close

Вход

Забыли?

вход по аккаунту

?

Наследие Л.Н. Гумилева и судьбы народов Евразии. Сборник конгресса. - 1-3 октября 2012 г. - СПб. 2012. - 571 с.

код для вставкиСкачать
Наследие Л.H. Гумилёва
и судьбы народов Евразии:
история, современность, перспективы
Сборник статей Международного научного конгресса,
посвящённого 100-летию со дня рождения Л.H. Гумилёва
Санкт-Петербург, 1-3 октября 2012 года
НАСЛЕДИЕ Л. Н. ГУМИЛЕВА
И СУДЬБЫ НАРОДОВ ЕВРАЗИИ:
ИСТОРИЯ, СОВРЕМЕННОСТЬ, ПЕРСПЕКТИВЫ
Сборник статей Международного научного конгресса,
посвященного 100-летию со дня рождения Л. Н. Гумилева
Санкт-Петербург
1-3 октября 2012 г.
Санкт-Петербург
Издательство РГПУ им. А. И. Г ерцена
2012
УДК 008: (075.5)
ББК 71.0я43
Н31
Издание осуществлено при финансовой поддержке
Министерства образования и науки РФ
Председатель редакционной коллегии д-р филол. наук, проф. С. А. Гончаров
Редакционная коллегия: акад., д-р физ.-мат. наук, проф. А. А. Акаев,
д-р филос. наук, проф. Д. К. Бурлака, канд. культурол., доц. А. В. Бондарев,
д-р ист. наук, проф. З. Е. Кабульдинов, д-р филос. наук, проф. И. Ф. Кефели,
канд. филол. наук, доц. Л. Н. Летягин, д-р иск., проф. Л. М. Мосолова,
канд. филос. наук, доц. К. В. Преображенская, канд. филос. наук, доц. О. В. Плебанек,
д-р ист. наук, проф. К. А. Пшенко, д-р соц. наук, проф. Н. Г. Скворцов,
канд. ист. наук, доц. М. Ю. Спирина, д-р геогр. наук, проф. К. В. Чистяков
Рецензенты: акад. РАО, д-р филос. наук, проф. А. А. Корольков (заведующий кафедрой
философской антропологии Российского государственного педагогического университета
им. А. И. Герцена, заслуженный работник высшей школы РФ);
д-р ист. наук, проф. Р. М. Валеев (проректор по научной работе Казанского
государственного университета культуры и искусств);
д-р филос. наук, проф. В. В. Василькова (профессор кафедры социологии культуры
и коммуникаций Санкт-Петербургского государственного университета)
Все авторские права защищены
Мнение авторов публикаций
не обязательно должно совпадать с мнением редакционной коллегии
Н 31 Наследие Л. Н. Гумилева и судьбы народов Евразии: история, современность,
перспективы: Сборник статей Международного научного конгресса, по­
священного 100-летию со дня рождения JI. Н. Гумилева, Санкт-Петербург,
1—3 октября 2012 г. — СПб.: Изд-во РГПУ им. А. И. Герцена, 2012. — 571 с.
УДК 008: (075.5)
ББК 71.0я43
ISBN 978-5-8064-1748-1
© Коллектив авторов, 2012
© О. В. Гирдова, оформление обложки, 2012
© Издательство РГПУ им. А. И. Г ерцена, 2012
СОДЕРЖАНИЕ
Великий евразиец — осмысление прошлого (С. А. Гончаров)............................................... 7
XXI век в свете идей Л. Н. Гумилева.................................................................................................. 9
Акаев А. А. Будущее Евразии — в единении............................................................................ 9
Стёпин В. С. Современные цивилизационные изменения и диалог культур.....................13
Малинецкий Г. Г. Междисциплинарность, теория этногенеза и вызовы
XXI века............... .................................................................................... ....................... 27
Л. Н. Гумилев: человек, ученый, мыслитель.....................................................................................44
Бондарев А. В. Феномен Л. Н. Гумилева................................ ................................................ 44
Буровский А. М. Лев Николаевич Гумилев — место в жизни, в науке и фило­
софии............................................................................................ ................................... 70
Хренов Н. А. Идеи Л. Н. Гумилева на фоне ориенталистского дискурса.......... .................. 85
Панченко А. Б. Л. Н. Гумилев среди евразийцев: к вопросу о преемственности
взглядов.......................................................................................................................... 103
Ахмедов И. Д. Глобализация в осмыслении русских философов-евразийцев
Н. С. Трубецкого, П. Н. Савицкого, Л. Н. Гумилева.......... ...................................... 106
Беляков С. С. Лев Гумилев в зеркале исторической критики..............................................110
Уваров М. С. Идеи Л. Н. Гумилева в свете концепций постколониализма....................... 115
Бахур А. Б. О методическом и стилевом сходстве работ Л. Н. Гумилева
и А. Дюма-отца..............................................................................................................117
Евразийский союз: стратегии политического и культурного взаимодействия........................... 121
Кефели И. Ф. Истоки евразийской геополитики в отечественной науке........................... 121
Круглова Л. К. Истоки идей Л. Н. Гумилева: Н. С. Трубецкой об общеевра­
зийском национализме.............................................................................. ....................137
Котина С .В. Византизм и евразийство: интерпретация понятий в современ­
ной российской культуре и философии...................................................................... 142
Попков Ю. В. Евразийский вектор ценностных доминант у народов Южной
Сибири, Восточного Казахстана и Монголии............................................................ 149
Тхагапсоев X. Г. Евразийство России — идеологический конструкт или циви­
лизационный феномен?.................................................................................................159
Васильев А. Г. Евразийская идентичность и политика памяти............................................164
Назмутдинов Б. В. Тезисы к докладу «Понятие государства в трудах класси­
ков евразийства»............................................................................................................170
Дергачев В. А. Евразийская доктрина на службе российской демократии.........................171
Астафьева О. Н. Интегративные основания культурной политики государств —
участников СНГ в контексте идей евразийства..........................................................177
Дадырова А. А. Евразийство — интегрирующая модель Казахстана................................. 181
Яночкина Л., Кармазина //., Каменев В. Неоевразийцы как славянофилы
XXI века.......................................................................................................................... 184
Котов А. В. Восприятие идей Л. Н. Гумилева в современной региональной
экономике....................................................................................................................... 188
3
Этногенез и этническая история народов Евразии................................................................................... 194
Коротаев А. В. Афроевразийская мир-система в мировойцивилизации........................... 194
Гринин Л. Е. Афроевразийская мир-система и истоки глобализации................................ 211
Буданов В. Г. Россия в глобальном антропологическом переходе и наследие
Л. Н. Гумилева: ритмокаскадно-синергетическая апология..................................... 224
Шалаев В. П. Синергетические мотивы теории этногенеза Л. Н. Гумилева: на
путях к гипернауке о сложном....................................................... ............................. 237
Кулъпин-Губайдуллин Э. С. Семипоколенные циклы в российской истории.................... 239
Зилъберт М. М. Л. Н. Гумилев и Ю. В. Бромлей: спор об этносе...................................... 245
Каменев В. И. Фазы этногенеза Л. Н. Гумилева................................................................... 247
Шевченко Ю. Ю. Дополнительный аспект в теории этногенеза Л. Н. Гу­
милева.............................................................................................................................254
Сафонов А. А. Синергетическая этнология Л. Н. Гумилева в свете холистиче­
ской феноменологии И. В. Гете................................................................................... 255
Читати Д. Similia cum similibus: наследие Гумилева как преодоление этно­
центризма и мультикультурализма............................................................................. 269
Вдовченков Е. В. Этничность сарматов как исследовательская проблема.........................274
Пушкин С. Н. Л. Н. Гумилев о монголо-татарах и славяно-русах...................................... 281
Борисов А. А. Самоуправление «кочевых инородцев» Сибири в XIX в.: струк­
тура и функции.............................................................................................................. 287
Мансуров Т. 3. Конфликты идентичностей и особенности их формирования в
регионе Южного Кавказа...................................... ...................................................... 290
Ахмедов И. Д. Позиционирование идей Л. Н. Гумилева в Республике Татар­
стан и за ее пределами: к вопросу о происхождении татарского народа................ 295
Кабульдинов 3. Е. Межэтнические отношения в Казахстане: евразийская мо­
дель................................................................................................................................. 300
Барбашин М. Ю. Этноинтеграция в современном мире: институциональные
особенности................................................................................................................... 313
Петров А. А. Этнолингвистические исследования языков северных народно­
стей Евразии (на материале языков тунгусо-маньчжурских народов
России)........................................................................................................................... 317
Пассионарность: современные подходы к изучению.................................................................... 331
Драч Г. В. Пассионарность и агонистика: культурологические размышления................. 331
Плебанек О. В. Концепт пассионарности в парадигмальном пространстве
науки...............................................................................................................................337
Малков С. Ю. Изменения климата и пассионарность..........................................................348
Устин А. К. Второй закон пассионарности.......................................................................... 356
Бахур А. Б. Перспективы применения концепции пассионарности Л. Н. Гу­
милева в социальной инженерии.................................................................................362
Беломестнова Н. В. Психологическое содержание категории «пассионар­
ность» ............................................................................................................................ 368
Доливо-Доброволъский А. В. Зоны пассионарности и неотектоника.................................. 371
Зилъберт М. М. К вопросу о природе пассионарности и пассионарных
толчков........................................................................................................................... 384
4
Кучеренко Я. А. Несостоятельность критики пассионарной теории этногенеза
Льва Гумилева............................................................................................................... 389
Цыремпилов С. В., Каурова Н. С., Тугутова С. З.. Цыденова А. В. Пассионарность — фактор суицидального риска..................................................................394
Ландшафт и этнос в исторической географии Евразии.................................................................397
Амосов М. И. Значение идей Л. Н. Гумилева для исторической географии..................... 397
Сараев А. С. Историко-географический синтез в кочевниковедческих работах
Л. Н. Гумилева...............................................................................................................400
Малков С. Ю. Влияние природных факторов на формирование Российской
цивилизации.................................................................................................................. 411
Белокуров А. А. Категория сакрального в исследовании культурного ланд­
шафта Алтая.................................................................................................................. 423
Вампшова Л. Б. Историко-географическое районирование для подготовки
серии монографий «Историческая география России».............. .............................. 426
Воронина Н. И. Этнос: «мы» и «не мы»................................................................................ 429
Окладникова Е. А. Классификация и качественные особенности сакральных
ландшафтов....................................................................................................................432
Паранина Г. Н. Сакральная география: эволюция смыслов............................................... 436
Стрелецкий В. Н. Этнотерриториальные сдвиги в геокультурном пространст­
ве России в конце XX — начале XXI в.......................................................................439
Щербаков Н. Б., Шутелева И. А., Гольева А. А., Лунъков В. Ю. Казбуруновский I курганный могильник: курганный комплекс срубно-алакульского поселения археологического микрорайона Башкирского
Приуралья...................................................................................................................... 443
Эйдемиллер К. Ю., Латинский Ю. Т. К проблеме арабской историографии
острова Русь на примере Ибн-Руста............................................................................447
Культура народов Евразии: единство и многообразие.................................................................. 452
Крадин Н. Н. Л. Н. Гумилев и современные проблемы изучения хунну...........................452
Плоских В. М. Культурные взаимодействия на Великом шелковом пути: зато­
нувшие памятники Иссык-Куля.................................................................................. 466
Хренов Н. А. Культурный синтез в истории: евразийские ценности россий­
ской культуры................................................................................................................467
Кондаков И. В. Лев Гумилев как культуролог......................................................................476
Иконникова С. Н. Этнические грани русской ментальности.............................................. 486
Селиванов В. В. Исследование культуры в структуре самоопределения...........................488
Сараев А. С. Проблема этнокультурной преемственности кочевых народов
Евразии в работах Л. Н. Гумилева...............................................................................495
Лобанкова И. П. Аркаим в контексте этногенеза Л. Н. Гумилева......................................507
Эльдаров Э. М. В поисках столицы Хазарии........................................................................ 514
Хаш-Эрдэнэ Самбулхундэвийн. Вклад монгольской кочевой цивилизации в
мировую цивилизацию................................................................................................. 518
Гордин М. Р. Межкультурное взаимодействие народов современного Татар­
стана в контексте этногенетической концепции Л. Н. Гумилева.............................526
5
Покатшова И. В. Мир саха: проблемы этногенеза и культурогенеза..................................527
Кузьмина Л. А. Транскультуральный характер наскального искусства Евразии................528
Абубакирова А. К. Процессы обновления современной культуры Кыргызста­
на: тенденции и проблемы............................................................................................ 532
Терещенко Е. Ю. Природа и человек: море в культурогенезе народов Коль­
ского Севера................................................................................................................... 538
Единое образовательное пространство Евразии: истоки, современное состоя­
ние, перспективы.....................................................................................................................542
Панченко А. Б. Этнос, этничность и воспитание толерантности у будущих
учителей в Хмао-Югре.................................................................................................. 542
Колос Е. А. Инновационный университет в системе образования Республики
Казахстан........................................................................................................................ 547
Сердечная Л. В. Об опыте и проблемах регулирования рекламной деятельно­
сти на Украине в современных условиях....................................................................554
Спирина М. Ю. Этнопедагогика и современное художественное образование................. 560
6
ВЕЛИКИЙ ЕВРАЗИЕЦ - ОСМЫСЛЕНИЕ ПРОШЛОГО
В данном сборнике публикуются статьи по материалам научных докладов уче­
ных, педагогов и общественных деятелей, которые были представлены на Междуна­
родный научный конгресс «Наследие Л. Н. Гумилева и судьбы народов Евразии: исто­
рия, современность, перспективы». Проведение конгресса приурочено к 100-летию со
дня рождения Льва Николаевича Гумилева — выдающегося отечественного ученого и
мыслителя XX века — историка и географа, востоковеда, этнолога, создателя пассио­
нарной теории, труды которого широко известны в мировой науке. Конгресс проводит­
ся в Санкт-Петербурге — городе, в котором прошла большая часть его жизни и науч­
ной деятельности. Сегодня Льва Николаевича Гумилева называют великим евразийцем.
Его научные труды «стали ярким вкладом не только в развитие исторической мысли,
но и в утверждение идей вековой общности, взаимосвязанности народов, населяющих
огромные пространства Евразии от Балтики и Карпат до Тихого океана» (В. В. Путин)1.
Как ученый Л. Н. Гумилев значительно продвинул представление о евразийстве
как учении на стыке истории, философии, географии, геополитики, геоэкономики, этнокультурологии, а также как о реальном социокультурном феномене, характеризую­
щем взаимное тяготение народов, населяющих евразийские просторы. Это создает
фундаментальную основу для понимания современных интеграционных процессов на
всем евразийском пространстве, закономерным развитием которых стали стратегиче­
ские по своей значимости соглашения о создании Евразийского экономического сооб­
щества, Таможенного союза и ряд других соглашений России и СНГ. Его идеи диалога
цивилизаций и культур сегодня актуальны как никогда и поэтому активно продвигают­
ся в рамках ОБСЕ, ООН и ЮНЕСКО.
Научное и публицистическое наследие Л. Н. Гумилева всегда вызывало к себе не­
однозначное отношение и прямо противоположные оценки. Вместе с тем он признан
одним из наиболее глубоких исследователей Евразии, труды которого обладают несо­
мненным позитивным консолидирующим потенциалом, в основе которого находится
идея взаимной комплиментарности народов России. Идейное наследие Л. Н. Гумилева,
посвященное осмыслению исторических судеб многих народов Европы и Азии, несет в
себе дух толерантности и наполнено гуманистическим содержанием. В настоящее вре­
мя тексты Л. Н. Гумилева вызывают все возрастающий интерес, что актуализировало
задачу всестороннего и взвешенного осмысления на форуме его обширного интеллек­
туального наследия.
Структура сборника организована в соответствии с ключевыми темами научного
наследия Л. Н. Гумилева и актуальными проблемами современного развития народов
Евразии. В сборнике содержатся разнообразные статьи и доклады, подготовленные
1
Из речи в Евразийском национальном университете им. Л. Н. Гумилева 10 октября 2000 г.
(г. Астана, Казахстан).
7
учеными России, СНГ, Европы и Азии, многие из которых представляют собой весо­
мый вклад в изучение и развитие творческого наследия Л. Н. Гумилева. Материалы
данной публикации выявляют новую тенденцию — заметно усилившийся интерес
представителей естественнонаучного знания к исследованию феномена пассионарности, открытого Л. Н. Гумилевым.
Мы надеемся, что публикуемые материалы Международного конгресса будут
способствовать более глубокому познанию прошлого народов Евразии, а также само­
определению их социокультурного движения в настоящем и будущем.
Международный конгресс, посвященный 100-летию со дня рождения Л. Н. Гумилева, был включен в план мероприятий Межпарламентской ассамблеи стран — участ­
ниц СНГ на 2012 год. Ему предшествовала серия конференций, семинаров, коллоквиу­
мов, фестивалей и конгрессов, которые были проведены в России и других странах
(Казань, Астана, Санкт-Петербург, Якутск, Павлодар, София, Анкара, Улан-Батор, Бе­
жецк, Москва и т. д.). Был проведен Международный конкурс творческих и научных
проектов для молодых исследователей, посвященный 100-летию со дня рождения
Л. Н. Гумилева. В организации этих мероприятий принимали участие Российское науч­
но-образовательное культурологическое общество, Евразийский национальный уни­
верситет им. Л. Н. Гумилева (Астана, Казахстан), Санкт-Петербургский государствен­
ный университет, Российский государственный педагогический университет им.
А. И. Герцена, Русское географическое общество, Казанский государственный универ­
ситет культуры и искусств, Павлодарский государственный педагогический институт,
Межрегиональный институт экономики и права, а также Московский государственный
университет им. М. В. Ломоносова, Северо-Восточный федеральный университет им.
М. К. Аммосова, Государственный институт искусствознания, Российский институт
культурологии, Научный совет РАН «История мировой культуры», Мемориальный му­
зей-квартира Л. Н. Гумилева (филиал Музея Анны Ахматовой в Фонтанном доме), Рус­
ская христианская гуманитарная академия, Академия геополитических проблем и мно­
гие другие научные, общественные и образовательные учреждения на всем
евразийском пространстве. Большой вклад в разработку концепции и подготовку юби­
лейных мероприятий к 100-летию со дня рождения Л. Н. Гумилева внес иностранный
член Российской академии наук, доктор физико-математических наук, профессор Ас­
кар Акаевич Акаев.
Мероприятия, посвященные изучению творческого наследия Л. Н. Гумилева, при­
званы стать важными научными и культурными событиями, которые будут сплачивать
все многообразие народов, населяющих огромные пространства Евразии от Балтики и
Карпат до Тихого океана.
Оргкомитет Международного конгресса выражает глубокую признательность
Министерству образования и науки Российской Федерации за поддержку данного из­
дания.
С. А. Гончаров
XXI ВЕК В СВЕТЕ ИДЕЙ Л. Н. ГУМИЛЕВА
А. А. Акаев
БУДУЩЕЕ ЕВРАЗИИ — В ЕДИНЕНИИ
Искренне признателен руководству Межпарламентской ассамблеи СНГ за при­
глашение на данный конгресс и предоставленную возможность выступить на нем с
докладом. Глубоко символично, что этот конгресс, посвященный творческому насле­
дию великого сына России Льва Гумилева, открывается в день 100-летию со времени
его рождения. Гумилевские идеи, как показала жизнь, не стареют, они в современных
условиях обретают новое живительное дыхание. Поражает их тесное сопряжение с реа­
лиями, которыми ныне живет Евразия. История этого континента навсегда и без остат­
ка вошла в творческое наследие Льва Гумилева. Закономерности, которые ученый уви­
дел в евразийской истории, порождают и укрепляют веру в светлое будущее наших
народов.
Я издавна, со студенческих лет привержен идеям и личности Льва Гумилева, был
не раз свидетелем восторженного отношения к нему со стороны ленинградского сту­
денчества. Потом глубоко окунулся в его исследования по теории пассионарности, по
российской и евразийской истории. На меня как выходца из среды тюркского народа
глубокое влияние оказали гумилевские труды по древней тюркской истории. С такой
симпатией о тюркских народах никто из историков и раньше не писал, и ныне не пи­
шет. Лев Гумилев был истинно русским патриотом, но он никогда не отделял русский
народ от других народов, извечно живших и ныне живущих на одной земле, связанных
общей исторической судьбой, едиными чаяниями, братскими чувствами, совместно
пролитой кровью в войне с фашизмом. Те, кто пытаются рассечь и разделить нас, бро­
сают вызов неподвластным человеку объективно-историческим закономерностям, на­
носят прямой вред интересам евразийских народов.
В настоящее время в государственной и общественно-политической жизни Рос­
сии и других стран СНГ нет иной более важной заботы, чем способствовать движению
к евразийккому единению, в частности, в форме Евразийского союза. Речь идет о такой
форме единения, которая качественно стоит выше той, которая ныне превалирует в Со­
дружестве Независимых Государств. Речь идет о более высокой степени политической
и экономической интеграции, по крайней мере, близкой к тому, что делается в Евро­
пейском союзе. Дискуссии на эту тему ныне приобрели ожесточенный характер. Воз­
никает поистине гамлетовский вопрос: быть или не быть? В этой связи провокаторски
подбрасываются мысли о замыслах возрождения Советского Союза, возвращения к
былому авторитаризму, нагнетается множество иных страхов, лишь бы не допустить
реализации идеи, отвечающей чаяниям многих миллионов людей на постсоветском
9
пространстве. Нынешние разделительные линии рассматриваются народами на этом
пространстве нетерпимыми.
Сделало ли постсоветское двадцатилетие необратимыми происходившие в этот
период в Евразии процессы дезинтеграции? В самом начале своего выступления реши­
тельно заявляю: нет! И убеждает меня в этом наряду с другими факторами обращение к
трудам Льва Гумилева. Стоит только вдуматься в его книгу «От Руси к России». Уче­
ный в ней ярко показал, как в условиях разобщенности на древней русской земле шаг за
шагом стал нарастать процесс сплочения разрозненных княжеств и уделов, имевших за
своими плечами длительную историю взаимной вражды и раздоров. На этой основе ро­
дилась и стала крепнуть русская государственность, оказавшаяся вскоре способной не
только противостоять чужеземным нашествиям, исходящим преимущественно с запад­
ного направления, но и защищать другие народы от агрессивных внешних посяга­
тельств. В 1785 г. к императрице Екатерине Великой с просьбой о принятии кыргызов в
русское подданство обратились кыргызские кочевые племена, страдавшие от разруши­
тельных набегов джунгар. Направленная в Санкт-Петербург моим далеким предком
Атаке-бием дипломатическая миссия была принята императрицей с почетом, просьба
кыргызов встречена с пониманием. Известие об этом надолго отбило охоту у наших
противников покушаться на кыргызскую землю. Из истории Украины, Грузии, Арме­
нии, Азербайджана и др. не вычеркнуть память о временах, когда дружба и сотрудни­
чество с Россией обеспечили национальное выживание их народов.
Возникает законный вопрос, почему в рамках Евросоюза смогли объединиться
европейские народы, веками воевавшие друг с другом, втянувшие человечество в две
кровавые мировые войны. И почему все еще не могут повернуться лицом к лицу с дру­
желюбием евразийские народы, никогда не поднимавшие оружие друг против друга?
Разве можно забыть, что они вместе не один век на пространстве от Тихого океана до
Балтийского моря строили великую державу, не только спасшую в XX в. мир от уг­
розы фашизма, но и добившуюся гигантских высот в созидательных дерзаниях, ко­
торыми мы все законно гордились и гордимся до сих пор. Россия вывела Централь­
ную Азию из времен ханского средневековья в современный мир. Наши народы об
этом не забывают.
Мне выпала доля в 80-90-х гг. истекшего столетия быть в эпицентре политиче­
ских процессов, связанных как с судьбой Советского Союза, так и дальнейшим разви­
тием пространства, которое после Беловежской пущи в одночасье превратилось в пост­
советское. Я до сих пор придерживаюсь мнения, что ситуация тогда не была
фатальной. В ходе ново-огаревского процесса вырисовывались, например, варианты,
которые могли сохранить целостность этого пространства, хотя и в иных формах, чем
это было в Советском Союзе. Большие надежды возлагались затем на Содружество Не­
зависимых Государств, под договором о создании которого стоит и моя подпись. Во
всяком случае у меня и большинства моих коллег-президентов союзных республик ос­
тавалась надежда, что основополагающие ново-огаревские идеи будут перенесены на
деятельность Содружества. К сожалению, происшедший тогда катаклизм был столь
разрушителен, что возобладал принцип: «спасайся кто как может». СНГ не сразу нашло
свое место в том хаосе, который возник в постсоветском мире. Весьма плохую услугу
попавшим в беду странам оказала разновекторность политических устремлений ряда
постсоветских лидеров, попавших под влияние центробежных сил. Настроение безыс­
ходности нагнеталось и извне. Достаточно вспомнить злобные прорицания весьма по­
пулярного в те времена Збигнева Бжезинского о возникшей на месте СССР «черной
дыре». Появились и «сладкоголосые сирены», расписывавшие сказочные перспективы,
которые откроются перед молодыми республиками в случае, если они сделают выбор
10
в пользу западных ценностей. В политический обиход вошел термин «европейский вы­
бор». Общество, в своей немалой части продолжавшее тяготеть по инерции к совет­
ским ценностям, было дезориентировано, не получая четких ориентиров на будущее от
своих лидеров.
Мне как президенту Кыргызстана пришлось до весны 2005 г. участвовать во всех
крупных мероприятиях, проводившихся в рамках Содружества Независимых Госу­
дарств. Первоначальные надежды на то, что постсоветское пространство удастся на
основе СНГ прочно склеить, оказались иллюзией. Затуманенный призрак Европы
раздваивал сознание президентов стран СНГ и создавал препятствия на пути полно­
кровной постсоветской интеграции. Наиболее дальновидная группа лидеров стран СНГ
в этих условиях была вынуждена пойти на локальные интеграционные меры в рамках
ЕврАзЭС и Таможенного союза, а в сфере безопасности — в рамках ОДКБ. Возвраща­
ясь мыслью в прошлое, не могу не выразить сожаления, что Россия и близкие ей по духу
страны в то трудное время не проявили должной дальновидности, а главное — сильной
политической воли, с тем чтобы не допустить расползания единого пространства, раз­
растания центробежных тенденций. Поучительные уроки строительства объединенной
Европы, создания Евросоюза как бы обошли нас стороной. Говорю об этом не в упрек,
помня известную поговорку: «кто старое помянет, тому глаз вон».
Не скрою, что 4 октября 2011 г. я испытал чувство воодушевления. В этот день,
как известно, в газете «Известия» появилась статья Владимира Путина «Новый инте­
грационный проект для Евразии — будущее, которое закладывается сегодня». Она дала
гигантский импульс для активизации дискуссии о перспективах интеграции в Евразии.
В моем отклике на выступление В. Путина, опубликованном в той же газете через не­
делю, 11 октября, я высказал полную поддержку инициативе российского лидера.
Взволновало меня и то, что мысли В. Путина оказались удивительно созвучными тем
идеям, которые всю жизнь вынашивал в своем творчестве Лев Гумилев. В новой Рос­
сии, преодолевшей невзгоды переходного этапа, вставшей ныне на путь национального
возрождения, гумилевское научное наследие стало в высшей степени актуальным.
Не пропали втуне и мои многолетние усилия по популяризации трудов Льва Гуми­
лева. В частности, в известном журнале «Мир перемен» еще в начале 2011 г. была
опубликована моя статья «Единение евразийских народов вокруг России — ключе­
вой завет Л. Гумилева».
В данном выступлении мне представляется важным пояснить суть гумилевских
заветов о будущем Евразии. В лексиконе ученого, разумеется, не было терминов типа
Евразийский союз, евразийское единение и т. п. Действительно, евразийство, единение,
дружба народов, другие подобные дефиниции относятся к миру метафизики. Для пере­
вода их в земную систему координат, насыщения конкретным содержанием необходи­
ма опора на адекватную систему политических (геополитических), экономических, со­
циальных и культурных институций. В ходе многовековой исторической практики
государство в деле единения народов (этносов) оказалось, пожалуй, наиболее опти­
мальной институцией. В рамках Российской империи и ее исторического преемника
Советского Союза смог сложиться евразийский суперэтнос, скрепленный не только и
не столько государственными границами и принуждением со стороны властей к межэт­
ническому сожительству, сколько коллективными заботами народов по обустройству
Общего дома, его защите от внешних посягательств. Многовековая жизнь на единой
для суперэтноса земле, общие заботы, кровно-родственные связи, совместно пролитая
кровь в борьбе с иноземными нашествиями и поныне служат скрепами евразийского
единения.
Следуя гумилевским идеям, развал Советского Союза не привел к распаду ев­
разийского суперэтноса. Великие державы (империи) могут возникать и исчезать.
11
Это не означает, что вместе с ними растворяются и уходят в небытие входящие в их
состав этносы. Во многих случаях в историческом плане этносы, как считал-Л. Гу­
милев, оказываются более жизнеспособными, чем государства. Институции, в рам­
ках которых этносы способны существовать и развиваться, могут носить не только
форму государства в традиционном понимании. Л. Гумилев не абсолютизировал
роль государства в этногенезе. Историческая практика знает и другие институции,
способные служить межэтнической комплиментарности — союзы, сообщества, со­
дружества, ассоциации и т. п. В изменившихся после распада СССР условиях охра­
нительную миссию для евразийского суперэтноса взяло на себя, например, Содру­
жество Независимых Государств. Несмотря на выпавшие на его долю испытания
оно выстояло и продолжает играть в высшей степени позитивную роль. Сегодня на
конгрессе в Межпарламентской ассамблее Содружества мы можем вести важней­
шую для судеб Евразии дискуссию.
Кардинальные исторические перемены, как известно, не происходят самотеком.
Объективно-исторические закономерности реализуются только в процессе сознатель­
ной активной деятельности народных масс под влиянием авторитетных лидеров (пас­
сионариев — в гумилевском понимании). На сегодня в этой области ключевую роль
играет ясно выраженная политическая воля тех евразийских лидеров, которые иниции­
ровали и возглавили движение к созданию Евразийского союза. Заслуживают наивыс­
шего одобрения заявления президентов России, Казахстана и Белоруссии об их реши­
мости сформировать Евразийский союз в 2013 г. Трехсторонняя интеграция этих стран
в рамках Таможенного союза дала впечатляющие результаты в их социальноэкономическом развитии, повышении благосостояния народов. Формат Евразийского
союза придаст новый мощный импульс в их поступательном развитии в русле, которым
идет весь развитый мир. Евразийский союз, в чем я уверен, станет магнитом для других
стран континента, возможно, не только с советскими корнями. В конечном счете, как
не раз говорил российский лидер В. Путин, Евразийский союз, обретя свои оконча­
тельные черты, может в обозримом будущем стать в международных делах практиче­
ски вровень с Европейским союзом.
Задумываясь о судьбах континента, евразийские народы всегда пристально смот­
рят в сторону Киева, пытаясь понять, какой будет его реакция на новый интеграцион­
ный проект. Вряд ли украинские политики не видят тщетности их мечты присоеди­
ниться в обозримом будущем к Евросоюзу, куда, с одной стороны, Украину
заманивают, а с другой — тщательно закрывают дверь. В силу происходящих в Европе
кризисных процессов вряд ли она в предстоящие пару десятилетий будет в состоянии
совершить рывок вперед. Главные перемены в наши дни все чаще совершаются на Вос­
токе, и эта тенденция необратима. С очевидностью видна тенденция, что Россия в сво­
ем развитии год за годом будет опережать Европу, что в недалекой перспективе приве­
дет к существенным переменам в соотношении их сил. Если Украина оторвется от
своих многовековых исторических корней, она столкнется с необратимыми перемена­
ми к худшему. В России и в других евразийских республиках извечно живут симпатии
к Украине и ее яркому талантливому народу. Уверен, что призыв «Добро пожаловать в
Евразийский союз» не останется в Киеве незамеченным и станет определяющим в ук­
раинском выборе.
Со времени распада СССР прошло более двадцати лет. Настала в конце концов
пора определяться. Проект создания Евразийского союза является оптимальным при
разработке Евразией «дорожной карты» в будущее. Сохранение состояния разрознен­
ности неизбежно привело бы к стагнации континента, потере перспективы. Как никогда
в этих условиях призывно звучит завет Льва Гумилева: «Объединиться, чтобы не ис­
чезнуть». Дополню этот завет: «Объединиться, чтобы вместе идти вперед».
12
В. С. Стёпин
СОВРЕМЕННЫЕ ЦИВИЛИЗАЦИОННЫЕ ИЗМЕНЕНИЯ
И ДИАЛОГ КУЛЬТУР
В многообразном творческом наследии Л. Н. Гумилева особую значимость сего­
дня обретает последовательно примененная им методология анализа этнических и со­
циальных объектов. Они рассматриваются как сложные системы, объединяющие в це­
лостность главные аспекты человеческой жизнедеятельности: бытие человека как части
биосферы Земли, его производственную и коммуникативную деятельность и его куль­
туру. В развитой Гумилевым концепции этноса особенности природной среды челове­
ческого обитания, характер экономической, социально-политической сферы и культу­
ры представлены как компоненты сложной системы, между которыми действуют
многообразные прямые и обратные связи. Причем культура в его анализе выступает
системообразующим фактором. Она рассматривается как своего рода концентрирован­
ное выражение страстей, мыслей и побуждений людей, определяющих формы его со­
вместной деятельности и поведения в каждую конкретно-историческую эпоху1.
С этих методологических позиций целесообразно рассматривать особенности и
перспективы современного этапа цивилизационного развития, который выступает как
эпоха резких качественных изменений социальной жизни человечества.
Многие философы, социологи, историки, оценивая современную эпоху, сравни­
вают ее с такими эпохами человеческой истории, как переход от каменного века к же­
лезному и зарождению первых цивилизаций, как последующие переходы от антично­
сти к Средневековью и от Средневековья к Новому времени.
Но даже эти сравнения недостаточны, чтобы выразить беспрецедентные особен­
ности грядущего «макросдвига» в развитии цивилизации2.
Если в предшествующие исторические периоды радикальные изменения образа
жизни людей, их фундаментальных мировоззренческих ориентаций, формирование но­
вого типа социальных отношений часто растягивались на столетия, то в современную
эпоху эти изменения спрессованы в десятилетия, протекают в ускоренном темпе.
И еще одно принципиально важное различие. Никогда в истории не было, чтобы
кризисы, которыми всегда сопровождается смена типа социального развития, носили
глобальный, планетарный характер, угрожали разрушением самих основ человеческой
цивилизации и даже гибелью человечества. Поэтому современные социальные переме­
ны должны, прежде всего, оцениваться с точки зрения того, насколько они способны
обеспечить выход из глобальных кризисов.
Эти кризисы порождены особым типом цивилизационного развития, который оп­
ределял, по крайней мере в последние два столетия, характер человеческой истории в
глобальных масштабах.
Типы цивилизационного развития и их базисные ценности
В истории человечества, после того как оно перешло от эпохи варварства к циви­
лизации, можно выделить два типа цивилизационного развития. Исторически первый —
традиционалистский тип и второй, который часто называют западным, по региону
возникновения. Сейчас он уже представлен не только странами Запада. Я называю эту
1
См .-.Гумилев Л. Этногенез и биосфера Земли. — М.: Рольф, 2001. С. 29.
Известный футуролог Э. Ласло обозначает этим термином тенденции и проблемы совре­
менных глобальных социальных перемен (см.: Ласло Э. Макросдвиг. — М., 2004).
2
13
цивилизацию техногенной, поскольку в ее развитии решающую роль играют постоян­
ный поиск и применение новых технологий, причем не только производственных тех­
нологий, обеспечивающих экономический рост, но и технологий социального управле­
ния и социальных коммуникаций. Из тех цивилизаций, которые выделил и описал в
свое время А. Тойнби, большинство принадлежало к традиционалистскому типу.
В последние годы я подробно анализировал и писал о различии этих двух типов
цивилизационного развития. Поэтому ограничусь лишь тезисным изложением своей
концепции. Еще раз подчеркну, что в стандартном «цивилизационном подходе» акцент
сделан на различии цивилизаций. Конечно, традиционные культуры Китая, Индии, ан­
тичности, европейского Средневековья имеют свою ярко выраженную специфику.
И все же в них можно выделить инвариантные черты, характеризующие традиционали­
стский тип развития. Точно так же можно выделить общие признаки различных циви­
лизаций техногенного типа.
Техногенная цивилизация начала формироваться в европейском регионе пример­
но в XIV-XVI столетиях. В эпоху Ренессанса, Реформации и Просвещения сложилось
ядро ее системы ценностей. Оно включало особое понимание человека и его места в
мире. Это, прежде всего, представление о человеке как деятельностном существе, кото­
рое противостоит природе и предназначение которого состоит в преобразовании при­
роды и подчинении ее своей власти. С этим пониманием человека органично связано
понимание деятельности как процесса, направленного на преобразование объектов и их
подчинение человеку.
Можно констатировать, что ценность преобразующей, креативной деятельности
характерна только для техногенной цивилизации, но ее не было в традиционных куль­
турах. Им было присуще иное понимание, выраженное в знаменитом принципе древне­
китайской культуры «у-вэй», который провозглашал идеал минимального действия, ос­
нованного на чувстве резонанса ритмов мира. Этот принцип был альтернативен идеалу
преобразующего действия, основанному на активном вмешательстве в протекание при­
родных и социальных процессов. Он ориентировал не на преобразование внешней сре­
ды, а на адаптацию к ней. Традиционные культуры никогда не ставили своей целью
преобразование мира, обеспечение власти человека над природой. В техногенных же
культурах такое понимание доминирует. Оно распространяется не только на природ­
ные, но и на социальные объекты, которые становятся предметами социальных техно­
логий.
Далее, при характеристике базисных ценностей техногенных культур следует вы­
делить понимание природы как неорганического мира, который представляет особое,
закономерно упорядоченное поле объектов, выступающих материалом и ресурсами для
человеческой деятельности. Предполагалось, что эти ресурсы безграничны и человек
имеет возможность черпать их из природы неограниченно. Противоположностью этим
установкам было традиционалистское понимание природы как живого организма, ма­
лой частичкой которого является человек.
В системе доминирующих жизненных смыслов техногенной цивилизации особое
место занимает ценность инноваций и прогресса, чего тоже нет в традиционных общест­
вах. Уместно напомнить древнее китайское изречение, которое в современном прочтении
звучит примерно так: «Самая тяжелая участь — это жить в эпоху перемен». А для на­
шей цивилизации изменение и прогресс становятся самоценностью. Она вроде двухко­
лесного велосипеда, который тогда устойчив, когда движется, а как только остановится —
упадет. Инновации здесь — главная ценность, чего не было в традиционных культурах,
где инновации всегда ограничивались традицией и маскировались под традицию.
Идея прогресса тесно связана с особым представлением о времени и переживани­
ем времени. В традиционных культурах доминирует представление о циклическом
14
времени («все возвращается на круги своя»), «Золотой век» там всегда в прошлом, где
жили герои, спасители, мудрецы, оставившие священные книги и заповеди, по которым
должна строиться справедливая жизнь. В техногенной же культуре доминирует иное
понимание: время необратимо и стрела времени направлена из прошлого к будущему.
Причем в соответствии с идеей прогресса будущее представляется как лучшая жизнь,
чем в настоящем. «Золотой век» — в будущем (кстати, в русле именно этого понима­
ния формировалась идея коммунизма как подлинно гуманистического этапа человече­
ской истории).
Успех преобразующей деятельности, приводящий к позитивным для человека ре­
зультатам и социальному прогрессу, рассматривается в техногенной культуре как обу­
словленный знанием законов изменения объектов. Такое понимание органично увязы­
вается с приоритетной ценностью науки, которая дает знание об этих законах. Научная
рациональность в этом типе культуры выступает в системе человеческого знания до­
минантой, оказывает активное воздействие на все другие его формы.
Затем необходимо сказать о ценности активной, суверенной личности. В тради­
ционалистских культурах личность определена, прежде всего, через ее включенность в
строго определенные (и часто от рождения заданные) семейно-клановые, кастовые и
сословные отношения. Здесь быть личностью — это быть частью клана, касты, сосло­
вия. В техногенной же цивилизации доминирует иное понимание: в качестве ценност­
ного приоритета утверждается идеал свободной индивидуальности, автономной лично­
сти, которая может включаться в различные социальные общности и обладает равными
правами с другими. Только в контексте этого понимания формируется идея прав чело­
века.
Наконец, среди ценностных приоритетов техногенной культуры можно выделить
особое понимание власти и силы. Власть здесь рассматривается не только как власть
человека над человеком (это есть и в традиционных обществах), но прежде всего как
власть над объектами. Причем объектами, на которые направлены силовые воздействия
с целью господства над ними, выступают как природные, так и социальные объекты.
Они становятся объектами властного манипулирования.
Из этой системы ценностей вырастают многие другие особенности культуры тех­
ногенной цивилизации. Эти ценности выступают своеобразным геномом техногенной
цивилизации, ее культурно-генетическим кодом, в соответствии с которым она воспро­
изводится и развивается.
