close

Вход

Забыли?

вход по аккаунту

?

Антибюрократические мотивы и образы в «Казенной сказке» Олега Павлова..pdf

код для вставкиСкачать
Антибюрократические мотивы и образы в «Казенной сказке» Олега Павлова
УДК 882.09
Котлов Александр Константинович
кандидат филологических наук
Костромской государственный университет им. Н.А. Некрасова
ak_kotlov@inbox.ru
АНТИБЮРОКРАТИЧЕСКИЕ МОТИВЫ И ОБРАЗЫ
В «КАЗЕННОЙ СКАЗКЕ» ОЛЕГА ПАВЛОВА
В статье в контексте русской литературной традиции рассматривается антибюрократическая тема и связанные с нею мотивы и образы как основа социально-философской проблематики «Казенной сказки» современного
прозаика О. Павлова.
Ключевые слова: тема, мотив, система образов, русская литературная традиция, О. Павлов, «Казенная сказка».
«Традиционной» для русской литературы стала
антибюрократическая тема, воплощение которой
чаще всего отмечено сатирическим пафосом
(в XIX веке – Гоголь, Салтыков-Щедрин, Чехов
и др.; в ХХ – Маяковский, Аверченко, Черный, Булгаков, Зощенко и др.). Эпитет «казенная» в заглавии произведения Павлова уже соединяет «Сказку» с этой традицией, так как «казна, казенный»
и тем более «казенщина» – в современном русском
языке слова с подчеркнуто неодобрительной стилистической окраской. Причем на Руси путь от исходного значения слова «казенный» – «государственный» – к таким переносным, как «формальный, бюрократический» и «лишенный индивидуальных особенностей, шаблонный, стандартный» [10, с. 14], оказался вовсе не долгим. По-видимому, с укреплением русской государственности
изменялось и отношение к казне и людям, якобы
блюдущих ее интересы. Так, в некоторых русских
сказках А.Н. Афанасьева солдат, аттестуя себя как
человека казенного, не без самоиронии произносит: «Ничего! Солдат – казенный человек, а казенное ни в воде не тонет, ни в огне не горит»; или
(в другой сказке): «Нет, голубушка! Солдат – человек казенный; их есть нельзя» [тексты сказок см.:
7]. Примечательно, что обе процитированные сказки входят в раздел «Рассказы о мертвецах (Страшные сказки)». Не менее страшной окажется и павловская сказка.
Как солдат в народных произведениях, собранных А.Н. Афанасьевым, все превозмогающий и не
пасующий ни перед какими невзгодами, живет
и главный герой «Казенной сказки» Иван Яковлевич Хабаров, не серчая на армейские тяготы, вовлеченный в подневольную государеву службу сначала в чине старшины. При этом автор замечает:
«Да будет известно, что в старшины попадается совестливый человек, труженик, который все выдюжит, сколько бы ни взваливали, и притом не уберегая своего живота, не пьянствуя, не воруя из общего котла или распяленного казенного кармана» [8,
с. 6]. Тем печальнее, что «казенная машина» [с.
54] безжалостно перемелет кости этого труженика,
теперь в чине капитана. Данный конфликт отнюдь
не равных сил составляет основу внешнего, соци-
© Котлов А.К., 2012
ального конфликта в повести, безусловно, не ограниченной только подобной коллизией, приобретающей в произведении характер общенациональной.
Кажется, героя отличают покорность и безволие: «Иван Яковлевич Хабаров явился на казенную службу не по расчету или принуждению…»;
«Поворачивать некуда, надо терпеть» [с. 6, 7]. Однако не стоит забывать и авторское уточнение после первой из этих фраз: «хоть добрая воля мало
что прибавляла» [с. 6]. У героя нет развернутой
предыстории в той части, что касается его детства,
родителей. Судьбу Хабарова с юности определяет
государство. Почему же так безропотно принимает
герой подобное развитие своей жизни?
