотносительно к конкретному
цвету кожи или религии.
Например, как мы вообще создаем себе врагов? Легче всего — найти кого-нибудь,
кто отличается от тебя по какому-нибудь бросающемуся в глаза признаку, а потом
спроецировать в него все собственные пороки, дурные качества, злобные побуждения и
прочее в том же роде. И так мы довольно быстро пришли к тому, что ребята из Белфаста
— католики и протестанты — заговорили о том, как они у себя дома создают себе врагов.
Когда они хоть чуть-чуть вышли из непосредственной среды конфликта, и увидели свою
ситуацию в некотором отдалении, как бы со стороны, да еще с учетом того, что они
узнали о черно-белой ситуации в Штатах, они гораздо спокойнее начали ее анализировать.
А мы, американцы, в разговорах с ними гораздо лучше стали понимать некоторые
моменты в нашей.
Потом мы предложили им наш курс канатоходцев: упражнения на
высокоподвешенных тросах. Они залезали также на высокие деревья, а потом перелетали
с одного на другое на длинных веревках. Это также дает ощущение риска, и опасности, и
ее преодоления, и чувство достигнутой цели, и адреналину тоже предостаточно, когда вы
идете по проволоке на высоте ста футов над землей. Вы, конечно, на страховочной лонже,
но ваша глубинная психика этого не знает. Что она видит, так это вероятность падения с
такой высоты и его результат, и она заставляет вас хорошенько поработать, чтобы
избежать этого, а иногда и попросить у кого-то другого о помощи.
Представьте: вы, католик из Северной Ирландии просите помощи у протестанта, и
наоборот. Там вы — заклятые враги, стреляющие друг в друга и бросающие в дома друг
друга зажигательные бомбы. А здесь — просите о помощи, чтобы добраться до дерева на
высоте ста футов, а потом весело съехать вместе вниз по наклонному тросу, и кричать в
исступлении и чувствовать тот же подъем, как на улицах Белфаста, где вы не помогаете, а
убиваете друг друга. Радость жизни, радость быть сильным и смелым вчерашние враги
переживают вместе. Никакого размягчения, никаких нежных песен; наоборот, вы
чувствуете себя максимально готовым к дальнейшим героическим подвигам и борьбе, но
с кем и против кого? С кем, уже ясно: с тем, кто только что вам помог в рискованный и
опасный для вашей жизни момент. Против кого и во имя чего — вопрос сложнее. Но
трансформация уже началась.
Мы повезли их в Центр Творческого Ненасилия, имеющий дело с бездомными и
беспризорными, так что ребята из Ирландии своими глазами увидели нашу темную
сторону. Более того, эти ребята показали нам, как можно использовать кое-что из опыта
семейных отношений в Белфасте, потому что там у них семьи намного крепче, а у нас их
разрушение зашло уже очень далеко. Они же, даже воюя на улицах, когда приходят домой
чувствуют себя любимыми и окруженными заботой. Мы, американцы, можем в этой части
многому у них научиться.
Мы также очень заинтересованы установить контакт между американскими
ветеранами Вьетнама и советскими ветеранами афганской войны; мы усиленно над этим
сейчас работаем. Нам удалось кое-что узнать о проблемах русских афганцев, а также о
том, как некоторые из них начали после возвращения домой совершенно новую
продуктивную жизнь. Те, кто пережил такой тяжелый опыт и претерпел в результате
столь глубокую трансформацию, служат для меня прообразом того Нового Воина,
который может стать образцом для молодого поколения.
Автор
shmilik47
Документ
Категория
Журналистика
Просмотров
125
Размер файла
107 Кб
Теги
данаан, переверзев, сердце, воитель, перро
1/--страниц
Пожаловаться на содержимое документа