Техногенные общества сразу же после своего возникновения начинают воздейст­
вовать на традиционные цивилизации, заставляя их видоизменяться. Иногда эти изме­
нения становились результатом военного захвата, колонизации, но чаще — итогом
процессов догоняющей модернизации, которую были вынуждены осуществлять тради­
ционные общества под давлением техногенной цивилизации. Так, например, Япония
после реформ Мэйдзи встала на путь техногенного развития. Таков был и путь России,
которая испытала несколько модернизационных эпох, основанных на трансплантации
западного опыта. Наиболее крупные из них — реформы Петра I и Александра II. Пре­
образования в нашей стране после Октябрьской революции также можно рассматри­
вать как особый вид догоняющей модернизации. Она была ответом на исторический
вызов — провести ускоренную индустриализацию страны.
Советский социализм и западный капитализм более полувека конкурировали как
два различных варианта, две стратегии развития техногенной цивилизации. Их проти­
востояние не исключало взаимного влияния. Изменения капитализма во второй поло­
вине XX в. и создание в Европе и в Северной Америке социальных государств было в
определенной мере связано с влиянием советского опыта повышения уровня жизни за
счет роста общественных фондов потребления (бесплатного образования, бесплатной
15
медицины, предоставления общественного жилья и т. п.). Соединив высокий уровень
индивидуальной оплаты труда с увеличением потребления из общественных фондов,
Запад получил, наряду с другими выгодами, также преимущества в идеологическом со­
перничестве.
Техногенная цивилизация прошла несколько этапов своей эволюции — доиндустриальный, индустриальный, и в конце XX в. она вышла на этап постиндустриального
развития.
На этом этапе техногенная цивилизация начала новый цикл своей экспансии в
различные страны и регионы планеты. Техногенный тип развития в значительно боль­
шей степени, чем традиционалистский, унифицирует общественную жизнь. И то, что
мы называем сегодня процессом глобализации, является продуктом экспансии именно
техногенной цивилизации. Она внедряется в различные регионы мира, прежде всего
через технико-технологическую экспансию, вызывая целые эпохи модернизации тра­
диционных обществ, переводя их на рельсы техногенного развития. Модернизация пе­
рерастает в современные процессы глобализации.
Локальные модернизации начались еще в преддверии индустриальной эпохи, а
затем протекали все более интенсивно на этапе индустриализации. Они всегда начина­
лись с заимствования технологических достижений (промышленных и военных техно­
логий). В свою очередь, это сопровождалось трансплантацией ряда других ценностей
техногенной культуры, прежде всего науки и новой системы образования. Под их
влиянием происходило изменение традиционной культуры, возникали новые образцы
городской жизни и новые стереотипы поведения. Все эти перемены не сразу меняли
традиционные общества. В них длительное время сохранялись пласты традиционной
культуры и архетипы традиционалистского сознания, регулирующие социальную
жизнь. Так развертывались процессы модернизации Японии, Индии, Китая, стран Ла­
тинской Америки. Эти процессы отчетливо прослеживались и в истории России.
Столкновение двух типов культур (западных трансплантаций и традиционных об­
разцов) сопровождалось их взаимной адаптацией, которая определяла развитие россий­
ской культуры. Я напомню высказывание А. Герцена, что на реформы Петра I Россия
ответила более чем через столетие и ответила гением А. Пушкина. Н. Бердяев отмечал,
что золотой век русской культуры, да и ее Серебряный век, были ответом России на
реформы Петра I.
Техногенная цивилизация дала человечеству множество достижений. Научно­
технологический прогресс и экономический рост привели к новому качеству жизни,
обеспечили возрастающий уровень потребления, медицинского обслуживания, увели­
чили среднюю продолжительность жизни. Большинство людей связывало с прогрессом
этой цивилизации надежды на лучшее будущее. Еще полвека назад мало кто полагал,
что именно техногенная цивилизация приведет человечество к глобальным кризисам,
когда оно окажется буквально на пороге своего самоуничтожения.
Экологический кризис, антропологический кризис, все ускоряющиеся процессы
отчуждения, изобретение все новых средств массового уничтожения, грозящих гибе­
лью всему человечеству, — все это побочные продукты техногенного развития.
О глобальных кризисах сказано и написано немало. Опасности ядерной катастро­
фы и разрушения основ цивилизации уже достаточно проанализированы. С развитием
технологий они обострились, а рост терроризма намного усиливает эти опасности
Истоки и последствия экологического кризиса и его последствия также много­
кратно обсуждались. Биосфера планеты уже не справляется с загрязнениями. При ны­
нешнем антропогенном давлении и уровне природоохранных мер биосфера могла бы
самовосстанавливаться только при населении планеты не более 500 миллионов чело­
век. Это столько, сколько жило на Земле в эпоху Возрождения. А сейчас нас уже боль­
16
ше 7 миллиардов. Причем к середине века демографы прогнозируют дальнейший рост
населения Земли.
Экологический кризис протекает в режиме с обострением. На уровне обыденного
сознания нет понимания опасности таких режимов. Есть следующая популярная задач­
ка. Пруд зарастает ряской каждый день вдвое быстрее, чем в предыдущий. За два меся­
ца пруд зарос наполовину. За сколько он зарастет полностью. Правильный ответ — за
один день! В этот последний день существования наполовину заросшего пруда его чис­
тая поверхность исчезнет. Это пример режима с обострением.
Но человечество не особенно заботится о завтрашнем дне. Все хотят улучшения
уровня потребления сегодня. А среди немногих, кто задумывается над последствиями,
немало тех, кто надеется, что дети и внуки что-нибудь придумают, получив в наследие
деградирующую биосферу планеты.
И наконец, еще об одном кризисе, который пока не на слуху у всех, но тем не ме­
нее для судеб человечества он, возможно, самый опасный. Я имею в виду антропологи­
ческий кризис.
Происходят негативные изменения в биологической природе человека. Ухудша­
ется его генный аппарат. Количество наследственных заболеваний в мире резко растет.
Многие биологи высказывают опасение, что происходит разрушение генома человека,
созданного в ходе более чем двух миллионов лет эволюции. Надежды возлагают на ге­
нетическую инженерию. Но там тоже существуют огромные зоны риска.
Цивилизация заставила современного человека участвовать в таких гонках, на ко­
торые часто просто не хватает возможностей его нервной системы. Отсюда — беспре­
рывные стрессы. Депрессия в настоящее время по количеству заболеваний соперничает
с онкологическими и сердечно-сосудистыми болезнями. Перенапряжения стимулируют
массовое применение антидепрессантов. Ф. Фукуяма в книге «Наше постчеловеческое
будущее» приводит такие факты: 10% всего населения США применяют антидепрес­
сант прозак или его аналоги (если же взять только взрослое, работоспособное населе­
ние, то процент людей, принимающих этот антидепрессант, удваивается). Прозак при­
дает уверенность, повышает самооценку, снимает чувство сомнения и тревоги. Но он
имеет в качестве побочного действия ослабление и потерю памяти, повреждение мозга.
Тем не менее люди его принимают, как и допинги, для того чтобы достичь успеха в
жизни.
Особой группой факторов, обостряющих антропологический кризис, выступают
современные тенденции к переконструированию биологической основы человека. Они
обозначились в русле достижений генетики и разработки новых биотехнологий. Рас­
шифровка генома человека в принципе открывает возможности не только лечить на­
следственные заболевания, но и усилить те или иные его способности (умственные и
физические). Уже сегодня ведутся исследования, ставящие целью добиться, например,
повышения уровня гемоглобина в крови как наследуемого признака. То, что сейчас ка­
рается у спортсменов как кровяной допинг, может превратиться в генетически сконст­
руированное свойство организма (изготовление будущих олимпийских чемпионов).
Одновременно ведутся разработки по внедрению микрочипов, обеспечивающих луч­
шее функционирование нервной системы человека. Уже осуществляются операции по
трансплантации в мозг силиконовых чипов, обеспечивающих восстановление функций,
утраченных в связи с болезнью Паркинсона.
Все эти начавшиеся эксперименты над биологической составляющей челове­
ческой жизни имеют далеко идущие последствия. Уже введены в обиход понятия
«постчеловек» и «трансгуманизм», хотя и не всегда четко определяемые, но включаю­
щие в качестве составных смыслов идею изменения биологической основы человека.
Техногенная цивилизация открывает новую зону риска. Системная целостность генети­
17
ческих факторов человеческого бытия вовсе не гарантирует, что при перестройке какого-то одного гена, программирующего определенные свойства будущего организма, не
произойдет искажение других свойств. Но есть еще и социальная составляющая чело­
веческой жизнедеятельности. Нельзя упускать из виду, что культура глубинно связана с
человеческой телесностью и первичным эмоциональным строем, который ею продик­
тован. Предположим, что известному персонажу из антиутопии Оруэлла «1984» уда­
лось бы реализовать мрачный план генетического изменения чувства половой любви.
Для людей, у которых исчезла бы эта сфера эмоций, уже не имеет смысла ни Байрон,
ни Шекспир, ни Пушкин, для них выпадут целые пласты человеческой культуры. Био­
логические предпосылки — это не просто нейтральный фон социального бытия, это
почва, на которой вырастала человеческая культура и вне которой невозможны были
бы состояния человеческой духовности.
Глобальные кризисы являются продуктом ускоренного развития техногенной ци­
вилизации, своего рода обратной стороной ее технологических и экономических дос­
тижений.
Проблема новых ценностей и современный диалог культур
Современные глобальные кризисы ставят все более остро вопрос о стратегиях ци­
вилизационного развития. Множество сценариев будущего человеческой цивилизации
можно распределить между двумя полярными стратегиями. Первая из них основана на
пролонгации техногенного типа развития без кардинального изменения его базисных
ценностей. Вторая предполагает радикальную трансформацию этих ценностей. Здесь
речь идет уже о переходе к новому типу цивилизационного развития, третьему по от­
ношению к традиционалистскому и техногенному.
Соответственно по-разному интерпретируются постиндустриальная эпоха и со­
временные процессы глобализации.
В рамках первого подхода постиндустриальное общество рассматривается как
очередная ступень техногенной цивилизации. В рамках второго — как переходный пе­
риод к новому типу цивилизационного развития.
Глобализация с позиций первого подхода выступает как процесс трансплантации
ценностей техногенной культуры на все страны и регионы планеты. С позиций второго
подхода сегодняшний тип глобальных процессов, связанных с формированием плане­
тарной системы экономических, социально-политических и культурных взаимодейст­
вий разных стран, должен измениться, поскольку будут проблематизироваться ценно­
сти техногенной цивилизации. Диалог культур, о котором сегодня все говорят,
приобретает особый смысл — поиска новых ценностей.
Когда мы говорим о современной глобализации, то речь идет о взаимодействии
стран разного цивилизационного типа. Еще сохранились страны, где доминируют чер­
ты традиционалистского типа, есть общества, породившие техногенный тип развития
(Запад) и далеко продвинувшиеся на этом пути, и есть страны, перешедшие на этот
путь благодаря процессам модернизации (Россия, Япония, Китай, Индия, ряд стран Ла­
тинской Америки) и сохранившие в трансформированном виде некоторые традициона­
листские ценности.
В процессах модернизации, которые осуществлялись в индустриальную эпоху,
культура техногенных обществ позиционировала себя в соответствии с идеалом про­
гресса как символ более высокой ступени развития по сравнению с традиционными
культурами. Эта же позиция пока доминирует и в современных процессах глобализации.
На этот сценарий работают: а) современная организация мирового рынка; б) по­
литические и военно-политические факторы, связанные с доминирующей ролью США;
18
в) агрессивная трансплантация массовой культуры в различные страны и регионы
планеты.
Массовая культура укоренялась в техногенных обществах в связи с преобразова­
ниями повседневной жизни, вызванными урбанизацией, разрушением традиционалист­
ских общинных отношений, распространением массовых форм образования. Стандар­
тизация производства и потребления, возникновение индустрии детского воспитания,
медицинского обслуживания, досуга и развлечений превратили массовую культуру в
реальный регулятор повседневной жизни масс населения. Массовая культура вытесняет
и трансформирует народную культуру, которая была основой социальной жизни в тра­
диционных обществах.
Во второй половине XX в. массовая культура стала не только выразителем, но и
своего рода пропагандистом идеалов потребительского общества. Ее внедрение в куль­
туру обществ, сохранявших самобытные традиции, создает угрозу утраты этой само­
бытности. Глобальная трансляция массовой культуры сегодня выступает особым сред­
ством утверждения ценностей «проекта Модерн», видоизмененных в эпоху общества
потребления.
В принципе эффективность модернизации, основанной на копировании западных
образцов, сегодня подвергается серьезным сомнениям. Тезис западных идеологов гло­
бализации: «Делайте, как мы, и вы будете жить как мы», содержит большую долю лу­
кавства. Рост благосостояния людей в экономически развитых обществах потребления
связан с постоянным повышением уровня энергопотребления. Энергетические затраты
растут даже с учетом внедрения все более эффективных энергосберегающих техноло­
гий. Подсчитано, что если бы в наше время все человечество перешло на тот уровень
энергопотребления на душу населения, который реализован в США, то уже освоенные
и разведанные на сегодня энергоресурсы были бы исчерпаны буквально на протяжении
жизни одного поколения.
К этому следует добавить, что прямо пропорционально росту энергопотребления
возрастает и загрязнение природной среды. Если мысленно предположить, что все че­
ловечество реализовало бы стандарты потребления развитых стран Запада, то экологи­
ческая катастрофа произошла бы за считанные годы (а может быть, даже и месяцы).
В 90-х гг. XX столетия была сформулирована концепция, согласно которой под­
держание современного уровня потребления, характерного для экономически развитых
стран возможно только для «золотого миллиарда» жителей планеты. Из пропагандист­
ских целей эта концепция сегодня практически не упоминается в западных СМИ. Но
реальные стратегии современной глобализации пока развертываются в соответствии с
этой концепцией.
Вместе с тем большинство развивающихся стран вряд ли удовлетворятся положе­
нием, когда их население заранее обречено быть за пределами «золотого миллиарда».
Сегодня Китай вышел на второе место в мире по валовому продукту производства, но
по уровню доходов на душу населения он многократно уступает развитым странам За­
пада. Большинство интенсивно развивающихся стран ставят своей целью повысить
уровень потребления на душу населения, а в идеале сравняться по этому показателю со
странами Запада. Но поскольку существуют объективные энергетические и экологиче­
ские ограничения этого процесса, то эти цели вряд ли могут быть реализованы без
дальнейшего обострения глобальных кризисов. Это означает, что необходима альтер­
нативная стратегия глобализации, которая должна быть связана с поиском новых цен­
ностных ориентиров и соответственно новых путей цивилизационного развития.
Взаимодействие культур в двух упомянутых стратегиях (уже реализуемой и воз­
можной альтернативной) имеет разную направленность. В первом случае взаимодейст­
вие культур ориентировано на тот тип модернизации, в котором страны, достигшие
19
лучших успехов в техногенном развитии, предлагают свою версию техногенных ценно­
стей и свой образ жизни как идеалы и образцы, которые должны быть восприняты ме­
нее развитыми странами. Во втором случае на смену односторонней трансплантации
ценностей приходит диалог культур, предполагающий равноправное партнерство и
уважение к культурным традициям. Диалог культур в этом случае обретает своего рода
сверхзадачу — отыскать ценности, обеспечивающие выход из глобальных кризисов.
Чтобы продвинуться в этом направлении, нужно первоначально определить то
общее, что может стать основой взаимопонимания культур. Здесь возможны два взаи­
модействующих подхода. Первый из них акцентирован на выявлении общечеловече­
ского в различных культурных традициях. Предполагается, что наличие общечеловече­
ской компоненты обеспечит диалог культур. Но все дело в том, что общечеловеческое в
разных культурах имеет свои особые интерпретации. Оно сплавлено с теми пластами
смыслов, которые характеризуют историческую специфику той или иной культурной
традиции. И сама попытка отделить общее от особенного в культуре наталкивается на
сопротивление, поскольку люди идентифицируют себя как народ, этнос, социальную
группу именно в связи с особенностями, отличающими их от людей другой культурной
традиции.
Об этом свидетельствует обширный исторический материал. Опираясь на него,
Л. Н. Гумилев отмечал в этой связи, что инкорпорация иноплеменников в чужой этнос
всегда сопряжена с трудностями, продиктованными различиями культурных традиций.
Многочисленные привычки, обычаи, неосознаваемые формы поведения, сформиро­
вавшиеся в иной культуре, часто мешают иноплеменнику стать своим даже при его же­
лании интегрироваться в другой этнос и при согласии на это принимающего его кол­
лектива1.
Несколько в ином ракурсе (в ином масштабе) эта же проблема возникает при
формировании суперэтносов. Различие культур входящих в него этнических групп мо­
жет сохраняться, если длительное сосуществование в рамках единого государства и
общая историческая судьба приучает людей к уважительному отношению к другой
культуре. Показательным примером здесь является российский суперэтнос, объеди­
нивший многочисленные народы при сохранении их культур. Для современной глоба­
лизации это хороший образец достижения единства без уничтожения или сокращения
многообразия культурных традиций.
Диалог культур предполагает определенные границы их взаимовлияния, где осо­
бенности каждой культуры должны быть признаны, и к ним необходимо уважительно
относиться. Это необходимая предпосылка взаимопонимания и продуктивного диалога
культур. Но это только первый шаг. Здесь еще не просматриваются возможности изме­
нения базисных ценностей, разделяющих культуры.
Последующие шаги возможны во втором подходе к диалогу культур, когда гра­
ницы особенностей, определяющие самобытность культур, предстают как исторически
изменяющиеся, а традиции как переосмысливаемые. Сегодня к такому переосмысле­
нию приводит необходимость преодоления глобальных кризисов.
Но тогда возникает вопрос: как это возможно? Каковы предпосылки формирова­
ния точек роста новых ценностей, связанных с переосмыслением традиций?
Точки роста новых ценностей — это такие состояния культуры, в которых зарожда­
ются новые мировоззренческие смыслы, могущие быть воспринятыми различными куль­
турами, в том числе и сохранившими стереотипы традиционалистских ментальностей.
Принципиально важно обнаружить эти точки роста в различных сферах техноген­
ной культуры — в политическом и правовом сознании, искусстве, религии, нравствен­
1
См.: Гумилев Л. Н. Этногенез и биосфера Земли. С. 122-123.
20
ности и, главное, в характере научной и технологической рациональности. Главное по­
тому, что научно-технологическое развитие выступает сердцевиной техногенной циви­
лизации, основой ее изменения и формирования новых состояний социальной жизни.
Именно в научно-технологическом развитии переплетены связи фундаментальных
ценностей техногенной культуры — креативной деятельности, научной рационально­
сти, отношения к природе как ресурсу для преобразующей деятельности, понимания
власти как контроля над природными и социальными объектами.
Эти же мировоззренческие установки определяют приоритетную значимость в
жизни общества, его экономической сферы. Экономическое развитие и научнотехнический прогресс рассматривались как два теснейшим образом взаимосвязанных
фактора, которые определяют социальный прогресс. В техногенной культуре он интер­
претируется, прежде всего, как рост общественного богатства и повышение уровня по­
требления. Доминирующие этические и социально-политические идеи были направле­
ны на обоснование этих ценностей как приоритетов человеческой жизнедеятельности.
Возникновение глобальных кризисов и осознание их опасности приводит к проблематизации этих установок.
В современных философских и социальных исследованиях уже не раз высказыва­
лась мысль о необходимости изменить стратегию того отношения к природе, которое
лежит в основе современного экономического развития. Эти идеи разрабатывались еще
в исследованиях Римского клуба. Известны также разработки экологической этики, в
рамках которой наиболее радикальные направления провозглашают отказ от идеала
господства человека над природой. Выдвигается альтернативный идеал, согласно кото­
рому мы не должны относиться с чувством превосходства к животным и растениям,
видеть в них только средство нашего жизнеобеспечения. Эти мысли о новой этике
имеют немало сторонников. Из западных авторов я выделил бы работы Б. Калликота,
JI. Уайт, Р. Атфильда. И конечно же, в качестве первоисточника справедливо упомя­
нуть идеи А. Швейцера о благоговении перед жизнью. Сегодня предпринимаются по­
пытки расширить понимание категорического императива, применяя его не только в
сфере нравственных отношений людей, но и в отношении человека к живой природе.
Рассуждения о новом отношении к природе сопровождаются у большинства исследова­
телей и интеллектуалов, отстаивающих идеи новой этики, ссылками на опыт традици­
онных восточных культур, на бережное отношение к природе, свойственное традици­
онным обществам.
Но каковы возможности укоренения этой системы новых мировоззренческих об­
разов и этических регулятивов в массовом сознании? Ведь они во многом ориентируют
скорее на созерцательное отношение к природе, более свойственное традиционным,
чем техногенным, культурам. Однако возврат к традиционалистскому типу развития
невозможен. Он смог обеспечить жизненными благами лишь небольшую часть населе­
ния Земли. В эпоху Ренессанса, когда готовился старт техногенной цивилизации, на
всей Земле жили примерно 500 миллионов человек. А сейчас — более 7 миллиардов, и
без современных технологий невозможно даже минимальное жизнеобеспечение насе­
ления планеты. Кроме того, не следует забывать, что бережное отношение к природе,
благоговение перед ней в традиционных культурах сопрягались с определенным пре­
небрежением к человеку, жизнедеятельность которого в шкале ценностных приоритетов
была на вторых ролях. Поэтому, когда мы говорим о возможностях восточных культур,
отношение к ним должно быть избирательным, а свойственная западной цивилизации
приоритетная ценность человека, его духа и его деятельности, судя по тенденциям по­
стиндустриального развития, должна сохраниться, обретая новые измерения.
В системе ценностей и мировоззренческих образов техногенной (западной) куль­
туры вектор человеческой активности направлен вовне, на преобразование мира. Вос­
21
точная традиционалистская система ценностей полагает человека включенным в орга­
низм природы, как бы растворенным в ней; вектор человеческой активности ориенти­
рован не столько вовне, сколько вовнутрь, на самовоспитание, самоограничение, вклю­
чение в традицию.
Я думаю, что синтез этих двух противоположных представлений будет связан с
корреляцией, взаимной зависимостью этих двух векторов. Это будет не западная и не
восточная система ценностей, а нечто третье, синтезирующее достижения современной
техногенной культуры и некоторых идей традиционных культур, обретающих сегодня
новое звучание.
Предпосылки такого синтеза возникают не только благодаря осознанию опасно­
сти экологической и антропологической катастрофы, угрозе грядущего апокалипсиса,
стимулирующей поиск новых ценностей и этических регулятивов. Эти предпосылки
порождаются также и современными тенденциями научно-технического развития.
Сегодня на переднем крае науки и технологической деятельности формируется
новый тип рациональности. Он связан с интенсивным научным и технологическим ос­
воением принципиально новых типов объектов, представляющих собой сложные саморазвивающиеся системы.
Постепенно они стали доминировать на переднем крае науки. Примерами таких
систем являются все биологические объекты, рассматриваемые с учетом их эволюции,
все социальные объекты (общество и его подсистемы, в том числе и культура), взятые в
их развитии, объекты современных нано- и биотехнологий, компьютерные сети и гло­
бальная сеть — Интернет и т. п.
Саморазвивающиеся системы характеризуются открытостью по отношению к
внешней среде. Они постоянно обмениваются со средой веществом, энергией и инфор­
мацией.
В устойчивом состоянии они предстают в качестве саморегулирующихся систем.
Их развитие предполагает фазовые переходы, когда один тип саморегуляции сменяется
другим, качественно новым типом. На этапе фазовых переходов система входит в со­
стояние динамического хаоса, которое в современной науке описывается нелинейной
динамикой и синергетикой. На этом этапе возможно упрощение и распад системы, но
возможно и ее усложнение. В этом случае возникают новые уровни организации, кото­
рые затем оказывают воздействие на ранее сложившиеся уровни системы и видоизме­
няют их.
Деятельность со сложными развивающимися системами имеет свои особенности.
Она не является чисто внешним фактором по отношению к системе, а включается в нее
в качестве компонента, актуализируя одни сценарии развития и понижая вероятность
других. Но тогда развивающиеся системы становятся человекоразмерными. При их
изучении важно выявить те сценарии, которые могут иметь негативные последствия
для человека, чтобы в эти ловушки не попадать. Такая оценка сценариев означает, что
только внутреннего этоса науки уже недостаточно1. Необходимо каждый раз соотно­
сить требования поиска истины с гуманистическими идеалами, корректируя внутрен­
ний этос науки дополнительными этическими регулятивами. Такого рода корректиров­
ка сегодня осуществляется в форме социально-этической экспертизы научных и
технологических программ и проектов.
1
Напомним, что два системообразующих признака науки — 1 )установка на получение объек­
тивно истинного знания и 2) установка на постоянный рост этого знания — выражены в ее внутрен­
них этических регулятивах — запрета на умышленное искажение истины и запрета на плагиат. Оба
запрета выступают идеальными нормативами, обеспечивающими открытие все новых законов
функционирования и развития объектов природы и социальной жизни.
22
Наука остается наукой. Ее фундаментальные установки поиска истины и роста
истинного знания остаются. И социально-этическая экспертиза вовсе их не отменяет.
Наоборот, она предстает как условие реализации этих установок. Это — точка роста
новых ценностей, возникающих в науке в рамках современной культуры. Не отказ от
науки, а ее новое гуманистическое измерение предстает одним из важных аспектов по­
иска новых стратегий цивилизационного развития.
Стратегия деятельности с саморазвивающимися системами неожиданным обра­
зом порождает перекличку между культурой западной цивилизации и традиционными
восточными культурами. Было время, когда новоевропейская наука отторгала картины
мира традиционалистских культур как противоречащие научному взгляду на мир. Но
сегодня ситуация изменилась, и многие мировоззренческие идеи традиционных вос­
точных культур начинают коррелировать с современными научными взглядами.
Здесь я хотел бы выделить три основных момента1.
Во-первых, восточные культуры (как и большинство традиционалистских куль­
тур) всегда исходили из того, что природный мир, в котором живет человек, это — жи­
вой организм, а не обезличенное неорганическое поле, которое можно перепахивать и
переделывать. Долгое время новоевропейская наука относилась к этим идеям как к пе­
режиткам мифа и мистики. Но после развития современных представлений о биосфере
как глобальной экосистеме выяснилось, что непосредственно окружающая нас среда
действительно представляет собой целостный организм, в который включен человек.
Эти представления уже начинают в определенном смысле резонировать с организмическими образами природы, свойственными и древним культурам.
Во-вторых, объекты, которые представляют собой развивающиеся человекораз­
мерные системы, требуют особых стратегий деятельности. Эти системы наделены си­
нергетическими характеристиками, в них существенную роль начинают играть несило­
вые взаимодействия, основанные на кооперативных эффектах. В точках бифуркации
незначительное воздействие может радикально изменить состояние системы, порождая
новые возможные траектории ее развития.
Установка на активное силовое преобразование объектов при действии с такими
системами не всегда является эффективной. При простом увеличении внешнего си­
лового давления система может воспроизводить один и тот же набор структур и не
порождает новых структур и уровней организации. Но в состоянии неустойчивости,
в точках бифуркации часто небольшое воздействие — укол в определенном про­
странственно-временном локусе — способно порождать (в силу кооперативных эффек­
тов) новые структуры и уровни организации2. Этот способ воздействия напоминает
стратегии ненасилия, которые были развиты в индийской культурной традиции, а так­
же действия в соответствии с древнекитайским принципом «у-вэй»3.
В-третьих, в стратегиях деятельности со сложными, человекоразмерными систе­
мами возникает новый тип интеграции истины и, нравственности, целе-рационального
и ценностно-рационального действия. В западной культурной традиции рациональное
обоснование полагалось основой этики. Когда Сократа спрашивали, как жить доброде­
тельно, он отвечал, что сначала надо понять, что такое добродетель. Иначе говоря, ис­
тинное знание о добродетели задает ориентиры нравственного поведения.
1
Подробнее см.: Stepin V. Theoretical Knowledge. Synthese Library. Vol. 326. Verl. Springer.
2005. Dordrecht, The Netherlands. P. 357-369.
2 Курдюмов С. П. Законы эволюции и самоорганизации сложных систем. — М., 1990. С. 6-7.
3 Древнекитайская притча о «мудреце», который, пытаясь ускорить рост-злаков, стал тянуть
их за верхушки и вытянул их из земли, наглядно иллюстрировала, к чему может привести наруше­
ние принципа «у-вэй».
23
Иной подход характерен для восточной культурной традиции. Там истина не от­
делялась от нравственности, и нравственное совершенствование полагалось условием и
основанием для постижения истины. Истина открывается только нравственным людям.
Напомню, что один и тот же иероглиф «дао» обозначал в древнекитайской культуре
закон, истину и нравственный жизненный путь. Когда ученики Конфуция спрашивали
у него, как понимать «дао», то он каждому давал разные ответы, поскольку каждый из
его учеников прошел разный путь нравственного совершенствования.
Одной из древнейших и фундаментальных в китайской философии была идея
космического значения моральных качеств человека. Размышляя о резонансе всех час­
тей Космоса, китайские мудрецы считали, что путь в образе дао или неба регулирует
поступки людей, но небо «может и повернуться лицом к человеку и отвернуться от не­
го». Не случайно китайцы говорят, что «небо действует в зависимости от поступков
людей»1. Стихийные бедствия в древнем Китае воспринимались как свидетельства не­
правильного правления, как показатель безнравственного поведения властителей, за
что небо и отворачивается от человека .
Конечно, если эти идеи понимать буквально, то они выглядят мистически. Но в
них скрыт и более глубокий смысл, связанный с требованием этического регулирова­
ния познавательной и технологической деятельности людей (включая технологии со­
циального управления). И в этом, более глубоком смысле они вполне созвучны совре­
менным поискам новых мировоззренческих ориентиров цивилизационного развития.
Новый тип рациональности, который в настоящее время утверждается в науке и
технологической деятельности и который имманентно включает рефлексию над ценно­
стями в научный поиск, резонирует с представлениями о связи истинности и нравст­
венности, свойственными традиционным восточным культурам.
Сказанное, конечно, не означает, что тем самым принижается ценность рацио­
нальности, которая всегда имела приоритетный статус в западной культуре. Тип науч­
ной рациональности сегодня изменяется, но сама рациональность остается необходи­
мой для понимания и диалога различных культур, который невозможен вне
рефлексивного отношения к их базисным ценностям. Рациональное понимание делает
возможной позиции равноправия все «систем отсчета» (базовых ценностей) и открыто­
сти различных культурных миров для диалога. В этом смысле можно сказать, что раз­
витые в лоне западной культурной традиции представления об особой ценности науч­
ной рациональности остаются важнейшей опорой в поиске новых мировоззренческих
ориентиров, хотя сама рациональность обретает новые модификации в современном
развитии. Сегодня во многом теряет смысл ее жесткое противопоставление многим
идеям традиционных культур.
Таким образом, на переднем крае научно-технологического развития в связи с ос­
воением сложных саморазвивающихся систем возникают точки роста новых ценностей,
что открывает новые перспективы для диалога культур.
Проблемные ситуации, затрагивающие базисные ценности техногенной культуры,
возникают сегодня и в сфере мировой экономики.
Во второй половине XX в. в экономически развитых странах Запада возник осо­
бый вариант капитализма — общество потребления. Основной принцип экономики
этого общества гласит: «Чем больше мы потребляем, тем это лучше для экономики».
Потребление порождает спрос, спрос стимулирует новый виток экономического разви­
тия. Возникает система с обратной связью. Удовлетворение спроса порождает новый
спрос, что обеспечивает рост экономики.
Юй. Речи царств. — М., 1987. С 298.
См.: Григорьева Т. П. Японская литература XX века. — М., 1983. С. 128.
24
1 Го
2
В середине XX в. западные теоретики рынка, социологи и философы обосновыва­
ли этот принцип как выражение справедливости. Известная концепция Д. Роулза соот­
носила идею регуляции социально-экономического неравенства с повышением уровня
потребления «низших страт» общества и возможностью подтягивать их до уровня
среднего класса благодаря новому циклу наращивания общественного богатства.
Идеологами рынка были предложены механизмы повышения потребительского
спроса. Виктор Лебов, один из исследователей и пропагандистов свободного рынка,
еще в середине XX в. писал, что необходима особая система человеческого сознания,
направленная на повышение потребительского спроса. Наряду с расширением рекламы
и в ее рамках нужно постоянно менять моду на вещи. В. Лебов полагал так изменить
пропаганду рынка в СМИ, чтобы приучать людей потреблять, изнашивать и заменять
вещи со все возрастающей быстротой. Это выгодно для экономики. Кстати, сегодня эта
установка практически реализовалась. Многие производители товаров намеренно так
упрощают технологии, чтобы товары быстрее изнашивались и у потребителей был
стимул покупать новые. Как отмечает Э. Ласло, современная цивилизация за пятьдесят
последних лет потребила столько же товаров и услуг (по стоимости в неизменных це­
нах), сколько все предыдущие поколения вместе взятые1.
Понятно, что такая система экономики может развиваться, только поглощая все
большее и большее количество природных ресурсов и увеличивая масштабы загрязне­
ния окружающей среды.
Второй механизм повышения спроса связан с расширением практики дешевого
кредитования. Это — жизнь в рассрочку, в долг.
Во второй половине XX в. широкие масштабы приобрело кредитование не от­
дельных лиц, а кредитование корпораций и стран. Расширяющийся обмен валют и
биржевые спекуляции превратили деньги в особый товар. Возник посредник обмена
этого нового товара — мировая валюта. Им стал доллар США. И тогда изготовление
этого нового товара стало источником прибыли. На рынке появилась огромная денеж­
ная масса, не обеспеченная товарами и услугами. США, увеличивая эмиссию доллара и
выпуск государственных бумаг, получили возможность кредитовать сами себя, посто­
янно наращивая уровень потребления. Возник феномен супердержавы, обладающей
огромной военной мощью, которая живет в рассрочку. Долг США сегодня составляет
больше 16 триллионов долларов. Тем не менее это государство продолжает политику
увеличивающегося бюджетного дефицита, наращивая расходы и обеспечивая рост по­
требления.
Но жить в долг — это значит жить за счет будущих поколений. В результате
принцип «Чем больше мы потребляем, тем это лучше для экономики» перестает быть
справедливым. Как регулятор экономического развития он был санкционирован логи­
кой техногенной культуры. Однако сегодня этот принцип проблематизируется.
По существу, он лежит в основе превращения финансовой сферы в особую эко­
номику, жестко не связанную с производством товаров и услуг. Современный финан­
совый кризис порожден разделением этих двух сфер экономической жизни. И пока оно
существует и углубляется, подобные кризисы будут повторяться.
Известный футуролог Э. Ласло в своей книге «Макросдвиг» (русское издание: М.,
2004) рассматривает принцип «Чем больше мы потребляем, тем это лучше для эконо­
мики» как путь к экологической катастрофе. Он отмечает, что новые стратегии разви­
тия цивилизации должны быть связаны с отказом от этого принципа. Но тогда возника­
ет новая проблема: каковы возможности столь радикальных перемен? Здесь нужен
специальный анализ тех изменений в структуре современной экономики, которые вно­
1
Ласло Э. Макросдвиг. С. 70.
25
сят экономика знаний, рост информационного потребления и возможности новых энер­
госберегающих технологий. Важно отметить перспективы внедрения в производство
нового дизайна. Согласно этому подходу, вещь-товар проектируется как система, где
есть долговременное качественное ядро и его оболочка из обновляющихся аксессуаров,
которая изменяется в соответствии с изменяющейся модой. Такой подход открывает
путь не только к экономии ресурсов, но и к преодолению провозглашенной В. Лебовым
стратегии взаимодействия производства и потребления.
Важно также проанализировать возможности изменения структуры финансового
рынка на путях межнационального контроля за мировой валютой, перехода к такому
виду мировой валюты, которая, будучи наднациональной, одновременно не является
валютой одной отдельно взятой страны.
Конечно, все эти процессы, затрагивающие фундаментальные принципы органи­
зации современной экономики, будут воздействовать на культуру. И нужен специаль­
ный анализ того, какие перспективы открывает этот сценарий для интенсификации
диалога культур.
Точки роста новых ценностей могут возникать и в других областях техногенной
культуры, в частности, в религиозном и политико-правовом сознании. Примером
таких точек роста в сфере религиозного сознания могут служить новые идеи протес­
тантской теологии. Например, X. Ролстон и А. Пиккок отстаивают идею, согласно
которой Бог еще не закончил процесс творения мира, а творит его непрерывно: эво­
люция продолжается. Получается, мир не просто создан Богом, который смотрит на
него как бы со стороны и наблюдает за ним. Бог — соучастник этого процесса, и
сумма зла, творимого людьми на Земле, тоже оказывает влияние на этот процесс.
Возникает представление о том, что человек ответственен за космическую эволю­
цию, влияет на нее добром или злом, которое сам творит. Эти идеи могут по-новому
осветить принципы человеческой ответственности перед природой, перед собой и
будущими поколениями. В ряде аспектов они перекликаются с идеями философии
русского космизма.
Важно также внимательно присмотреться к тому, как меняется политическое соз­
нание, какие проблемные ситуации там возникают. В свое время Уинстон Черчилль
сказал, что демократия имеет множество недостатков, но ничего лучшего человечество
пока не придумало. Демократия действительно обеспечивает эффективное управление
сложными социальными системами, поскольку предполагает многообразные обратные
связи, корректирующие управленческие решения. При монархическом и автократиче­
ском способе правления эти связи резко ослабевают. Но в условиях быстрых-перемен
социальной жизни начинают обостряться и изъяны демократии. В современных усло­
виях она ориентирует власть больше на тактические программы, чем на стратегиче­
ские. Глава государства избирается на четыре-шесть лет, и он, естественно, думает о
том, что сделает за этот короткий срок, какие реальные результаты может получить,
чтобы быть избранным повторно. Он тактически ориентирован, а нужна иная страте­
гия, потому что речь идет о планетарных переменах, меняющих состояние современно­
го мира. Должна быть ответственность человека перед будущими поколениями, а не
просто сиюминутная борьба за голоса избирателей.
Развитие новых технологий породило разнообразные практики программирова­
ния массового сознания. Особенно активно они применяются в период избирательных
компаний. Действия людей в этих ситуациях внешне выглядят как добровольный вы­
бор личности в демократическом обществе, но в реальности мы имеем дело с проявле­
нием информационного насилия.
Вместе с тем новые технологии коммуникаций (Интернет, мобильные телефоны
и т. д.) могут быть использованы и для совершенствования демократических институ­
26
тов. Они создают новые возможности гласности, активного участия людей в политиче­
ской жизни и т. д.
Сегодня ускоренные темпы социального развития многое меняют в культуре и
жизнедеятельности людей. Ряд базисных ценностей техногенной цивилизации проблематизируется, возникают точки роста новых ценностей. Их надо проанализировать, ус­
тановить, насколько они жизнеспособны, какие последствия могут вызвать. Сегодня
это уже не чисто абстрактные занятия, а практическая потребность определить воз­
можные стратегии развития цивилизации.
Разумеется, точки роста новых ценностей — это пока лишь потенциальные воз­
можности кардинальных перемен в цивилизационном развитии. Реализация этих воз­
можностей зависит от многих факторов, в том числе и от действия тех социальных сил,
которые заинтересованы в сохранении современных стратегий глобализации и будут
блокировать альтернативные ей стратегии. Но если наберет силу сценарий трансфор­
мации ценностей техногенной культуры, то системообразующим фактором социально­
го развития уже не будет выступать самоценность технологических инноваций и эко­
номической выгоды. Характер самих инноваций и экономического успеха будут
зависеть от этических регулятивов и новых гуманистических ценностей, ориентиро­
ванных на сохранение биосферы и духовное развитие человека. Многие мыслители го­
ворят о будущей цивилизации как об антропоцентрической в противовес современной
экономико-техноцентрической.
Г. Г. Малинецкий
МЕЖДИСЦИПЛИНАРНОСТЬ, ТЕОРИЯ ЭТНОГЕНЕЗА
И ВЫЗОВЫ XXI ВЕКА*
Интерес к идеям, научному творчеству, личности выдающегося исследователя,
глубокого мыслителя Льва Николаевича Гумилева растет. Его книги, изданные стоты­
сячными тиражами, стали частью многих домашних библиотек, любимым чтением
миллионов людей, стремящихся осмыслить историю нашего Отечества. И несмотря на
это теория этногенеза, концепция пассионарности, евразийская трактовка прошлого и
будущего России по-прежнему являются предметом острых научных и общественнополитических дискуссий. Почему?
На этот вопрос обычно дают несколько ответов. Одни видят причину этого в уди­
вительной судьбе Л. Н. Гумилева, соединившей Серебряный век нашей культуры с со­
временностью, с огромным обаянием его личности. Такой взгляд ярко и талантливо
представлен в книге [1].
Другое объяснение феномена Гумилева апеллирует к идеям культурологии [2].