О безрадостном житье-бытье в деревне опосредованно говорится: «Хабаров родился у простых
людей, которыми и назван был как проще. Не имел
семи пядей во лбу, не имел готового наследства
и уже поэтому увяз в той гуще, из которой появился на свет. Суждено ему было, вот уж правда, замешаться в ней комком» (здесь и далее курсив в тексте произведения наш. – А.К.) [с. 7]. Нет в повести
ни родительских наказов, ни примеров из жизни
в деревне. Но есть главное – то, что сформировалось в нем, в сознании и в душе, и что опосредованно определяется поведением капитана.
Именно оттого его психологию отличают те черты, что присущи русскому народному сознанию.
Для него далеко не пустой звук нравственные императивы, что приведены нами выше в характеристике его как старшины. Попав в караульную роту,
герой «скоро понял, что никакой службы здесь нет.
А есть одно лихо на всех…». Но «искать виноватых, увиливать» герой «не умел» [с. 9]. Последнее
слово говорит не об отсутствии «навыка», а о врожденной стыдливости Хабарова. Оно употреблено
не в значении отсутствия «умения делать что-л.
благодаря знаниям или навыку к чему-л.» (за свои
отнюдь не малые годы он видел всякое – «научиться» мог бы). Здесь другое: не «быть в состоянии»,
не «мочь сделать что-л.». В современном словаре,
кстати, это значение дается как «устаревшее» [11,
с. 491], тогда как у В.И. Даля «уметь» – это, прежде всего, «знать, понимать, разуметь», а потом уже
идут другие значения этого слова [4, с. 497]. ПотоВестник КГУ им. Н.А. Некрасова  № 5, 2012 1 123
ЛИТЕРАТУРОВЕДЕНИЕ
му, видя, по всей вероятности, совсем другое, «Иван
Яковлевич не любил лагерного начальства, не уважал выездных судов… Это же горе, и присутствовать при нем должны, как на похоронах, разве что
родные и близкие, кому дорог, а не выставлен на
показ, под плевки этот одинокий человек» [с. 10].
В герое стойко понимание жизни миром. Оттого-то в забытом на краю земли и, кажется, проклятом месте, «там, где могли бы только помереть
в одиночку, жили скопом, укрепленные теснотой,
что не давала упасть даже мертвому» [с. 10]. Не
случайно в словаре В.И. Даля есть и такое диалектное слово, отмеченное собирателем в архангельских говорах, как «скоп (скопка)» – «сбор, сходка,
мир на сходке, на думе» [4, с. 192]. В современном
же языке «скопом» – разговорное наречие, обозначающее «все вместе, сообща» [11, с. 116]. Герой
повести Павлова из породы тех русских людей, что
по-каратаевски, по-шуховски чувствуют себя частью общего мира, не позволяя себе быть бесполезными: «За себя он не боялся, скоро ведь уж была
пенсия. Однако спокойней Хабарову в земле сохнуть, если бы знал, что была и от его жизни польза
какая-нибудь для людей» [с. 21]. И мысль о возможности вырастить картошку и накормить оголодавших солдатиков овеществляет эту мысль Хабарова.
Столкновение человека с миром казенщины –
тот конфликт, что движет, как уже сказано, внешний
сюжет. Но волею судьбы Хабаров и сам человек
«казенный», живущий в канцелярии, он сам часть
огромной казенной машины, часть, естественно,
«чернорабочая». Оттого солдаты относятся к нему
несколько отчужденно – все-таки начальник: «был
чужим, его боялись или уважали» [с. 13]. В то же
время он своей манерой командовать подчиненными в силу обстоятельств отнюдь не всегда по уставу выбивается из общего ряда, и история с картошкой лишь самое яркое выражение подобных взаимоотношений. Следовательно, и психологический
конфликт, раскрывающий внутренний мир главного героя повести, неизбежен.
Символическим образом, воплощающим государственную власть, на первый взгляд, является
Скрипицын. В то же время мир бюрократии
в «Сказке» сложнее, вспомним Победова, Добычина, а именно: можно увидеть гоголевскую «трехкомпонентность» воссоздания образа давящей казенной жизни. Вспомним сначала мир «тоненьких»
и «толстых» чиновников города NN («Мертвые
души»): «существование» первых «как-то слишком
легко, воздушно и совсем ненадежно», вторые же
«уж если сядут где, то сядут надежно и крепко, так
что скорей место затрещит и угнется под ними, а уж
они не слетят» [3, с. 139]. Кроме того, «венчает»
образ чиновничьей России в гоголевской поэме
«вельможа» (он же: «государственный человек»,
«министр», «генерал») в «Повести о капитане Копейкине» (в редакции, запрещенной цензурой).