И для этого есть все основания. Можно сказать, что Л. Н. Гумилев является одним из
основоположников жанра «научно-просветительской литературы», которая адресована
профессиональным ученым (с их скрупулезностью, вниманием к деталям, конкретно­
* Считаю приятным долгом поблагодарить А. А. Акаева, обратившего мое внимание на фо­
рум, посвященный столетию со дня рождения Л. Н. Гумилева, А. В. Бондарева за очень интересное
и содержательное обсуждение проблем этногенеза, а также В. Г. Комарову, А. В. Подлазова и
Д. С. Фаллера за помощь в оформлении текста.
Работа была выполнена при финансовой поддержке РГНФ (проект 08-03-00203) и РФФИ
(проект 12-06-00402).
27
стью и точностью), однако вовлекает и простых смертных в «театр идей». Во многих
случаях можно говорить не о научной теории, а об учении, о «жизненной философии»:
«Нельзя стремиться сделать всех людей подобными себе, нужно учиться жить с ними в
согласии... Дружба народов — лучшее, что придумано в этом вопросе за тысячелетия».
Однако думаю, что это не главное. Полагаю, что Л.H. Гумилев — ученый не
прожитого нами драматического XX в., а исследователь следующего — XXI столетия,
на десятки лет опередивший свое время. И смысл, значение, доминанты его научного
творчества следует оценивать не сейчас, а, скажем, через полвека после «редакторской
работы» Истории. И смысл этот определится не в последнюю очередь стратегией науч­
ного познания, которую удастся реализовать в XXI в., динамикой мир-системы и траек­
торией, которая будет пройдена нашей цивилизацией — миром России. В последую­
щих заметках я постараюсь кратко аргументировать этот взгляд.
На пороге века геокультуры. Внешнее оправдание
Мы не можем, изучая этногенез, оперировать прогнозами
и утверждать, что выполнение определенных стандартов
поведения приведет к определенным результатам. В луч­
шем случае мы можем говорить о том, что соблюдение
определенных ограничений в этническом поведении по­
вышает вероятность продления жизни этноса.
Л. Н. Гумилев, В. Ю. Ермолаев
Таким образом, исторический процесс представляется
мне не в виде прямой линии, а в виде пучка разноцветных
нитей, переплетенных между собой. Они взаимодейству­
ют друг с другом разным способом.
Л. Н. Гумилев
Ушедшее XIX столетие можно назвать веком геополитики. В эпоху колониальных
войн и передела мира важнейшими ресурсами были территории, численность собст­
венного населения и людей, которых удается эксплуатировать, природные богатства.
Время великих полководцев, невиданных войн, стремительного развития промышлен­
ности и государственных структур. «Бог на стороне больших батальонов», — считал
Наполеон. Чтобы начать войну, по его мысли, надо было убедить всех маршалов, % ге­
нералов, половину офицеров, а солдат и так погонят.
В прошедшем XX в. царствовала геоэкономика. Две огромные разрушительные
мировые войны сейчас многие историки рассматривают как «войны нефти против уг­
ля». Во главу угла ставится соперничество экономических систем, способных произво­
дить большее число более совершенных танков, самолетов, кораблей. Время массовых
армий и массового производства и, добавим, массового уничтожения. Важнейшими ре­
сурсами становятся образованность, трудовые навыки, моральный дух населения. Вре­
мя стремительной модернизации огромных стран. Появление оружия массового унич­
тожения, позволившего обойтись в течение 60 лет без крупных военных конфликтов
между ведущими геополитическими игроками и закончившего историю в ее прежнем
понимании.
Расчеты, проведенные в 1980-х гг. в вычислительном центре АН СССР под руко­
водством выдающегося математика, мыслителя, философа, академика Н. Н. Моисеева,
показали неприемлемость большой «горячей войны» с применением ядерного оружия.
Проведенные компьютерные расчеты показали, что масштабный обмен ядерными уда­
рами, мощность которых превысит 1000 Мт в тротиловом эквиваленте, может «закон­
28
чить» историю человечества. При этом даже не важно, где будут взорваны ядерные
бомбы. Пыль и пепел, выброшенные на высоты в десятки километров, на много месяцев
заслонят солнце. Наступит ядерная ночь. Потом на несколько месяцев наступит ядерная
зима с очень низкими температурами в большинстве регионов (в базовом варианте расчет
дает - 35 градусов в районе Сахары на 30-й день после обмена ядерными ударами).
Расчеты показали, что при этом станет иной глобальная циркуляция атмосферы,
она изменится, сильно и необратимо. Все это погубит большую часть биосферы. К по­
хожим выводам пришла группа американских ученых под руководством профессора
Карла Сагана. Масштабное, открытое соперничество, войны с применением оружия
массового уничтожения стали слишком опасными для стран, регионов, цивилизаций,
мира в целом.
Начавшемуся XXI в., по-видимому, предстоит стать веком геокультуры, столети­
ем глобальных исторических перемен, эпохой нового этногенеза.
В самом деле, если масштабное военное столкновение между крупными государ­
ствами, цивилизациями, этническими структурами невозможно, если экономические
потрясения по своим масштабам приближаются к крупным вооруженным конфликтам,
то где же та сфера, в которой будет происходить противостояние, «проба сил», будут
проверяться на прочность социально-экономические конструкции?
Это сфера смыслов, ценностей, поведенческих стратегий, образов будущего,
желаемого типа жизнеустройства, того, что отличает «нас» от «них». Иными сло­
вами, именно те сущности, которые рассматриваются в гумилевской теории этногенеза!
Судьба больших научных идей — к которым, безусловно, относится теория этно­
генеза — переоткрываться, переосмысливаться, по-новому интерпретироваться вновь и
вновь. Л.H. Гумилев, характеризуя место этнологии и своего научного творчества в
своде наук о человеке и обществе, подчеркивал, что они не претендуют на предметы и
методы других гуманитарных дисциплин, а открывают еще одно, новое измерение. И
это измерение на рубеже XXI в. оказалось чрезвычайно важным!
Своеобразным последователем, «учеником» Л.H. Гумилева стал американский
политолог и социолог, имеющий большое влияние на американский истэблишмент,
Самюэль Хантингтон [5]. Он развивает идею выдающегося французского историка
Фернана Броделя о том, что цивилизация определяется «собранием культурных харак­
теристик и феноменов».
В своей теории столкновения цивилизаций он выделяет 9 таких социальных
структур — главных геополитических и геокультурных игроков XXI в. (западная, ла­
тиноамериканская, африканская, исламская, синская, индуистская, православная, буд­
дийская, японская). По его мысли, центральным и наиболее опасным аспектом зарож­
дающейся глобальной политики станет конфликт между группами различных
цивилизаций. Мир начавшегося столетия представляется ему беспощадной схваткой
цивилизаций, смыслы и ценности которых нельзя примирить, за тающие природные
ресурсы. И главные линии разлома будут лежать не в военном, экономическом или
технологическом пространствах, а в том «этнологическом измерении», которое было
введено в рассмотрение на основе анализа огромного исторического материала
Л. Н. Гумилевым.
«Против лома нет приема, если нет другого лома», — гласит пословица. Оружием
против одной технологии может быть только другая технология. Апокалиптическая,
безнадежная стратегическая фантастика С. Хантингтона может быть опровергнута бо­
лее глубокой, обоснованной и содержательной теорией взаимодействия, диалога циви­
лизаций. Контуры этой новой теории пунктиром прочерчены в книгах Л. Н. Гумилева.
Однако само здание теории еще и не начало возводиться. Значение этой задачи, остав­
шейся на долю обществоведов XXI в., трудно переоценить. Большой проект гармонич­
29
ного, справедливого, оптимального во многих отношениях мироустройства — альтер­
нативу «столкновению цивилизаций», «многоэтажному миру», «глобализации поамерикански» — было бы важно создать и представить как можно быстрее. Ответ на
важнейшие вызовы XXI в. удивительным образом оказался связан с развитием гуми­
левской концепции.
Впрочем, есть и еще одна причина — «внешнее оправдание» — для самых актив­
ных научных поисков в этом направлении. Условно ее можно назвать «высокими гума­
нитарными технологиями» или «алгоритмами создания и разрушения социальных
субъектов». Следуя марксистской традиции, Л. Н. Гумилев рассматривал возникнове­
ние этносов, народов, наций — больших социальных субъектов — как процесс естест­
венный, длительный и во многом стихийный. Это медленные процессы, развивающие­
ся в «долгом времени». Характерное время между фазой подъема и фазой обскурации
он определяет в 1200 лет [6]. Обширный исторический материал, проанализированный
Л. Н. Гумилевым, А. Тойнби, О. Шпенглером для традиционных обществ, подтвержда­
ет этот взгляд.
Однако форсированное технологическое развитие последних веков, переход ряда
обществ в индустриальную и постиндустриальную фазы развития, проекты модерниза­
ции, проводимые в очень короткие по историческим меркам сроки, многое кардиналь­
но изменили и в сфере этногенеза.
Теория и практика «оранжевых революций», развернувшийся процесс «перефор­
матирования Большого Ближнего Востока», стремительное создание и разрушение со­
циальных общностей («демонтаж народов») показывают, что многие процессы в этни­
ческой сфере, связанные с «накачкой» и уменьшением пассионарности, могут идти «в
быстром времени» — в течение десятилетий и даже лет. Более того, эти процессы
весьма эффективно управляются и направляются. Практика в этой важной сфере, непо­
средственно связанной с проблемами национальной безопасности, значительно опере­
жает теорию. В теоретическом осмыслении подобных высоких гуманитарных техноло­
гий сейчас делаются первые шаги [7]. На новом уровне ставятся те же вопросы,
которые задавал Л. Н. Гумилев, но уже в контексте российского кризиса.
«Надо преодолеть ограничения подходов, загоняющих всю жизнь общества за уз­
кие рамки интересов социальных групп, и посмотреть, что происходит со всей систе­
мой связей, объединяющих людей в общности, а их — в общество. Тогда мы сразу уви­
дим, что гораздо более фундаментальными, нежели классовые отношения, являются
связи, соединяющие людей в народ. И фундаментальная причина нашего нынешнего
состояния заключается в том, что за двадцать лет демонтирован, «разобран» главный
субъект нашей истории, создатель и хозяин страны — народ», — пишет известный рос­
сийский социолог С. Г. Кара-Мурза [7].
Есть еще одно веское основание для развития гумилевских подходов. Один из
любимых сюжетов теории этногенеза — переселение народов. Они подробно рассмат­
ривались и самим Львом Николаевичем [6], и его учениками [8]. Для современного ми­
ра эти проблемы становятся более чем актуальны. Аргументы здесь достаточно оче­
видны. Разные этносы находятся в разном возрасте, имеют различные уровни
пассионарности и, соответственно, отличающиеся друг от друга репродуктивные стра­
тегии. Глобальный демографический прогноз показывает подавляющее преимущество
прироста населения развивающихся стран по отношению к развитым (и прежде всего
западноевропейским государствам) [9].
Мировая система становится неустойчивой. Промышленность и коммунальные
хозяйства многих развитых, благополучных стран уже не могут обойтись без мигран­
тов. Попытки силового или прямолинейного движения (апартеид, стратегии «плавиль­
ного котла», политика мультикультурности, гигантские сооружения, подобные Мекси­
30
канской стене на южной границе США с целью предотвратить миграцию) показали всю
сложность проблемы взаимодействия этносов или цивилизаций. Вопросы, поставлен­
ные Л. Н. Гумилевым, становятся острыми проблемами сегодняшнего дня.
Иными словами, актуальность развития теории этногенеза, основы которой были
заложены Л. Н. Гумилевым, быстро растет.
Внутреннее совершенство — эпоха синтеза
...Для меня не только различные науки о человеке «рас­
шатывают» историю, но и она, в свою очередь, в силу
достаточно логичной ответной реакции «расшатывает»
их. В самом деле, лишь история способна объединить все
науки о человеке, помочь им связать воедино их объясне­
ния, наметить некую междисциплинарную общественную
науку. Я много потрудился ради такой науки, разумеется
не добившись полного успеха и чаще всего не сумев убе­
дить своих современников. Но я хочу сказать, что обще­
ственные науки, по-моему мнению, не могут дать плодо­
творных результатов, если исходят только из настоящего,
которого недостаточно для их построения. Они должны
вновь обрести и использовать историческое измерение.
Ф. Бродель
Оглядываясь на развитие исторической науки в XX в., понимаешь, что именно
в этом столетии была пройдена важная точка бифуркации, сделан выбор.
В самом деле, вспоминая, к примеру, фундаментальные курсы истории России,
написанные выдающимися историками — Н. М. Карамзиным, С. М. Соловьевым,
В. О. Ключевским, понимаешь, что этот жанр «описательной», «повествовательной»,
«просветительской» истории как результат научной деятельности в большей степени
исчерпал себя. Его продолжение вело к «истории клея и ножниц», как охарактеризовал
подобную редакторско-писательскую деятельность в XX в. Дж. Коллингвуд.
На этом рубеже открывались разные пути. Первый связан со сверхспециализаци­
ей, с уточнением деталей и частностей. Можно изучать отдельные эпохи, государства,
заниматься военной, политической и экономической историями, историями права,
культуры, науки, техники, искусства, архитектуры и т. д.
По этому пути и двигалось большинство историков. Его опасность понятна. Это
«эффект Вавилонской башни» — утрата общего языка, аппарата, критериев научности.
Отсюда непонимание даже между специалистами, работающими в смежных областях.
Падение интереса к предмету, уровня научных исследований и быстрое уменьшение
числа «читателей» у исторических «писателей».
Однако гиганты исторической науки, на плечах которых, вероятно, будут стоять
историки XXI в. — А. Тойнби, О. Шпенглер, Ф. Бродель, Л.Н. Гумилев, — пошли
иным путем. Это путь синтеза, обобщений, расширения во времени и пространстве по­
ля исторического исследования, отказ от «европоцентризма», использование междис­
циплинарных идей.
«Мысль не может не развиваться, ибо таково свойство человеческого разума. Ко­
нечно, поиском факта ради самих фактов можно заниматься сколь угодно долго. Одна­
ко рано или поздно ум человека, вооруженный обилием данных, неизбежно придет к
замечанию, что все это множество фактов необходимо некоторым образом упорядо­
чить. Приходит черед синтеза и интерпретации накопленного», — пишет Арнольд
Тойнби в своем основополагающем труде [10]. Этих выдающихся историков объединя­
31
ло стремление осмыслить современность в широком историческом контексте и дать
исторический прогноз, вернуть актуальность исторической науке.
При этом каждый из гигантов пошел своим путем. О. Шпенглер опирался на
классическую немецкую философию истории и традицию. «У Гете я заимствовал ме­
тод, у Ницше — постановку вопросов, и если бы мне пришлось выразить в одной фор­
муле мое отношение к последнему, я был бы вправе сказать: я сделал из его прозрения
своего рода обозрение. Что до Гете, то он, сам того не ведая, был во всем своем образе
мыслей учеником Лейбница» [11]. Он предпринял попытку выявления морфологии
всемирной истории, осмысления мира как истории и построения философии будущего,
глядя на исторические процессы сквозь призму культуры.
А. Тойнби рассматривает историю как своеобразный экзамен, который различные
цивилизации сдают Богу. При этом ключевой становится «школьная схема» — «Вызов —
Ответ»: «Следует сказать, что общество в своей жизни сталкивается с серией задач, ко­
торые оно и решает наиболее приемлемым для себя образом. Каждая такая проблема —
это вызов истории. Посредством этих испытаний члены общества все больше и больше
дифференцируются. Каждый раз одни проигрывают, другие успешно находят решение,
но вскоре некоторые из решений оказываются несовершенными в новых условиях, то­
гда как другие успешно находят решение, но вскоре некоторые из решений оказывают­
ся несовершенными в новых условиях, тогда как другие проявляют жизнеспособность
даже в изменившихся обстоятельствах. Испытание следует за испытанием. Одни утрачи­
вают свою оригинальность и полностью сливаются с общей массой, другие продолжают
борьбу в сверхъестественном напряжении и тщетных ухищрениях, третьи, достаточно
умудренные, достигают высот совершенства, строя свою жизнь на новых путях» [И].
Фернан Бродель пошел по пути привлечения количественных данных, характери­
зующих общества разных эпох, их технологии, экономику, демографию, вооружение,
состояние окружающей среды и многое другое. Это дало новое измерение историче­
ской науке, определило ее магистральное направление на рубеже XXI в., привело к ро­
ждению «количественной истории» — клиометрии (Клио в древнегреческой мифоло­
гии — муза истории, «метр» — измерение).
Лев Николаевич Гумилев в своих построениях также опирался на междисципли­
нарные подходы. Исторические процессы он рассматривал в тесной связи с данными
археологии и палеогеографии (климатические изменения прошлых эпох, подъем уров­
ня Каспия, пути циклонов и т. д.). И все это в полной мере соответствует междисцип­
линарным тенденциям исторической науки XX в.
Мост между культурами
Измерить все, что измеримо, и сделать измери­
мым все, что таковым еще не является.
Г. Галилей
Предлагаемый здесь подход — не что иное, как
анализ, т. е. «расчленение», необходимое для то­
го, чтобы «распутать» неясные места в истории и
потом перейти к синтезу, когда учитываются ре­
зультаты разных методик исследования.
Л. Н. Гумилев
В 1950-х гг. известный британский писатель и физик Чарльз Сноу обратил внима­
ние на рост пропасти между двумя культурами — естественнонаучной и гуманитарной.
Первая опирается на эксперимент, наблюдение, широко использует формализованные
32
теории и математический аппарат. Она отвечает на вопрос «Как?» и устремлена в бу­
дущее. В ее распоряжении множество простых моделей, позволяющих «понять» изу­
чаемые процессы и явления (вспомним школьную физику с ее наклонными плоскостя­
ми, маятниками, линзами, реостатами).
Вторая во многом опирается на традицию, авторитет, письменные источники, ис­
пользует аналогии, метафоры, концептуальные модели. Она должна отвечать на вопрос
«Что?» и, как правило, обращена в прошлое. В силу сложности исследуемых объектов
обычно достаточно трудно в этой сфере выделить общие, простые и понятные «мо­
дельные ситуации».
Три века стремительного развития физики, математики, химии, биологии создали
пропасть между двумя культурами, между пониманием целей и имеющимися средст­
вами для их достижения. По мысли Ч. Сноу, эта пропасть быстро растет, что представ­
ляет угрозу для самой науки как важного социального института, и для человечества,
опирающегося на науку в создании технологий, в решении задач прогноза, в выработке
мировоззрения. В качестве одной из принципиальных задач, стоящих перед человече­
ством, он видел построение моста над пропастью этих культур.
Каждый из упоминавшихся выдающихся историков XX в. был по-своему «меж­
дисциплинарен». Л. Н. Гумилев стремился трактовать и рассматривать историю как ес­
тественную науку. Например, взлеты и падения прикаспийских государств он связывал
с климатическими циклами, с подъемами или понижением уровня моря, с изменениями
«кормящего ландшафта».
Он внимательно всматривался в достижения естественных наук. В своей послед­
ней работе [3], написанной совместно с В. Ю. Ермолаевым, он непосредственно связы­
вал процесс этногенеза с динамикой лазера, находя убедительные аналогии и ориги­
нальные интерпретации.
Естественнонаучный стиль характерен и для теории этногенеза. Идея рассматри­
вать одни и те же исторические процессы и «в телескоп» и «в микроскоп», четкая фик­
сация «взгляда с птичьего полета», «взгляда с кургана» и «взгляда из мышиной норы»
непосредственно коррелирует с идеей асимптотического анализа, широко применяемо­
го в математике.
Понятия из «толкового словаря» теории этногенеза [6] «аберрация близости»,
«аберрация дальности», «аберрация состояния», «пассионарное поле», «принцип неоп­
ределенности в этнологии», «разность потенциалов контактная» имеют прямые анало­
гии среди физических понятий. Термины «генетический дрейф», «геобиоценоз», «ин­
кубационный период», «комплиментарность», «таксон этнической иерархии» — в
биологии.
По-видимому, развитие истории и многих других дисциплин, которые сегодня
относят к гуманитарным, будет и далее связано с использованием междисциплинарных
подходов. Судя по последним работам, Лев Николаевич также относился к ним с боль­
шим интересом [3].
Эти подходы сейчас развиваются очень активно. Одним из наиболее успешных
является теория самоорганизации, или синергетика (от греческого «совместное
действие»).
Возникновение этого подхода на рубеже 1970-х гг. представляется естественным.
Если в XIX и в начале XX в. в центре многих научных исследований (в химии, физике,
биологии, экономике) были отдельные элементы, то уже в середине века ученых все
чаще начинают интересовать системы. При этом у множества взаимосвязанных эле­
ментов •— целого — часто возникают свойства, которыми не обладают части. Известен
парадокс греческих философов — одна песчинка — еще не куча, две песчинка — еще
не куча, а миллион — куча. Где та грань, когда набор песчинок становится кучей?
33
Другой предпосылкой становления синергетики стали проблемы управления и
осознания весьма серьезных ограничений в этой области. Экспериментальная пси­
хология показала, что мы в состоянии следить не более чем за 5-7 медленно ме­
няющимися переменными, либо за 1-2, которые меняются быстро. Мы можем, при­
нимая решение, учесть не более 5-7 факторов. В команде у нас есть возможность
активно, творчески взаимодействовать только с 5-7 людьми (примерно такова
обычно численность «ближнего круга»), с остальными приходится взаимодействовать
стандартно или опосредованно. Стало понятно, ЧТо многое «складывается» и «фор­
мируется» не в соответствии с придуманным планом и отданными указаниями, а
спонтанно, «естественно».
Именно с пониманием и использованием самоорганизации сегодня связано реше­
ние многих фундаментальных научных проблем и важнейших технологических задач.
Это касается и биотехнологий, и нанотехнологий, информационных и когнитивных
технологий, на которые на рубеже XXI в. возлагаются большие надежды.
В свое время Леонардо да Винчи говорил, что оптика — рай для математиков. И
действительно, те оптические системы, которые создавали в те времена, идеально соот­
ветствовали классическим инструментам евклидовой геометрии. По аналогии с этим
утверждением можно сказать, что исследование социальных процессов — рай для си­
нергетики.
И объектов — от этносов и цивилизаций до организаций и малых групп — и ме­
ханизмов самоорганизации здесь гораздо больше, чем в традиционных естественных
науках — физике, химии и биологии.
Поэтому не удивительно, что в Саратовском государственном университете им.
Н. Г. Чернышевского [12] и во множестве других вузов России курсы синергетики чи­
тают гуманитариям. Да и курс «Концепции современного естествознания», который до
недавнего времени был обязательным, по его замыслу, должен был строиться на синер­
гетической основе. Поэтому все больше книг в серии «Синергетика: от прошлого к бу­
дущему» оказываются посвящены проблемам самоорганизации в гуманитарном кон­
тексте [13].
Сегодня синергетика представляется междисциплинарным подходом, лежащим на
пересечении сфер предметного знания, математического моделирования и философ­
ской рефлексии. При этом каждая из сфер является одинаково важной.
В прошлое уходят «идеологические» дискуссии о том, применима ли математика
к проблемам истории и вообще к гуманитарным наукам, обвинения в «физикализме».
Примерно так же дискуссии в XIX в. вели химики. Часть их доказывала, что «органиче­
ские» и «неорганические» вещества совершенно различны, и что изучать их надо со­
всем по-разному. Однако дальнейшие исследования все расставили по своим местам.
В рамках синергетики возникают и успешно развиваются многие научные на­
правления. Одним из них, появившимся в 1990-х гг., является математическая ис­
тория.
Смысл термина можно пояснить, обратившись к физике. Вначале и эксперимен­
ты, и концепции, и гипотезы, и применяемые математические модели изучались одни­
ми и теми же людьми в рамках одной научной дисциплины. Дальнейшее развитие при­
вело к разделению на теоретическую и экспериментальную физики (по-видимому,
первым физиком-теоретиком можно считать И. Ньютона). Однако со временем оказа­
лось, что создаваемые модели слишком сложны, для того чтобы анализировать их с
помощью карандаша и бумаги, пользуясь элементарными математическими средства­
ми. Появились математическая физика (наука о математических моделях физики) и вы­
числительная физика (рассматривающая методы анализа этих моделей с помощью
компьютеров). Схожий путь проходят химия, экономика, социология.
34
В 1996 г. известный физик и популяризатор науки, профессор С. П. Капица, ди­
ректор Института прикладной математики им. М. В. Келдыша РАН (ИПМ), член-корр.
РАН С. П. Курдюмов и Г. Г. Малинецкий выдвинули исследовательскую программу,
связанную с построением математической истории [9].
Можно обратить внимание на три принципиальных момента этой программы.
Полномасштабное математическое моделирование исторических процессов.
Любая модель, в том числе и математическая, упрощает реальность и описывает только
наиболее важные причинно-следственные связи. Однако если предсказания модели хо­
рошо согласуются с данными экспериментов или наблюдений, то это означает, что мы
верно выделили ключевые факторы и взаимосвязи и что, возможно, изучение модели
позволит получить новое знание о моделируемой системе.
Исследование исторических альтернатив на основе математического моде­
лирования. Известна классическая фраза о том, что «история не имеет сослагательного
наклонения». Вероятно, во многих случаях это связано не со сложностью исследуемого
объекта, а с тем, что мы недостаточно глубоко понимаем динамику исторических про­
цессов. Вспомним школьную физику — множество моделей и инструментов их анализа
позволяет предвидеть, как будут идти процессы при различных значениях параметров
системы. При наличии глубоких содержательных математических моделей это может
стать реальностью и для истории.
- Постановка и решение задачи исторического прогноза на основе моделирова­
ния и использования такого прогноза для стратегического планирования. Каждая наука
начинает с описания объектов своего анализа, переходит к их классификации. Затем на­
ступает черед теорий, позволяющих из немногих основополагающих посылок выво­
дить множество содержательных следствий, согласующихся с результатами экспери­
ментов или наблюдений. На следующем уровне появляется возможность прогноза
свойств или динамики изучаемых объектов. Этот путь от описания до прогноза был в
разные временные сроки успешно пройден во многих научных дисциплинах.
Настал черед истории. «Управлять — значит предвидеть» — писал Блез Паскаль.
Управленческие решения, которые сейчас принимаются на государственном или меж­
дународном уровне, часто затрагивают интересы нескольких поколений. Чтобы прини­
мать многие эффективные решения сегодня, требуется заглядывать, по крайней мере,
на 30 лет вперед. Характерный пример, поясняющий это, — оборонный заказ. Между
началом финансирования создания нового оружия до того времени, как оно поступит в
войска, проходит в среднем 10 лет. Еще, по крайней мере 20 лет оно должно стоять на
вооружении, успешно соперничая с системами возможных противников. Поэтому надо
ясно представлять оппонентов и союзников, какие задачи и на каких театрах военных
действий должна решать армия и, наконец, какой будет картина боя через 30 лет. Ну­
жен исторический прогноз.
Разумеется, реализация программы построения математической истории совсем
не будет означать, что математички решат за историков их проблемы. Речь идет о
крайне важной, интересной и перспективной новой сфере междисциплинарного со­
трудничества представителей различных научных дисциплин.
В настоящее время в области математической истории действует довольно актив­
ное научное сообщество. Строятся содержательные математические модели (в частно­
сти, связанные со структурно-демографической теорией, с различными циклическими
процессами в истории [14]). Проводятся представительные международные конферен­
ции [15]. Этот круг идей оказался особенно популярен в России и в США.
Математическая история представляется сейчас одним из мостов между естест­
веннонаучной и гуманитарной культурами.
35
Суммируя аргументы сторонников гуманитарной теории этногенеза [1, 2, 8] и ее
противников [9], можно сказать, что будущее этого подхода, вероятно, связано с ис­
пользованием идей математической истории в этой области. Приведу несколько аргу­
ментов.
Лев Николаевич не жаловал математику в приложении к гуманитарным пробле­
мам [6]: «Но нами не преодолена другая трудность: еще не найдена мера, которой мож­
но было бы мерить пассионарность. На основании доступного нам фактического мате­
риала мы можем говорить только о подъеме или спаде, о большей или меньшей
степени пассионарного напряжения (частоте событий в жизни этноса), но во сколько
раз мы не знаем. Однако это препятствие несущественно, ибо отношение порядка
«больше» — «меньше» уже само по себе является достаточно конструктивным и пло­
дотворным в естествознании для построения феноменологических теорий, а точность
измерения наблюдаемых величин и формализация эмпирических наук — далеко не
единственный и не всегда удобный путь познания...
Достоверность исторических источников ныне ограничена исторической крити­
кой, принцип к ней — сомнение. Натуральные числа — абстракция, ибо в природе су­
ществуют не числа, а феномены. Натуральные числа удобно применять в бухгалтерии,
а не в природоведении или истории, где нет ничего принципиально равного или тожде­
ственного...
А Альберт Эйнштейн сказал еще более категорично: «Если теоремы математики
прилагаются к отражению реального мира, то они неточны; они точны до тех пор, пока
не ссылаются на действительность»... Но преклонение перед математикой в начале
XX в. превратилось в своеобразный культ, отвлекший много сил у естественников и
гуманитариев».
Жаль, что специалистам по прикладной математике в свое время не удалось раз­
веять предубеждение выдающегося исследователя...
Однако его последователям сказать несколько слов стоит. Приведенные утвер­
ждения Льва Николаевича — типичный пример «пропасти двух культур». Очень часто
там, где гуманитарии считают, что теория построена, естественники и математики по­
лагают, что это только постановка задачи и начало работы.
Измерять необходимо, чтобы заметить и зафиксировать происходящие измене­
ния. Спросим себя, в чем смысл переживаемой нами эпохи? Каковы самые масштабные
перемены, происходящие в наше время? Усилия палеодемографов, статистиков, сис­
темных аналитиков позволили восстановить зависимость численности населения Земли
N от времени t - N(t). В течение почти миллиона лет, как было показано С. П. Капицей
[9], численность людей на планете росла по гиперболическому закону
где tf ~ 2025 г. Если бы тенденция, имевшая место в течение всей истории, была про­
должена, то к 2025 г. нас стало бы бесконечно много. ...Однако этого не происходит —
в течение жизни одного поколения, живущего сейчас, этот закон «ломается». Скорость
роста людей резко уменьшается — происходит глобальный демографический переход.
Отличие нынешней численности людей от прежнего гиперболического закона уже пре­
высило 2 миллиарда человек... Это изменение алгоритмов развития человечества, рав­
ного которому еще не было. Естественно, это должно многое изменить, в том числе и в
сфере этногенеза. Гигантского цунами в океане обычно не видно...
Без измерений мы не сможем отличить большого от маленького, быстрого от
медленного, огромного от большого. В естествознании для различных процессов суще­
36
ствуют разные характерные временные и пространственные масштабы. И измерение
очень часто проясняет, с чем же мы имеем дело. Л. Н. Гумилев вводит понятия аберра­
ций близости, дальности, состояния. Однако избежать этих аберраций, предложить со­
ответствующие «фильтры», «телескопы» или «микроскопы» можно, прежде всего, опи­
раясь на измерения и количественные оценки. Например, все завоевания Александра
Македонского, перекраивание Средиземноморья, имевшие большие исторические и
этнические последствия, заняли 10 лет. Гигантская империя Чингисхана сложилась за
время жизни этого человека. Вместе с тем цикл развития этноса от рождения до смерти
основатель теории этногенеза оценивает в 1200 лет... В естественных науках такое раз­
личие времен говорит, что где-то в системе есть малые или большие параметры или со­
всем разные процессы, обеспечившие рост и спад.
Модели позволяют прояснить и уточнить понятия. На Л.H. Гумилева очень
сильно повлияли взгляды выдающегося естествоиспытателя и философа В. И. Вер­
надского. Однако понятия «флуктуации биосферы», «энергии биосферы», «энергетиче­
ских потенциалов», «биохимической энергии живого вещества» и, наконец, «пассио­
нарного толчка», которые, казалось бы, пришли из естествознания с обширным
инструментарием, пока являются, скорее, гипотетическими сущностями. .
Это совсем не значит, что их нет. Например, огромное влияние солнечной актив­
ности на здоровье и состояние людей, установленное А. Л. Чижевским, соответствую­
щие биофизические механизмы продолжают активно изучаться. Однако мы до сих пор
не знаем, что такое z-фактор, наличие которого предположил А. Л. Чижевский.
Обилие новых гипотетических понятий в теории этногенеза заставляет вспомнить
о бритве Оккама, рекомендующей не вводить новых сущностей сверх необходимости.
Представление о космическом излучении неизвестного происхождения как о причине
этногенеза не вполне согласуется с бритвой Оккама. Не стоит объяснять неясное через
неизвестное до тех пор, пока не исчерпаны все остальные возможности.
На первый взгляд этногенез может иметь не биологическую, а социальную
или, что еще более вероятно, культурную природу. ДНК-анализ на нынешнем уров­
не или в ближайшей перспективе сможет выделить «ген пассионарности», если та­
ковой существует.
Возникает еще более общий вопрос — является ли пассионарность свойством от­
дельного человека или некоторой социальной группы. В 1970-х гг. в естествознании
активно исследовались свойства ионизированного газа — плазмы. Несмотря на то, что
свойства отдельных частиц — электронов и ионов были хорошо понятны, фундамен­
тальные законы, определяющие их динамику, известны, свойства плазмы оказались во
многом неожиданными для ученых и парадоксальными. Обнаружилось огромное коли­
чество неустойчивостей и коллективных явлений. У целого появились свойства, кото­
рыми не обладают части.
Возможно, схожая картина имеет место и в случае этногенеза — гигантской соци­
альной неустойчивости. Кроме того, встает вопрос, является ли пассионарность абсо­
лютным или относительным понятием. Ведь данный народ формируется среди других
социальных субъектов, по каким-то характеристикам превосходя их. Вспоминается из­
вестная пословица «молодец среди овец, а против молодца — сам овца».
Характерной чертой фазы подъема, по Л. Н. Гумилеву, является территориальная
экспансия. В математической истории также были построены модели, описывающие
такие процессы. В их основе лежат представления динамической теории информации,
построенной Д. С. Чернавским [17]. В этой теории рассматривается, как меняется во
времени и пространстве число носителей какого-либо вида ценной информации (той
информации, которая помогает выживать в конкурентной борьбе и воспроизводить
37
свою социальную общность). Такой информацией может быть владение определенным
языком, приверженность некой религии, следование культурным нормам, владение оп­
ределенными технологиями, смыслами и ценностями, проектом будущего. Для носите­
лей каждого вида информации ключевыми являются два параметра: первый — готов­
ность поддерживать других носителей «своей» информации, второй — готовность
противостоять «чужой» ценной информации. В рамках этой модели очень хорошо опи­
сываются сценарии «столкновения цивилизаций» [18]. Возможно, что, по крайней ме­
ре, на стадии подъема именно параметры «поддержки своих» и «противостояния чу­
жим» связаны с пассионарностью или просто являются таковой.
Несмотря на трудность измерения и более строгой трактовки понятия пассионар­
ности в разных обличиях в различных исследованиях она возникает вновь и вновь. На­
пример, П. Р. Бросс вводит понятие «этничности» как «ощущения идентичности, со­
стоящей из субъективного и символического использования группой людей аспектов
культуры для создания внутренней сплоченности и отделения себя от других». Амери­
канский исследователь П. В. Турчин предлагает вернуться к понятию асабии, введен­
ному выдающимся арабским мыслителем XIV в. Ибн Халдуном. Под асабией он пони­
мал «способность защитить себя, оказывать сопротивление и предъявлять свои
требования», полагая, что она возникает в результате «социального общения, дружест­
венных связей, длительных знакомств и товарищеских отношений».
В связи с теорией этногенеза встает вопрос, откуда вообще берутся пассионарии.
Именно они решают общие, ключевые для этноса задачи: «Жила бы страна родная, и
нету других забот». Деятельность таких людей прежде всего связана с заботой о других
членах этноса — с альтруизмом. Но что такое альтруизм? Это способность и готов­
ность передать часть своего жизненного ресурса другим, уменьшая тем самым вероят­
ность собственного выживания.
Следуя Дарвину и рассматривая альтруизм как некоторый биологический при­
знак, уменьшающий вероятность выжить тех, кто им обладает, приходим к выводу, что
альтруисты, пассионарии, готовые действовать во благо этносу и во вред себе, должны
вымереть через несколько поколений. Но этого не происходит! Почему? Эта проблема
является общей для истории, этнологии, социологии, культурологии и многих других
гуманитарных дисциплин.
И прояснить этот вопрос, по крайней мере, дать новый взгляд на него помогает
математическая история. Является ли альтруизм атрибутом представителей только че­
ловеческих сообществ? Отнюдь нет — альтруистическое поведение характерно и для
многих животных.
Одним из активно развивающихся разделов синергетики является «искусственная
жизнь», или теория многоагентных систем. Современные компьютерные возможности
позволяют «проиграть» процесс эволюции некоторого сообщества агентов (биологиче­
ских особей, племен, фирм и т. д.). При этом агенты могут двигаться, анализировать
информацию, нападать и защищаться, обучаться и порождать себе подобных. При этом
в ходе эволюции может происходить самоорганизация не только в пространстве и во
времени, но и в сфере поведенческих стратегий, генотипов, всего того, что определяет
коллективное поведение.
В ходе такой эволюции возникают не только «ястребы» (индивидуальное нападе­
ние во всех удобных случаях), «голуби» (индивидуальная защита), но и «вороны» (кол­
лективное нападение) и «скворцы» (коллективная защита). Возникают инструменты,
чтобы выделять «своих» и альтруистические стратегии. При этом отдельные агенты
могут жертвовать собой, чтобы спасти «своих». Но выгодно ли принадлежать к такой
«стае»? Кто победит в конце концов?
38
Компьютерные эксперименты, поставленные сотрудником ИПМ им. М. В. Кел­
дыша РАН М. С. Бурцевым, показали, что в системах такой сложности нет одного
«правильного ответа». Время от времени в них происходят «революции», аналоги «эт­
ногенеза» и маргинальные на сегодняшний день стратегии, которых придерживается
сегодня очень небольшая часть популяции, могут стать выигрышными завтра: «Когда
караван поворачивает назад, хромой верблюд оказывается первым».
Одна из удивительных черт этногенеза состоит в наличии двух, во много раз от­
личающихся времен. Первое — время человеческой жизни, в которое на некоторых по­
воротах истории укладывается удивительно много — создаются религии и культуры,
возникают огромные империи, меняется тип поведения и образ мысли. Вторые — сот­
ни и тысячи лет, которые существует этнос, реализуя свои потенциальные возможно­
сти, находясь в относительном равновесии.
Можно высказать мысль, что на «дальних временах» огромную, если не сказать
решающую, роль играет культура, язык, традиции, обычаи, мораль, историческая па­
мять, построенные города, написанные книги. Наличие этой части общественного бы­
тия позволяет сохранять найденные в ходе развития жизнеобеспечивающие технологии
и поведенческие стратегии, дающие эффективную адаптацию к той экологической ни­
ше, которую занимает этнос. С другой стороны, все это позволяет элите сохранять
власть.
Удивляет точность, с которой передаются от поколения к поколению имеющиеся
знания и нормы. В Индии, чтобы стать полноправным брамином, соискатель должен
«сдать» комиссии священные тексты Вед, выученные 8-ю разными способами... Имен­
но это оказывалось в течение многих тысячелетий предпосылкой точной передачи
культурных норм и социальной стабильности.
При этом история знает, что случайности, мелочи, второстепенные факторы в оп­
ределенных ситуациях оказываются решающими. У Арнольда Тойнби есть замечатель­
ная работа «Если бы Филипп и Артаксеркс уцелели». Филипп был отцом Александра
Македонского, Артаксеркс — отцом его геополитического оппонента — персидского
царя Дария. Оба были убиты в результате заговоров. По мысли А. Тойнби, если бы это­
го не произошло, то у греческих городов-государств были бы большие перспективы для
развития. Персидское царство выросло и стабильно просуществовало бы еще много ве­
ков. Но главное — не возникло бы огромной Римской империи и не было бы темных
веков, связанных с ее падением...
Но есть ли аналоги такой динамики в природе? Или эта способность гигантского
усиления малых причин — «чисто человеческое свойство»?
Оказывается, подобная динамика типична. Это убедительно показывает раздел
синергетики, занимающийся анализом и прогнозом катастрофических событий в слож­
ных системах —- теория самоорганизованной критичности [18].
В этой теории показывается, что во множестве систем от биоценозов до системы
тектонических плит характерной является динамика «прерывистого равновесия». В те­
чение длительного времени малые случайные события ни на что не влияют, однако
иногда они начинают «лавину перемен» — быструю, огромную и в конце концов при­
водящую к новому равновесию. Само наше появление на земле, по-видимому, резуль­
тат одной из таких лавин.
Несколько уже построенных моделей этногенеза — это весьма точный перевод
на математический язык идей Л. Н. Гумилева [16]. По-видимому, следующие шаги,
опирающиеся в том числе и на математическую историю, должны быть гораздо ра­
дикальнее. Судя по всему, мы находимся в самом начале пути. При этом очень важ­
ны и новые идеи гуманитариев, и количественные данные, касающиеся процессов
этногенеза. Очень важным было бы развитие количественной культурологии. Сей­
39
час для этого есть очень много возможностей. Не «измеряя культуру», сегодня
трудно двигаться дальше. Думаю, что активного развития этой области можно ожи­
дать уже в ближайшие годы.
Пассионарная катастрофа и евразийский проект
Природа евразийского мира минимально благо­
приятна для разного рода «сепаратизмов» — будь
то политических, культурных или экономических.
П. Н. Савицкий
Я, ты, он, она,
Вместе — целая страна.
Вместе — дружная семья,
В слове «мы» -— сто тысяч «я»!
Р. Рождественский
Льва Николаевича Гумилева часто называют «последним евразийцем». Его вклад
в развитие евразийских идей очень велик. Имела место его большая содержательная
переписка с философами этого направления. Сейчас евразийские идеи активно разви­
ваются и в России, и на постсоветском пространстве. И «евразийцев» появилось до­
вольно много. Известна фраза, сказанная им незадолго до смерти: «Скажу вам по сек­
рету, что если Россия будет спасена, то только через евразийство».
Если отвлечься от исторических деталей, субъективных и политических момен­
тов, связанных с творчеством ведущих евразийцев, и обратиться к текстам, то станет
ясно, что со временем эти взгляды стали философско-культурологическим обосновани­
ем путей развития «советской цивилизации», СССР. В этой связи можно привести ос­
новополагающую формулу Н. С. Трубецкого: «Национальным субстратом того госу­
дарства, которое называется СССР, может быть только вся совокупность народов,
населяющих это государство, рассматриваемая как особая многонародная нация и в ка­
честве таковой обладающая своим национализмом».
Иными словами, это — разъяснение фигурировавшего в советской идеологии по­
нятия «новая историческая общность — советский народ».
Евразийцы считали, что это государство должно быть идеократическим. А в та­
ком государстве к элите предъявляются обусловленные идеологией дополнительные
требования. Поэтому, памятуя трагические ошибки российской элиты в XX в., евразий­
цы считали необходимым отбор правящего слоя, основанный на подданстве идее. Дей­
ствительно, анализ пути, пройденного страной в XIX и XX вв., показывает острую на­
циональную неполноценность правящих элит, стремление опереться на чужеземцев и
огромную роль «французской», «германской», «английской» и, наконец, «американ­
ской» партий при дворе. Анализ преддверия Первой мировой войны показывает глубо­
кое непонимание правящим слоем интересов и геополитических императивов России и
рисков, связанных с принимаемыми решениями [20].
Вероятно, в качестве смыслов и ценностей России евразийцам виделись те же, что
и сейчас [17]:
- духовное выше материального;
- общее выше личного;
- справедливость выше закона.
Друзья и недруги России до сих пор крайне серьезно относятся к евразийскому
проекту. «Если Россия будет продолжать оставаться евразийским государством, будет
40
преследовать евразийские цели, то останется империей, а имперские традиции следует
изолировать», — пишет «большой друг России» Збигнев Бжезинский. Именно ему
приписывают крылатую фразу, определяющую геополитику США: «В XXI в. Америка
будет развиваться против России, за счет России и на обломках России».
Гуманитарии зачастую оказываются в невыгодном положении по сравнению с ес­
тественниками. Они не могут поставить эксперимент, чтобы подтвердить или опро­
вергнуть свои теории. Однако здесь Л. Н. Гумилев и другие евразийцы оказались в вы­
игрышном положении.
История поставила суровый «эксперимент», подтвердивший их взгляды и теории.
Этот эксперимент — распад СССР. Президент РФ В. В. Путин охарактеризовал это со­
бытие как крупнейшую геополитическую катастрофу XX в.
Эта катастрофа имела множество трагических последствий и, в частности, отбро­
сила нашу страну в мировом экономическом пространстве на 150 лет назад. Это пока­
зывает следующая таблица.
Отношение ВВП СССР к ВВП США по паритету покупательной способности
Болотин1
Б.
A. Maddison2
1900
43%
49%
1913
39%
45%
1929
27%
28%
1938
37%
51%
1950
39%
35%
1960
59%
41%
1970
59%
44%
1980
55%
40%
1990
44%
34%
2000
20%
16%
Примечания:
1 Мировая экономика за 100 лет // Мировая экономика и международные отношения. 2001.
№ 9. С. 90-114] http://www.politstudies.ru/friends/meimo9_01/bolot.zip
1 Statistics on World Population, GDP and Per Capita GDP, 1-2008 AD]
http://www.ggdc.net/MADDISON/Historical_Statistics/horizontal-file_02-2010.xls
Если СССР имел одну из лучших систем здравоохранения, то сейчас по ожи­
даемой продолжительности жизни мужчин наша страна находится на 130 месте в
мире (за почти полвека продолжительность жизни не выросла), а по качеству здра­
воохранения — на 124.
И в соответствии с теорией этногенеза это проявляется в выходе субпассионариев
на ключевые посты. Вместо подъема 1930-х гг. («Будь тем, кем ты должен быть!»,
«Здравствуй, страна героев, страна мечтателей, страна ученых!») переход императивом
обскурации («Будь таким, как мы») и мемориальной фазы («Помни, как все было пре­
красно!» — именно так все чаще вспоминают то Россию времен Александра III, то со­
ветскую цивилизацию). И действительно, и в элите, и в управленческом аппарате в це­
лом мы видим равнодушие, нежелание брать на себя ответственность, апатию, боязнь
заглядывать в будущее (футурофобия) и пропасть между словами, делами и мыслями
(социальная шизофрения). В логике теории этногенеза это можно называть пассионар­
ной катастрофой — наш этнос за десятилетия состарился на века.
В 2002 г., анализируя сущность и опыт советской цивилизации, опираясь в боль­
шой степени на идеи Л. Н. Гумилева, сотрудник ИСПИ РАН С. Г. Кара-Мурза пришел
к следующему выводу: «...опыт последних десяти лет заставляет нас сформулировать
тяжелую гипотезу: русские могли быть большим народом и населять Евразию с одно­
временным поддержанием высокого уровня культуры и высоким темпом развития
только в двух вариантах: при комбинации Православия с аграрным коммунизмом и
феодально-общинным строем — или при комбинации официального коммунизма с
большевизмом и советским строем. При капитализме, хоть либеральном, хоть крими­
нальном, они стянутся в небольшой народ Восточной Европы с утратой статуса держа­
41
вы и высокой культуры. Выработать новый проект солидарного общества с полноцен­
ным универсумом символов — трудная задача, но без этого нас ждет угасание. Для ре­
шения этой задачи нам и надо восстановить в памяти и понять проект и реальность со­
ветского строя» [21].
Прошедшее десятилетие подтвердило эту тяжелую гипотезу и тот вызов, ответ на
который в ближайшие десятилетия должен дать мир России.
Одна работа, одна фраза, одна загадка
И прав был капитан — еще не вечер!
В. Высоцкий
Один из классиков заметил, что от выдающегося ученого в истории остается одна
работа и одна фраза. Наверно, к этому можно добавить и одну загадку — вопрос, об­
ращенный в будущее.
Мы думаем, что исследователи в будущем, оглядываясь назад, на творчество
Л. Н. Гумилева, в качестве такой работы будут рассматривать книгу «Этногенез и био­
сфера Земли». Удивительная работа, сочетающая введение во всемирную историю, фи­
лософию жизни, приглашение к научному творчеству и дерзкую гипотезу.
Загадкой — волнующей, междисциплинарной, обращенной в будущее — остается
понимание и измерение пассионарности. Ответ на нее может дать огромный импульс
всему комплексу наук о человеке, стать еще одним мостиком между естественнонауч­
ной и гуманитарной культурами.
В качестве фразы мне видятся слова из «Автонекролога»: «Что касается нашей
современности, я скажу, что, по моей концепции, преимущество пассионарного напря­
жения стоит на стороне Советского Союза и входящих в него братских народов, кото­
рые создали систему, относительно Западной Европы молодую, и поэтому имеют
больше перспектив для того, чтобы устоять в той борьбе, которая время от времени с
XIII в. возникала и, видимо, будет возникать и дальше». Л. Н. Гумилев и своим науч­
ным творчеством, и своей жизнью преподал нам урок оптимизма. Еще не вечер. Руки
опускать рано. Будущее зависит от нас.
Литература
1. Лавров С. Б. и др. Лев Гумилев: Судьба и идеи. 3-е изд. — М.: Айрис-пресс, 2008. — 608 с.
2. Бондарев А. В. Личность и идейное наследие Л. Н. Гумилева: мифологемы восприятия и
проблемы понимания // UNIVERSUM: Вестник Герденовского университета. С. 195-223.
3. Гумилев Л. Н., Ермолаев В. Ю. Проблемы предсказуемости в изучении процессов этноге­
неза // Пределы предсказуемости / Под ред. Ю. А. Кравцова. — М.: ЦентрКом, 1997. С. 236-247.
4. Будущее России. Вызовы и проекты: История. Демография. Наука. Оборона // Будущая
Россия / Под ред. Г. Г. Малинецкого. — М.: ЛКИ, 2008. — 264 с.
5. Хантингтон С. Столкновение цивилизаций // Philosophy. — М.: ACT, 2003. — 608 с.
6. Гумилев Л. Н. История Евразии // Классика русской мысли. — М.: Алгоритм: Эксмо,
2009. — 1072 с.
7. Кара-Мурза С. Г. Демонтаж народа. — М.: Алгоритм, 2007. — 704 с.
8. Мичурин В. А. Теория этногенеза и будущее России / Под ред. Д. В.Житина. — СПб.:
СПбГУ, 2008. — 232 с.
9. Капица С. П., Курдюмов С. П., Малинецкий Г. Г. Синергетика и прогнозы будущего. 3-е
изд. // Синергетика: от прошлого к будущему. № 3. — М.: Эдиториал УРСС, 2003. — 288 с.
10. Тойнби А. Дж. Постижение истории. — М.: Прогресс, 1991. — 736 с.
11. Шпенглер О. Закат Европы. Очерки мировой истории. Т. 1. Гештальт и действитель­
ность. — М.: Мысль, 1998. — 663 с.
42
12. Безручко Б. П., Короновский А. А., Трубецков Д. И., Храмов А. Е. Путь в синергетику:
Экскурс в десяти лекциях. 2-е изд. // Синергетика: от прошлого к будущему. — М.: Издательство
ЛКИ,2010, — 304 с.
13. Малинецкий Г. Г. Миры синергетики. Десять лет спустя // Панорама Евразии. 2012. № 1.
С. 9-19.
14. Турчин П. В. Историческая динамика: На пути к теоретической истории: Пер. с англ. /
Под общ. ред. Г. Г. Малинецкого, А. В. Подлазова, С. А. Боринской; Предисл. Г. Г. Малинецкого //
Синергетика: от прошлого к будущему. — М.: ЛКИ, 2007. — 368 с.
15. Проблемы математической истории: Основания, информационные ресурсы, анализ дан­
ных / Отв. ред. Г. Г. Малинецкий, А. В. Коротаев. — М.: ЛИБРОКОМ, 2009. — 256 с.
16. Фрумкин К. Г. Пассионарность: Приключения одной идеи. — М.: ЛКИ, 2008. — 224 с.
17. Чернавский Д. С. Синергетика и информация: Динамическая теория информации. 3-е
изд., доп. // Синергетика: от прошлого к будущему / Предисл. и послесл. Г. Г. Малинецкого. — М.:
ЛИБРОКОМ, 2009. — 304 с.
18. Малинецкий Г. Г. Из прошлого в будущее / Турчин П. В. Историческая динамика: На пути
к теоретической истории // Синергетика: от прошлого к будущему. — М.: ЛКИ, 2007. С. 9-33.
19. Бак П. Как работает природа: Теория самоорганизованной критичности: Пер. с англ. /
Ред. Г. Г. Малинецкий, А. В. Подлазов. — М.: URSS, 2013. — 256 с. (В печати).
20. Кремлев С. Россия и Германия: стравить!: От Версаля Вильгельма к Версалю Вильсона.
Новый взгляд на старую войну. —- М.: ACT, Астрель, 2003. — 318 с.
21. Кара-Мурза С. Г. Советская цивилизация. Книга вторая. От Великой Победы до наших
дней // История России. Современный взгляд. — М.: Эксмо-Пресс, 2002. — 768 с.
43
Л. Н. ГУМИЛЕВ: ЧЕЛОВЕК, УЧЕНЫЙ, МЫСЛИТЕЛЬ
А. В. Бондарев
ФЕНОМЕН Л. Н. ГУМИЛЕВА*
Одним из знаменательных юбилеев 2012 г. является 100-летие со дня рождения
Льва Николаевича Гумилева (1912-1992) — выдающегося отечественного ученого и
мыслителя, историко-географа, востоковеда, этнолога, создателя пассионарной теории
этногенеза, объясняющей причины рождения и смены целых народов.
Льва Николаевича Гумилева большинство людей знает как сына двух замечатель­
ных поэтов Серебряного века — Николая Гумилева и Анны Ахматовой. Но и сам Лев
Николаевич был фигурой в высшей степени яркой и неординарной. Человек необычай­
ной судьбы, он с молодости привык к жизненным невзгодам и лишениям, которые
лишь закалили его: детство вдали от родителей, расстрел отца, клеймо сына «врага на­
рода», заключения в сталинских тюрьмах и лагерях «сначала за папу, а затем за маму»,
а между лагерями — пошел добровольцем на фронт Великой Отечественной войны,
встретив радость Победы в Берлине, закончил исторический факультет ЛГУ и защитил
кандидатскую диссертацию... Еще в детстве он ощутил в себе интерес к истории и гео­
графии, а уже в юности он задался целью написать историю евразийских народов1. Для
воплощения этой мечты ему потребовалась вся жизнь...
Несмотря на многочисленные препоны, Гумилев блистательно защитил две док­
торские диссертации — по истории, а затем и по географии; написал и опубликовал 12
монографий и около трех сотен статей.
Он прошел путь от бесправного раба-зека сталинских лагерей до положения ши­
роко известного ученого. Из глубин отчаяния он вышел несломленным, но изломы
судьбы не могли не сказаться на личности этого незаурядного человека. Можно ска­
зать, что вся его жизнь шла против течения: наперекор обстоятельствам, вопреки не­
умолимому валу репрессий, невзирая на догмы «официозной науки» и противодействие
завистников, вопреки наветам и непониманию. Остается только удивляться тому, с ка­
ким мужественным упорством, несмотря на все трудности и преграды, Лев Николаевич
находил в себе силы осуществлять свой высокий замысел, выполняя свое предназначе­
ние. Ни явные и тайные недоброжелатели, никакие доносчики из академической среды,
ни мучители из следственных органов НКВД не смогли помешать ему в этом, не сло­
мили его дух, хотя и подорвали здоровье. Вся его жизнь была посвящена служению
Работа выполнена в рамках гранта РГНФ «Идейное наследие Л. Н. Гумилева: проблемы
восприятия и понимания» № 12-33-01034а.
1 Головникова О. В., Тархова Н С, И все-таки я буду историком! // Звезда. 2002. № 8. С. 114-135.
44
Прекрасной Даме, его любимой науке — Истории. И за эту Прекрасную Даму он сра­
жался, как подлинный рыцарь, не щадя себя и не взирая на чины своих недругов.
В условиях господства «единственно верного» марксистского учения в советской
науке Гумилев был одним из немногих — если не единственным! — кто оставался вы­
разителем и хранителем целого ряда отечественных научных и философских традиций
(культурно-историческая школа, культурогенетика, евразийство, геополитика, антропоэкологизм, отчасти «русский космизм» и др.), которые в значительной мере благодаря
ему получили свое качественное развитие. Зачастую именно через его работы многие
исследователи открывали для себя эти преданные в советское время забвению интел­
лектуальные традиции, приобщаясь к ним. В последнее время в ходе изучения именно
этой стороны деятельности Гумилева были достигнуты очень интересные результаты
Личность и идейное наследие Л. Н. Гумилева неизменно вызывают к себе самое
неоднозначное отношение и прямо противоположные оценки. И вместе с тем многими
он признан как один из наиболее выдающихся российских мыслителей XX столетия.
Представляется важным попытаться объяснить причины столь резкого расхождения в
оценках исследователей, постараться понять причины значительной популярности и
востребованности идейного наследия этого неординарного ученого. Когда мы пытаем­
ся непредвзято подойти к пониманию «феномена Льва Гумилева», то необходимо учи­
тывать, что многогранность и неоднозначность его творчества, а также своеобразие его
личности породили немало мифов, превратно переданных слухов, идеологических об­
винений и субъективных предубеждений, о которых отчасти уже упоминалось и кото­
рые, наслаиваясь друг на друга, создают искаженное представление об этом незауряд­
ном человеке и его идейном наследии2. Кроме того, следует еще также принимать во
внимание, что взгляды этого ученого не оставались неизменными, он постоянно нахо­
дился в творческом поиске. И уж точно менее всего Гумилев был похож на догматика,
изрекающего «неизменные и единственно верные истины», каким его воспринимают
1
Ахраменко Л. П. Биосферная концепция этногенеза Л. Н. Гумилева: (Философскометодологический аспект): Автореф. дис. ... канд. филос. наук. — М.: Российская академия управ­
ления, центр гуманитарной подготовки кадров управления, 1994; Бондарев А. В. История и основ­
ные направления развития отечественных теоретических исследований культурогенеза: Автореф.
дис. ... канд. культурологии. — СПб.: БГТУ, 2009; Ищенко Е. Н. Развитие евразийской традиции в
трудах Л. Н. Гумилева и современном евразийстве: Автореф. дис. ... канд. ист. наук / Ин-т монголо­
ведения, буддологии и тибетологии СО РАН. — Улан-Удэ, 2004; Киркин М. А. Философскоисторическое содержание теории этногенеза Л. Н. Гумилева: Автореф. дис. ... канд. филос. наук. —
М.: МГУ им. М. В. Ломоносова, 2011; КуркчиА. И. Последний сын Серебряного века // «Живя в
чужих словах...»: воспоминания о Л. Н. Гумилеве. — СПб.: Росток, 2006. С. 499-506; Медведь А. Н.
Идеи В. И. Вернадского и научное творчество Л. Н. Гумилева // Вопросы истории естествознания и
техники. 1994. № 3. С. 119-121; НурманбетоваД. Н. Проблемы философии истории в творчестве
Л. Н. Гумилева // Евразийство и Казахстан. Труды Евразийского научного форума: «Гумилевские
чтения». — Астана: Изд-во ЕНУ, 2003. Т. 1. С. 55—62; ОрнатскаяЛ. А. История культуры и этноге­
нез в концепции Л. Н. Гумилева // Русская история и русский характер: Материалы международной
конференции, посвященной 90-летию со дня рождения Л. Н. Гумилева. — СПб.: НИИХ СПбГУ,
2002. Т. 3. С. 34-47; Пушкин С. Н. Этнос и~этногенез в творчестве Л. Н. Гумилева. — Нижний Нов­
город: НГПУ, 2007; Селиверстов С. В. «Свой среди чужих, чужой среди своих»: Л. Н. Гумилев на
путях к евразийству в конце 1950-х — начале 1970-х гг. // Международные исследования. Общест­
во. Политика. Экономика. 2010. № 3(4). С. 20-29; Селиверстов С. В. Казахстан, Россия, Турция: по
страницам евразийских идей XIX-XX вв. — Алматы: Казак энциклопедиясы, 2010. — 225 с.
2 См.: Ермолаев В. Ю. «Черная легенда»: имя идеи и символ судьбы // Гумилев Л. Н. Черная
легенда: Друзья и недруги Великой степи. — М.: Экопрос, 1994. С. 7-26; Мосионжник Л. А. Исто­
рический миф Л. Н. Гумилева: технология создания // Нестор № 14 (2010). Технология власти — 2. —
СПб.: Нестор-история, 2010. С. 303-344; Снегов С. А. В мире иллюзий и миражей // Снегов С. А.
Люди как боги. — М.: Армада, 1996. С. 11.
45
иные апологеты и эпигоны. Все это делает весьма непростой задачу адекватного пони­
мания того, что же было действительно открыто Гумилеву, что он хотел донести до
нас, какова была его миссия в отечественной науке.
Причины возрастания интереса к личности и наследию Л. Н. Гумилева
В чем кроются причины интереса к личности и наследию Л. Н. Гумилева? Что
привлекает внимание самых разных людей к творчеству этого незаурядного ученого и
мыслителя? Что делает его теорию столь широко известной и даже популярной? Поче­
му многие, даже критики, признают его «властителем дум»? Назовем лишь несколько
факторов, которые представляются особенно существенными для ответа на поставлен­
ный вопрос.
При жизни Л. Н. Гумилев был необычайно притягательной фигурой на интеллек­
туальном небосклоне 1960-х — начала 90-х гг. Влияние его харизмы испытали все, кто
хоть немного соприкасался с ним, кого с ним сводила судьба. Представители самых
различных дисциплинарных областей оказались под обаянием идей этого ученого, его
интеллектуальных поисков.
Важной причиной повышенного внимания к работам этого ученого является ак­
туализация этнической проблематики в современном мире, рост напряженности в меж­
этнической сфере в связи с глобализацией и т. д. Работы Гумилева дают возможность
нового взгляда на решение этих проблем.
Не менее значимым фактором возрастания интереса к наследию Л. Н. Гумилева
является широкое распространение евразийских и неоевразийских идей среди интел­
лектуальной и политической элиты в целом ряде стран. За последние 20 лет с евразий­
скими идеями выступали такие известные деятели, как А. А. Акаев, Н. А. Назарбаев,
М. Ш. Шаймиев, Е. М. Примаков, Святейший Патриарх Московский и Всея Руси Ки­
рилл, В. В. Путин и многие другие.
Интерес к работам Л. Н. Гумилева в советское время обусловливало также то, что
его концепция рассматривалась читателями как альтернатива и вызов официозу мар­
ксистско-ленинского «исторического материализма» в историографии и этнографии. В
условиях советской интеллектуальной несвободы столь открытый вызов целой системе,
ее идеологическим основам, вызывал у представителей свободолюбивой интеллиген­
ции неподдельное уважение к самому Гумилеву и повышенный интерес к высказывае­
мым им идеям. По воспоминанию А. М. Буровского, «на тех, кто слушал его в 1980е гг., особенно сильное воздействие оказывала внутренняя свобода Л. Н. Гумилева, его
умение высказываться широко и без оглядки. Это было так удивительно, так интересно
в мире Брежнева, Андропова, Черненко...»1. Сейчас его концепция сохраняет свои по­
зиции как альтернатива и вызов засилью европоцентризма в отечественном гуманитар­
ном образовании, прозападным интерпретациям и оценкам российской истории. Пат­
риотический настрой его работ встречает живой отклик у значительной части
российского общества, его почитателей на всем постсоветском пространстве.
Как сам Г умилев объяснял широкий общественный интерес, столь необычный для
научной концепции? Так, например, успех своих лекций он объяснял «отнюдь не свои­
ми лекторскими способностями — я картавый, не декламацией и не многими подроб­
ностями, которые я действительно знаю из истории и которые включал в лекции, чтобы
легче было слушать и воспринимать, а той основной идеей, которую я проводил в
этих лекциях. Идея эта заключалась в синтезе естественных и гуманитарных наук, то
1
Буровский А. М. Лев Николаевич Гумилев — место в науке и в истории // Л. Н. Гумилев.
Теория этногенеза и исторические судьбы Евразии: Материалы конференции. Т. 1. — СПб.: Европ.
дом, 2002. С. 20.
есть я возвысил историю до уровня естественных наук, исследуемых наблюдением и
проверяемых теми способами, которые у нас приняты в хорошо развитых естественных
науках — физике, биологии, геологии и других науках»1. Предпринятый Гумилевым
синтез естественных и гуманитарных наук позволил ему предложить совершенно нова­
торское, по своей сути системно-синергетическое понимание этногенетических процес­
сов, нелинейности в саморазвитии этнических систем. Все работы ученого отличает
поразительная концептуальная насыщенность, необычайная смелость и новизна пред­
лагаемых подходов.
Но все эти причины не могут в полной мере объяснить высокую востребован­
ность и популярность идей Гумилева, их необычайно широкое распространение и об­
щественный резонанс. На одну из самых важных особенностей концепции Гумилева,
предопределивших ее успех, было обращено внимание К. Г. Фрумкиным: теория пас­
сионарности — интуитивно убедительна, она подтверждается многочисленными на­
блюдениями как историков, так и простых читателей2. «Для того, чтобы стать популяр­
ной, популярной без всякой пропагандистской поддержки со стороны государства, и
прежде всего среди образованных людей — ученых, писателей, журналистов и препо­
давателей высшей школы, — теория должна быть не просто фантастической и не просто
красивой. Она должна быть интуитивно убедительной, — подчеркивает Фрумкин, —
должна подтверждаться повседневными наблюдениями, должна производить впечатле­
ние обобщения многочисленных предшествовавших догадок, и благодаря этому она
должна казаться универсальным объяснительным ключом к многочисленным явлениям
окружающей действительности»3.
В этом смысле чрезвычайно важньм является позитивная, жизнеутверждающая
мировоззренческая составляющая идейного наследия Л. Н. Гумилева. В произведениях
Гумилева присутствует несомненный нравственный и воспитательный потенциал, ко­
торый в значительной мере и предопределяет их высокую значимость в условиях нрав­
ственной деградации и девальвации традиционной для российской культуры системы
ценностей. Его идеи захватывают чувства людей, погружающихся в чтение его работ,
затрагивают их сердца.
В этом видятся главные причины актуальности и востребованности идей
Л. Н. Гумилева.
Что такое феномен Льва Гумилева?
Неординарность личности Л. Н. Гумилева, его харизма, научная значимость и не­
однозначность восприятия его наследия; то влияние, которое оказало его творчество на
общественное сознание; «черная легенда» об этом ученом, критика его трудов; общест­
венная востребованность его взглядов, их идейно-политический резонанс и геополити­
ческая актуализация — вот лишь некоторые основные компоненты того масштабного
явления российской культуры, которое в целом можно обозначить как «феномен Льва
Гумилева». Многогранность этого явления обусловливает необходимость в полиаспектности и многоуровневости его исследования.
Феномен Гумилева можно рассматривать на нескольких уровнях своего изучения
и восприятия. При самом первом приближении этот феномен предстает как феномен
научной индивидуальности этого ученого, в котором слишком многое было необычно.
На этом уровне дается общая описательная характеристика феномена Гумилева, приво­
дятся различные интерпретации его идейного наследия, охватывающие весь спектр
1 Гумилев
Л. Н. Автонекролог // Лев Гумилев: судьба и идеи. — М.: Айрис-пресс, 2003. С. 31.
Фрумкин К. Г. Пассионарность: приключения одной идеи... С. 17.
3 Там же. С. 15-16.
47
2
мнений и оценок, вскрываются корни распространенных мифологем и преодолеваются
существующие штампы восприятия. На втором уровне феномен Гумилева рассматри­
вается уже как социокультурное явление российской (и шире — постсоветской) дей­
ствительности; проводится его феноменологический и историко-культурологический
анализ. Третий уровень характеризуется нацеленностью на постижение смысла этого
феномена, исторической миссии, предначертанной Л. Н. Гумилеву. Именно здесь цен­
тральное место занимает проблема понимания его личности и призвания, судьбы и
предназначения, ставится проблема аутентичного прочтения и понимания всего его
творческого наследия.
В предлагаемой статье предпринимается попытка проанализировать некоторые
особенности восприятия его творчества в отечественной науке, а также предлагается
опыт рассмотрения самого феномена Л. Н. Гумилева, привлекающего к себе в послед­
ние годы все более пристальное внимание исследователей.
Загадка притягательной силы работ Л. Н. Гумилева
Гумилев был наделен удивительным даром высокохудожественного воссоздания
широких исторических полотен, где, казалось бы, сами герои прошлого оживают под
талантливым пером автора. Его мышлению была органически присуща редкая способ­
ность стереоскопического, объемного видения истории во времени и пространстве.
Многими уже неоднократно отмечалась художественная одаренность Л. Н. Гумилева,
увлекательный стиль его работ, особый талант излагать свои взгляды доступно, попу­
лярно и занимательно, не снижая при этом научной значимости предпринятого иссле­
дования. Гумилев писал свои научные труды не академическим языком, а «забавным
русским слогом», который доставляет подлинное удовольствие для любого ценителя
русского языка. Самые взыскательные критики ученого вынужденно признавали: «Гу­
милев — одаренный повествователь; сочинения его написаны ясным и выразительным
языком», при этом он умело выстраивает на страницах своих сочинений острые сюжет­
ные перипетии и захватывающие дух читателей детективные истории1. Более того, чте­
ние его работ создает впечатление, что автор выступает в них как бы в качестве инте­
ресного собеседника, которого хочется выслушать, который будоражит мысль и с
которым иногда даже хочется вступить в дискуссию. Он обладал изумительным талан­
том пробуждать мысль — это, безусловно, одна из важных притягательных сторон его
произведений.
По мнению Д. С. Лихачева, Гумилев обладал воображением не только ученого, но
и художника, по особому осмысляющего и преломляющего все факты науки, которой
он занимался2. Во многих случаях даже сложно сказать, чего больше в его работах —
строгой научности или поэтической интуиции. Пожалуй, «дар слов, неведомый уму»,
обещанный ему от природы, оказывался зачастую сильней научной скрупулезности.
Интуиция Гумилева явно опережала возможности полноценной научной разработки и
проверки захватывавших его гипотез3. Вместе с тем именно в этом интуитивном поэти­
1 Лурье
Я. С. Древняя Русь в сочинениях Льва Гумилева // Звезда. 1994. № 10. С. 176-177. —
http://scepsis.ru/library/id_87.html (дата обращения 12.02.2012).
2 Лихачев Д. С. Предисловие к книге Л. Н. Гумилева «Древняя Русь и Великая степь» //Гуми­
лев Л. Н. Древняя Русь и Великая степь: В 2 кн. / Сост. и общ. ред. А. И. Куркчи. — М.: ДИ-ДИК,
1997. Кн. 1. С. 20.
3 См.: Олейников Д. Историк, ставший поэтом, и поэт, ставший историком // Книжное обозре­
ние. 2000. 9 октября. № 41; Пиотровский М. Б. Историк-поэт // Лев Николаевич Гумилев / Ахмет­
шин Ш. К. — СПб.: Славия, 2011. С. 9; ФаустоваМ. Лев Гумилев — поэт истории (К 90-летию со
дня рождения историка и философа) // Russian Culture Navigator. — http://www.vor.ru/culture/
cultarch235 rus.html.
48
ческом преломлении многие теоретические положения и предположения Гумилева
приобретали действительно совершенно особый смысл, глубину и эвристическую си­
лу1. Ведь истинным поэтам присуща не только способность художественного описания
зримого мира, но и дар интуитивного провидения его скрытых движущих сил и даже
порой прозрения будущего.
Несомненная роль принадлежит Гумилеву и в популяризации отечественной ис­
тории. Это признают даже его критики: «Величайшей заслугой ученого является его
открытие для широкого круга читателей, и в первую очередь — для школьников, огромного мира, простирающегося на восток от Руси» . Как известно, на изложение ис­
тории, официальную историографию, влияют многие штампы, сиюминутная конъюнк­
тура и самые различные мифы, искажающие восприятие подлинного исторического
прошлого наших народов. Чтение же высокохудожественных и увлекательно написан­
ных работ Л. Н. Гумилева дает возможность взглянуть не только по-новому на свою
историю, вне официозных штампов, но и лучше узнать о других живущих по соседству
народах. Ведь не секрет, что многим жителям нашей страны очень часто недостает зна­
ний о культуре и историческом прошлом представителей тех этнических групп, с кем в
своей повседневной жизни они постоянно соприкасаются. Знание же о традициях, обы­
чаях и особенностях менталитета друг друга дает нам возможность избежать многих
конфликтов, возникающих по большей части от непонимания. Лев Николаевич неиз­
менно отмечал, что нам «необходима подлинная культура общения, которую мы явно
недостаточно воспитываем, небрежно прививаем, отчего на молодых побегах вызре­
вают горькие плоды»3. А формула межэтнического согласия, по Гумилеву, проста:
будь уважителен, терпим, отзывчив, проявляй к другим такое отношение, какого ты
ждешь от них. Д. С. Лихачев очень верно подчеркивал, что концепция Л. Н. Гумилева
целиком соответствует основной идее понятия «дружба народов»4. Как писал сам Лев
Николаевич, истинная дружба народов возможна только при глубоком уважении к дос­
тоинству, чести, культуре, языку и истории каждого народа, широком общении между
ними5. Представляется, что именно вот эти идеи Гумилева и находят отклик в умах и
сердцах его читателей.
Рассказывая о прошлом, Гумилев побуждал задуматься о настоящем и будущем;
говоря о взаимоотношениях народов между собой или их контактах с окружающей
средой, ученый показывал все многообразие форм и последствий этих контактов; он
побуждал к размышлению о том, кто есть «мы» как народ и как личности6. Лев Нико­
лаевич в одном из своих интервью говорил, что постигать историю нужно не только
1 См.: Демин В. Н. Лев Гумилев // ЖЗЛ. — М.: Молодая гвардия, 2008; Дорошенко Н. М.
Л. Н. Гумилев: поиски истины. — Астана, 2007; Фроловская Т. Л. Евразийский Лев. — Алматы:
Дайк-Пресс, 2010.
2 Данилевский И. Н. Читая Л. Н. Гумилева // Русские земли глазами современников и потом­
ков (XII-XIV вв.): Курс лекций. — М.: Аспект Пресс, 2001. С. 338.
3 Гумилев Л. Н. «Корни нашего родства». Л. Н. Гумилев отвечает на вопросы А. Сабирова //
Труд. 1988. 12 апреля.
4 Лихачев Д. С. Предисловие к книге Л. Н. Гумилева «Древняя Русь и Великая степь» //Гуми­
лев Л. Н. Древняя Русь и Великая степь: В 2 кн. / Сост. и общ. ред. А. И. Куркчи.— М.: ДИ-ДИК,
1997. Кн. 1. С. 21.
5 Гумилев Л. Н. «Корни нашего родства». Л. Н. Гумилев отвечает на вопросы А. Сабирова //
Труд. 1988. 12 апреля.
6 Лев Николаевич Гумилев // Вестник Ленинградского университета. Сер. 7. 1992. Вып. 3.
С. 123-125; Лев Николаевич Гумилев / Собчак А. А., Меркурьев С. П., Лавров С. Б., Щерба­
ков В. Н., Мутко В. Л., Ягья В.С., Вербицкая Л. А. Красильников В. Н., Арапов П. П., Чистобаев А. И., Бринкен А. О. // Санкт-Петербургские ведомости. 1992. 18 июня. № 140 (239).
49
здравым умом, но и открытым сердцем1. Особой притягательной силой обладают и та
глубокая увлеченность, и та неподдельная искренность, которые столь неотъемлемо
присущи всем работам Гумилева. Эти отличительные качества его дарования особенно
ярко проявлялись в устных рассказах, многочисленных интервью и, конечно, блиста­
тельных лекциях, поражавших всех и необычностью формы своего построения, и не­
обычностью своего содержания.
Вклад Л. Н. Гумилева в востоковедение и кочевниковедение
В историю отечественной науки Гумилев вошел как автор новаторских исследо­
ваний, посвященных прошлому кочевых народов Великой степи и Центральной Азии.
Многие идеи Гумилева по этнополитической и этнокультурной истории евразийских
народов сделались настолько общепринятыми среди отечественных ученых, что на их
автора почти перестали ссылаться, припоминая ему лишь отдельные неточности2.
Л.H. Гумилев одним из первых заговорил о самобытности и высоких достижениях
тюрко-монгольской культуры. Он внес крупный вклад в опровержение так называемой
«черной легенды», которая оправдывала предвзято негативное отношение к степнякам
Евразии как к патологически жестоким дикарям-варварам, с маниакальной навязчиво­
стью постоянно стремящимся к разрушению благодушных высокоразвитых цивилиза­
ций3. В значительной мере благодаря именно работам Гумилева были закрыты «белые
пятна» истории евразийских народов почти за двухтысячелетний период (преимущест­
венно с III в. до н. э. до XV столетия н. э.).
Как вспоминает В. Ю. Ермолаев, один из самых талантливых его учеников, для
Льва Николаевича Великая степь стала не просто объектом исследований: «Люди и
природа Великой степи были для него любовью в подлинном смысле этого слова, —
подчеркивает Ермолаев. — Борьбу с предвзятым отношением к народам Евразии он
считал своим безусловным нравственным императивом. Недаром, выпуская в свет книгу
«Древние тюрки», Л. Н. Гумилев поместил на ее титульном листе слова: «Посвящаю
эту книгу нашим братьям — тюркским народам Советского Союза». В этом поступке —
весь «Л. Н.»: никакого расчета, никакой позы и единственное стремление — смочь и
успеть искренне высказаться, пока есть возможность»4.
В результате самоотверженной исследовательской работы Л. Н. Гумилев, про­
должая дело своих выдающихся предшественников и учителей (Н. Я. Бичурина, П. Пельо, Р. Груссе, Г. Е. Грумм-Гржимайло, Б. Я. Владимирцова, А. Н. Самойловича,
Н. В. Кюнера, О. Мэнчен-Хелфена, А. Ю. Якубовского, С. И. Руденко, М. И. Артамо­
нова, А. П. Окладникова, П. Н. Савицкого, Г. В. Вернадского и др.), оставил нам доселе
не существовавшую связную историю народов Великой степи5. Для самого же Гу­
1
Гумилев Л. Н. «Корни нашего родства». Л. Н. Гумилев отвечает на вопросы А. Сабирова //
Труд. 1988. 12 апреля.
2 См.: Кляшторный С. Г., Султанов Т. И. Государства и народы Евразийских степей: от древ­
ности к Новому времени. 3-е изд., испр. и доп. — СПб.: Петербургское Востоковедение, 2009. —
432 с.; Трепавлов В. В. Золотая Орда в XIV столетии. -— М.: Квадрига, 2010. С. 8, 26, 44; Фле­
ров В. С. «Города» и «замки» Хазарского каганата. Археологическая реальность. — М.: Мосты
культуры//Гешарим, 2011. С. 84, 118, 198.
Между прочим, эти представления незаметно перешли на Россию и русских как «замаски­
ровавшихся» «диких народов Великой Татарии», в глазах тех же европейцев. См.: Ермолаев В. Ю.
«Черная легенда»: имя идеи и символ судьбы // Гумилев Л. Н. Черная легенда: Друзья и недруги
Великой степи. — М.: Айрис-пресс, 2005. С. 5-24.
4 Ермолаев В. Ю. «Черная легенда»: имя идеи и символ судьбы... С. 21.
5 Далеко не полный список работ см.: Лев Николаевич Гумилев: Библиографический указа­
тель / Под ред. А. Г. Каримуллина. — Казань: Б. и., 1990.
50
милева, как очень верно отметил В. Ю. Ермолаев, имя его научной идеи — «Черная
легенда» — усилиями оппонентов поистине превратилось в символ судьбы: «О нем
самом сотворили другую «черную легенду», точно так же замешанную на идеологи­
ческой лжи»1.
«Последний евразиец»
Благодаря своим исследованиям истории евразийских народов Гумилев в 1930—
1940-х гг. самостоятельно пришел к осознанию тех историософских и геополитических
принципов, которые были сформулированы в 1920-х гг. в рамках одного из эмигрант­
ских философско-идеологических течений, получившего название евразийства. Даль­
нейшее знакомство и дружеское общение с его основоположниками П. Н. Савицким и
Г. В. Вернадским, а также собственные углубленные историко-географические и этно­
логические изыскания позволили ему существенно развить теоретический фундамент
евразийства, показать его практический потенциал для настоящего и будущего евра­
зийских народов. По мнению В. Ю. Ермолаева, творческий синтез евразийства в его
наиболее истинных и оправданных положениях, системного подхода в версии
JL фон Берталанфи, учения В. И. Вернадского о биогеохимической энергии живого ве­
щества биосферы и, наконец, материалы собственных историографических работ по
Великой степи позволили Л. Н. Гумилеву совершить качественный прорыв в отечест­
венной науке о человеке2.
В работах Л. Н. Гумилева получили глубокое историческое осмысление идеи ве­
ковой общности, взаимосвязанности и единения евразийских народов. Ключевая идея
Л. Н. Гумилева, которая становится все более востребованной в условиях стремительно
меняющегося мира — идея комплиментарности народов Евразии. Это создает мощную
основу для понимания современных интеграционных процессов на всем евразийском
пространстве, закономерным развитием которых стали стратегические по своей значи­
мости соглашения о создании Евразийского экономического сообщества, Организации
Договора о коллективной безопасности, Таможенного союза и т. д.
Идеи Л. Н. Гумилева находят широкий отклик и практическое применение в Та­
тарстане, Казахстане, Кыргызстане, Калмыкии, Монголии и в других странах, где его
почитают потомки тех народов, непредвзятому изучению истории и культуры которых
он посвятил всю свою жизнь без остатка. Усилиями благодарных потомков многое де­
лается для увековечения памяти об этом мужественном ученом, который осмелился
возвысить свой голос в ниспровержение многовековых наветов и въевшихся мифоло­
гем восприятия кочевых народов Великой степи.