124
Вестник КГУ им. Н.А. Некрасова  № 5, 2012
В «Казенной сказке» подобную функцию в сюжете
выполняет образ генерала Добычина. (По словам,
О. Славниковой, «Гоголем …пронизана вся “Казенная сказка”» [9].) Скрипицын у Павлова, таким
образом, лишь «винтик казенной машины», по определению С. Крыловой [5, с. 166].
Образ этого героя соткан из легко узнаваемых
предметных художественных деталей, которые
в контексте русской литературной традиции воспринимаются некими символами: портфель, бумаги,
шинель, стол, – и создают важную часть своего рода
мифологемы «государство», рассматриваемой чаще
всего сквозь призму бюрократической темы (вернее, антибюрократической). По словам О. Славниковой, «всякое сравнение, относимое к Скрипицыну, работает в тексте как заклинание» [9]. Это
происходит в том числе и благодаря глубокой укорененности в сознании русского человека этих бюрократических знаков. Так, портфель как символ
встречается очень часто в литературе 20-х – начала 30-х годов ХХ века. Можно вспомнить обыгрывание данной детали в «Мандате» Н. Эрдмана («Ну,
с портфелем, Павел, и без билета всюду пропустят»), «Собачьем сердце» («Ошейник – все равно,
что портфель!») М. Булгакова (кстати, смех Скрипицына однажды автор сравнивает с «дыханием
бегущей по следу овчарки» [с. 67]) и многих других произведениях. В популярной в те годы пьесе
А. Файко она в заглавии – «Человек с портфелем».
Ее мы видим и в центре анекдотической истории
М. Зощенко «Парусиновый портфель». Даже в знаменитом фильме Г. Александрова «Весна» звучит
шуточная песня, где герой все тот же – человек
с портфелем.
В «Казенной сказке» конца ХХ века узнаваемый «говорящий» предмет значительно трансформирует образ Скрипицына, появляясь в его руках, –
и вот уже «средненький» [с. 36] человек разительно преображен: «Стоя с ним, возвышаясь на крыльце, и сам Скрипицын вмиг обрел новый вид. Нечто тяжелое, вместительное явилось и в его сутуловатой фигуре, и в руках, похожих на весла»
[с. 39]. Не меняется лишь взгляд: «с любопытством
и брезгливостью» [с. 36, 40] герой смотрит на окружающих его людей. Однако сам портфель – «из
рода обыкновенных, делающих и человека существом невзрачным, унылым» [с. 39]. Почему же
одних этот предмет усредняет, тогда как Скрипицына – «возвышает»? Здесь не глупо-напыщенное
самомнение булгаковского Аллилуи («Зойкина
квартира») – «Ты видишь, я с портфелем? Значит,
/лицо/ должностное, неприкосновенное. Я всюду
могу проникнуть» [2, с. 162]. У Павлова: «Обтертый будто наждаком, давно потерявший крепкую
форму, этот портфель служил явно сверх положенного срока, что придавало ему зловещий вид. Он
походил на короб, и казалось, что приспособлен был
уже для переноски тяжестей, а не бумаг» [с. 39].
Антибюрократические мотивы и образы в «Казенной сказке» Олега Павлова
Содержимое портфеля, а не сам по себе предмет
играет здесь роль (см. явные переклички: портфель – «приспособлен был для переноски тяжестей»; герой – «нечто тяжелое, вместительное»).
Если помнить о том, что портфель особиста наполнялся не простыми бумагами, а вроде тех, что привез Скрипицын, где за строками анонимок, доносов, приказов встают людские судьбы, понятно указание на его «зловещий вид» – зло вещающий. Это
впечатление усиливается сравнением героя (с этим
портфелем в руках) с фельдшерами «в безвестных
армейских госпиталях», теми лекарями, «которые
если лечат, то калечат». А в их портфелях – «не
иначе как набор пилок и молотков – инструмент»
[с. 40]. Палачом (а потом и «фельбшером») для
Хабарова, обреченного на его «пытки», станет
и Скрипицын.