Особый вклад в увековечение памяти о Л. Н. Гумилеве принадлежит Казахстану.
Еще в 1996 г. в Астане, новой столице Казахстана, Указом Президента Н. А. Назарбаева
был открыт Евразийский национальный университет, которому было присвоено имя
Л. Н. Гумилева. По сути дела евразийство стало национальной идеологией Республики
Казахстан, способствуя достижению межэтнического согласия и укреплению полити­
ческой сплоченности страны. Весной 1994 г. Президент Казахстана Н. А. Назарбаев,
выступая в МГУ имени М. В. Ломоносова, впервые предложил создать на пространстве
СНГ качественно новое интеграционное объединение — Евразийский Союз Госу­
дарств, который бы опирался на осознание взаимного тяготения наших народов, доб­
1 Ермолаев
В. Ю. «Черная легенда»: имя идеи и символ судьбы... С. 17.
Там же. С. 14.
3 Акаев А. А. Глобализация и евразийская безопасность // Геополитика и безопасность. 2009.
№ 2-3. С. 8-18; Он же. Единение евразийских народов вокруг России — ключевой завет Льва Гу­
милева// Мир перемен. 2011. № 1. С. 121-136.
51
2
ровольную интеграцию, очевидные экономические выгоды и разумно понятые нацио­
нальные интересы.
Весьма символично, что в октябре 2011 г. — год 90-летия со дня условной «даты
рождения» евразийства как философско-идеологического течения и в канун празд­
нования 100-летия «последнего евразийца» — российским лидером В. В. Путиным
была выдвинута развивающая инициативу Н. А. Назарбаева идея образования Евра­
зийского союза, что позволило бы выйти на следующий, более высокий уровень ин­
теграции наших стран, испытывающих взаимное духовное тяготение и осознающих
экономическую полезность такого рода объединения. Вне всяких сомнений, проект
создания Евразийского союза открывает широкие перспективы для полномасштаб­
ного развития наших стран, создает дополнительные конкурентные экономического
преимущества, будет способствовать дальнейшему углублению взаимопонимания
между народами Содружества Независимых Государств, а также послужит повыше­
нию эффективности взаимодействия стран всего Евразийского региона. Следует со­
гласиться, что образование Евразийского союза, «эффективная интеграция — это
тот путь, который позволит его участникам занять достойное место в сложном мире
XXI в.». По мнению В. В. Путина, «только вместе наши страны способны войти в
число лидеров глобального роста и цивилизационного прогресса, добиться успеха и
процветания»1.
В этом смысле имеют вполне определенную политическую подоплеку все чаще
встречающиеся попытки опорочить личность и идеи Гумилева, стремление превратить
их в своего рода мифологемы, ловко манипулируя которыми пытаются дискредитиро­
вать все научное наследие этого выдающегося ученого и последнего из основополож­
ников евразийства.
Разработка системно-синергетического подхода
к изучению процессов этнической самоорганизации и саморазвития
Большой заслугой Гумилева является применение системного подхода для изуче­
ния феномена этноса. Ученый внимательно изучал работы по системному анализу
JI. фон Берталанфи и А. А. Малиновского, И. В. Блауберга, В. Н. Садовского,
Э. Г. Юдина и др. Благодаря использованию методики системного подхода Гумилевым
было установлено, что этническая система держится не на сходстве входящих в него
людей, а на устойчивости характера и направления закономерного, поддающегося мо­
делированию изменения связей. Для объяснения чувства сопричастности к той или
иной этнической группе, самого феномена этнической целостности Гумилев вводит
принцип комплиментарности, связанный с подсознательной взаимной симпатией или
антипатией людей по отношению друг другу.
Под комплиментарностью Гумилевым понимается интуитивно ощущаемое чувст­
во взаимной симпатии, тяготения, приязни различных этносов. На персональном уров­
не комплиментарность бывает столь же разнообразной, как и индивидуальные вкусы,
но на этническом уровне приобретает строго определенное значение, ибо частые укло­
нения от нормы взаимно компенсируются. Именно комплиментарность, теснейшим об­
разом связанная с этнической доминантой, ментальностью и стереотипами поведения, в
значительной мере определяет характерное для каждого этноса деление на «своих» и
«чужих», являясь фундаментальным этнообразующим и одновременно этнодифференцирующим фактором. Гумилевым было установлено три возможных модуса компли1
Путин В. В. Новый интеграционный проект для Евразии — будущее, которое рождается се­
годня // Известия. 2011.4 октября.
52
ментарности: позитивный (положительная комплиментарность), негативный (отрица­
тельная
комплиментарность)
и
нейтральный
(нейтральная
комплиментарность).
Модусы комплиментарности обусловливают многообразие формопроявления ме­
жэтнических контактов, типологию которых разработал Гумилев (этническое слия­
ние, симбиоз, ксения, химера, а также инкорпорация, ассимиляция, геноцид и др.).
Положительная комплиментарность становится важным фактором образования эт­
нических общностей различного масштаба от малых этнических групп (консорции и
конвиксии) до огромных, численностью в сотни миллионов человек, суперэтнических целостностей.
Когда критики обвиняли Гумилева в биологизаторстве1, он неоднократно подчер­
кивал, что для него этнос — не зоологическая популяция, а системное явление,
свойственное человеку и проявляющее себя через социальные формы, в каждом
случае оригинальные, ибо хозяйство его народа всегда связано с кормящим ланд­
шафтом2. По мнению Гумилева, этнос не относится ни к биологической форме дви­
жения материи (как раса или популяция), ни к общественной (как государства или
социальные структуры), но лежит между ними, являясь первичной формой сущест­
вования Homo Sapiens3. Поэтому в его концепции феномен этноса находится на пе­
ресечении природного, социального и культурного. В этом тезисе сказывается влияние
идей С. М. Широкогорова (1887—1939)4, концепция которого существенно близка
этнологическим штудиям Гумилева. В своих работах С. Б. Лавров, Е. М. Данченко и
А. М. Кузнецов очень верно показали преемственность взглядов двух ученых. Ими
1 См.: Бромлей Ю. В. К вопросу о сущности этноса // Природа. 1970. № 2. С. 51-55; Он же.
Несколько замечаний о социальных и природных факторах этногенеза// Природа. 1970. № 2. С. 8384; Он же. Очерки теории этноса. — М.: Наука, 1983; Он же. Человек в этнической (национальной)
системе // Вопросы философии. 1988. №6; Он же. По поводу одного «Автонекролога» // Знамя.
1988. № 12; Козлов В. И. Что же такое этнос // Природа. 1970. №2. С. 71-74. Он же. О биолого­
географической концепции этнической истории // Вопросы истории. 1974. № 12. С. 72-85; МашбицЯ. Г., Чистов К. В. Еще раз к вопросу о двух концепциях «этноса» (По поводу статьи К. П. Ива­
нова) // Известия Всесоюзного географического общества. 1986. Т. 118. Вып. I. С. 29-37; ПершицА. И., Покшишевский В. В. Ипостаси этноса//Природа. 1978. № 12. С. 106-113.
2
Ахраменко Л. П. Биосферная концепция этногенеза Л. Н. Гумилева: (Философскометодологический аспект): Автореф. дис. ... канд. филос. наук. — М.: Российская академия управ­
ления, центр гуманитарной подготовки кадров управления, 1994; КуркчиА. И. Человек и природа в
научном наследии Л. Н. Гумилева / Социоестественная история // Генезис кризисов природы и об­
щества в России / Под ред. Э. С. Кульпина. Вып. 4. Генетические коды цивилизаций. — М.: Мос­
ковский лицей. 1995. С. 117-121.
3 Если в текстах Гумилева и встречаются некоторые «биологические» перегибы, то, на мой
взгляд, их следует рассматривать не более чем провокационный ход «от противного», вызванный
его стремлением подойти к изучению этноса с радикально иной стороны, преодолеть «социологизаторские» штампы понимания этноса как исключительно социального явления, тем самым взломав
догматический «застой» в академической этнографии.
4 Широкогоров по этому поводу писал: «Материальная культура, социальная организация и
психоментальный комплекс образуют сбалансированную систему, каждый элемент которой тес­
но прилажен к другому и взятые все вместе взаимодействуют между собой» (Цит по: РевуненковаЕ.В., Решетов А. М. Сергей Михайлович Широкогоров // Этнографическое обозрение. 2003.
№ 3. С. 106). См.: Широкогоров С. М. Исследование принципов этнических и этнографических яв­
лений. — Шанхай, 1923 (кстати, изучение личной библиотеки Л. Н. Гумилева показало, что эта кни­
га была в его распоряжении); Широкогоров С. М. Этнографические исследования. Книга первая:
Избранное / Сост. и примеч. А. М. Кузнецова, А. М. Решетова. -— Владивосток: Изд-во Дальневост.
ун-та, 2001; ShirokogoroffS. М. Psychomental Complex of the Tungus. — London: Kegan Paul, Trench,
Trubner & Co., 1935 (к сожалению, эта фундаментальная работа нашего выдающегося соотечествен­
ника так до сих пор и не переведена на русский язык).
53
было убедительно показано, что С. М. Широкогорова следует рассматривать в качестве
предтечи Л. Н. Гумилева в области теории этноса1. Сам Гумилев всегда весьма вы­
соко оценивал вклад своего ближайшего предшественника, хотя, разумеется, и кри­
тиковал отдельные устаревшие, по его мнению, положения концепции С. М. Широ­
когорова2.
Одно из главных и наиболее дискуссионных достижений Л. Н. Гумилева — от­
крытие пассионарности, под которой на персональном уровне понимается внутреннее
непреоборимое стремление к деятельности во имя избранного идеала. Одно это откры­
тие ставит имя Гумилева в один ряд с именами таких крупнейших ученых и мыслите­
лей, как Ибн Халдун, Дж. Вико, И. Г. Гердер, Н. Я. Данилевский, К. Н. Леонтьев,
В. фон Гумбольдт, Ф. Ратцель, И. И. Мечников, В. И. Вернадский, А. Л. Чижевский,
О. Шпенглер, А. Дж. Тойнби, А. Л. Кребер, П. А. Сорокин.
На макроисторическом уровне пассионарность можно рассматривать как биохи­
мическую энергию, определяющую способность этнических коллективов совершать
работу, наблюдаемую в истории как разнонаправленная активность (в том числе соци­
альная, политическая, экономическая, художественная, миграционная и т. д.). Как по­
яснял Г умилев, пассионарность — это способность и стремление к изменению окруже­
ния, или, переводя на язык физики, к нарушению инерции агрегатного состояния
среды3. Психологически пассионарность рассматривалась Гумилевым как импульс
подсознания, противоположный инстинкту самосохранения, как индивидуального, так
и видового, выражающийся в специфике конституции нервной деятельности ее носите­
лей — пассионариев4.
Впервые эффект этой формы энергии был открыт академиком В. И. Вернадским,
описавшим его действие на материале перемещений гигантских масс саранчи, мигра­
ций леммингов и некоторых видов птиц, и назван им геобиохимической энергией живо­
го вещества биосферы5. Анализируя этнические процессы, протекавшие на нашей пла­
нете в течение нескольких тысячелетий, Л. Н. Гумилев в конце 1930-1950-х гг. (еще не
зная о работах Вернадского) пришел к выводу о наличии в этих процессах некой энер­
гии, которою он назвал пассионарностью и позднее дал определение ее типа в соответ­
ствии с учением В. И. Вернадского. Хотя, вне всяких сомнений, истоки этой идеи о
важности энергии в саморазвитии процессов любой природы уходят своими корнями к
философским прозрениям Гераклита Эфесского, концепции энергетизма Г. Ле Бона,
энергетической теории нобелевского лауреата В. Ф. Оствальда и целого ряда других
выдающихся ученых и мыслителей. Это не означает, что между этими исследователями
и Гумилевым можно найти прямую нить идейной преемственности. Предпринятые в
последние годы специальные изыскания истоков концептуальных идей Гумилева со
всей очевидностью свидетельствуют о том, что данное явление той или иной своей
1 Данченко
Е. М. О сходстве взглядов С. М. Широкогорова и Л. Н. Гумилева на природу этно­
са //Гуманитарное знание. Сер. «Преемственность». — Омск, 1997. С. 72-74; Он же. О вкладе С. М.
Широкогорова в разработку теории этноса // Интеграция археологических и этнографических ис­
следований: Сб. науч. трудов. — Владивосток; Омск, 2000. С. 13-16; Лавров С. Б. Лев Гумилев.
Судьба и идеи. — М.: Сварог и К, 2000. С. 321-326. См. также: Кузнецов А. М. Теория этноса С. М.
Широкогорова // Этнографическое обозрение. 2006. № 3. С. 57-71.
2 Гумилев Л. Н. Этногенез и биосфера Земли. 2-е изд., испр. и доп. — Л.: Изд-во Ленинград­
ского университета, 1989. С. 69-70, 238.
3 Гумилев Л. Н. Этногенез и биосфера Земли... С. 251.
4 Гумилев Л. Н. Ноосфера и пассионарность //Гумилев Л. Н.Конец и
вновь начало.Популяр­
ные лекции по народоведению. — М.: Ди-Дик, 1994. С. 401-402.
5 Вернадский В. И. Химическое строение биосферы Земли и ееокружения. — М.: Наука, 1965;
Он же. Биосфера: Избранные труды по биогеохимии. — М.: Мысль, 1967.
54
гранью открывалось многим1. Однако лишь Л. Н. Гумилеву — благодаря своей гро­
мадной эрудиции, смелому синтезу различных теоретико-методологических достиже­
ний, применению междисциплинарного подхода, высокому уровню анализа и свойст­
венной ему глубине мысли — было дано предпринять первый опыт исследования на
широком этнокультурном материале этого «энергетического нерва» истории, ее «энергийного пульса».
В работах Гумилева была предпринята попытка выявить и изучить многообразие
модусов пассионарности, проанализировать ее роль в историческом процессе. На осно­
ве этой идеи ученым была разработана теория этногенеза, развивавшая многие кон­
цептуальные положения русской культурно-исторической школы и теории этнических
процессов С. М. Широкогорова. Продолжая дело своего предшественника, Л. Н. Гумилев доказывал, что этногенез является природным п
новления этнической системы, то есть ее саморазвития от момента возникновения до
распада и исчезновения в результате затухания инерции первоначального пассионарно­
го толчка.
Даже его критики не могли не признать важности открытия феномена пассио­
нарности. Так, например, известный отечественный востоковед И. М. Дьяконов от­
мечал, что «явление это имеет огромное, часто ключевое историческое значение,
хотя до сих пор проходило для историков незамеченным»2. Вместе с тем важно под­
черкнуть, что исключительное значение пассионарности заключается лишь в том,
что она — мера потенциальных возможностей конкурирующих этнических систем и
потому определяет расстановку сил в данную эпоху, хотя и не детерминирует исхо­
да событий3. Другими словами, пассионарность определяет степень интенсивности
процессов этногенеза и культурогенеза, а доминанта (ментальность) — направление
и своеобразие их проявления. На персональном уровне пассионарность определяет
степень «проявленности», выраженности тех или иных качеств и способностей, а
как уже этим своим природным качеством распорядиться, на что направить свои си­
лы — зависит исключительно от самого человека. Поэтому пассионарность в равной
мере побуждает людей совершать и героические подвиги, и тяжкие преступления,
исключая лишь равнодушие. Вместе с тем вопрос о природе и источниках данного
вида энергии остается на настоящий момент все же открытым и нуждается в даль­
нейшем серьезном научном изучении.
1 См.: Бондарев А. В. Парадигмальные истоки кулыурогенетических исканий Л. Н. Гумилева //
Материалы VI Международного Евразийского научного форума «Учение Льва Гумилева и совре­
менные народы Евразии». — Астана: ЕНУ им. Л. Н. Гумилева, 2007. Т. 1. С. 33-38; Бондарев А. В.
История и основные направления развития отечественных теоретических исследований культу­
рогенеза: Дис. ... канд. культурологии. — СПб.: РГПУ им. А. И. Герцена, 2009; Киркин М. А.
Философско-историческое содержание теории этногенеза Л. Н. Гумилева: Автореф. дис. ...
канд. филос. наук. — М.: МГУ им. М. В. Ломоносова, 2011; Панченко А. Б. Истоки теории этно­
са. Терминологический аспект // Вестник Сургутского государственного педагогического универси­
тета. — Сургут: РИО СурГПУ, 2010. №3 (10). С. 108-114. Попытку реконструкции «генеалогии»
идеи пассионарности недавно предпринял также К. Г. Фрумкин. Само это направление исследова­
ний представляется безусловно важным и перспективным. Однако в своей реконструкции
К. Г. Фрумкин допустил слишком много неоправданных натяжек в сопоставлении концепции пас­
сионарности Л. Н. Гумилева с совершенно разными идеями и теориями. Подобные аналогии по
большей части носят достаточно поверхностный характер, хотя имеются и весьма неожиданные и
любопытные сопоставления. См.: Фрумкин К. Г. Пассионарность: приключения одной идеи. — М.:
Изд-во ЛКИ, 2008. С. 23-78.
2 Дьяконов И. М. Огненный дьявол // Нева. 1992. № 4. С. 225-226.
ъ Гумилев Л. Н. Этногенез и биосфера Земли. —М.: Рольф, 2001. С. 365.
55
Для разработки своей теории этногенеза Гумилевым была предпринята попытка
междисциплинарного синтеза достижений в области истории, этнографии, психологии,
исторической географии, экологии, палеоклиматологии, археологии, лингвистики, ан­
тропологии и т. д. При этом ученый, насколько хватало его собственных возможностей,
даже пытался, консультируясь с видными специалистами в самых различных областях
научного знания, привлекать необходимые сведения из физики, биологии и других на­
ук. Все это привело к появлению очень интересных, хотя и небесспорных идей.
В своих поздних работах Л. Н. Гумилев одним из первых среди гуманитариев на­
чал применять при изучении процессов самоорганизации и саморазвития этнических
систем синергетический подход1. Многими специалистами уже было обращено внима­
ние на поразительное сходство закономерностей самоорганизации сложных систем, на
историческом материале открытых Л. Н. Гумилевым в общей теории этногенеза и на
физико-химическом материале установленных И. Р. Пригожиным в теории диссипативных систем и Г. Хакеном в синергетике . В частности, анализируя процесс этноге­
неза, ученый отмечал: «Наблюдаемая в природных процессах вспышка энергии (отри­
цательной энтропии) с последующей ее растратой представляет собой универсальный
механизм взаимодействия системы со средой. Эта универсальность, доказанная
И. Пригожиным для микрообъектов, в географии описывается как движение на попу­
ляционном уровне»3. В соответствии с этим «на биосферном уровне развитие осущест­
вляется не эволюционно, а дискретными переходами — от равновесия к неравновесию
и обратно. Возникающая структура всегда ведет себя иначе, нежели прежняя, уже рас­
тратившая первоначальный импульс и близкая к равновесию со средой. Значит, им­
пульс — начало процесса диссипации, ведущей систему к неизбежному распаду»4.
В этой связи интересно отметить, что столь плодотворная научная идея родилась
почти одновременно в середине 1960-х — начале 70-х гг. сразу у нескольких уче­
ных, действовавших абсолютно независимо друг от друга, исследовавших совер­
шенно разный исходный материал и использовавших при этом различные методы
его изучения. И в результате — изумительное сходство обобщающего описания ди­
намики рассматривавшихся ими процессов, которое легко можно обнаружить, читая их
работы. Это само по себе наводит на мысль о родстве и универсальности алгоритмов и
законов самоорганизации сложных систем любой природы и любого таксономического
уровня иерархии мироздания, обладающих, естественно, собственной спецификой их
1
Гумилев Л. Н. Эволюция и диссипация (к статье В. Ю. Ермолаева «Самоорганизация в при­
роде и этногенезе») //Известия Всесоюзного географического общества. 1990. Т. 122. Вып. 1. С. 3233; Гумилев Л. Н., Ермолаев В. Ю. Проблемы предсказуемости в изучении процессов этногенеза //
Пределы предсказуемости / Под ред. Ю. А. Кравцова. — М.: ЦентрКом, 1997. С. 236-247.
2 Акаев А. А. Пассионарность глазами физика // Акаев А. А. Кыргызская государственность и
народный эпос «Манас». — Бишкек: Манас, 2008; Гомаюнов С. От истории синергетики к синерге­
тике истории // Общественные науки и современность. 1994. №2. С. 105; Малинецкий Г. Г. Нели­
нейная динамика — ключ к теоретической истории // Общественные науки и современность. 1996.
№ 4. С. 105-112; Капица С. П., Курдюмов С. П., Малинецкий Г. Г. Синергетика и прогнозы будуще­
го. — М.: Наука, 1997. С. 77, 88-89, 98, 110-113; Василькова В. В. Порядок и хаос в развитии соци­
альных систем: (Синергетика и теория социальной самоорганизации). — СПб.: Лань, 1999. С. 244252; Шалаев В. П. Социосинергетика: истоки, теория и практика в современном мире. — ЙошкарОла: Периодика Марий Эл, 1999. С. 96-99; Шардыко С. К Понятие «пассионарность» в контексте
термодинамики и синергетики // Л. Н. Гумилев. Теория этногенеза и исторические судьбы Евразии:
Материалы конференции. Т. 1. — СПб.: Европ. дом, 2002. С. 84-89.
3 Гумилев Л. Н. Конец и вновь начало: популярные лекции по народоведению. — М.: АйрисПресс, 2008. С. 344.
4 Там же.
56
формопроявления. Однако основоположники синергетики сконцентрировали все свое
внимание прежде всего на том, как происходит самоструктурирование сложных систем
и осуществляются взаимопереходы порядка и хаоса. В отличие от них Л. Н. Гумилев
обратил все свои силы на исследование выявленных им факторов самоорганизации эт­
нических систем, то есть, иными словами, не только на то, как, но и почему соверша­
ются процессы саморазвития в этнических целостностях.
Признавая отдельные его идеи и гипотезы в некоторых случаях уязвимыми для
критики, многие исследователи находят, что Гумилеву тем не менее удалось вы­
явить ряд синергетических закономерностей этногенеза, культурогенеза и истори­
ческого процесса в целом (В. Ю. Ермолаев, А. А. Акаев, Г. Г. Малинецкий, В. В. Ва­
силькова и др.)1. В этой связи следует согласиться с достаточно взвешенной
позицией П. В. Турчина: «Даже когда мы не согласны с предлагаемыми механизма­
ми, трудно расстаться с чувством, что Гумилев выделил некоторые закономерности
исторического процесса»2. Как справедливо отмечается в литературе, «Гумилев
сформулировал и очертил феномен, к которому европейская мысль последних ста —
ста пятидесяти лет подходила с разных сторон, но никак не могла сделать реши­
тельного шага, чтобы сформулировать для себя, о чем идет речь. В каком-то смысле
Гумилев ответил на вопрос, которым задавались лучшие умы последних двух ве­
ков»3. Можно сказать, что, основываясь на принципе энергетизма В. Ф. Оствальда и
В. И. Вернадского, Гумилев предложил энергетический взгляд на загадочный и па­
радоксальный мир этнического.
Теория Л. Н. Гумилева также имеет и несомненный прикладной потенциал, остро
актуализирующийся в условиях многополярного мира. Современные геополитические
процессы (особенно последние события на всем пространстве Ближневосточного ре­
1
См.: Акаев А. А. Пассионарность глазами физика // Геополитика и безопасность. 2011.
№ 4 (16). С. 16-27; Бондарев А. В. Синергетические принципы корреляции этногенеза и культуроге­
неза // Методология культурологического исследования (Культурологические исследования’06):
Сборник научных трудов. — СПб.: Астерион, 2006. С. 18-31; Бранский В. П., Пожарский С. Д. Со­
циальная синергетика и акмеология. Теория самоорганизации индивидуума и социума. — СПб.:
Политехника, 2001. С. 101, 105, 107, 121, 129, 139; Василькова В. В. Порядок и хаос в развитии со­
циальных систем: (Синергетика и теория социальной самоорганизации). — СПб.: Лань, 1999. С.
244-252; Гомаюнов С. С. От истории синергетики к синергетике истории // Общественные науки и
современность. 1994. № 2. С. 99-106; Ермолаев В. Ю. Самоорганизация в природе и этногенез // Из­
вестия Всесоюзного географического общества. 1990. Т. 121. Вып. 1. С. 16-19; Он же. Самооргани­
зация в природе и этногенез // Известия Всесоюзного географического общества. 1990. Т. 122.
Вып. 1. С. 26-32; Малинецкий Г. Г. Нелинейная динамика — ключ к теоретической истории? // Об­
щественные науки и современность. 1995. № 5. С. 103-115; Он же. Нелинейная динамика и «исто­
рическая механика» // Общественные науки и современность. 1997. № 2. С. 99-111; Капица С. П.,
Курдюмов С. П., Малинецкий Г. Г. Синергетика и прогнозы будущего. — М.: Наука, 1997. С. 77, 8889, 98, 110-113; Коробицын В. В. Математическое моделирование этнических полей: Автореф. дис.
... канд. физ.-мат. наук / Омск. гос. ун-т. — Омск, 2002; Павочка С. Г. Синергетическая интерпрета­
ция этнических циклов Л. Н. Гумилева // XXI век: актуальные проблемы исторической науки: Ма­
териалы междунар. науч. конф., посвящ. 70-летию ист. фак. БГУ. Минск, 15-16 апр. 2004 г. / Редкол.: В. Н. Сидорцов (отв. ред.) и др. — Минск: БГУ, 2004. С. 317-319; Шалаев В. П.
Социосинергетика: истоки, теория и практика в современном мире. — Йошкар-Ола: Периодика Ма­
рий Эл, 1999. С. 96-99; Шардыко С. К. Понятие «пассионарность» в контексте термодинамики и
синергетики // Л. Н. Гумилев. Теория этногенеза и исторические судьбы Евразии: Материалы кон­
ференции. Т. 1. — СПб.: Европ. дом, 2002. С. 84-89.
2 Турчин П. В. Историческая динамика: На пути к теоретической истории. — М.: Изд-во ЛКИ,
2007. С. 84.
3 Фрумкин К. Г. Пассионарность: к истории идеи. — http://rusland.hl.ru/Path-Kritika/Frumkinl.htm (дата обращения — 1 марта 2012 г.).
57
гиона) ярко показывают роль именно стихийно проявляющегося пассионарного факто­
ра в смене казавшихся незыблемыми политических режимов и изменении всей между­
народной ситуации1.
В своих работах по проблеме сосуществования различных этнических систем
Л. Н. Гумилев описал механизмы межэтнических контактов, разработал их типологию,
выявил параметры их протекания, а также определил многие существенные категории
этнологии, в которых возможно описать все многообразие межэтнических взаимодей­
ствий. Современное представление о толерантности, которое лежит в основе понима­
ния диалога как культуре восприятия другого, предполагает отношение взаимного
приятия, уважения, доверительности, приязни, эмпатии между различными народа­
ми и их культурами. Для Гумилева межкультурный диалог различных народов —
это прежде всего диалог об их мировоззренческих основах, ценностных ориентирах,
первосимволах и конечных сакральных идеалах, вокруг которых люди и этнические
коллективы и объединяются в сложные суперэтнические системы. При этом важ­
нейшим условием полноценного межкультурного диалога выступает осознание вза­
имного равенства, паритетности, равноправия, которые признают обе контактирую­
щие стороны. Как отмечал Гумилев, «каждый народ хранит в себе прошлое, и
чтобы ладить с иноплеменниками, надо уважать их этническую уникальность и
предвидеть их реакцию на каждое необдуманное слово или поступок. Ведь сколько
сегодня конфликтов происходит из-за взаимного непонимания или ложной уверен­
ности, что все люди одинаковы»2. Признание многополярности современного мира,
множественности самобытных культурных миров, их равноправного взаимодейст­
вия — это единственное возможное направление современного глобального разви­
тия, которое позволяет найти и осознать себя в большом глобализирующемся мире,
а также найти и сохранить все ценное в самобытных культурах различных народов,
используя весь накопленный культурный опыт человечества и не допуская вреда
окружающему миру3.
1
См.: Акаев А. А., Малков С.Ю. Геополитическая динамика: возможности логико­
математического моделирования.// Геополитика и безопасность. 2009. №4(8). С. 39-55; Коротаев А.В., Зинъкина Ю. В. Прогнозирование социополитических рисков в странах Азии и Африки:
ловушка на выходе из мальтузианской ловушки // Информационный бюллетень Ассоциации «Исто­
рия и компьютер». 2010. Вып. 36. С. 101-103; Коротаев А. В., Божеволънов Ю. В., Гринин Л.Е.,
КобзеваС. В., ЗинъкинаЮ. В. К прогнозированию рисков политической нестабильности в странах
Африки на период до 2050 г. // Проекты и риски будущего. Концепции, модели, инструменты, про­
гнозы / Ред. А. А. Акаев, А. В. Коротаев, Г. Г. Малинецкий, С. Ю. Малков. — М.: Красанд; URSS,
2011. С. 357-379; Мичурин В. А. Возрождение Ирака. В свете теории этногенеза / Предисл. Л. Н. Гумилева // Наш современник. 1992. № 8. С. 12
переселение народов? Пассионарный толчок XVIII в. н. э. и его последствия для Евразийского кон­
тинента // Учение Л. Н. Гумилева и современность: Материалы международной конференции, по­
священной 90-летию со дня рождения Л. Н. Гумилева. — СПб.: НИИХ СПбГУ, 2002. Т. 1. С. 88104.
Гумилев Л. Н. Всем нам завещана Россия // Гумилев Л. Н. Чтобы свеча не погасла: Сборник
эссе, интервью, стихотворений, переводов. — М.: Айрис-пресс, 2003. С. 34. (Это интервью было
впервые опубликовано в газете «Красная звезда» от 21 сентября 1989 г.)
3
См.: Алексеев-Апраксин А. М. Основания межкультурных взаимодействий // Россия — Мон­
голия: культурная идентичность и межкультурное взаимодействие / Отв. ред. В. М. Дианова. —
СПб.: Изд-во СПбГУ, 2011. С. 221-229; Маркарян Э. С. Гуманизм XXI столетия: Идеология самосо­
хранения человечества. — Ер.: Изд-во РАУ, 2008; Культурология и глобальные вызовы современ­
ности: к разработке гуманистической идеологии самосохранения человечества: Сб. науч. ст., по­
священный 80-летию Э. С. Маркаряна / Под общ. ред. А. В. Бондарева и Л. М. Мосоловой. — СПб.:
Изд-во СПбКО, 2010.
58
Мифологемы и проблемы восприятия
Как мы видим, многие идеи этого ученого представляют существенный интерес
для современной науки. Однако с сожалением следует признать, что чаще всего в от­
ношении оценки работ Гумилева приходится сталкиваться либо с односторонней апо­
логетикой, либо с не менее односторонним критиканством, которое ни чего общего не
имеет с подлинно научной критикой, основанной на вдумчивом понимании и глубоком
проникновении в суть работ оппонента, знании и надлежащем применении методов,
этики и стиля научной критики. Усилиями этих авторов создано множество мифологем,
в соответствии с которыми Гумилев предстает либо «пророком», «духовидцем», «апо­
логетом Бога на земле», либо проводником идей «расизма», «шовинизма», «нацизма»,
«национализма», «географического детерминизма», «биологизаторства» и т. д. Сам Гу­
милев неоднократно говорил о мифотворчестве и его разъедающем воздействии на
науку, вот что он об этом думал: «мифы, несмотря на призрачность своей природы, со­
всем не безвредны. Они норовят подменить собой эмпирические обобщения наблюдае­
мых фактов, то есть занять место науки и заменить аргументацию декларациями, под­
лежащими принятию без критики. Проверить данные мифа невозможно. Когда миф
торжествует, то наступает подлинный упадок науки, да и всей культуры»1.
Оппоненты ученого прилагают вполне целенаправленные, хотя и не всегда скоор­
динированные, усилия по созданию окологумилевских легенд, чтобы активно бороться
с ними, порождая новые мифы, подобные «черно-парашным» мифологемам о Гумиле­
ве, измышленным JL С. Клейном в соответствии с присущими ему моральнонравственными установками2.
Некоторые критики доходят до того, что обвиняют Гумилева в прямо противопо­
ложных, просто взаимоисключающих «грехах»: «русофобии» и «русофилии», «анти­
патриотизме» и «ультрапатриотизме», «фашизме» и «советизме», «антисемитизме» и
«сионизме» (в советское время звучали еще обвинения в антимарксизме, но с тех пор
они утратили свою актуальность, поэтому теперь его обвиняют в марксизме, поскольку
в его работах имеются ссылки на К. Маркса, Ф. Энгельса, Г. В. Плеханова и А. А. Бо­
гданова). Этим навешиванием «ярлыков» работы Гумилева дискредитируются и низво­
дятся до дилетантских упражнений, в которых якобы имеет место сознательная подта­
совка фактов с целью выдвижения и обоснования самых человеконенавистнических
теорий3. Критиками целенаправленно внедряется представление о том, что все серьез­
ные ученые относятся к идеям и работам Гумилева исключительно негативно, а при­
держиваться их могут только дилетанты, невежды и околонаучная общественность. Как
очень точно пишет В. Ю. Ермолаев, «в академических кругах стало правилом хорошего
тона при упоминании о Гумилеве реагировать снисходительной улыбкой. Не имея воз­
можности отказать Л. Н. Гумилеву в квалификации и эрудиции, оппоненты старательно
формировали образ престарелого сына двух поэтов, который из-за любви к аплодис­
ментам и давления литературного таланта решился ни с того ни с сего оспаривать оче­
1
Гумилев Л. Н. Черная легенда. Друзья и недруги Великой степи. — М.: Айрис-Пресс, 2005.
С. 41.
2 Клейн Л. С. Горькие мысли «привередливого рецензента» об учении Л. Н. Гумилева // Нева.
1992. №4. С. 228-246. —- http://scepsis.ru/library/id_86.html (дата обращения: 12.02.2012); Он же.
Загадка Льва Гумилева // Троицкий вариант. №78. 10 мая 2011г. С. 11. — http://trvscience.ru/2011/05/10/zagadka-lva-gumilyova/ (дата обращения: 12.02.2012); Он же. Трезво о Льве
Гумилеве: ответ критикам // Троицкий вариант. №79. 24 мая 2011г. С. 11. — http://trvscience.ru/201 l/05/24/trezvo-o-lve-gumilyove-otvet-kritikam/ (дата обращения: 12.02.2012).
3 Напр.: Семенов Ю. И. Философия истории. (Общая теория, основные проблемы, идеи и кон­
цепции от древности до наших дней). — М.: Современные тетради. 2003. С. 5-6.
59
видные истины о татаро-монгольском иге и социальной природе этноса, известные да­
же школьнику»1.
Кстати говоря, еще П. Н. Савицкий в своем письме от 23 марта 1963 г. писал Гу­
милеву о его критиках следующее: «.. .дискуссия вокруг Ваших книг и статей принима­
ет «мировые» размеры. Радоваться этому надо, а не огорчаться по поводу глупых или
несправедливых высказываний оппонентов. «Пусть ругают, только бы не молчали» —
таков закон научного успеха. В споре этом я целиком на Вашей стороне, разделяю и все
Ваши соображения, выраженные в письме... «Брюзжание» же оппонентов, иногда
очень ожесточенное, — во многих случаях внушается завистью, хотя бы сами зави­
дующие в этом себе и не сознавались, — завистью тех, кто не способен выдвинуть об­
щую историческую концепцию, к тому, кто на такое дело способен, — в данном случае
к Вам... Это «брюзжание» и даже злостные против Вас выпады — это лавры, а не тернии в Вашем венке... И вся история науки в том Вам порукой» .
Для того чтобы окончательно скомпрометировать работы Гумилева, некоторые
критики используют самые недостойные и гнусные способы ведения полемики: метод
передергивания цитат, недобросовестного выдергивания из контекста отдельных фраз,
метод «унижающего сопоставления» (с А. Фоменко, А. Розенбергом и даже А. Гитле­
ром!), метод «додумывания» хода мысли за автора или вовсе приписывания чуждых
критикуемому ученому идей и высказываний (отсюда и берутся новые мифологемы и
ярлыки — «фантазер», «не ученый», «сказки дедушки Гумилева»)3. Эти методы со­
ставляют лишь часть более обширных технологий по дискредитации Л. Н. Гумилева,
его личности и идей. Спорить с такими авторами, использующими в качестве доказа­
тельств и аргументов лишь ложь, подтасовки и оскорбления, разумеется, бессмыслен­
но. «Я не против критики, — неизменно подчеркивал Гумилев, — тем более, если она
конструктивна. А вот дискредитация сильного всегда была уделом слабых и корыстных...» .4
При этом нередко «особость», «дилетантизм» или «ненаучность» взглядов
Л. Н. Гумилева упоминаются как бы вскользь, походя. Эти обвинения просто постули­
руются, но отнюдь никак не доказываются, поскольку рассматриваются как абсолютно
очевидные и всеми «специалистами-профессионалами» разделяемые5. Я глубоко соли­
дарен с позицией Г. А. Упорова, который подчеркивает: «в критических научных рабо­
тах подобного рода в особенности (как на суде) не должно быть наукообразия и тен­
денциозностей, ведь речь касается вопросов обвинения и защиты чести и достоинства
ученых, многие из которых ценой своей жизни заработали авторитет мирового уровня в
науке и не могут за себя постоять сами. Научная критика — это не топтание на «гро­
бах» авторитетных ученых. Чего стоит только одно заявление Ю. И. Семенова: «дуты­
1
Ермолаев В. Ю. «Черная легенда»: имя идеи и символ судьбы //Гумилев JT. Н. Черная леген­
да: Друзья и недруги Великой степи. — М.: Айрис-пресс, 2005. С. 17-18.
Письма П. Н. Савицкого Л. Н. Гумилеву //Гумилев Л. Н. Ритмы Евразии: эпохи и цивилиза­
ции /Предисл. С. Б. Лаврова. — М.: Экопрос, 1993. С. 231.
3 Иванов С. А. Русь и степь в концепциях евразийцев и Льва Гумилева // История. 2001. № 29;
Он же. Лев Гумилев как феномен пассионарности // Неприкосновенный запас. 1998. № 1.
http://magazines.russ.rU/nz/1998/l/nzgumil.html; Петров А. Е. Перевернутая история. Лженаучные
модели прошлого // Новая и Новейшая история. 2004. № 3. С. 36-59.
4 Гумилев JI. Н. Чтобы свеча не погасла: Сборник эссе, интервью, стихотворений, переводов.
— М.: Айрис-пресс, 2003. С. 37.
5 Напр.: Савельева И. М., Полетаев А. В. Знание о прошлом: Теория и история. В 2 т. — СПб.:
Наука, 2006. Т. 2. С. 230, 265, 271; Якобсон В. А. Предисловие / История древнего Востока: От ран­
них государственных образований до древних империй / Под ред. А. В. Седова; Редкол.: Г. М. Бонгард-Левин (предс.) и др.; Ин-т востоковедения. — М.: Восточная литература, 2004. С. 35.
60
ми являются почти все (если не все) культовые фигуры, царящие на российском гума­
нитарном небосклоне». За исключением, видимо, Ю. И. Семенова, поэтому и его ого­
ворка «почти все»1.
В результате отношения с официальной наукой складывались у Гумилева весьма
своеобразно, когда во второй половине 1970-х гг. стало ясно, что его теорию этногенеза
не признают, он, как отмечает А. М. Буровский, сделал очень просто — перестал при­
знавать официальную советскую науку2. Гумилев оказался способен на равных проти­
востоять сразу нескольким академическим институтам — Институту этнографии, Ин­
ституту востоковедения, Институту археологии и Институту истории АН СССР3. Уже
одно это показывает масштаб этого незаурядного ученого. Причем борьба шла с попе­
ременным успехом, и в итоге был найден лишь один способ справиться с неугомонным
Гумилевым. Задействовав всю мощь академического административного ресурса и со­
ветского партаппарата, его гонителям удалось на целых почти полтора десятилетия на­
ложить негласное табу на издание и даже само упоминание его работ, запрещалось
приглашать Гумилева на конференции и принимать от него заявки на участие, предпи­
сывалось предпринять усилия, чтобы изолировать ученого и отбить у исследователей
желание консультироваться с ним по научным вопросам, а у вольнослушателей извести
желание ходить на его лекции, которые нужно было и вовсе запретить. Это свидетель­
ствовало, конечно, о слабости, чем о каком бы то ни было превосходстве в плане аргу­
ментированности позиций. Сложно сказать, кому от этого было хуже, но факт остается
фактом: дальнейшее развитие науки, сама жизнь показали, скорее, правоту многих идей
и интуитивных предположений Гумилева.
Впрочем, следует отметить, среди его критиков нет единодушия в оценках. Для
одних Гумилев — при всех несогласиях с его идеями — остается крупным ученым4,
другие же критики его вовсе ни во что не ставят, хотя и посвящают ему одну за другой
свои работы, получая за них вполне приличные гонорары и создавая себе на этом имя в
определенных кругах.
Апологетические же сочинения «обожателей» своей эмоциональной пристрастно­
стью, идеологическим пафосом, а порой и своей нелепостью, непрофессионализмом и
вопиющим невежеством только подогревают эту критику, подавая лишние поводы для
новых нападок... почему-то не на их авторов, а непосредственно на самого Гумилева5.
1
Упоров Г. А. Об идеологической моде «топтания» как методе подмены подлинно научной
критики или о работе Ю. И. Семенова «Идеологическая мода в науке и скептицизм» // Скепсис.
2006, июль. — URL: http://scepsis.ru/library/id_llll.htmi (дата обращения 12.02.2012).
2 Буровский А. М. Лев Николаевич Гумилев — место в науке и в истории // Л. Н. Гумилев.
Теория этногенеза и исторические судьбы Евразии. Материалы конференции. Т. 1. —- СПб.: Европ.
дом, 2002.
о С. 22.
См. ряд примечательных свидетельств, в, статьях Ю. Ю. Шевченко: Шевченко Ю. Ю. Теория
этничности, теория этноса и теория этногенеза, или Феномен Л. Н. Гумилева // Учение Л. Н. Гуми­
лева и современность: Сб. ст. — СПб.: НИИХ СПбГУ, 2002. Т. 1. С. 105-117; Он же. Из воспоми­
наний о Льве Николаевиче Гумилеве // Л. Н. Гумилев. Теория этногенеза и исторические судьбы
Евразии. Материалы конференции. Т. 1. — СПб.: Европ. дом, 2002. С. 27-34.
4 Напр.: Ахсанов К. Историографический обзор // История татар с древнейших времен: В 7 т.
Т. 1 / Науч. ред. С. Г. Кляшторный; Отв. ред. Р. А. Хакимов. — Казань: Рухият, 2002. С. 29.
5 См., напр.: Захаров В. Д. Этнос и космос // Человек, 1995. № 1; Звезда пассионария: беседу­
ют Д. Тукмаков и Э. Султанов // газета «Завтра». 2005, 27 июля. — URL: http://www.zavtra.
ru/cgi//veil// data/zavtra/05/ (дата обращения: 12.02.2012); Лозко Г. С. Этнология Украины. — Киев,
2001; Чудакова М., Динабургский В. Чьи же мы дети // Свет. Природа и человек. 1995. № 3. Критику
см.: ШнирельманВ., Панарин С. Лев Николаевич Гумилев: основатель этнологии? //Вестник Евра­
зии. 2000. № 3 (5). С. 25, 32-33.
61
Вместе с тем следует учитывать, что были и продолжают предприниматься по­
пытки изнутри дискредитировать идеи ученого, присваивая себе его интеллектуальное
наследие, выдавая себя за его главных идейных наследников и «прихватизируя» само
имя Гумилева, которым тщатся прикрыть свои эгоистические устремления и неуемные
политические амбиции.
О научном этосе и причинах негативного восприятия работ Гумилева
Как известно, необходимым условием научной критики является адекватное по­
нимание объекта критики, но этого-то как раз и не доставало и до сих пор не хватает
большинству оппонентов Гумилева. Причин для такого «непонимания» — множество,
причем у каждого критика они могут быть разными1. В прошлом это и личная непри­
язнь, зависть к несомненной одаренности, ревность к научным успехам, опасения карь­
ерного толка и т. д.
В целом же на настоящий момент, помимо всех прочих разногласий, имеется не­
сколько основных причин негативного восприятия работ Гумилева среди критически
настроенных авторов.
Во-первых, это, конечно, новизна выдвинутых Гумилевым идей, потребовавших
разработки нестандартных теоретико-методологических подходов и непривычной ме­
тодики исследования, оригинальность стиля и спорность полученных выводов, проти­
воречащих общепринятым в традиционной исторической науке2. В этой связи
С. Б. Лавров очень точно отмечал: «...идеи Л. Гумилева были оригинальны, а иногда и
1
Аверинцев С. С. Опыт петербургской интеллигенции в советские годы — по личным впечат­
лениям // Новый мир. 2004. № 6. С. 122; Артамонов М. И. Снова «герои» и «толпа»? // Природа.
1970. № 8. С. 75-77; Он же. Археологическая культура и этнос // Проблемы истории феодальной
России. — Л., 1971. С. 16-32; Белков П. Л. О методе построения теории этноса // Этносы и этниче­
ские процессы. Памяти Р. Ф. Итса: Сб. статей. — М.: Наука, 1993. С. 48-61; БромлейЮ. В. К вопро­
су о сущности этноса // Природа. 1970. № 2. С. 51-55; Он же. Несколько замечаний о социальных и
природных факторах этногенеза // Природа. 1970. №2. С. 83-84; Он же. Очерки теории этноса. —
М.: Наука, 1983; Он же. Человек в этнической (национальной) системе // Вопросы философии.
1988. №6; Он же. По поводу одного «Автонекролога» // Знамя. 1988. №12; Грэхэм Л. Р.
Л. Н. Гумилев и проблема этнических отношений // Грэхэм Л. Р. Естествознание, философия и нау­
ки о человеческом поведении в Советском Союзе. — М., 1991. С. 250-256; Добродомов И. Г. О по­
ловецких этнонимах в древнерусской литературе // Тюркологии, сб. 1975. — М., 1978. С. 105; Дья­
конов И. М. Огненный дьявол // Нева. 1992. №4. С. 225-228; ИтсР. Ф. Несколько слов о книге
Л. Н. Гумилева «Этногенез и биосфера Земли» // Гумилев Л. Н. Этногенез и биосфера Земли / Под
ред. В. С. Жекулина. — 2-е изд. испр. и доп. — Л.: Изд-во ЛГУ. 1989. С. 3-13; Клейн Л. С. Горькие
мысли «привередливого рецензента» об учении Л. Н. Гумилева // Нева. 1992. № 4. С. 228-246; Коз­
лов В. И. Что же такое этнос // Природа. 1970. № 2. С. 71-74; Крюков М. В. Еще раз об исторических
типах этнических общностей // Советская этнография. 1986. №3. С. 58-69; Лурье Я. С. Древняя
Русь в сочинениях Л. Н. Гумилева // Звезда. 1994. № 10. С. 167-177; МашбицЯ. Г., Чистов К. В.
Еще раз к вопросу о двух концепциях «этноса» (По поводу статьи К. П. Иванова) // Известия Все­
союзного географического общества. 1986. Т. 118. Вып. I. С. 29-37; Першиц А. И., Покшишевский В. В. Ипостаси этноса // Природа. 1978. № 12. С. 106-113; ПомеранцГ. С. Метахудожественное
мышление в культурологии // Знамя. 1995. № 12. С. 229, 230; Он же. Смена типажей на авансцене
истории и общественные сдвиги // Общественные науки. 1990. № 1. С. 191; Шнирелъман В. А. Зло­
ключения одной науки: этногенетические исследования и сталинская национальная политика // Эт­
нографическое обозрение. 1993. №3. С. 52-68; Шнирелъман В., Панарин С. Лев Николаевич Гуми­
лев: основатель этнологии? // Вестник Евразии. 2000. №3 (5). С. 5-37; ЭлезА.Й. Критика
этнологии. — М., 2001. С. 16, 165, 198; A critigue of L. N. Gumilev's Work on Ethnogeography of a
meeting of Leningrad University // Soviet Geography (New Jork). 1977. Vol. XVIII. N 2. P. 119-128.
Норин А. В. Сложности восприятия теории пассионарности Л. Н. Гумилева // Учение Л. Н.
Гумилева и современность: Материалы научно-практической конференции, посвященной 95-летию
со дня рождения Л. Н. Гумилева. — СПб.: НИИХ СПбГУ, 2008. Т. 4. С. 94-97.
62
парадоксальны. Они подавались им нарочито заостренно, публицистично»1. Как писал
сам Гумилев, «самым трудным для моей научной идеи было то, что ее негде было об­
судить, поскольку это синтетическая наука, а все отвечали, что это не по их специальhocth»z. И это было верно, потому что Гумилев пытался заложить основы действитель­
но новой науки, основанной на широком междисциплинарном синтезе, интеграции
истории и естествознания. Сложно судить о том, насколько это ему удалось, хотя, по
словам Д. С. Лихачева, в работах Гумилева «все непривычно, но убеждает внутренней
логикой и широтой анализа»3.
Во-вторых, это нарушение корпоративных канонов того научного сообщества, ко­
торое сложилось в условиях тоталитарного строя в 30-70-х гг. и для которого выжив­
ший после маховика репрессий Г умилев был опасным конкурентом и бесчинствующим
возмутителем академического спокойствия. На эту причину неприятия Гумилева, весь­
ма существенную в плане антропологии академической жизни, обратил внимание
А. И. Куркчи: «Когорта готова была принять «приглаженного» вольнодумца, сделав его
ручным, но не хотела видеть в нем лидера. Но именно лидера она и почувствовала в
нем, и этого ему не простили»4.
В-третьих, это сила инерции восприятия работ Гумилева, чисто психологической
инерции старого предвзятого отношения, инерции мифологем и устоявшихся стереотипов.
В-четвертых, это идеологические расхождения. Многие критики не разделяют ев­
разийских убеждений Гумилева, им чужда его гражданская позиция государственника
и искреннего патриота своей страны5. Именно это зачастую предопределяет тотальное
неприятие Гумилева и всех его идей, причем независимо от их собственно научной со­
стоятельности. В этой связи М. М. Зильберт очень верно подмечает: «Далеко не всегда
дискуссия о его творчестве носит научный характер, нередко она сводится сторонника­
ми и противниками к взаимным идеологическим и политическим обвинениям»6.
Но наиболее существенной причиной, объясняющей недостатки имеющейся на
настоящий момент критики работ Гумилева, во многих случаях является принципиаль­
ное различие в исходных установках исследования, применяемых методах и подходах.
Иными словами, это то, что в свое время было весьма удачно обозначено Т. Куном как
столкновение исследовательских парадигм, когда характерные для разных научных со­
обществ модели постановки проблем и их решений, сами подходы настолько различны,
что это исключает даже возможность адекватного восприятия и понимания ключевых
положений друг друга7. Это обусловливает наличие своего рода «парадигмального раз­
1
Лавров С. Б. В чем феномен Льва Гумилева // Санкт-Петербургские ведомости. 1993,
9 апреля.
2 Гумилев Л. Н. Автобиография. Воспоминания о родителях // Лев Гумилев: судьба и идеи. —
М.: Айрис-пресс, 2003. С. 16.
3 Лихачев Д. С. Предисловие // Г умилев Л. Н. Древняя Русь и Великая Степь: В 2 кн. / Сост. и
общ. ред. А. И. Куркчи. — М.: Институт Ди-Дик, 1997. Кн. 1. С. 22.
4 Куркчи А. И. Л. Н. Гумилев и его время // Гумилев Л. Н. Поиски вымышленного царства. —
М.: Изд-во «ДИ-ДИК», 1993. С. 43.
5 См.: Семенов Ю. И. Идеологическая мода в науке и скептицизм // Скепсис. 2003. № 2. С. 1118; Кузьмин А. Г. Пропеллер пассионарности, или Теория приватизации истории // Молодая гвар­
дия. 1991. № 9; Янов А. Л. Учение Льва Гумилева // Свободная мысль. 1992. № 11; Он же. Веймар­
ская Россия // Нева. 1994. № 5-6.
6 Зильберт М. М. Лев Гумилев: Великий ученый или Великий фантазер // Журнал «Самиздат»
22/09/2008. — http://zhumal.lib.ru/z/zilxbert_m_m/gumilev.shtml (дата обращения: 12.02.2012).
7 Кун Т. Структура научных революций / Пер. с англ.; Сост. В. Ю. Кузнецов. — М.: ACT,
2003. См. также: Лакатос И. Методология исследовательских программ: Пер. с англ. — М.: ACT;
Ермак, 2003.
63
рыва» между столь разными дискурсами и их живыми выразителями — научными со­
обществами. С этим также связано представление о «несоизмеримости научных тео­
рий»1, согласно которому адекватно понять ту или иную исследовательскую парадигму
можно лишь исходя из ее собственных концептуальных оснований, а не в сравнении
друг с другом, поскольку представители различных парадигм вкладывают различный
смысл даже в одни и те же термины (так, например, Л. Н. Гумилев и Ю. В. Бромлей ис­
пользовали даже базовые понятия — этнос и этногенез — в существенно разных зна­
чениях).
Согласно К. Попперу, любое научное знание носит лишь гипотетический харак­
тер и подвержено ошибкам. Рост научного знания осуществляется благодаря выдвиже­
нию и опровержению гипотез, то есть в соответствии с принципом фальсификации2.
Поэтому судьба многих выдающихся открытий сходна: современниками они рассмат­
риваются не более чем спорные гипотезы или не воспринимаются вовсе, лишь после­
дующие поколения осознают их значимость и включают в состав актуального научного
знания. Как будет обстоять дело с идеями Л. Н. Гумилева, покажет время.
Если же мы, несмотря на отмеченные трудности, хотим дать объективную оценку
научного наследия Гумилева, то необходимо принимать во внимание достигнутые этим
ученым результаты, внесенный им вклад в развитие науки, а не только без конца зани­
маться перечислением частных ошибок, действительных или выдуманных самими кри­
тиками противоречий и заблуждений. Как сказано, «по плодам их, узнаете их». В этом
смысле представляется правомерным провозглашенный С. В. Мейеном «принцип со­
чувствия», выступающий не только как необходимый элемент на пути признания но­
вых открытий, но и как необходимый элемент научной этики. Не отвергать с порога
непривычные идеи и построения, а стараться проявить «со-интущию», «со-чувствие»3.
Нет ничего легче, чем показать слабость или даже несостоятельность ряда положений и
методов Гумилева, касающихся построения графиков роста пассионарного напряжения
в этногенезе, недостатка строгих методик диагностики пассионарности как на личност­
ном, так и на суперэтническом уровнях, объяснения причин пассионарных толчков и
т. д.4 Но в то же время было бы неправильно и стать на путь огульного зачеркивания
всего, что было Гумилевым сделано5.
Прежде всего, оценивая научное наследие любого неординарного ученого, следу­
ет различать две вещи: постановку проблем, с одной стороны, и методы ш решения —
с другой. В постановке проблем Гумилев, безусловно, обладал поразительно верным
чутьем гениального ученого, всецело охваченного явленной ему огненной вспышкой
1
Об этом см.: Порус В. Н. О философских аспектах проблемы «несоизмеримости» научных
теорий // Вопросы философии. 1986. № 12. С. 57-70.
2 Поппер К. Логика и рост научного знания. — М.: Прогресс, 1983.
3 Мейен С. В. Принцип сочувствия // Пути в незнаемое. 1977. Вып. 13; Гаманъков А. В. Синтез
или противоречие // Природа. 1990. № 4. С. 73-79.
4 Клейн Л. С. Горькие мысли «привередливого рецензента» об учении Л. Н. Гумилева // Нева.
1992. №4. С. 228-246; Козлов В. И. О биолого-географической концепции этнической истории //
Вопросы истории. 1974. № 12. С. 72-85; Шнирелъман В., Панарин С. Лев Николаевич Гумилев: ос­
нователь этнологии? // Вестник Евразии. 2000. № 3 (5). С. 5-37; Шнирелъман В. А. Уроки Гумилева:
блеск и нищета теории этногенеза. Введение // Этнографическое обозрение. 2006. №3. С. 3-7;
Шнирелъман В. А. Лев Гумилев: от «пассионарного напряжения» до «несовместимости культур» //
Там же. С. 8-21.
5 В литературе встречается даже и такая точка зрения: «Как оценить научный вклад Гумиле­
ва? — Как близкий к нулю». См.: Иванов С. А. Лев Гумилев как феномен пассионарности // Непри­
косновенный запас. 1998. № 1. •— http://magazines.mss.rU/nz/1998/l/nzgumil.html (дата обращения:
12.02.2012).
64
озарения. Вместе с тем нельзя закрывать глаза и на ряд фактических ошибок1, явных
передержек и спорных моментов в интерпретациях, имеющихся в работах Гумилева и
отмечавшихся как им самим, так и различными исследователями2. Кроме того, наука не
стоит на месте, и современными учеными было внесено значительное число уточнений
в предложенные в свое время Гумилевым реконструкции этнополитической, социаль­
ной и этнокультурной истории народов Евразии.
Но разве как-то иначе обстоит дело с научным наследием М. В. Ломоносова и
Н. М. Карамзина, С. М. Соловьева и В. О. Ключевского, Т. Моммзена и Э. Майера или
современной оценкой философско-исторических концепций Дж. Вико и И. Г. Гердера,
О. Шпенглера и А. Дж. Тойнби? Современных ученых многое может не устраивать в их
сочинениях. Тем не менее никто даже из самых въедливых критиков не позволяет себе
в их адрес тот оскорбительный тон, который зачастую имеет место в отношении
Л. Н. Гумилева3. Почему так происходит? Ведь научные и историософские взгляды Гу­
милева, равно как и других мыслителей прошлого, следует оценивать исторически, в
контексте своей эпохи и без априорных предубеждений, за которыми на самом деле
скрываются широко распространенные мифы и стереотипические штампы. Прав был
С. Б. Лавров, когда писал: «Об идеях Л. Гумилева можно спорить, но как и об идеях
любого крупного ученого, спорить надо квалифицированно и корректно»4. Как спра­
ведливо уже отмечалось в литературе, посвященной Гумилеву, по-настоящему великий
ученый ценен не только своими открытиями и прозрениями, но даже своими ошибка­
ми, просчетами и заблуждениями5. Этот тезис подтверждает вся история науки.
Научное наследие Л. Н. Гумилева отличается значительной сложностью, неодно­
родностью, неравнозначностью и многослойностью, что и обусловливает его общую
неоднозначность в целом. Действительно, сейчас многие положения и выводы Гумиле­
ва кажутся недостаточно обоснованными. Однако надо иметь в виду, что в свое время
некоторые из них могут сыграть свою позитивную роль, становясь импульсом к иссле­
довательским поискам других ученых. Ведь своевременная и правильная постановка
проблемы нередко бывает не менее значима, чем собственно само ее решение. Более
того, история науки знает множество случаев, когда даже ложная посылка, если она за­
трагивает существо дела, также может в условиях конструктивной критики привести к
значительным научным результатам. Какой бы гипотетичной ныне ни казалась та или
иная гипотеза или идея Гумилева, это еще не повод ее отбрасывать. Кроме того, подня­
1
Кстати сказать, очень многие «ошибки», встречающиеся в работах Л. Н. Гумилева, на самом
деле являются не более чем опечатками, допущенными сознательно либо по безответственности
редакторами и корректорами его книг. Число же такого рода «ошибок» в бесчисленных пиратских
переизданиях трудов ученого просто вселяет ужас. Складывается впечатление, что на Гумилеве из­
дательства просто зарабатывают деньги, не заботясь ни о качестве собственной продукции, ни о
том, как это сказывается на научном реноме автора, который приносит им громадные доходы.
2 См.: Гумилев Л. Н. Искать то, что верно. Беседу вел Вяч. Огрызко // Советская литература.
1990. № 1. С. 72—77; то же переиздано в сб.: Гумилев Л. Н. Чтобы свеча не погасла: Сборник эссе,
интервью, стихотворений, переводов. С. 48-49.
3 Некоторые из прежде непримиримых критиков позже даже сожалели об излишне резком то­
не своих прежних работ в его адрес: Козлов В. И. Лев Николаевич Гумилев // Советская этнография.
1992. № 5. С. 173-175; Рыбаков Р. Б. Сын об отце // Вестник Российской академии наук. 2008. № 6.
Т. 78. С. 547.
4 Лавров С. Б. В чем феномен Льва Гумилева // Санкт-Петербургские ведомости. 1993, 9 ап­
реля.
5 Скаковский Л. Р. «Золотая осень цивилизации» как инерционная фаза этногенеза: достиже­
ния, проблемы и издержки // Международные исследования. Общество. Политика. Экономика.
2010. №3(4). С. 51.
65
тые Гумилевым проблемы были неимоверно сложны и носили междисциплинарный
характер, а в его распоряжении находились всего два ученика, которые к тому же были
между собой в весьма сложных отношениях. Если принимать все это во внимание, то
становится понятным, что далеко не все идеи Гумилева являются равноценными, сле­
дует признать, что на настоящий момент лишь некоторые из его интуитивных догадок
находят свое подтверждение. Тем большее значение они для нас имеют.
Несчастье Гумилева было в том, что как объективные условия жизни и работы,
так и личные субъективные особенности его научного темперамента не давали ему
возможности спокойно и взыскательно разобраться в бурном потоке захвативших его
идей и отделить в них подлинно научное, выверенное и прочное от сомнительного, не­
надежного и гипотетичного. Следует согласиться с мнением тех, кто считает, что Гу­
милев оставил после себя больше вопросов, чем ответов. Он поставил перед наукой но­
вые фундаментальные проблемы, поиск их решения будет стимулировать работу еще
не одного поколения ученых в самых различных областях научного знания. Тем не ме­
нее на этом междисциплинарном пути, пусть лишь только намеченным Гумилевым, ис­
следователей подстерегает и целый ряд сложнейших теоретико-методологических, ме­
тодических и чисто практических трудностей.
Причины «эмоциональной напряженности»
в дискуссиях о личности и идейном наследии Л. Н. Гумилева
Вместе с тем не может не вызывать удивления неизменно «повышенный градус»
«эмоциональной напряженности» в дискуссиях о Гумилеве. Чем это может быть вызва­
но? Отвечая на этот вопрос, вероятно, прежде всего следует отметить особую «чувст­
вительность» обсуждения вопросов, затронутых Гумилевым по этнонациональной про­
блематике, ее политизированность. Более того, в ряде случаев этнонациональная
тематика оказывается полностью табуирована. Так, одно лишь упоминание о принад­
лежности к той или иной национальности почему-то вызывает в определенных кругах
подозрения (если не открытые обвинения) в национализме (отождествляемом почемуто исключительно с нацизмом), русофилии, шовинизме, антисемитизме и даже расизме.
Некоторые лично встречавшие Гумилева говорили о его излишней горячности,
задиристости, категоричности суждений, невыносимо тяжелом характере, его скандалезности. Да, это был, по меткому выражению А. И. Куркчи, действительно «едкий,
убийственно меткий полемист»1. При этом, как вспоминает А. М. Буровский, Гумилев
был бесконечно терпелив, невероятно демократичен и порой убийственно снисходите­
лен к ограниченности собеседника2.
Для многих был весьма чувствителен миф об антисемитизме Гумилева. Но дру­
гие, тоже весьма критически настроенные авторы, воспринимали Гумилева несколько
иначе. Вот слова Л. С. Клейна, которого уж точно невозможно заподозрить в каких бы
то ни было симпатиях к Гумилеву: «могу засвидетельствовать, что в личном общении
Лев Николаевич — очень воспитанный и доброжелательный человек, безусловно не
антисемит»3. Разительность и эмоциональность восприятия личности Гумилева его со­
временниками — факт в высшей степени примечательный.
1 Куркчи А. И. Л. Н. Гумилев и его время // Гумилев Л. Н. Поиски вымышленного царства. —
М.: Изд-во «ДИ-ДИК», 1993. С. 42.
2 Буровский А. М. Лев Николаевич Гумилев — место в науке и в истории // Л. Н. Гумилев.
Теория этногенеза и исторические судьбы Евразии: Материалы конференции. Т. 1. — СПб.: Европ.
дом, 2002. С. 21.
3 Клейн Л. С. Горькие мысли «привередливого рецензента» об учении Л. Н. Гумилева // Нева.
1992. № 4. С. 228. — http://scepsis.ru/library/id_86.html (дата обращения 12.02.2012).
66
Естественно, подливает масла в огонь зависть некоторых коллег к дарованию Гумилева, его широкой известности и его славе. Слишком многие, не сговариваясь, вос­
принимали Гумилева как сильного, а потому крайне опасного конкурента, что предо­
пределяло необходимость соответствующих превентивных мер и особо мощный накат
эмоций в адрес этого потенциального или даже лишь мнимого соперника.
Однако весь этот «эмоциональный накал пристрастности» можно рассматривать
не только как свидетельство неоднозначности личности и спорности идей Л. Н. Гумилева, но и как веский критерий мировоззренческой з
поставленных в его работах проблем. Давно назрела необходимость взвешенной и объ­
ективной оценки вклада Л. Н. Гумилева в отечественную и мировую науку.
Проблема понимания
Все сказанное подводит к выводу, что главное, чего не хватает дискуссиям о Гу­
милеве, это стремления к пониманию-, пониманию особенностей личности
Л. Н. Гумилева, его идейного наследия, его вклада в науку, выяснению идейного кон­
текста его исканий, осмыслению самого феномена его научной индивидуальности в
отечественной культуре XX в. Этот ученый и при жизни был понят лишь отчасти и
очень немногими, остается он не понят и сейчас, спустя двадцать лет после своей кон­
чины. Вспоминаются слова JI. Н. Толстого, который, комментируя мысль Амиеля,
очень точно подметил: «Нужно пленение, а потом освобождение; очарование, а потом
разочарование; увлечение и охлаждение. Тот же, который находится еще под очаро­
ванием, так же как и тот, который не был очарован, — одинаково не могут пони­
мать. Мы знаем хорошо только то, чему прежде поверши и потом обсудили. Чтобы
понимать, надо быть свободным, но прежде этого быть плененным»1.
Структура понимания немыслима без учета внелогических, то есть психологиче­
ских, социокультурных и ментальных аспектов2. По мнению М. М. Бахтина, одного из
крупнейших отечественных мыслителей XX в., понимание всегда диалогично, но диа­
лог невозможен между нежелающими услышать друг друга, невозможен диалог и меж­
ду говорящими на разных языках. Диалог возможен лишь между стремящимися понять
друг друга. Для адекватного понимания необходима эмпатия. В современной науке
эмпатическое понимание определяется как умение войти внутрь личного мира значе­
ний другого человека и увидеть, правильно ли мое понимание. Вместе с тем, как обра­
щал внимание М. М. Бахтин, «нельзя понимать понимание как вчувствование и станов­
ление себя на чужое место. Это требуется только для периферийных моментов
понимания»3.
По словам Бахтина, могучее и глубокое творчество во многом бывает бессозна­
тельным, полисемантическим и многосмысленным, то есть допускающим различные
вариации своего осмысления и интерпретации. В понимании думающего человека оно
восполняется его собственным сознанием, раскрывая многообразие смыслов, вложен­
1 Толстой Л. Н. Круг чтения // Полное собрание сочинений: В 90 т. Т. 41. — М.: Государст­
венное издательство художественной литературы, 1957. — http://lib.rus.ec/b/263164/read (дата обра­
щения 12.03.2012).
2 Желтонова Ю. А. Ценностно-смысловые детерминанты межличностного взаимопонимания:
Автореф. канд. дис. Ростов н/Д, 2000; Знаков В. В. Психология понимания: проблемы и перспекти­
вы. — М.: Изд-во Ин-та психологии РАН, 2005; Леонтьев Д. А. Психология смысла (природа,
структура и динамика смысловой реальности). — М.: Смысл, 1999; Понимание в мышлении, обще­
нии, человеческом бытии. — М.: Изд-во Ин-та психологии РАН, 2007; Ракитов П. П. Понимание
как философско-методическая проблема// Вопросы философии. 1986. № 7.
3 Бахтин М. М. Эстетика словесного творчества. — М.: Искусство, 1979. С. 346.
67
ных автором в свое творение и добавляя новые, рожденные в диалоге или споре с ним1.
Только тогда понимание работ Гумилева, его идей, будет носить подлинно творческий
характер. Согласно М. М. Бахтину, понимание всегда аксиологично. В этой связи по­
зволю себе привести небольшой фрагмент из размышлений этого выдающегося мысли­
теля, очень важный для правильного решения проблемы понимания самого феномена
Л. Н. Гумилева и его идейного наследия: «Безоценочное понимание невозможно. Нель­
зя разделить понимание и оценку: они одновременны и составляют единый целостный
акт. Понимающий подходит к произведению со своим, уже сложившимся мировоззре­
нием, со своей точки зрения, со своих позиций. Эти позиции в известной мере опреде­
ляют его оценку, но сами они при этом не остаются неизменными: они подвергаются
воздействию произведения, которое всегда вносит нечто новое. Только при догматиче­
ской инертности позиции ничего нового в произведении не раскрывается (догматик ос­
тается при том, что у него уже было, он не может обогатиться). Понимающий не дол­
жен исключать возможности изменения или даже отказа от своих уже готовых точек
зрения и позиций. В акте понимания происходит борьба, в результате которой проис­
ходит взаимное изменение и обогащение. Активное согласие — несогласие (если оно
не предрешено догматически) стимулирует и углубляет понимание, делает чужое слово
более упругим и самостным, не допускает взаимного растворения и смешения»2. Мне
представляется, что только в этом, намеченном М. М. Бахтиным, направлении должны
развертываться дальнейшие дискуссии об идейном наследии Л. Н. Гумилева.
***
Итак, мы видим, что идеи этого ученого составили не просто одну из концепций,
имеющих узкоспециализированное научное значение. Нет, случилось так, что вопреки
уничтожающей критике и попыткам удушающего замалчивания, наперекор всему —
идейное наследие Гумилева вдруг получило необычайно широкий для научной теории
общественный резонанс, завоевало удивительную популярность, прочно вошло в соз­
нание многочисленной аудитории и стало целым явлением отечественной культуры на
всем постсоветском пространстве. Поэтому имеются все основания говорить о феноме­
не Льва Гумилева, продолжающего и после смерти жить в своих трудах. Идеи Гумилева
продолжают и сейчас «опалять» людей, оказавшихся в поле притяжения его теории,
вдохновляют и подвигают на дальнейшую разработку самых различных проблем, за­
тронутых в его трудах. В связи с этим главная задача в канун празднования 100-летия
со дня рождения Л. Н. Гумилева заключается не в том, чтобы заниматься его восхвале­
нием или критиканством, а в том, чтобы попытаться понять его как человека и инте­
ресного мыслителя. Необходимо попытаться осмыслить творческое наследие этого
ученого во всей его сложности и попытаться развить заложенный в его учении потен­
циал. Со всей очевидностью встает задача возвращения не только доброго имени
Л. Н. Гумилева российской науке, но и полноценного использования его научного на­
следия, которое возможно только при наличии конструктивной, а не обвинительнонегативистской критики с навешиванием ярлыков и штампов. Поэтому так важно пре­
одолеть этот одномерный черно-белый взгляд на личность и наследие Л. Н. Гумилева.
Необходимо стремление к созданию красочного полномасштабного образа его лично­
сти во всей цветовой палитре и во всех характерологических нюансах.
1 Там же. См. также: Бахтин М. М. К методологии гуманитарных наук // Эстетика словесного
творчества. — М.: Искусство, 1979. С. 361-373.
2 Бахтин М. М. Эстетика словесного творчества. 2-е изд. —М.: Искусство, 1986. С. 366.
68
Идеи Гумилева способствуют развитию и распространению культуры диалога,
формированию духа сотрудничества и понимания в повседневной жизни людей разных
народов. «Нельзя стремиться сделать всех людей подобными себе, нужно учиться
жить с ними в согласии», — отмечал Гумилев. Подводя итог своим размышлениям о
«национальной проблеме», ученый приходил к выводу: «дружба народов — лучшее,
что придумано в этом вопросе за тысячелетия». По глубокому убеждению Гумилева,
« Человечность — превыше всего»1. «Постигая корни нашего родства, изучая «исто­
рию с географией», — писал ученый, — мы хотим понять, куда растет и как ветвит­
ся древо человеческое. История нашей страны и населяющих ее более чем ста наций и
народностей помогает нам яснее, насколько возможно, представить будущее»2. Все
это дает основания заключить, что Л. Н. Гумилев в своих работах предвосхитил идеи
развития межкультурного и межэтнического диалога, являясь интеллектуальным про­
возвестником идей Диалога и Альянса цивилизаций и культур, которые стали столь
востребованы в последние десятилетия и активно продвигаются в рамках ООН,
ЮНЕСКО, ОБСЕ. Глубоко заблуждаются критики Гумилева, пытаясь приписать ему
«расизм» и «шовинизм», обнаружить в его взглядах «нацизм» и «национализм», а
порой предъявляя и вовсе взаимоисключающие обвинения в «антисемитизме» и
«сионизме», «русофилии» и «русофобии». Все это не более чем навешивание «яр­
лыков», использование давно известных технологий мифологизации с целью дис­
кредитировать идейное наследие этого неординарного ученого. На самом деле, в со­
ответствии с концепцией Л. Н. Гумилева, восприятие представителями различных
этнических коллективов друг друга как равных и построенное на этом взаимоуважительное общение — являются базовым фундаментом диалога культур, главным за­
логом взаимопонимания между народами, осознания духовной уникальности и при­
знания права на этнокультурную самобытность каждого из них. Эта мысль
созвучна мнению М. М. Бахтина, согласно которому диалог возможен лишь между
стремящимися понять друг друга, а для адекватного понимания необходима эмпа­
тия. Эта мысль созвучна убеждениям и Д. С. Лихачева, отразившимся в созданной
им Декларации прав культуры. Именно поэтому идеи Л. Н. Гумилева находят значи­
тельный отклик в России (в том числе Татарстане, Калмыкии, Бурятии, Якутии
и т. д.), Казахстане, Кыргызстане, Украине, Белоруссии, Азербайджане, Турции,
Монголии и многих других странах.
Идеи и предвидения Гумилева, касающиеся евразийской интеграции, сейчас об­
ретают вполне реальные черты, воплощаясь в создании общеевразийских интеграцион­
ных объединений. В работах Гумилева было показано, что многообразие культуры на­
родов Евразийского региона и налаженное за многие века взаимопонимание — наше
стратегическое достояние и главное богатство. Поэтому изучение и популяризация ев­
разийства Л. Н. Гумилева способны интенсифицировать и усилить центростремитель­
ные тенденции в России и странах СНГ. Идейное наследие Л. Н. Гумилева, его труды,
посвященные осмыслению исторических судеб народов Евразии и других народов ми­
ра, несут в себе дух толерантности и наполнены подлинным гуманистическим содер­
жанием, обладая непреходящим значением. Все это свидетельствует о совершенно осо­
бой научной актуальности, международно-политической и практической значимости
наследия Л. Н. Гумилева, об устремленности его идей в будущее.
1 Гумилев Л. Н. Человечность превыше всего // Известия. 1989. 24 июня. — http://www.
kulichki.com/~gumilev/articles/Article45.htm (дата обращения 12.02.2012).
2 Гумилев Л. Н. Корни нашего родства // Труд. 1988. 12 апреля. — http://gumilevica.kulichki.
net/articles/Article79.htm (дата обращения 12.02.2012).
69
А. М. Буровский
ЛЕВ НИКОЛАЕВИЧ ГУМИЛЕВ —
МЕСТО В ЖИЗНИ, В НАУКЕ И ФИЛОСОФИИ
...Усложнение и стирание граней между отрасля­
ми знания есть проявление ноосферы.
В. И. Вернадский
Я верю, что... в сфере изучения людских дел спе­
циализация уступит всеобъемлющему подходу.
Арнольд Тойнби
1. Место в жизни
«Феномен Гумилева» волновал людей при жизни великого человека, продолжает
волновать и сегодня. Лев Николаевич поразительным образом нарушил сразу мно­
жество неукоснительных «правил», несоблюдение каждого из которых (в представ­
лении большинства людей) исключает всякий успех в жизни и в профессиональной
деятельности. И всякое «нарушение» неизменно оборачивалось для него новыми
достижениями.
Лев Николаевич был исключением из правила уже в силу своего происхождения.
Потомков дворян, как и потомков людей, имевших образование до Катаклизма, в России
не больше 10% населения. Людей с корнями в старом Петербурге — дай Бог, чтобы 5%.
1.1. Человек другой эпохи
Л. Н. Гумилев интересен моим сверстникам уже тем, что был представителем
своего поколения, человеком другой эпохи. И своего общественного класса: образо­
ванного слоя Старой России.
Люди, родившиеся в первые два десятилетия XX в., заметно отличались от более
поздних поколений — даже от родившихся в 1930-е гг. Было в них какое-то неповто­
римое и с трудом описуемое сочетание глубокой житейской мудрости и такой же орга­
ничной, естественной наивности. Наверное, дело в том, что для них само собой разуме­
лись многие фундаментальные, основополагающие законы и правила жизни. Они очень
твердо знали, что главное в этой жизни — семья, дружба, личная и родовая честь, что
ничего важнее этого нет и не может быть. В этом потомственный интеллигент и кре­
стьянин, родившиеся между 1900 и 1920 г., ничем не отличались друг от друга.
Представители ученого сословия России точно так же твердо знали, что познание,
наука, исследование — великие вещи; что объективно исследовать окружающий мир,
изучать и систематизировать законы его жизни — почетный и возвышенный долг.
Известна старая хохма, что для одних наука — богиня, а для других она — дойная
корова. Странное противопоставление... Потому что крестьянин кормился от земли; он
и поклонялся Матери-Земле именно потому, что земля кормила его и его семью (впро­
чем, и в интеллигентных семьях хлеб почитался, и в детстве мне не разрешали бросать
хлеб на землю и даже не доедать куска хлеба: «потому что хлеб — это плод великого
труда» — цитирую своего и прадеда, и бабушку). Для язычника корова была дойной
скотиной, но она же была и богиней — как в современной Индии, сохранившей многое
от язычества древних ариев.
Так и для ученых этого поколения было естественным и кормиться от науки, и
считать ее величайшим по значению делом, и почти что поклоняться Знанию — как это
70
было характерно для эпохи Просвещения. Человек, который был нечестен в своих ис­
следованиях и допускал слишком уж конъюнктурные оценки, выглядел отступником от
священных первоначал, почти что еретиком.
Для более поздних поколений границы допустимого были более размыты... Гово­
ря объективно, это было просто проявлением большего разнообразия в поведении —
мы допускали больше вариантов отношений и реакций. Но для стариков отступление
от раз навсегда заданного и «единственно правильного» выглядело распущенностью,
если не цинизмом. Для нас же цельность и несгибаемость стариков выглядела наивной.
Если я произнесу слова «патриархальная интеллигенция», это прозвучит как-то стран­
но... Но в патриархальной Старой России все сословия были патриархальными. Как
было патриархальное крестьянство совершенно не похоже на современных сельских
жителей, так была и патриархальная интеллигенция.
1.2, Исключение в исключении
Лев Николаевич поздно получил университетское образование, но был намно­
го образованнее большинства своих коллег, и даже собственных преподавателей.
Л. Н. Гумилев свободно оперировал литературой на основных европейских языках,
причем уважаемые коллеги в лучшем случае знали один из этих языков, и то плохо.
А он знал все три, и хорошо. Не говоря о знании ряда восточных языков (которые
скверно знали даже многие выпускники восточного факультета). Гумилев же пере­
водил с персидского на татарский, а потом те же стихи персидского поэта читал понемецки, наслаждаясь игрой слов и мыслей, возникавшими при переводе полутона­
ми смыслов.
Точно так же он знал работы, почти забытые в профессиональном кругу, ино­
странные исследования, теории и гипотезы разных времен, стран и народов. Эруди­
ция Льва Николаевича ставила очень высокую планку для всякого, кто хотел с ним
общаться.
Это само по себе вызывало неодобрительное отношение комплексовавших людей,
а их в любом сообществе немало. Лев Николаевич никогда не подчеркивал своего
превосходства; был доброжелателен, снисходителен. Он охотно помогал коллегам
узнать что-то новое, рассказывал, давал книги... Но его естественный аристокра­
тизм раздражал еще больше. Как раз надутый спесью, наглый «аристократ» вызывал
бы понятное ощущение «классовой чужеродности», порождал бы агрессию и ин­
стинкт преследования.
Лев Николаевич был естественным — и потому не ложился в стереотипы: не по­
литические стереотипы советской системы, но в групповые стереотипы, прошу изви­
нить за выражение, «интеллигенции».
К тому же Лев Николаевич происходил от двух знаменитых поэтов. Причем мало
кто одинаково почитает и Николая Гумилева и Анну Ахматову. Любители Н. Гумилева
редко считают сильной поэтессой А. Ахматову, и наоборот.
Сразу четко оговорим: к матери Лев Николаевич относился прохладно, отца глу­
боко почитал и считал великим поэтом. Первый срок он получил еще в 1930-е: Льву
Николаевичу пришлось публично вступиться за своего умного отца. Поносивший
Н. С. Гумилева профессор не знал, что Николай Гумилев действительно бывал в Афри­
ке, и презрительно отозвался о нем, как о писавшем «экзотические» стихи не по собст­
венным впечатлениям, а понаслышке. Что характерно, Лев Николаевич в 1956 г. был
реабилитирован «за отсутствием состава преступления».
Происхождение уже делало его неким исключением из правила.
Рождение от известнейших лиц — исключением в исключении.
71
Но необычайно успешным и знаменитым человеком сделало Л. Н. Гумилева не
происхождение, не наследие великого поэта (которым он по праву гордился), а принад­
лежность к тем исключениям, которые он выбрал сам для себя.