Такая деталь, как портфель, сопровождает образ данного героя и далее в главе «Товарищ Скрипицын»: «установил портфель» [с. 41]; «потянулся
рукой за портфелем, заглянул в его глубь и, всунув
затем руку чуть не по локоть, разворошил глухую
утробу и вытащил наружу картонную папку» [с. 42];
«запрятал все обратно в портфель», «схватил
в охапку портфель» [с. 46].
Совсем иначе та же деталь представляет этого
героя в штабе полка (глава «Государственное
дело»): рядом с «толстым» – полковником Победовым. Здесь портфель – уже «жалкий и уродливый».
Его Скрипицын «не выпускал из рук, точно меньшого брата» [с. 58]. А после этой сцены, когда особист, кажется, ушел, взгляд Победова «как бы столкнулся с мешковатой, скривленной портфелем фигурой, что вдруг вроде бы выросла в тусклом штабном коридоре наподобие пугающей тени…» [с. 64].
Здесь портфель – знак причастности Скрипицына
к канцелярскому миру, и герой опасается утратить
эту связь.
В главе «Новые времена», описывающей «ревизию», проводимую генералом Добычиным, портфеля в руках героя нет: он отстранен от дел, перед
генералом – человек, «похожий на приговоренного к расстрелу, поглупевший, с какой-то рыбьей
холодной тяжестью, ушедшей в почти безумные,
широко распахнутые глазищи» [с. 137]. На голову
Скрипицына обрушится сначала гнев генерала,
чтобы затем этот же «барин» перед самым отъездом из полка объявил ему свою «милость»: благодаря «угрюмо» брошенному на ходу слову о нем,
«винтик» будет вновь вкручен в «казенную машину» – без него нельзя, так как последняя и рассыпаться может.
Дополняет образ казенщины и такая традиционная деталь, как бумаги (деталь вновь традиционная; вспомним, например, гротесковую картину
в «Бумажных ужасах» В. Маяковского). Так, доносы на самоуправство капитана, позволившего себе
без приказа накормить вволю своих солдат не гни-
лой, а свежей картошкой, предстают бумагами,
«похожими на чьи-то содранные шкурки» [с. 42].
Власть этих бумаг, по мысли человека, облеченного хотя бы малой властью, и заключается в том,
чтобы «шкуру содрать» со своевольного капитана
или ему подобного служаки.
Бюрократ, как свидетельствует «Словарь синонимов русского языка» Т.С. Алиевой, – это и «бумажная (чернильная) душа» [1, с. 37]. Данный метафорический образ может ярко представить неуловимый характер Скрипицына, являющегося на
страницах повести то «развернутым», то «скомканным». Перед Хабаровым и солдатами он и «рявкнуть» может [с. 47], а в расположении полка, как
увидим позже, уподобляется юркой мыши. При
этом сам образ «бумажной души» в повести зеркально отражается в своей противоположности: для
штабных, конечно, не они сами, а те, кто в их подчинении, не живые, а «бумажные души». (Семантический «перевертыш» наподобие гоголевских
«мертвых душ».) Не случайно все три комнатки,
где царствует Победов, «загружали …несгораемые
шкафы с тайными бумажными душами» [с. 66].
Причем Хабаров и Скрипицын совершенно поразному выказывают свое отношение к бумагам.