1.3. Великий «несистемщик»
Лев Николаевич Гумилев смог стать и быть тем, кем он был, за счет того, что не
вписывался ни в какую общественную и политическую систему. Еще раз подчеркну —
глубоко не советский человек, убежденный противник марксизма, он не был врагом
политического строя СССР, диссидентом и «борцом с системой».
Никаких выступлений против советской власти и СССР он никогда не делал.
Гражданскую войну «белых» и «красных» он считал, в свете своей теории, борьбой
групп пассионариев, а социализм (цитирую по памяти) назвал как-то «не худшим, что с
нами могло произойти».
Но, во-первых, был он «слишком самостоятельным»— как сейчас любят гово­
рить, «неуправляемым», сохраняя собственную точку зрения абсолютно на все.
Во-вторых, был органически не способен подстраиваться под любую обществен­
ную идеологию.
Он не вписывался в систему потому, что был больше любой системы, — не толь­
ко советской.
Если бы в 1919 г. войска Деникина вошли в Москву, а Юденича и Маннергейма -—
в Петроград, Лев Николаевич точно так же не вписался бы и в политическую систему
«белой» России. Вероятно, эта политическая система, некий русский аналог «белой»
Испании генерала Франко, была бы терпимее к инакомыслию, но и эта система неиз­
бежно вступила бы с Л. Н. Гумилевым в конфликт. В том числе его никогда не призна­
ли бы «своим» никакие академические круги. Он был обречен не вписаться в систему
официальной корпоративной науки именно потому, что она — корпоративная и офици­
альная. Он был представителем эпохи, когда наука была уделом незначительного числа
если и не одиночек, то представителей небольших по численности групп единомыш­
ленников. Он нес в себе именно такое понимание науки, не только не становясь ее
«винтиком», но вообще не желая замечать, что эта система существует и предъявляет
свои требования.
В этом великий «несистемщик» Лев Николаевич очень напоминал Тура Хейерда­
ла — знаменитого и успешного первооткрывателя и мыслителя, которого тоже никогда
не признавали академические круги в его собственной «буржуазной» Норвегии и во
всем «свободном» западном мире. По той же причине ученый, исследователь Хейердал
органически не мог быть научным сотрудником, функционером системы.
Разница между ними есть, и состоит она в том, что у Тура Хейердала была собст­
венность, позволявшая не бедствовать вне зависимости от признания уважаемых кол­
лег, университетов и государства. Такой собственности у Льва Николаевича, разумеет­
ся, не было; он значительно больше зависел от корпоративного мнения уважаемых
коллег.
1.4. Ученый, а не научный работник
С точки зрения академической карьеры Л. Н. Гумилев — библиотекарь в Эрми­
таже, профессор географического факультета — рядовой ученый, не имеющий исклю­
чительных заслуг. Докторская диссертация, защищенная в возрасте 49 лет, — тоже во­
все не блестящий результат.
Описывая страдания инопланетника, не способного понять ход мировой истории
без применения его теории пассионарности, Лев Николаевич ехидно повествует об уг­
72
розах начальства бедного горе-аналитика: если он не начнет понимать происходящее,
его из ученых переведут в научные работники. «Разницу они (инопланетники. —А. Б.)
знали твердо»1.
Лев Николаевич, по его словам, встречался с инопланетным историком во время
экспедиции в поисках Хазарии, на одним из Бэровских бугров. Говорили они один на
один; во время разговора подлетело «летающее блюдце» и уволокло собеседника. Я не
принимал участия в разговоре с инопланетником и ничего не могу добавить к свиде­
тельствам Льва Николаевича. Но вот кто твердо знал разницу между ученым и науч­
ным сотрудником — так это он сам. Сделаться научным работником было выше сил
ученого Льва Гумилева.
Тем не менее уже при жизни Л. Н. Гумилев был знаменит, почитаем, и вовсе не
только в профессиональных кругах. Его, казалось бы, чисто научные построения ока­
зывались востребованы самым широким кругом людей. Тут возникает аналогия и с Ту­
ром Хейердалом, и с А. И. Ефремовым, который во многом стал писателем-фантастом
для того, чтобы популяризировать свои представления об эволюции и о месте человека
в Мироздании.
Не обсуждая содержание теорий Л. Н. Гумилева, отмечу — его, казалось бы, чис­
то научные построения оказались востребованы самым широким кругом людей. Повидимому, теории Льва Николаевича говорили что-то очень важное огромному множе­
ству людей, что и создало к нему массовое, без преувеличения, отношение благодарно­
сти и признания.
Л. Н. Гумилев не был беспристрастным ученым. Он был пристрастен. Он хотел,
чтобы наука не просто объясняла мир, но служила людям, давала бы им дополнитель­
ные силы.
Часто, отстаивая свои взгляды, он выходил за рамки академического дискурса
очень просто: переставал слушать собеседника. Просто уходил от спора, переводил
разговор на другое, отказывался от возражений.
Его учения о конвиксиях и консорциумах, ксениях и комплиментарностях слож­
ны по структуре, трудны для понимания и запоминания. Но множество людей получало
из них какие-то важные для них представления об окружающем.
Лев Николаевич и хотел, чтобы его работы служили людям. При всей своей люб­
ви к отвлеченному, к теориям и умственным конструкциям он искренне любил людей,
интересовался ими и радовался, если бывал чем-то полезен. Причем любил не абст­
рактных «людей вообще» — а нас реальных: шумных, эгоистичных, порой надоедли­
вых. После лекций он часто задерживался, отвечая на множество вопросов — иногда
довольно глупых. И очень терпеливо растолковывал даже элементарные вещи. Такую
меру терпения и вежливого внимания даже к дуракам я наблюдал только у преподава­
телей старой школы и у священников.
Не случайно название известного журнала «Наука и жизнь» казалось Льву Нико­
лаевичу довольно забавным: «А наука — это что, не жизнь?!». Для него наука была не­
отъемлемой и прекрасной частью жизни, назначение которой — делать жизнь еще бо­
лее интересной и увлекательной.
1.5. «Последний евразиец»
Можно сказать многое, и не только похвальное, о теории евразийства. Конеч­
но, евразийство Л. Н. Гумилева имеет мало общего с евразийством Трубецкого и
Н. П. Савицкого — хотя Лев Николаевич и переписывался с Савицким до конца
1
Гумилев JI. Н. Этногенез и биосфера Земли.
73
дней последнего. Тем более его евразийство имеет мало общего с евразийством На­
зарбаева.
Отстаивая свою версию евразийства, Лев Николаевич порой отказывался слышать
любые возражения. Его представления о «мирном симбиозе» тюрок и славян вопиюще
противоречат историческим и археологическим сведениям об уничтожении монголами
нескольких русских городов, о жестком противостоянии Руси и Золотой Орды; о том,
что борьба с Золотой Ордой была на Руси актом религиозной, поистине священной
войны с «безбожными бусурманами».
По Гумилеву русско-монгольские отношения были скорее симбиозом, нежели ак­
том завоевания, а монгольского ига на Руси то ли вообще не было, то ли его масштаб
крайне преувеличен. Эти утверждения относятся скорее к области идеологии, чем нау­
ки. Как и попытка утверждать, что «хороших» монголов оклеветали «плохие» европей­
цы, составив о них «черную легенду»1.
Но и тут нельзя не обратить внимание на гуманистический пафос Л. Н. Гумилева.
Не удивительно, что развитие евразийской теории во всех ее версиях столь попу­
лярно в среде тюркоязычных народов: эта теория, от Савицкого до Назарбаева, утвер­
ждает, что тюрки и русские — братья. Их отношения — это отношения народов с «по­
ложительной комплиментарностью», а не завоевателей и жертв завоевания.
Утверждая, что тюркоязычные народы внесли заметный вклад в развитие ми­
ровой цивилизации, Лев Николаевич не только говорил чистую правду, просто пока
не ставшую очевидной для многих людей, но и утверждал глубоко гуманистиче­
скую, человеколюбивую идею. Напомню — «неисторическая» сущность славян еще
в середине XIX в. для многих жителей Европы была вполне очевидна. История оне­
меченной Чехии укладывалась в эту схему, а история Польши и Российской импе­
рии — категорически не укладывалась, и это вызывало раздражение, недоумение
многих западных мыслителей, от В. Ранке до К. Маркса. Независимо от своих моти­
вов, Лев Николаевич утверждал историческое бытие еще одной большой культурно­
языковой группы.
Не удивительно, что на поставленном в Казани памятнике Л. Н. Гумилеву сделана
надпись: «Русскому человеку, всю жизнь защищавшему татар от клеветы», и что имя
Гумилева носит ведущий казахстанский вуз— Евразийский национальный универси­
тет в новой столице Казахстана, Астане.
Лев Николаевич Гумилев был не «общечеловеком» и, спаси нас Боже, не демо­
кратом. Он носил крест, верил в Бога, был православным и нисколько не сомневался в
праве русского народа на создание своей Империи. Если не лукавить словами, он был
имперским человеком — порождением, в буквальном смысле сыном громадной Рос­
сийской империи, простершейся и в Европе, и в Азии. В нем самом сливалась кровь
скандинавов и кавказцев, он был, с точки зрения расовой теории, продуктом много­
кратной «метисации» во многих поколениях. Для него не было ни «плохих», ни «хоро­
ших» народов, что находило отражение и в его работах (об этом он писал неоднократ­
но), и в его частной жизни.
1.6. Итоги
Итак, вот место Л. Н. Гумилева в жизни: ученый, выросший в Старой России,
представитель своего поколения, сословия и общественного класса. Несистемщик, ко­
торый благодаря этому качеству и стал великим ученым, и принес новым поколениям
ценности своей эпохи.
1 Гумилев
Л. Н. Черная легенда. — М.: Айрис-пресс, 2004.
74
2. Место в науке
2.1. «Несистемщик» в науке
Выдающиеся результаты в науке получены Л. Н. Гумилевым потому, что и в нау­
ке он последовательно оставался «несистемщиком». Ученым, пришедшим из эпохи.
Когда научных сотрудников еще не было.
Он всегда был ориентирован на успех, причем не на успех в своем маленьком
кругу специалистов, а в первую очередь на создание «работоспособной гипотезы».
Это не всегда свойственно науке как социальной системе — тут, как и во всякой
системе, действуют свои законы взаимного признания и пересечения деловых интере­
сов. Но это свойственно духу той Великой Науки XVII — начала XX в., которая и по­
родила современное научное мировоззрение, и заложила основы научно-технического
прогресса.
Все «гиганты русского естествознания», на которых не часто, но системно ссы­
лался Л. Н. Гумилев (В. В. Докучаев и В. И. Вернадский, в первую очередь) были таки­
ми же «несистемщиками» и в жизни, и в научной деятельности. Или скорее Лев Нико­
лаевич был таким же и во многом повторял их судьбу. Л. Н. Г умилев не раз становился
сотрудником различных академических учреждений, но в любой системе ему станови­
лось тесно и как ученому, и как личности.
В классической науке утвердилась идея разделения дисциплин, предметного
размежевания. Но для достижения результата потребовался межпредметный междис­
циплинарный подход, в котором поставленная задача решается средствами разных
наук, без разделения на «естественные» и «гуманитарные». Этот подход отстаивал и
считал будущим науки В. И. Вернадский1. На нем строили свои концепции Т. Хей­
ердал2 и Ле Гоф^.
Применение этого метода вызывала невероятное раздражение «людей системы»,
потому что им-то здесь не оставалось места; но именно этот метод неизменно приводил
к успеху. Межпредметный междисциплинарный подход позволил Льву Николаевичу
совершить открытие, до конца не оцененное до сих пор — археологическое открытие
Хазарии4.
До него все исследователи, и даже знаменитый учитель Льва Николаевича
М. И. Артамонов, считали хазар степняками-кочевниками5. А Лев Николаевич предпо­
ложил, что хазары — обитатели речных долин и земледельцы, в отличие от печенегов
— кочевников «открытой» степи, и определил, где искать хазарские древности.
В археологии известно всего несколько примеров того, как ученый планировал
находки, исходя из связи человеческого общества с ландшафтом. Помимо открытия
Хазарии это находка молодым тогда московским археологом Г. Б. Федоровым погребе­
ний племени тиверцев. До него слова летописца о том, что тиверцы «сидяху по Днест­
ре» понимали буквально — как указания на берега Днестра. Федоров логично рассу­
дил, что коренные земледельцы тиверцы не стали бы селиться на сплошных выходах
известняка над крутыми обрывами, не дающими удобных спусков к воде.
Логичнее было предположить, что тиверцы, как и все славяне, «сидяху» на малых
речках, притоках и субпритоках Днестра: там, где есть пахотная земля, лес для постро­
ек и топлива, доступ к воде. Федорову дали всего один сезон, чтобы проверить его
1 Вернадский
В. И. Философские мысли натуралиста. — М.: Наука, 1988.
Т. Приключения одной теории. — М.: Мир, 1969.
3 Jle Гофф Ж. Цивилизация средневековой Европы. — М.: Издательская группа «Про­
гресс», 1992.
4 Гумилев Л. Н. Открытие Хазарии. — JL: Изд-во ЛГУ, 1966.
5 Артамонов М. И. История хазар. — Л.: Изд-во Гос. Эрмитажа, 1962.
75
2Хейердал
«еретическую» гипотезу, посягавшую на авторитеты специалистов с учеными степеня­
ми и званиями, которые десятилетиями искали и не находили тиверцев. Не найди он
погребений этого племени, его карьера могла бы окончиться очень плачевно.
Тем не менее в ходе разведки 1950 г. тиверцев Г. Б. Федоров нашел1, раскопки
раннесредневековых поселений тиверцев ведутся в Молдавии до сих пор.
Если бы Федоров продолжал исследования, приведшие к открытию тиверцев,
могла бы родиться очень практичная теория. Но Григорий Борисович этим не занял­
ся, а Лев Николаевич занялся. Прорисовав цепочку культур речных долин и откры­
той степи, Лев Николаевич показал: на одной территории могут обитать народы с
разной экологией.
Его обвиняли во всем, что только возможно, в том числе в том, что его идеи «не­
научны», но находить памятники разных народов с помощью его теорий можно и сей­
час; это делалось множество раз.
Вообще теории Льва Николаевича обладают поразительным свойством — они
почти всегда подтверждаются. Аналогия опять же с Туром Хейердалом. В послед­
ние годы жизни он был громогласно обвинен академическими трудами чуть ли не в
расизме: он счел скандинавского бога Одина исторической личностью, обитавшей
первоначально в Причерноморье. Был это, конечно, не бог, а человек, переселив­
шийся в Скандинавию после поражения от римлян и обожествленный местными
язычниками. Безумие? Но первые же раскопки в Азове подтвердили «безумное»
предположение2.
Вот главное место Льва Николаевича в науке: «несистемщик», продолжатель и
яркий представитель великой науки XIX в. Именно это обеспечивало и блестящие ре­
зультаты, и гнев «людей системы». Сама судьба Льва Николаевича показывала малую
значимость формального образования, ученых степеней и занимаемых должностей для
результата.
2.2. Вне официальной науки
И чрезвычайная успешность работ Л. Н. Гумилева, и его незаурядность, круп­
ность его личности, эрудиция и талант невероятно раздражали многих уважаемых кол­
лег. Особенно сильно раздражали именно потому, что ведь невозможно было прямо
сказать, что же именно их раздражает. Приходилось придумывать обвинения, многие
из которых поражают своей откровенной завистливой злобностью.
Туманно рассуждая о тяжкой доле ученого в тоталитарном обществе, оппоненты
Льва Николаевича указывают, что «отсутствие объективного и верифицируемого кри­
терия новизны этноса» делает гипотезу Гумилева несовместимой с требованиями есте­
ствознания и выводит ее за пределы науки3. Из-за оторванности от «магистрального
пути науки современной ему западной исторической мысли» Л. Н. Гумилев был обре­
чен на то, что его «идеи рождались, старились и умирали, так и не успев реализоваться,
.. .гипотезы провозглашались, но навсегда оставались непроверенными».4
Как откровенно сказано! Идеи не реализовывались оттого, что были оторваны
именно от «западной исторической мысли». Умри, лучше не скажешь.
С точки зрения других уважаемых коллег, теория Л. Н. Гумилева — вовсе не на­
учная теория, а «плод предвзятых идей и авторской фантазии»5. Доказательства? Тео-
1
Федоров Г. Б. Славянские городища в Молдавии // Вестник АН СССР. 1953. № 4.
Т., Лиллиестрем П. В погоне за Одином. — М.: Менеджер, 2008.
3 Янов А. Учение Льва Гумилева// Свободная мысль. 1992. № 17. С. 104-116.
4 Там же. С. 114
5 Лурье Я. Древняя Русь в сочинениях Льва Гумилева // Нева. 1994. № 10. С. 167-177.
76
2 Хейердал
рии Гумилева не признают официальные ученые. Опираясь на свое понимание взаимо­
действия этноса и ландшафта, Лев Николаевич нашел историческую Хазарию? Видимо,
это менее важно, чем признание коллег. Тех, кто десятилетиями толчет воду в ступе,
множит никому не нужные исследования о характере оволосения заднего прохода сло­
нов и отличиях выгребной ямы кипчаков от выгребной ямы хазар.
Научно-просветительский журнал «Скепсис» посвятил Л. Н. Гумилеву целую
подборку негативных высказываний о нем1. Левацкий журнальчик, отстаивающий со­
ветскую концепцию науки (причем худшее, что было в этой концепции), интересен,
среди прочего, и поразительной серостью своей редакционной группы.
Л. Н. Гумилев последовательно ориентировался на создание «работоспособной
гипотезы». Это не всегда свойственно науке как социальной системе — тут, как и во
всякой системе, действуют свои законы взаимного признания и пересечения деловых
интересов. Часто важнее выдать результат, который будет не важен для жизни, не эф­
фективен, но «зато» устроит корпорацию «своих». Сидят люди, и десятки лет заняты
важнейшим и почтеннейшим делом: уважают друг друга. А тут Гумилев с его резуль­
татами, столь вредными для этого занятия...
Стремление к результату очень свойственно духу той Великой Науки XVII — на­
чала XX в., которая и породила современное научное мировоззрение, и заложила осно­
вы научно-технического прогресса. Такое поведение (а отказаться от него
Л. Н. Г умилев и не хотел и не мог) неизменно вело к успеху, но вызывало невероятное
раздражение «людей системы», но именно она приводила к успеху. Судьба Льва Нико­
лаевича как ученого показывала малую значимость формального образования, ученых
степеней и занимаемых должностей, места в системе для результата. А тем самым
обесценивала эти самые должности и степени.
Характерно высказывание одной из ученых-археологов, которая однажды спо­
койно и грустно сказала:
«Конечно, у Гумилева очень интересные взгляды... но вы же понимаете, что они
никогда не будут признаны официально... Да и имя очень уж известное...».
Для научной же молодежи Лев Николаевич показывал возможность профессио­
нального успеха независимо ни от чего и вопреки всему. Успеха, достигаемого силой
собственного духа и остротой собственного ума.
2.3. Несостоявшийся академик
Очень интересны два связанных между собой эпизода 1990 г. — попытки выдви­
нуть Льва Николаевича в члены Академии наук СССР. Сначала было открытое заседа­
ние Секции синергетики географических систем РГО в здании Географического общества
СССР (в переулке Гривцова, 10, большой зал), посвященное 25-летию пассионарной
теории этногенеза Л. Н. Гумилева.
Что характерно, только один академик АН СССР прислал поздравительную теле­
грамму — знаменитый геолог Александр Леонидович Яншин — личность тоже исклю­
чительная, друг И. А. Ефремова, крупный организатор науки2.
Ученый секретарь секции, Леонид Григорьевич Колотило, сделал доклад на тему
«Этногенез — явление космическое» и предложил выдвинуть Л. Н. Гумилева кандида­
том в действительные члены АН СССР. Предложение было поддержано секцией.
1 http://scepsis.ru/tags/id_24.html
' Информация об этом поздравлении получена мной от Леонида Георгиевича Колотило, кото­
рому я и приношу благодарность — и за выдвижение Л. Н. Гумилева, и за это сообщение. Что ха­
рактерно, с Александром Леонидовичем автор обсуждал теорию Л. Н. Г умилева, но о своей под­
держке Александр Леонидович не сказал мне ни слова.
77
В этот же день предложение об избрании Л. Н. Гумилева действительным членом
АН СССР поддержали участники круглого стола на Ленинградском телевидении в про­
грамме «Зеркало», где участвовали Л. Н. Гумилев, А. М. Панченко, К. П. Иванов,
Л. Г. Колотило. Была и информация в прессе1.
10-15 сентября того же 1990 г. в Казани проходил 9 съезд Географического обще­
ства СССР. Сьезд опять выдвинул Л. Н. Гумилева в академики. Но выдвинул по секции
истории, на что не имел формального права. В результате в академики был избран не
Гумилев, а член-корреспондент В. М. Котляков, выдвинутый по секции наук о Земле.
Нет никаких сомнений, что известный и по заслугам уважаемый ученый В. М. Котля­
ков попал в Академию наук вполне «правильно». Но и что Льва Николаевича «прока­
тили», было вполне «правильно», с официальной точки зрения. Не вписывался.
2.4. Наука или идеология?
Записных диссидентов типа А. Янова и В. Шнирельмана откровенно раздражает,
что он никогда не «боролся» с марксистской идеологией и не имел никакого отношения
ни к каким диссидентским клубам. Судьба Гумилева и шире любой теории, и никак не
укладывается в положение «жертвы режима». Похоже, именно это их и бесит.
По манере, обычной для людей этого круга, они ничего не говорят о содержании
идей Льва Николаевича, но очень беспокоятся о том, «на чьей он стороне», «кому вы­
годны» те или иные высказывания, на какую идеологию «работает» теория Гумилева и
какую систему взглядов поддерживает.
В клинической форме эта «заточенность под идеологию» высказана в одном из
концертов модного московского «поэта» Быкова: «Пишу про Гоголя... А все равно про
Путина получается...».
Не так уж мало людей любой ценой хотят видеть в Л. Н. Гумилеве не ученого, не
мыслителя, а носителя идеологии: неважно — «своей» или враждебной. Главное, чтоб
было с кем или против кого «бороться».
В этой логике находится еще одно стереотипное обвинение в адрес Льва Нико­
лаевича — обвинении в антисемитизме. Это обвинение настолько абсурдно, что обсу­
ждать его просто неприятно, но говорить об этом приходится.
Вслух это обвинение было брошено сразу, как только он сделался знаменит. Пер­
вым бросил обвинение Хазанов: «Претенциозная монография Гумилева (1989) о кочев­
никах евразийских степей, опубликованная в России, примечательна лишь ничем не
обузданной фантазией и плохо скрытым антисемитизмом»2.
«Учение Гумилева может стать идеальным фундаментом российской «коричне­
вой» идеологии», — поддакивает Александр Янов3.
Шнирельман называет Л. Н. Гумилева антисемитом вполне открыто4.
1
Дегтярев Г. М., Колотило Л. Г. Этногенез — явление космическое. К 25-летию пассионар­
ной теории этногенеза // Ленинградский университет. 1990. 11 мая.
Станет ли Гумилев академиком? Интервью Л. Г. Колотило корреспонденту и редактору газе­
ты «Вечерний Ленинград» Виктору Николаевичу Кокосову // Вечерний Ленинград. 1990.25 мая.
Один из авторов — Геннадий Матвеевич Дегтярев, председатель секции синергетики геогра­
фических систем Географического общества СССР, доктор технических наук. Л. Г. Колотило —
ученый секретарь этой секции.
2 Khazanov А. М. Nomads and the Outside World. 1994. P. 34.
* Янов А. Учение Льва Гумилева //Свободная мысль. 1992. № 17. С. 104—116.
4
Шнирелъман В. А. Евразийцы и евреи // Вестник Евразии. 2000. № 1; Он же. Лев Гумилев:
от «пассионарного напряжения» до «несовместимости культур» // Этнографическое обозрение.
2006. №3. С. 8-21.
78
Лев Клейн поступает тоньше: «Льва Николаевича Гумилева я знаю вот уже сорок
лет — с тех пор, как мы вместе работали в экспедиции проф. М. И. Артамонова на рас­
копках хазарской крепости Саркел, взятой князем Святославом и превратившейся в
славянскую Белую Вежу на Дону. Потом мы оба преподавали в Ленинградском уни­
верситете, он — на географическом факультете, я — на историческом. Могу засвиде­
тельствовать, что в личном общении Лев Николаевич — очень воспитанный и добро­
желательный человек, безусловно не антисемит».
Но тут же сообщается: «произведения Л. Н. Гумилева претендуют на то, чтобы
стать знаменем для политических группировок шовинистического толка, вроде
«Памяти».
Почему ни один (ни один!) серьезный специалист ее не приемлет? И почему она
все же имеет свою (хотя и очень специфическую) публику?»1.
По-видимому, из числа серьезных специалистов приходится исключить академи­
ков Никиту Николаевича Моисеева, Александра Леонидовича Яншина, Михаила Ива­
новича Будыко: они принимали теорию пассионарности всерьез. Еще серьезнее отно­
сились к историко-ландшафтным исследованиям Л. Н. Гумилева. Проявлял интерес к
статьям Льва Николаевича и его «Открытию Хазарии» И. А. Ефремов — незадолго до
своей кончины.
Видимо, все эти лица (и еще сотни лиц с учеными степенями, включая автора
этой статьи) входят в «очень специфическую публику».
Что же до Гумилева — в общем, он в личных отношениях не антисемит, но всетаки где-то антисемит.
Всерьез говорить об антисемитизме Льва Николаевича трудно, и не по моральным
причинам, а фактологическим: полная ерунда получается. Лев Николаевич — пожалуй,
единственный лично знакомый мне археолог, который никогда не позволял себе ника­
ких «еврейских» высказываний. Не только «еврейских» анекдотов, но вообще насмеш­
ливых или неуважительных высказываний любого толка. Вот мои друзья еврейского
происхождения, как правило, «еврейские» анекдоты травили.
Л. Н. Гумилев дружил с заведующей библиотекой ЛО АН СССР, Рахилью Шнееровной Левиной. С Львом Клейном и Яковом Шером он тоже поддерживал самые теп­
лые отношения. Думаю, тему «антисемитизма» Льва Николаевича на этом вполне мож­
но закрыть.
Впрочем, бывают и еще более забавные, хотя и не менее зловонные «обвинения».
Есть сведения, что Лев Николаевич сам был евреем на четверть — по матери. Правда
ли это, я не знаю, потому что вопроса не изучал, не считая это важным. Но одному зна­
комому раввину, кричавшему об антисемитизме Гумилева, эту версию выдал. Потерев
лоб, раввин, мужчина обширного интеллекта, задумчиво произнес:
«Значит, Лев Гумилев — еврей, ненавидящий самого себя».
В наше время обвинение в антисемитизме — типично политическое обвинение.
Евреями, ненавидящими самих себя, еврейские шовинисты и расисты называют евреев,
которые не разделяют их диких и преступных убеждений. По этому поводу замечу, что
тогда, вероятно, современные немцы тоже ненавидят самих себя — в основном они не
нацисты. Современные русские тоже ненавидят самих себя — они по большинству не
коммунисты.
Владимир Чивилихин и Аполлон Кузьмин и правда оказались близки к тому, что­
бы объявить Льва Николаевича «русским, ненавидящим себя»: они называли Гумилева
1
Клейн Л. С. Горькие мысли «привередливого рецензента» об учении Л. Н. Гумилева // Нева.
1992. №4. С. 228.
79
«русофобом» и сравнивали его учение почему-то с учением средневекового иудаиста,
сефардского раввина Маймонида1, хотя Маймонид никогда русофобом не был и похо­
же даже не знал о существовании русских.
2.5. Создатель направления в науке
Одним из классических обвинений наряду с «неуживчивостью» и «неуважением к
коллективу» стало то, что Лев Николаевич не создал своей научной школы. Это невоз­
можно объяснить только преследованиями ученого, его формальным отторжением
официальной советской наукой. Создатель многих научных учреждений, признанный и
увенчанный лаврами В. И. Вернадский тоже не создал своей школы.
И Вернадский, и Гумилев сделали намного больше, чем выращивание неболь­
шой группы последователей. И тот и другой своими идеями изменили образ мысли,
способ отношения к действительности, методологию научного поиска огромного
множества людей. В данном случае важно, что не только людей, далеких от науки,
но и самих ученых.
Примеров использования концепции и взглядов Л. Н. Гумилева при простраива­
нии учебных курсов так много, что из них трудно выбрать пример.
Что же до влияния идей Гумилева на научную мысль, то очень легко показать: в
последнюю очередь влияют как раз его евразийские идеи и теория пассионарности.
Можно не признавать и того и другого — но поразительным образом, споря и отвергая
Гумилева, уважаемые коллеги на каждом шагу отталкиваются от его же построений. В
числе прочего само представление о «трехчленном» делении этнического сознания на
суперэтническое, этническое и субэтническое прочно вошло в обиход ученых. На­
сколько мне известно, и сами эти термины, по крайней мере системно, в сочетании, и
стоящие за ними представления введены в науку именно Л. Н. Гумилевым. Его автор­
ство отрицалось неоднократно, но другой, более ранний автор — не найден. Это яркий,
но далеко не единственный пример этого рода.
В конце концов и термин «этнология» в современном значении этого слова пред­
ложен именно Л. Н. Гумилевым. Не случайно его называют даже основателем этой
науки2.
Даже провозглашая себя противником Гумилева, огромное число уважаемых кол­
лег фактически развивают его идеи. Категорически отрицая Гумилева как ученого и
называя его теории явлением «фольк-хистори», Н. Н. Крадин фактически применяет
тот же метод, что и Лев Николаевич... Прямо не ссылаясь, но тем не менее3.
Отрицая существование пассионарных и непассионарных народов, А. П. Назаретян тут же начинает рассуждать о судьбе «пассионарных идей»4, фактически продол­
жая и развивая этот же комплекс представлений. Число примеров при желании можно
преумножить, приводя их буквально до бесконечности.
Еще обширнее может стать перечисление работ, которые продолжают развивать
идеи связи общества и ландшафта. Работы Г. Б. Федорова и Л. Н. Гумилева были про­
ведены параллельно. Но исследования археологических микрорайонов5 проводились
1 Лурье
Я. С. Древняя Русь в сочинениях Льва Гумилева//Звезда. 1994. № 10. С. 167-177.
Шнирелъман В. А., Панарин С. А. Лев Николаевич Гумилев — основатель этнологии? //
Вестник Евразии. 2000. № 3 (10). С. 32-33.
3 Крадин Н. Н. Империя Хунну. — М.: Логос, 2002.
4 Назаретян А. П. Антропология насилия и культура самоорганизации: Очерки по эволюционно-исторической психологии. —М.: URSS, 2008.
5 Жук А. В. Генезис идеи археологического микрорайона // Археологические микрорайоны
Западной Сибири: Межведомственный тематический сборник научных трудов. — Омск, 1997.
С. 43-75.
80
2
явно под влиянием уже существовавших идей. Применяя метод, автор этой статьи на­
ходил археологические памятники именно в тех точках пространства, где их следовало
искать, исходя из географической реальности1.
Моя монография «Антропоэкософия» во многих частях сформирована как прямое
развитие многих положений Льва Николаевича2. И в этой книге, и во многих других я
использовал понятие «месторазвитие»3.
При создании нового направления в науке, политической экологии, мы с моим
другом и соавтором вполне осознанно развивали многие идеи Льва Николаевича, ссы­
лались на его работы, использовали приводимые им факты4. Один из примеров того,
как последователи порой идут дальше самого Л. Н. Гумилева. Учение об экологии об­
ществ как основе политики государств Лев Николаевич счел бы, наверное, чересчур
смелым, а мы развиваем именно такую концепцию. И она неплохо работает.
Ряд положений, высказываемых Д. Н. Верхотуровым, являются развитием моих,
Дмитрия Николаевича или наших общих концепций, восходящих к работам Л. Н. Гу­
милева5. Уже третье поколение окормлено идеями великого ученого: своего рода «на­
учные внуки».
3. Место в философии
3.1. Русский универсализм
Для понимания наследия Л. Н. Гумилева очень важно, что его научная деятель­
ность никогда не отделялась от философской. Это было естественно для «гигантов рус­
ского естествознания» XIX в. Сам беспрецедентный взлет русского естествознания не­
отторжим от явления, которое чаще всего называют на редкость неудачно: «русским
космизмом». Это и не космизм, а скорее универсализм: осознание мира как целостно­
сти, которой не противопоставлен, а в которую включен сам человек.
Черта эта не «русская» в том смысле, что «универсализм» сознания характерен
если не для всех абсолютно, то для большинства аграрно-традиционных обществ. На­
верное, можно говорить в этом смысле не только о русском, но и о полинезийском, аф­
риканском и, допустим, цейлонском «космизме».
Н.
Н. Моисеев точно определил русский космизм как народное мироощущение,
которое российские ученые и литераторы просто сумели вербализовать и положить это
мироощущение на язык литературных произведений и научных исследований6. Этот
поток культуры проявляется не только в науке, но и в литературе (Л. Н. Толстой,
Ф. И. Тютчев, В. Иванов, М. И. Ломоносов, даже Ф. К. Сологуб), в изобразительном
1
Районирование памятников верхнего палеолита в Юксеевском археологическом микрорай­
оне // Палеоэкология плейстоцена и культуры каменного века Северной Азии и сопредельных тер­
риторий: Материалы международного симпозиума. Т. 1. — Новосибирск: Изд-во ИА РАН, 1998.
С.326-332.
2 Буровский А. М. Антропоэкософия. Теория антропогеосферы. — М.: Вузовская книга, 2005.
3 Буровский А. М. Санкт-Петербург как географический феномен. — СПб.: Алетейя, 2003; Он
же. Красноярск — месторазвитие культуры // Достижения науки и техники — развитию города
Красноярска: Тезисы докладов научно-практической конференции, 22-24 октября 1997 г. — Крас­
ноярск: Красноярское книжное издательство, 1998. С. 127.
4 Якуцени С. П., Буровский А. М. Политическая экология. — СПб.: Аура-инфо, 2011.
5 Верхотуров Д. Н. Л. Н. Гумилев как предшественник синтетической теории развития // Лев
Николаевич Гумилев. Теория этногенеза и исторические судьбы Евразии.— СПб., 2002. Т. 1. С.
112-114.
6 Моисеев Н. Н. Человек и ноосфера. — М., 1990.
81
искусстве (М. Чюрленис, Н. К. Рерих), и в музыке (А. Н. Скрябин), и в мистической, и в
материалистической философии.
Именно в России широко распространенное народное мироощущение стало важ­
нейшим фактором духовной жизни образованных слоев, принадлежащих и цивилиза­
ции. Причина этого в том, что Россия весь X и значительную часть XX в. жила в режи­
ме «догоняющей модернизации»1. Декларировать представления о мире как о единой
целостности, и о человеке как части мира никому не приходит в голову — пока не на­
чинает утверждаться совсем иная система представлений и ценностей.
Эта качественно новая система характерна для цивилизации, сложившейся в Ев­
ропе в XVII столетии, после Английской революции и Тридцатилетней войны. Ново­
временная европейская цивилизация до конца отбросила «циклическую» модель исто­
рии, рассматривая свое функционирование как устремленное в бесконечность
самосовершенствование и распространение. Для нововременной цивилизации самоут­
верждение личности было важнее социальной гармонии, деятельность человека —
важнее сохранения природного наследия. Эта цивилизация не признавала ни собствен­
ной конечности, ни права других культур на специфику. Всему миру вменялось пере­
нять эту модель. Триста лет, вплоть до 1960-х гг., нововременная культура действи­
тельно занимала особое положение в мире и постепенно «втягивала» в себя
региональные культуры.
Реализация «фаустовской» культуры в нововременной цивилизационной модели
не только дала человечеству неимоверно высокий уровень жизни, спасение от боль­
шинства болезней и избавила 90% мужского населения от тяжелого ручного труда, а
все женское население — от беспрерывного рождения детей, но и создала науку как
особую форму общественного сознания, естественнонаучную картину мира, выделила
личность человека из любой общественной группы и научилась уважать ее так же, как
группу в целом (и даже больше). Маргарет Тэтчер считает это представление о лично­
сти человека своего рода «подарком» англо-саксов всему остальному человечеству2.
Неизбежно упрощая, постараюсь выразить некоторые культурные основания но­
вовременной цивилизации.
1. Человек — не часть остального мира; он — сам по себе. На него почти или со­
всем не распространяются законы, по которым живет остальной мир.
2. Мир — не единое целое. Он — склад не связанных между собой явлений и
процессов, которые существуют каждый сам по себе.
3. Эти изолированные части мироздания составляют природные ресурсы, которые
не могут быть исчерпаны и которые человек полномочен использовать в любых мас­
штабах.
Ни сам Лев Николаевич Гумилев, ни его великие учителя никогда не согласились
бы с этими положениями.
3.2. Специфика русской науки
В эпоху «классической» нововременной науки каждая частная дисциплина, кон­
кретизируя свою проблематику, решает исключительно собственные задачи. Поскольку
объем научного накопленного знания не может не возрастать — все время идет даль­
нейшая дифференциация и детализация внутри каждой дисциплины.
1 Ионов И. И. Проблема сравнительного изучения цивилизаций в национально-историческом
контексте // Цивилизации. Вып. 2. — М.: Наука, 1993; Он же. Российская цивилизация, IX — начало
XX в. 10-11 кл. — М.: Просвещение, 1998.
2 Тэтчер М. Искусство управления государством. Стратегии для меняющегося мира. — М.:
Альбина Паблишер, 2012.
82
Этому все более узкому специалисту, в силу все того же накопления знаний и
расширения поставленных исследовательских задач, для решения своих, все более уз­
ких и частных проблем, требуется сотрудничество со все большим числом все более
узких специалистов.
«Отраслевой» подход и жесткая дифференциация наук в эпоху А. Гумбольдта за­
фиксированы и в образовании введением кафедрально-факультетской системы в уни­
верситетах.
В России универсализм-космизм как народное мироощущение породил космизм
как течение в религиозной философии (А. В. Сухово-Кобылин, Н. Ф. Федоров,
В. С. Соловьев, С. Н. Булгаков, П. А. Флоренский). Это же народное мироощущение
породило и другое явление, возникшее «внутри» появившейся в России в XIX в. пози­
тивистской науки. Русские ученые середины XIX столетия все больше отказывались от
скрупулезного следования немецким образцам, начали обращать повышенное внима­
ние не на исследование внутренней структуры объектов, а на их связи друг с другом.
Исследователи, вовсе не стремившиеся выйти из пределов эмпирического естествозна­
ния в философскую область, ограничивая себя задачами позитивистского исследова­
ния, получения позитивного знания, все равно постоянно выходили в межпредметные
области, на стыке наук создавали разного рода междисциплинарные связи.
Очень характерна деятельность В. В. Докучаева, создателя научного почвоведения , И. А. Северцова , с его совершенно экологическими подходами, Д. И. Менделее­
ва, осмыслившего химическую систему мира, самого В. И. Вернадского, создателя мак­
симально «комплексной» науки «биогеохимии»3, а потом термина «биосфера» в его
современном понимании.
Заметим — сам взлет русского естествознания стал возможным благодаря тому,
что наука начала основываться на философском фундаменте «космизма-универ­
сализма». В. И. Вернадский считал «соединение науки и философии, как это было в
древней Греции», самым продуктивным путем развития науки4.
Классическая нововременная наука пережила в XX в. по крайней мере два пере­
ворота5. Но переживало-то их естествознание, в первую очередь физика. Даже в геоло­
гии вовсе не потребовалась никакая «постнеклассическая» наука для перехода к уни­
версальным построениям.
Тем более эти перевороты совершенно не нужны в истории и археологии: в них и
так очевидно, что позитивистское исследование не отделимо от философии и методо­
логии. У физика возникает иллюзия своей независимости от философии, а у гуманита­
рия — не возникает.
Без философской парадигмы история это только набор фактов, вне какой бы то ни
было системы. Непонятен даже объект исследования, а тем более смысл собственных
действий. Создав собственную методологию, как Л. Н. Гумилев, или взяв на вооруже­
ние Гумилева, Ясперса, Тойнби, Маркса или Маслоу, мы не можем говорить о том, что
понимаем сущность истории; но мы по крайней мере исходим из того, что такая сущ­
ность есть, и что ее можно познать.
1 Докучаев
В. В. Наши степи прежде и теперь. — СПб.: Типография Е. Евдокимова, 1892.
Северцов Н. А. Периодические явления в жизни зверей, птиц и гад Воронежской губернии.
— М., 1856.
3 Вернадский В. И. Труды по биогеохимии и геохимии почв. — М.: Наука, 1992.
4 Вернадский В. И. Философские мысли натуралиста. — М., 1988.
5 Степин В. С., Кузнецова Л. Ф. Научная картина мира в культуре техногенной цивилизации. —
М., 1994.
6 Степин В. С. Становление норм и идеалов постнеклассической науки // Проблемы методо­
логии постнеклассической науки. — М.: Наука, 1992.