Капитан «взял с огорчением все бумаги без разбору» [с. 42]; «когда бумаги были прочитаны, Хабаров разложил их молча на столе» [с. 43]; «со всего
размаху смел со стола застелившие его доносы»
[с. 45]. Особиста же «заворожило, как просто и
легко капитан скинул на пол бумаги, что еще легче
могли бы его погубить, пущенные в ход. / Могло
показаться поэтому, что капитану было известно
даже нечто посильнее этих бумаг. / Присев, особист принялся пугливо собирать с пола свои документы» [с. 45]. Что-то богатырское чувствуется
в тех словах, что определяют поведение Хабарова:
расправа с чиновничьей бумагой видится не иначе
как богатырским подвигом. Оттого Скрипицын «заворожен» происходящим и одновременно испуган:
Хабаров так «просто и легко» расправился с казенными бумагами. Одного в своей простоте не учел
капитан: не несколько бумажек встали против него,
а весь казенный механизм готов заменить его на
нечто более надежное. Вспомним, как изображает
этот «механизм» Гоголь в седьмой главе «Мертвых
душ» (сцена посещения Чичиковым и Маниловым
присутственных мест), когда «какая-то светло-серая куртка» «выписывала бойко и замашисто какой-нибудь протокол об оттяганье земли или описке имения» [3, с. 244]. Такой же «светло-серой курткой», пишущей то, что решит впоследствии людские судьбы, является у Павлова Скрипицын. Лишь
меняется на более узнаваемый тот атрибут, что сопровождает героя, – шинель.
Шинель в русской литературной традиции с гоголевских времен становится в том числе и символом «футляра» чиновничьей жизни. Когда главный
Вестник КГУ им. Н.А. Некрасова  № 5, 2012 1 125
ЛИТЕРАТУРОВЕДЕНИЕ
герой распахнет дверь перед Скрипицыным, особист – «в шинели», в то время как он сам – «полуголый» [с. 41]. «Защищенность» одного символически контрастирует с уязвимостью другого. Однако, поскольку речь идет об армейской жизни, то
и сама деталь прочитывается двояко: шинель – это
предмет, с одной стороны, связывающий в повествовании армейскую казенщину с чиновничьей,
а с другой – задающий иной тон в повествовании
о русском капитане.
Почему «шинель не красила» Скрипицына, «а
как раз обнаруживала всю его нескладность», вызвав улыбку на лице караульного «татарчонка»
[с. 36]? Это армейская шинель «не красит» Скрипицына. Он вовсе не честный служака наподобие
Хабарова, а, как выяснится, чиновник от армии,
особист, работающий с людьми, как с бумагами.
Не случайно после варварского уничтожения картошки в степи в штабе перед Победовым он предстанет в грязной шинели – замаранной, как мы
понимаем, в том числе и подлостью: «…Вся шинель его была в бурой степной грязи, ошметья которой прилепливались орденами прямо на грудь»
[с. 59].
Цвет шинели Скрипицына и особенности его
психологического портрета позволяют автору повести развернуть и еще одно сравнение особиста –
с мышью. Таковым он покажется, конечно же, не
в сцене противостояния с Хабаровым, а в штабе –
там, где «тонкий» Скрипицын на глазах меняется,
превращаясь практически в призрак, в незаметную
мышь: «Уменьшившись, сжавшись, Скрипицын
юркнул в штабную дверь, точно мышь в половичную щель. Чтобы пробраться в штаб, такой ловкости не требовалось, но подавленный случившимся
(самовольным уничтожением картошки. – А.К.)
особист так и чувствовал себя – мышью». Глаголы, описывающие действия Скрипицына, развивают заявленный мотив: «шмыгнул», «замер», «пробежал», «затаился» [с. 56].
Интересно, что писарице, вышедшей из канцелярии и напуганной неожиданным появлением героя, он мог показаться «не мышью, а крысой»
[с. 56]. В цитированном словаре Т.С. Алиевой у слова «бюрократ», помимо всего прочего, указан и синоним «чернильная крыса» [1, с. 66], а в обиходной речи частотно неодобрительное «канцелярская
крыса». Подобные смысловые ассоциации проявляют символику эпизода смерти Победова, фактически преданного сослуживцами и забытого в армейском клубе: «За ту ночь голодные клубные крысы погрызли умершему полковнику ноги, сожрав
с них прежде яловые офицерские сапоги, от которых остались под столом президиума куски каменных подошв и гвоздики» [с. 136].
Мыши живут и в канцелярии Хабарова, которая давно стала для капитана и единственным его
приютом. Они явятся в повествовании именно в тот
126
Вестник КГУ им. Н.А. Некрасова  № 5, 2012
момент завязки действия, когда бессонной ночью
капитан ждет утра, чтобы отправить ничего не подозревающих солдат сажать картошку: «По канцелярии рыскали голодные мыши и грызли, то есть
брали на зубок, все нехитрое канцелярское оборудование» [с. 22]. Появление этого образа «в начале
славных дел» героя выглядит дурным знаком.
Мышь – древний мифологический образ, соединенный в некоторых верованиях и гаданиях с приходом беды. По словам В.Н. Топорова, «часто с мышью связываются предзнаменования смерти, разрушения, войны, мора, голода, болезни, бедности» [6, с. 190]. Даже в сцене после молитвы Хабарова перед днем уборки картошки «ответный» тихий шепот, почудившийся герою, по словам автора, возможно, был лишь от тех же мышей: «Может, это мыши скреблись да шуршали…» [с. 30].
Эта сцена в чем-то объясняет, почему оптимистическое окончание эпизода с картошкой является
ложной кульминацией данной истории. В «светлой
тишине» наступающего утра, после молитвы, «жалко Хабарову было себя», да такой была эта «нечаянная жалость», «что даже спохватывало дыхание»
[с. 30]. Только в главе «Зимний подвиг» кульминация истинна: герой сознательно жертвует собою,
отводя беду (в случае мятежа) не от себя (ему терять нечего), а от солдат. Не случайно С. Крылова
не соглашается с О. Славниковой [5, с. 165], утверждавшей, что «картошка для Хабарова то же, что
шинель для Башмачкина» [9]. Думается, для героя
во второй главе повести подобное соотнесение все
же истинно: ему еще необходимо «снять» с себя
шинель Башмачкина, чтобы, когда весной его найдут, быть только в армейском мундире.
О. Славникова, кроме того, отнюдь не считает
Скрипицына «антиподом» Хабарова. По ее мнению, он – «изнанка и оболочка каждой ситуации,
каждого героя романа» [9]. Да, у Хабарова и Скрипицына, например, есть нечто родственное. Так,
они оба бессемейны, «бездомны»: ни слова в повести о родственниках капитана – детдомовец особист («…У тебя есть отец, мать?» – «Отсутствуют…»); оба (кто больше, кто меньше) живут в канцелярии; и тот, и другой – служивые люди. Однако, как мы отметили выше, если Хабарова воспитала русская деревня, то Скрипицына – государство, а потому и нравственные посылы в жизни этих
героев разные, потому и получает в финале повести один из них дом (комнату), а другой – домовину
(гроб). (На значимость подобной образно-смысловой «паронимичности» в прозе Павлова указала
Ю. Щербинина [12].)
Образ Скрипицына, безусловно, многопланов:
реалистически усложняют данный характер и сцена в канцелярии (слово «отец», обращенное к решившему умереть Хабарову, забота о нем), и эпизод похорон капитана, организованных особистом.
В то же время в конце последнего эпизода мы ви-
Сюжетно-композиционные особенности романа «Вершины не спят» А. Кешокова
дим неспособность этого героя к перерождению:
«После парада Скрипицын, равнодушный ко всему вокруг, шатаясь и что-то с обидой бормоча, ходил у ставшей одинокой могилы капитана, но потом вдруг отрезвел, огляделся – и пошагал прочь»
[с. 163]. Не «по пути» этим героям, остающимся
все-таки антиподами.
Таким образом, на наш взгляд, именно антибюрократическая тема в повести с многозначительным заглавием «Казенная сказка» организует систему образов и становится основой для развития
общенациональной и метафизической проблематики произведения.
Библиографический список
1. Алиева Т.С. Словарь синонимов русского языка. – М.: ЮНВЕС, 1999. – 480 с.
2. Булгаков М.А. Пьесы 1920-х годов. – Л.: Искусство, 1989. – 591 с.
3. Гоголь Н.В. Избранные сочинения: в 2 т. Т. 2 /
примеч. Ю. Манна. – М.: Худож. лит., 1978. – 477 с.
4. Даль В. Толковый словарь живого великорусского языка: в 4 т. Т. 4. – М.: Рус. яз., 1991. – 683 с.
5. Крылова С. Архетип героя в повести Олега
Павлова «Казенная сказка» // Studia Rossica
Posnaniensia. – 2011. – Vol. XXXVI. – P. 161–171.
6. Мифы народов мира. Энциклопедия: в 2 т. /
гл. ред. С.А. Токарев. – М.: Рос. энциклопедия,
1994. – Т. 2. – 719 с. с ил.
7. Народные русские сказки А.Н. Афанасьева:
в 3 т. Т. 3. – М.: Наука, 1985. – С. 60–70; 75–82.
8. Павлов О. Казенная сказка. Повесть // Павлов О.О. Повести последних дней: трилогия. – М.:
ЗАО Изд-во Центрполиграф, 2001. – 494 с. (В тексте статьи произведение цитируется по данному
изданию с указанием страницы.)
9. Славникова О. Повесть о капитане Хабарове // Урал. – 1996. – № 2 (Публикации в «толстых»
журналах цитируются по электронным версиям
с сайта: http://www.magazines.russ.ru.)
10. Словарь русского языка: в 4 т. / под ред.
А.П. Евгеньевой. – 3-е изд., стереотип. – Т. 2. – М.:
Русский язык, 1986. – 736 с.
11. Словарь русского языка: в 4 т. / под ред.
А.П. Евгеньевой. – 3-е изд., стереотип. – Т. 4. – М.:
Русский язык, 1988. – 800 с.
12. Щербинина Ю. Сквозное сердце: Очерк
творчества Олега Павлова // Знамя. – 2012. – № 3.
УДК 821 (470.64)
Кушхова Асият Лиуановна
Кабардино-Балкарский государственный университет им. Х.М. Бербекова
asya_kushhova@mail.ru
СЮЖЕТНО-КОМПОЗИЦИОННЫЕ ОСОБЕННОСТИ РОМАНА
«ВЕРШИНЫ НЕ СПЯТ» А. КЕШОКОВА
Статья посвящена исследованию сюжетно-композиционных особенностей романа «Вершины не спят» кабардинского писателя А. Кешокова.
Ключевые слова: роман-эпопея «Вершины не спят», сюжет и композиция, антитеза, вставные конструкции,
форма «хабара», хронотоп, диалоги и монологи.
А
лим Пшемахович Кешоков (1914–2001)
занимает в истории кабардинской литературы особое место. Поэт, прозаик,
драматург, публицист, литературный критик, автор
произведений для детей, он многое сделал для формирования родной художественной словесности, совершенствования кабардинского литературного
языка.
Историко-революционный роман «Вершины не
спят» занимает в творческом наследии писателя
особое место как первое крупномасштабное эпическое полотно. Произведение состоит из двух частей – «Чудесное мгновение» (1958) и «Зеленый
полумесяц» (1965).
Действие в романе «Чудесное мгновение» начинается вскоре после Зольского восстания
1913 года: «Не успела еще сойти та луна, при зарождении которой окружной суд приговорил отца
Эльдара, табунщика Мурата, ...к ссылке в Сибирь» [5, с. 8]. Временные рамки произведения ох-
© Кушхова А.Л., 2012
ватывают период с Зольского восстания до установления советской власти в Кабарде. Причем упоминание о событиях 1913 года – это не только дань
прошлому, но и художественное средство создания
эпического фона, масштабности действия.
Первая часть «Чудесное мгновение» получает
продолжение в романе «Зеленый полумесяц» (1965), в котором изображается послереволюционная жизнь аула Шхальмивоко. Первую и вторую части дилогии объединяют общая идейно-тематическая направленность и герои, переходящие
из одного романа в другой: Астемир, Думасара, Лю,
Тембот, дед Баляцо, Казгирей Матханов, Инал Маремканов и многие другие.
Между романами «Чудесное мгновение» и «Зеленый полумесяц» «по логике описываемых событий и логике характера одного из главных героев –
Жираслана – «вклинивается» роман «Сабля для
эмира» [7, с. 73], однако мы рассматриваем «Вершины не спят» именно как дилогию, а «Саблю для
Вестник КГУ им. Н.А. Некрасова  № 5, 2012 1 127
Документ
Категория
Без категории
Просмотров
0
Размер файла
388 Кб
Теги
сказка, образ, pdf, мотивы, антибюрократические, павлова, олег, казенное
1/--страниц
Пожаловаться на содержимое документа