83
2
3.3. Философская основа работ Л. Н. Гумилева
О философских основах своих исследований Лев Николаевич писал достаточно
недвусмысленно, хотя специально философией не занимался. Да и вообще отделение
науки от философии, дробление той и другой на множество дисциплин не были ему
близки.
Философия естествознания, как отдельная философская дисциплина, очень далека
от натурфилософии «русского космизма». Наука и Вернадского, и Гумилева стоит на
совершенно ином философском фундаменте, чем наука Запада и официальная совет­
ская наука. Не случайно у большинства профессиональных философов делаются ка­
менные лица при одном упоминании «русского космизма».
Требовать от Гумилева, чтобы его построения соответствовали западным стан­
дартам — примерно то же самое, что принять за стандарт стихосложения английскую
поэзию и удивляться, какие причудливые формы принимает английское стихосложение
в персидской или в арабской литературе.
Этот подход предельно далек от «магистрального пути западной исторической
мысли» и научной мысли вообще. В этом отношении Л. Н. Гумилев тоже был закон­
ченным «несистемщиком», развивая направление нестандартное и маргинальное для
официальной философии.
История русской мысли сложилась так, что мы все не можем осознать универса­
лизм своей науки как национальное и при том исключительно ценное качество. Если
угодно — достижение. Это почти не осознается — но Лев Г умилев продолжил пресло­
вутый «космизм», и сам создал философскую основу для дальнейших исследований.
Мы в политической экологии — чуть ли не единственные, кто применяет его учение в
качестве именно одной из философских основ.
3.4. Так кто же такой Лев Николаевич Гумилев?
Как и обо всяком незаурядном человеке, о Л. Н. Гумилеве можно сказать много
чего — в том числе почти противоположное. В нем было много самых различных ка­
честв, он занимался множеством разных дел.
«Последний евразиец»? В определенной степени, да. Аристократ? Представитель
ученого сословия? Да... Да... Археолог? Историк? Философ? Писатель? Каждый раз
отвечаешь «да!» — но всякий раз с полным пониманием частичности ответа.
Гумилев справедливо писал, что историки имеют дело с феноменами... Он и сам
был феноменом: исторически сложившимся, уникальным, имеющим свою судьбу, су­
ществующим независимо от нашего желания, живущим не по нашей воле и не для на­
шего блага. Феномен можно включить в разные схемы и писать разными словами... Но
все классификации будут частичны, а все слова — неточны.
Лев Гумилев был феноменом, пришедшим к нам из эпохи Вернадского, Докучае­
ва, Булгакова, Милюкова, Столыпина. Он был не «борцом с советской властью» с мос­
ковской кухни и с папиным партбилетом, а человеком, который продолжал культурно­
историческую традицию, и тем соединял времена. Система чувствовала чужеродный
элемент — говоря терминами самого Гумилева, «ксению». Она пыталась «переварить»
ксению, или хотя бы сделать ее менее чужой и опасной. А «ксения» вроде бы принима­
ла правила игры: уверяла, что использует исторический материализм бородатого психа
Карла Маркса, вроде как бы слушался начальства — и лагерного, и университетского...
Но внутри оставался независимым, и это было неистребимо.
Феномен по имени Лев Гумилев смог стать таковым, потому что генетика, об­
стоятельства жизни и личные качества сделали его представителем великой российской
науки. Это был человек очень архаичный в том же смысле, в каком в нашем мире будет
84
архаичен и «несовременен» средневековый рыцарь, римский центурион или древнееги­
петский жрец Амона-Ра. Ведь в наше время «профессорские пятницы» выглядят почти
как древнеримские триумфы или ритуальная пляска в масках павианов, во тьме южной
египетской ночи.
Он не подчинялся обстоятельствам, не плыл по течению, упорно оставаясь самим
собой. Маниакальная трудоспособность, талант и острый интерес к окружающему миру
входили в это «быть самим собой». Лев Николаевич стал крупным ученым так же, как
дышал и говорил.
Это и сделало Льва Николаевича явлением, которое мы до сих пор помним, почи­
таем и изучаем.
//. А. Хренов
ИДЕИ Л. И. ГУМИЛЕВА
НА ФОНЕ ОРИЕНТАЛИСТСКОГО ДИСКУРСА
В 20-е г. XX в. вышла книга немецкого историка Э. Трельча «Историзм и его про­
блемы», в которой высказаны сомнения по поводу того, что нам известно все, что про­
исходило в истории, а главное, он пытается выяснить причины этого незнания. Нас
привлекла его мысль о взаимном непонимании культур, которая, правда, к этому вре­
мени уже была высказана О. Шпенглером, а его имя Э. Трельч упоминает в предисло­
вии к своей книге. Представляется, что здесь найдена серьезная причина интересующе­
го нас явления, а именно — трудности установления диалога между культурами.
Разговор о диалоге невольно превращается в разговор о препятствиях на пути к взаим­
ному пониманию.
Э. Трельч признает, что все, что не относится к западной культуре, «фаустовский»
человек понимает с трудом. В данном случае мы сошлемся лишь на то обобщение, ко­
торое он в своей книге делает, и на тот факт, что относится к России, факт, призванный
иллюстрировать сделанное историком обобщение. Он пишет: «Великие культуры Запа­
да, ислама, Китая и Индии понимают в сущности лишь самих себя, пользуясь контра­
стами только как средством для самопонимания и, пожалуй, для самообновления» [1].
По всей видимости, историк дорожит данной формулой, поскольку в конце книги он
снова возвращается к этой мысли, говоря, что «мы знаем только самих себя». Он пи­
шет: «Знание чужих культур может быть чрезвычайно важным для самопознания, по­
нимания мира и практических отношений. Но во всем этом мы понимаем и утверждаем
только самих себя, формируем, сколько бы мы ни приспосабливались к чужим культу­
рам и как бы ни воспринимали их, только самих себя такими, как мы сложились и соз­
давались в течение тысячелетий. Надо иметь мужество признать свою историческую
судьбу, ибо нам не удается выпрыгнуть из нашей исторической кожи» [2].
После такого заявления нельзя не привести конкретный пример. Для Э. Трельча
таким примером непонимания оказывается восприятие «фаустовским» человеком Рос­
сии. «Уже по отношению к России, которая ведь, как и мы, унаследовала христианство
и позднеантичную мистику спасения, — пишет он, — наши культурно-философские
масштабы оказываются недейственными, так как у нас нет общего с ней латинского
прошлого» [3]. В самом деле, история попыток взаимного понимания культур Запада и
России можно представить историей непонимания. Но этот сюжет непонимания улав­
ливается не только между Западом и Россией, но, скажем, между Западом и Востоком.
85
Итальянский историк Ф. Кардини свою книгу так и называет — «Европа и ислам. Ис­
тория непонимания» [4].
Что же касается Э. Трельча, то он высказывается и по поводу Востока. Он, в част­
ности, пишет: «Что же касается души Востока, то все, кто полагает, что постигли ее,
признаются, что все-таки ее не поняли» [5]. В другом месте Э. Трельч расшифровывает
это замечание, обращая внимание на причину такого непонимания. «Бегство на Восток, —
пишет он, — метафизическая глубина которого может во многом превосходить сущ­
ность европейцев, в действительности для нас всегда только игра и преходящая обида.
Мы уже созданы как активная, исторически мыслящая и верящая в индивидуальную
сущность раса. Этим наполнена и определена вся наша натура, и мы отказались бы от
самих себя и утратили бы себя, если бы приняли мышление далекого Востока и его
обусловленные тропическим климатом формы жизни. Мы можем учиться непоколеби­
мости и уверенности чувств его религиозной жизни и в этом отношении соприкасаемся
с ним. Но его недооценка историко-индивидуального и конечно — определенного со­
ставляет для нас его границу, так как ценность этих моментов служит источником всей
жизни средней полосы. Здесь нам нельзя проявлять слабость, если мы не готовы вооб­
ще погрузиться в бездонность» [6].
Таким образом, подводя читателя к идее необходимости нового культурного син­
теза в истории, способствующего большему взаимопониманию между разными культу­
рами, Э. Трельч указывает на причины, разделяющие разные народы. Среди таких при­
чин решающей и убедительно аргументированной причиной для Э. Трельча
оказывается ментальность того или иного народа или группы народов, объединенных
понятием великой культуры, как это получается у О. Шпенглера, цивилизации, как это
вытекает из теории А. Тойнби или этноса, как это предстает в теории этногенеза Л. Гу­
милева. В истории того или иного народа накапливается множество представлений, об­
разов, стереотипов и мифов, в соответствии с которыми этот народ воспринимает как
себя, так и остальные народы.
Взять хотя бы мифологический аспект ментальности того или иного народа. В
данном случае мифологию нельзя понимать синонимом лжи. Это некая, возникающая
на раннем этапе истории какой-либо культуры идеальная формула бытия, сопровож­
дающая последующую историю этой культуры. Действительно, для того чтобы пре­
одолевать многочисленные препятствия и разрешать возникающие проблемы, каждый
народ создает свой идеальный образ, позволяющий сплотить людей. Создание такого
образа предполагает и активность мифа. И здесь, поскольку преследуется цель сплоче­
ния, на первое место выходит сознание «мы». Но там, где утверждается «мы», там воз­
никают и «они», а «они», созданные воображением «мы», могут предстать уже не в
столь идеальном свете.
Вообще, видимо, мифология — значимое слагаемое всякой культуры. Мифология
сопровождает культуру и, как можно предположить, осуществляет ряд положительных,
необходимых для существования культуры функций. С мифологией связана позиция,
которой придерживаются носители культуры, в соответствии с которой бытие воспри­
нимается и оценивается не таким, какое оно есть реально, а таким, каким оно должно
быть. Несомненно, этот заданный и усвоенный утопизм накладывает на сознание носи­
телей культуры печать.
Другим значимым слагаемым ментальности выступает и искусство, которое или
следует за мифологией и ее воспроизводит, ставя акцент на идеальном образе народа,
или же сопротивляется ей и сосредотачивает свое внимание на том, что отклоняется от
идеального образа народа и демонстрирует критические оценки по отношению к пси­
хологии и истории народа. Таким образом, проблема заключается в том, что менталь­
86
ность может формироваться не самими носителями той или иной культуры, а предста­
вителями другой культуры, подчас выступающей для этой культуры тем, что А. Тойнби
называет историческим Вызовом, Если другой народ выступает в истории данного на­
рода Вызовом, то, естественно, что его образ нередко наделяется негативными конно­
тациями, которые, по всей видимости, будут расходиться с реальностью. Именно они и
станут определяющими в возникновении препятствий на пути к установлению диалога.
Обратим внимание и еще на один момент. Участие ментального фактора в обще­
нии между разными культурами может быть или максимальным или минимальным.
Это зависит от тех фаз, которые в истории народа можно фиксировать. Естественно,
что фаза наивысшего расцвета культуры, которая у А. Тойнби называется фазой роста,
а у Л. Гумилева акматической фазой, усиливает нарциссический комплекс, в соответст­
вии с которым какая-то культура не испытывает потребности погружаться в самобыт­
ность той или иной культуры, чтобы ее познать. Она слишком поглощена самолюбова­
нием. На такой фазе истории ее нарциссический комплекс достигает максимума.
Культура, переживающая пик своего развития, воспринимает другую культуру как свое
зеркальное подобие, приписывая ей присущие себе признаки. Если в другой культуре
находятся подобные этой культуре признаки, то ее позитивных коннотаций будет
больше. Если же они отсутствуют, то такое подобие или привносится в ее восприятие,
или другая культура вообще не воспринимается. Она отторгается. Отсутствие подобия
способствует наделению ее негативными коннотациями.
Этот момент усиливается еще и тем обстоятельством, что находящаяся в зените
своего блеска культура стремится к распространению своих ценностей в мире, а следо­
вательно, и к лидерству в мировой истории. Но «чужие» культуры не всегда готовы эти
ценности ассимилировать, что является реальной причиной усиления непонимания ме­
жду ними. Процесс этот стихийный и зависимый от развертывающихся процессов в на­
стоящем. Случающиеся в истории настоящего события порождают эмоции разной ин­
тенсивности. Некоторые из них провоцируют сильные эмоции. Эти эмоции может
усиливать историческая память о некогда имевших место трагических событиях. Из­
влеченные из бессознательного следы далекого события накладываются на события на­
стоящего, диктуя особое его восприятие и оценку, которые, казалось бы, не соответст­
вуют реальной их значимости. О такой вспышке исторической памяти, определяющей
восприятие современных событий, JI. Гумилев писал так: «...В каждом из нас живет
генетическая память, не ощущаемая в повседневности, но иногда вспыхивающая в под­
сознании» [7].
Такая генетическая память тоже участвует в понимании или непонимании других
культур. Известно, например, что для католического Запада византийцы, называющие
себя ромеями, с их православной верой всегда были еретиками. Но поскольку Русь за­
имствовала православие у Византии, то, естественно, что русские с точки зрения Запада
тоже стали еретиками. Эта некогда утвердившая себя религиозная установка составляет
слагаемое западной ментальности. Американский историк и публицист Т. Ф. Мэдден
приводит такой факт. Когда американцы спросили у представителей Аль-Каиды, «по­
чему вы нас ненавидите», те, объясняя причины ненависти, назвали в числе прочих
крестовые походы [8].
Такое понимание как раз часто и оказывается непониманием. Именно поэтому
Э. Трельч пишет, что мы, а под «мы» он подразумевает носителей «фаустовской» куль­
туры, в сущности, понимаем лишь себя, перенося это понимание себя на понимание
другого. Здесь, правда, закономерно поставить вопрос: а правда ли, что мы себя пони­
маем? Если мы и понимаем себя, то до какой степени понимаем? Не проходит ли в сво­
ей истории каждый народ те же ступени, что и отдельный человек? Понимать себя че­
87
ловек начинает лишь в финале своей жизни. Но этот процесс самопознания полноты
все же не достигает. Эта полнота, может быть, удается лишь другому, поставившему
перед собой задачу понять того, кого он когда-то знал или о ком размышлял.
Но если уж иметь в виду не человека, а культуру, то самопознание любой культу­
ры не является ориентированным исключительно на эту культуру процессом. Это са­
мопознание предполагает иное и другое, а именно, иную и другую культуру. Чтобы ут­
вердить и поддержать «свое», необходимо соответствовать некоей норме. Но
соответствие норме предполагает, что мы знаем, что ей не соответствует. Присутствие
в процессах самопознания другой культуры, в которой существует иное представление
о норме, оказывается обязательным.
Таким образом, самосознание предполагает участие в нем несходной культуры.
Вот почему оппозиция «мы» и «они», о которой так глубоко размышлял в свое время
Б. Поршнев, явно не исчерпывается наделением чужой культуры образом врага. Что
касается самопознания, то здесь опять же важно иметь в виду, что оно развертывается в
истории. Максимум знания о себе культура имеет ближе к своему закату. Получается
совсем по Гегелю: сова Минервы вылетает лишь ночью. Иначе говоря, та или иная
культура способна понимать себя только в тот период, когда цикл ее становления уже
закончился, и она приближается к закату. Тогда-то только и может открыться истина —
что она из себя представляет. Истина, которая посетила, например, Шпенглера, задав­
шегося вопросом: какой момент в своей истории переживает западный мир в начале
XX в.? Как выясняется из его известного сочинения, она оказывается в фазе цивилиза­
ции. Но если самопознание культуры достигает полноты лишь в финале исторического
цикла культуры, то как же существует культура на предшествующих этапах, когда она
полнотой знания о себе не обладает. Она существует, опираясь на множество представ­
лений, образов и мифов, которые существовали и распространялись на протяжении
всей истории человечества. В качестве их мощных трансляторов были религия, идеоло­
гия и искусство, которые до некоторого времени функционировали в единстве.
Но в XX в. возникли еще более мощные трансляторы, ориентирующиеся на элек­
тронные технологии — средства массовой коммуникации. Призванные способствовать
просвещению масс, они на самом деле стали отвечать установкам заинтересованной в
подавлении массы власти, с одной стороны, и безудержной страсти массы развлекаться —
с другой. О том, как власть способна контролировать средства массовой коммуника­
ции, говорить не приходится. Это и так ясно. Что уж в связи с этим говорить об эпохе
тоталитарных режимов. Этот вопрос еще и сегодня вызывает бурные дискуссии. Что же
касается страсти массы к развлечению, то по этому поводу много интересного сказано
в возникшей еще в конце XIX в. так называемой психологии масс, сопровождающей в
поздней истории процессы демократизации. Масса с ее потребностью развлекаться ре­
шительно отодвинула в сторону творческую элиту, начав диктовать искусству свои
правила и нормы. Ради сохранения власти и восполнения эмоционального дефицита
средства массовой коммуникации превратились в производство самых фантастических,
далеких от реальности представлений, образов и мифов, по сути, переселяя массы их
реальной истории в вымышленную.
Таким образом, представляемая в развлекательных формах вымышленная история
освобождает от знания реальной истории. Но это может представлять опасность. По
этому поводу Т. Ф. Мэдден справедливо пишет: «Если мы не будем знать историю на­
шей цивилизации, у нас не будет возможности защищаться от тех, кто захочет ее иска­
зить или извратить. Иными словами, своим незнанием истории мы позволяем всем же­
лающим, включая наших врагов, определять за нас, кто мы такие и какое место в мире
занимаем» [9].
До сих пор, имея в виду ментальный фактор диалога между народами, мы затро­
нули лишь мифологический, социально-психологический и художественный его при­
знаки. Однако с некоторых пор в истории следует фиксировать фактор научный, кото­
рый все более заставляет обращать на себя внимание. В данном случае имеются в виду
не естественные, а гуманитарные науки. Именно гуманитарные науки должны возвра­
щать народы из воображаемой, нафантазированной и мифологической реальности в
собственно реальность. Лишь эти науки способны сопротивляться разного рода фоби­
ям, если, конечно, они сами не подпадают под воздействие, с одной стороны, идеоло­
гических установок власти, а с другой — установок массового сознания, что тоже воз­
можно. Проблема заключается в том, что сама гуманитарная наука нередко подпадает
под воздействие массовой коммуникации, а следовательно, массовых представлений,
образов и мифов.
Если гуманитарная наука свою миссию не исполняет или исполняет плохо, то,
пользуясь мифами и неадекватными образами, носители той или иной культуры к диа­
логу с другой культурой оказываются неспособными. Они оказываются во власти ми­
фов, из которых наиболее активной оказывается оппозиция «мы» и «они». Эта неспо­
собность усиливается, если иметь в виду, что неадекватные представления, образы и
мифы с уровня психологии ментальности или психологии масс способны переходить
на уровень политики, идеологии, установок государства и т. д.
Когда Э. Трельч говорит о «преувеличенном чувстве собственной значимости,
присущем европейцам» [10], то он имеет в виду как раз психологическое качество
«фаустовского» человека или носителя «фаустовской» культуры, которое, конечно же,
принимает участие во взаимоотношениях и соответственно диалоге между народами.
Это преувеличение собственной значимости как раз и оказывается репрезентативным
для той культуры, которая переживает акматическую фазу. Но если бы дело сводилось
лишь к этому. Тот же Э. Трельч говорит, что «в европейском мышлении всегда присут­
ствует завоеватель, колонизатор и миссионер» [11]. И вот когда он это говорит, то в
этом его высказывании уже присутствует не просто ментальность, а ментальность в по­
литической и идеологической форме, ментальность, переработанная идеологией, то
есть ментальность, соответствующая истории империй.
В качестве иллюстрации этого положения можно было бы сослаться на исследо­
вание американского интеллектуала арабского происхождения, профессора Колумбий­
ского университета Э. В. Саида, посвященное так называемому ориентализму. Анали­
зируя
многие
источники
этнографического,
филологического,
лингвистического,
литературного и исторического плана, Э. В. Саид приходит к выводу, что ориентализм —
это не только направление в гуманитарной науке, объектом анализа которого является
Восток, но и «фундаментально политическая доктрина, навязываемая Востоку, потому
что Восток слабее Запада» [12]. Это совершенно уникальное и тщательно выполненное
исследование, в котором проработано множество источников XIX и XX вв. Э. В. Саид
убедительно доказывает, что гуманитарная мысль Запада, когда предметом внимания
она делает Восток, целиком и полностью зависима от ориенталистского проекта или
дискурса, исходящего из воли «фаустовского» человека к власти над Востоком и вооб­
ще над миром.
Когда мы сталкиваемся с ментальностью, обработанной идеологией, то можно
фиксировать уже установку не на диалог, а на монолог. Одним из самых существенных
препятствий на пути к диалогу между культурами и цивилизациями оказывается им­
перский комплекс. Это все еще актуальная проблема. Причем она касается многих на­
родов, в том числе и русского, вызвавшего к жизни в XX в. одну из мощных империй —
большевистскую империю. Но в данном случае мы не будем этого специфического во­
проса касаться, поскольку обсуждали его в ряде других опубликованных работ [12].
89
На этот раз мы поставим эту проблему применительно к столь актуальным в по­
следнее время взаимоотношениям Запада и Востока, имея намерение продемонстриро­
вать активность ментальных и идеологических установок, затрудняющих адекватное
взаимное понимание этих суперкультур, втягивающих в поле своего влияния практиче­
ски все другие культуры и цивилизации. В качестве примера демифологизации, облег­
чающей взаимное познание культур и, соответственно, возможный между ними диалог,
остановимся лишь на двух явлениях, представляющих и прорывы в гуманитарных нау­
ках и, с другой стороны, являющихся показательными для успешного решения пробле­
мы диалога между культурами.
Мы останавливаемся на этих двух примерах — прорывах гуманитарной науки во­
все не потому, что они исчерпывают достижения гуманитарных наук последнего вре­
мени. А потому, что в условиях непростых отношений, существующих сегодня между
Западом и Востоком, они все же помогают ориентироваться и избегать распространен­
ных мифологических стереотипов. Иными словами, эти концепции позволяют точнее и
глубже понять путь к диалогу.
Такими показательными примерами оказываются уже упоминаемое исследование
Э. В. Саида о созданном Западом ориенталистском проекте и концепция истории, пред­
ложенная Л. Гумилевым, которая, правда, восходит к так называемой евразийской идее,
возникшей и разрабатываемой в кругах русской эмиграции на Западе еще в 20-е гг. Не
случайно Л. Гумилева иногда называют последним евразийцем [14].
Мы останавливаемся на этих двух концепциях потому, что во многом они разру­
шают имевшую место длительную историю функционирования неадекватных пред­
ставлений о Востоке, затрудняющих возможность диалога. Между тем, необходимость
в этом диалоге, как свидетельствуют многие дискуссии последнего времени, является
одной из актуальных проблем рубежа XX-XXI вв. Избирая в качестве предмета внима­
ния эти две концепции, мы не ставим акцент лишь исключительно на ментальном фак­
торе непонимания между культурами, а имеем намерение остановиться именно на том,
как этот фактор трасформируется в идеологический дискурс. В то же время нас интере­
сует вопрос, как наука (и филологическая, и лингвистическая, если иметь в виду книгу
Э. В. Саида, и историческая, и этнологическая, если иметь в виду концепцию Л. Гуми­
лева) принимает участие в демифологизации того образа Востока, который конструи­
рует та или иная империя или цивилизация, преследуя корыстные цели.
Но когда ставится акцент на этих двух примерах демифологизации во взаимоот­
ношениях Запада и Востока, то здесь следует иметь в виду, что возможными они оказа­
лись лишь на определенном этапе истории, который Шпенглер когда-то назвал этапом
цивилизации в истории Запада, а под ним он подразумевал, как известно, финальный
этап западной культуры. Иначе говоря, они оказались следствием того явления, которое
в науке обозначается как кризис европоцентризма. В этом отношении истоки продви­
жения в сторону демифологизации, то есть агрессивного навязывания Востоку нега­
тивных образов, можно усматривать уже у Гете, Шопенгауэра, Ницше, Данилевского,
Шпенглера, русских евразийцев, Гумилева и т. д.
Может быть, у нас наименее известной оказывается концепция Э. В. Саида, изло­
женная им в его книге «Ориентализм. Западные концепции Востока», вышедшей в
1978 г. Эта книга напоминает другую книгу, вышедшую на столетие раньше, а именно,
книгу Н. Данилевского «Россия и Европа. Взгляд на культурные и политические отно­
шения славянского мира к германо-романскому», опубликованную в России в 1871 г. и
оказавшую влияние на Шпенглера. Именно эта книга положила начало демифологиза­
ции отношений между Россией и Западом. Конечно, книга Н. Данилевского не касается
Востока. Она посвящена взаимоотношению между Россией и Западом. Но авторов этих
книг объединяет стремление продемонстрировать волю «фаустовской» культуры доми90
нировать в мировой истории и, следовательно, формировать неадекватные образы тех
культур, которые от нее отличаются. Вопрос, поставленный Н. Данилевским в этой
книге, все еще продолжает быть актуальным. Но что касается книги Э. В. Саида, то на
этот раз вопрос поставлен применительно не к России, а к Востоку в целом, в который,
как утверждают евразийцы, входит и Россия. Речь идет все о той же ментальности
«фаустовского» человека, стремящегося к распространению своего влияния в мире и
доминированию над другими культурами.
Книга Э. В. Саида посвящена системе знаний о Востоке, вызванной к жизни в за­
падной культуре и обозначенной автором понятием «ориентализм». Она как раз явля­
ется примером того, как одна культура способна навязать другой культуре образ, удоб­
ный ей, но не соответствующий реальному положению дел. Согласно Э. В. Саиду,
ориентализм был вызван к жизни для того, чтобы сконструировать образ Востока, ко­
торый был бы удобен для осуществления власти Запада над Востоком. Сконструиро­
ванный Западом Восток — это и есть то, что Э. Трельч подразумевал под самопонима­
нием, не способствующим подлинному пониманию других культур.
История с возникновением и становлением ориентализма как раз и может иллю­
стрировать высказанную нами ранее мысль о том, что мифологизация реальности и ис­
тории, столь активная в массовом сознании, а с некоторых пор и в средствах массовой
коммуникации, давно уже проникла в гуманитарную науку и имеет инерцию. Как счи­
тает Э. В. Саид, литературу и культуру (а примеров из истории той и другой он при­
водит достаточно) нельзя считать абсолютно невинными. Когда Э. В. Саид пишет,
что знать о предмете, значит иметь над ним власть, то он явно ссылается в данном
случае на идеи М. Фуко. При этом акцент Э. В. Саид ставит на связи ориентализма
не столько с массовым сознанием, сколько с системой власти, причем имперской
власти. Э. В. Саид прямо говорит об ориентализме как порождении имперской тра­
диции Запада.
Имея в виду восточную идентичность, Э. В. Саид утверждает, что целиком и пол­
ностью она сконструирована ориентализмом. Подобная идентичность Востока, транс­
лируемая во всем мире, по мнению Э. В. Саида, к реальному Востоку не имеет отноше­
ния. Она характеризует скорее Запад, нежели Восток. Возвращаясь к истокам
ориентализма и улавливая эти истоки уже в Древней Греции, Э. Саид констатирует
совпадение времени становления ориентализма с беспрецедентной экспансией Европы
в мире (с 1814 по 1914 г.), хотя эпидемия увлечения Востоком этому становлению
предшествует и начинается с середины XVIII в.
Имея в виду эпидемию увлечения Востоком (1765 по 1850 г.), Э. В. Саид утвер­
ждает, что, может быть, в данном случае можно даже говорить о «восточном Возрож­
дении» на Западе по аналогии с античным Возрождением, который Европа переживала
с XV в., пытаясь вернуться к культуре Древней Греции и Древнего Рима. В связи с этим
Э. В. Саид утверждает, что в это время значительное число писателей и поэтов Запада
оказывались восторженными поклонниками Востока (Гете, Гюго, Флобер и т. д.). По
сути, речь идет об эпохе романтизма, которая, как известно, была исходной и до неко­
торого времени неосознаваемой точкой кризиса европоцентризма, что проявилось в ин­
тересе романтиков к разным культурам, в том числе, к Востоку. Более того, именно у
романтиков возникло неприятие уже начавшего к этому времени складываться того,
что Э. В. Называет ориенталистским дискурсом. Об этом неприятии уже укореняюще­
гося дискурса, например, свидетельствовали идеи Ф. Шлегеля, утверждавшего в своей
статье «О языке и мудрости индийцев», что мысль о противопоставлении Запада и Вос­
тока сильно преувеличена. Он писал: «В истории народов следует рассматривать жите­
лей Азии и европейцев как членов одной семьи, историю которых нельзя разделять, ес­
ли хотят понять целое» [16].
91
Продолжая доказывать эту мысль о единстве восточных и европейских народов,
Ф. Шлегель утверждал: «Подобно тому, как в истории народов азиаты и европейцы об­
разуют одну большую семью, а Азия и Европа — неразрывное целое, так следовало бы
во все большей мере стараться рассматривать и литературу всех культурных народов
как последовательное развитие и одно-единственное внутренне связанное строение и
создание, как одно великое целое, где известные односторонние и ограниченные точки
зрения исчезли бы сами собой, многое стало бы понятным лишь в этой связи и все
предстало бы в этом свете новым» [17].
Эта мысль Ф. Шлегеля, касающаяся отношений Запада и Востока как слагаемых
целостного организма имеет продолжение и в XX в. Так, известны суждения Р. Генона
о том, что европейцы всячески принижают и умаляют значение исламской цивилиза­
ции в становлении западной цивилизации. Так, он утверждает, что если бы не мусуль­
манские посредники, то европейцам пришлось бы доказывать, в чем они совершенно
уверены, а именно, то, что они — прямые наследники эллинской цивилизации [18].
Р. Генон прямо пишет: «не будь исламских ученых и философов, европейцы еще долго
пребывали бы в полном незнании этого наследия, а, может быть, так никогда и не по­
знакомились бы с ним» [19]. Так, латинские переводы Платона и Аристотеля делались
не непосредственно с греческих оригиналов, а с арабских переводов. Причины такого
непризнания Р. Генон усматривает в гордыне и самомнении европейцев.
Поразительны примеры исламского влияния на искусство Запада. Так, как утвер­
ждает Р. Генон, «стрельчатый, или готический свод, давший название целому архитек­
турному стилю, несомненно, берет свое начало из арабской архитектуры, хотя много­
численные надуманные теории стараются всячески опровергнуть эти истины» [20].
Кстати, эту зависимость западной готики от арабской культуры констатировал и
О. Шпенглер. «Действительно, — писал он, — все культуры, за вычетом египетской,
мексиканской и китайской, находились под опекой более древних культурных впечат­
лений; чужие черты проступают в каждом из этих миров форм. Фаустовская душа го­
тики, уже самим арабским происхождением христианства ведомая по пути своего бла­
гоговения,
ухватилась
за
богатую
сокровищницу
позднеарабского
искусства.
Арабесочный узор, бесспорно, южной, хочется сказать, арабской готики опутывает фа­
сады кафедральных соборов Бургундии и Прованса, обуздывает магией камня внешний
язык Страсбургского Мюнстера и повсюду, в статуях и порталах, в узорах тканей, рез­
ной работе, металлических изделиях, не в последнюю очередь в кудреватых фигурах
схоластического мышления и в одном из высочайших западных символов, в легенде о
святом Граале, ведет скрытую борьбу с северным прачувством викингской готики, гос­
подствующей в интерьере Магдебургского собора, в шпиле Фрейбургского Мюнстера и
в мистике Мейстера Экхарта. Стрельчатый свод неоднократно грозит разорвать свою
связующую линию и перейти в подковообразную арку мавританско-норманнских по­
строек» [21].
Э. В. Саид прослеживает трансформацию различных представлений о Востоке в
некую систему, а затем последующую трансформацию научной системы в нечто вроде
идеологии. Иначе говоря, в этой системе Э. В. Саид усматривает установки имперской
власти. Получается совсем по М. Фуко, система научного знания оказывается способ­
ной интегрироваться в систему политических и идеологических установок империи, а
функция этих установок заключается в господстве Запада над Востоком. Наука исполь­
зуется как средство контроля и подавления. Э. В. Саид подробно останавливается на
знаниях о Востоке, функционирующих в контексте подобных имперских установок на
протяжении всей истории, но особенно в контексте периода превращения восточных
стран в западные колонии.
92
Здесь следует остановиться на том, что имперский комплекс не упраздняет соци­
ально-психологического и ментального, о котором говорил Э. Трельч. Того комплекса,
который неизбежно проявляется в процессах самопознания культуры, когда чужая
культура помогает поддерживать нормы в своей культуре. Это обстоятельство
Э. В. Саид учитывает. Дело в том, что и предшественник «фаустовского» человека —
древний грек, задавший Западу ментальную парадигму и наследующий его «фаустов­
ский» человек продолжали бессознательно сохранять связи с той стихией, из которой
вышли, то есть с Востоком. «Фаустовский» человек стремился быть по отношению к
Востоку на дистанции, но в то же время он бессознательно возвращался к нему. Но эта
же амбивалентность по отношению к Востоку имела место и в античности. Ж. Делез
и Ф. Гваттари пишут: «Но они (полисы античной Греции. — Н. X.) первыми оказа­
лись настолько близко и вместе с тем настолько далеко от архаических восточных
империй, что сумели извлечь из них выгоду, не следуя сами их образцу; вместо того
чтобы паразитировать в их порах, они сами стали купаться в новой составляющей,
осуществили новую, имманентную детерриторизацию, сформировали среду имма­
нентности» [22].
По сути, это раздвоение древнего грека между Востоком и собственной системой
ценностей напоминает оппозицию Ф. Ницше между аполлоновской и дионисийской
культурой, которая для древнего грека была и притягательной, и одновременно опас­
ной. Созидая аполлоновскую культуру, требующую дисциплины и подчинения интел­
лекту, древний грек в форме трагедии на время возвращался в первоначальную стихию,
которая у Ф. Ницше ассоциируется с мифом и, в частности, с Дионисом. Но ведь Дио­
нис — бог восточного происхождения. Гипноз Диониса для грека объясняется не толь­
ко возможностью свободы от иерархии и дисциплины, но и тем, что этот образ пред­
стает выражением духа Востока, то есть свободой от того напряжения, которое
сопровождает в истории становление личного начала, а вместе с ним и новой самобыт­
ной культуры, в которой это личное начало становится определяющим. Стихия Диони­
са, стало быть, возвращает древнего грека в первоначальное состояние, что для станов­
ления утверждающей себя в противостоянии Востоку новой культуры представляет
опасность.
С этой точки зрения в концепции Э. В. Саида можно кое-что уточнить. Ведь если
дионисийская стихия столь привлекательна, то это еще не означает, что ее следует при­
ветствовать. Ассимиляция этой стихии, а это именно восточная стихия, представляет
опасность потому, что если она окажется чересчур активной, то это может привести к
тому, что античная культура утратит характерную для нее самостоятельность. Но утра­
та самостоятельности означает и возвращение в восточную стихию, от которой антич­
ная культура когда-то дистанцировалась. Именно поэтому сначала античный мир, а за­
тем и мир западноевропейский выдвигает против восточных соблазнов мощный
бастион сопротивления. Таким бастионом и оказывается ориенталистский дискурс. Та­
кой бастион означает уже не только систему сложившихся в западной гуманитарной
науке представлений и не только систему установок имперской власти, но и императи­
вы достигшей самостоятельности и цветущей сложности западной культуры.
Дело здесь не только в том, что одна культура стремится подавить другую куль­
туру, а в том, что эта культура стремится защитить и сохранить свою уникальность,
свою самостоятельность по отношению к чужой культуре. Конфликт между культура­
ми, о чем свидетельствует ориенталистский дискурс, был реальным уже в Древней
Греции и получил отражение в искусстве. Он, например, стал предметом внимания Ев­
рипида, о чем свидетельствует его трагедия «Вакханки». Считается, что Ф. Ницше пер­
вым прозрел значимость архаического этапа в истории Греции, воскресив в сознании
своих современников образ Диониса. Но этот образ позволяет говорить не только об
93
архаической Греции, но и о восточных заимствованиях греков. Ведь Дионис — бог
восточного происхождения, о чем подробно пишет К. Кереньи в своем исследовании о
дионисийской религии [23].
Как свидетельствуют источники, культ Диониса хотя и распространялся, но все
же наталкивался на запреты. У Еврипида рассказывается о том, как этот культ «женст­
венного лидийца», начав распространяться среди «варварских», а следовательно, вос­
точных народов, потом перекинулся на эллинов, представая величайшим соблазном, в
особенности для женщин, покидающих очаги и участвующих в новых религиозных та­
инствах. Первоначально это была женская религия. Однако ее распространение натал­
кивалось на сопротивление, поскольку то, что на Востоке воспринималось культурной
нормой, в Фивах казалось крайней разнузданностью и бесстыдством. Кстати, именно
такими и предстали позднее в Древнем Риме подобные ритуалы, в которых уже прини­
мали участие мужчины, что привлекло внимание Сената и положило конец римской
веротерпимости [24].
Что же касается Еврипида, то противником нового варварского культа в его тра­
гедии выступает правитель Фив — богоборец Пенфей, для которого этот культ стал си­
нонимом странного недуга, безумия, от которого, как он считает, жителей Фив следует
излечить. А матерей, жен и дочерей, увлекшихся дионисийскими мистериями, вернуть
в семьи и обязать следовать отцовской вере. Чем более популярной становится религия
Диониса, тем слабее аура светской власти. Так, Тиресий, подразумевая новую религию,
уже говорит, что «не царь один повелевает людям» [25]. Однако сопротивление Пенфея
заканчивается трагично. В приступе исступления его раздирают и умертвляют поклон­
ницы Диониса — вакханки, среди которых оказывается и мать Пенфея. У Еврипида
умерщвление представлено символическим умерщвлением самого Диониса, поскольку
Дионис — бог, который систематически умирает, но и воскресает.
История с распространением в Элладе новой религии, пришедшей с Востока, ста­
вит перед особой проблемой. Дело не в том, что одна культура спешит наделить дру­
гую культуру образом врага. Выясняется, что для того, чтобы сохранять в истории ста­
новления культуры ее идентичность, необходимо, чтобы она постоянно соотносила
себя с тем, что этой культуре противостоит, то есть с чужой культурой. По этому пово­
ду Э. В. Саид пишет следующее: «Я пытался сделать это, показав, что развитие и суще­
ствование любой культуры требует наличия иного и конкурирующего с ней alter ego.
Конструирование идентичности — поскольку идентичность Востока, Запада, Франции
или Британии, будучи вместилищем определенного коллективного опыта, является в
конце концов, именно конструкцией, — предполагает нахождение противоположного
«Другого», чья действительность является предметом постоянной интерпретации и переинтерпретации с точки зрения его отличия от «нас». Каждая эпоха и каждое общест­
во создает своих «Других». Собственная идентичность или идентичность «Другого» —
вовсе не есть нечто статичное, но, скорее, исторический, социальный, интеллектуаль­
ный и политический процесс — это соревнование, затрагивающее людей и институты
всех без исключения обществ» [26].
Э. В. Саид уделяет внимание и тому, что эта альтернатива той или иной культуре
(а в данном случае Востоку как альтернативе Западу) может враждебные чувства ис­
ключать. Точнее, ими не исчерпываться. Социально-психологический уровень идеоло­
гическим уровнем не упраздняется. Более того, для западного человека Восток иногда
предстает чем-то вроде рая или Эдема, то есть тем, что опять же ближе к дионисийской
стихии. Другое дело, что эта стихия уже оказывается отклонением от нормы. Чтобы это
отклонение не разрушило культуру, оно разрешается лишь в форме ритуала, то есть
может иметь место лишь в определенное время и в определенном пространстве, что
собственно и имело место в Древней Греции.
94
Однако, отмечая то обстоятельство, что для «фаустовского» человека Восток мо­
жет представать Эдемом или раем, Э. В. Саид констатирует амбивалентное отношение
к Востоку, в котором момент отторжения все же первенствует. Это отторжение было
реальным уже для древних греков, отдававших отчет в том, что существует другой мир,
и он существует в виде исторического Вызова. Для древнего грека Восток — это опас­
ное, безличное и враждебное пространство, способное поглотить или уничтожить.
Позднее, когда в эпоху средних веков ислам проникает в Европу, такой образ Востока
как безличной, демонической орды варваров, наводящей ужас и несущей гибель, ста­
новится повсеместным. Эхо такого восприятия Востока можно ощутить, читая стихо­
творение А. Блока «Скифы». Этот страх перед исламом не был беспредметным, по­
скольку с VII по IX в. Персия, Сирия, Египет, Турция, Северная Африка трепетали от
исламской армии, которая вскоре подчинит себе Испанию, Сицилию, а также часть
Франции. Вот почему психология массы проникает в научную сферу и воздействует на
формирование образа и восточного человека, и пророка Мохаммеда как извратившего
христианское учение отступника и еретика. Вот почему Э. В. Саид утверждает, что
ориентализм перестает быть формой познания истории и культуры Востока, превраща­
ясь в форму паранойи «фаустовского» человека.
Несомненно, этот столь активный в восприятии Востока архетип время от време­
ни актуализировался в искусстве. Так, он был в совершенстве воспроизведен в фильме
итальянского режиссера В. Дзурлини «Пустыня Тартари» (1976), поставленного по ро­
ману Д. Буццати (1940). Действие в нем происходило в затерянной крепости. По одну
сторону этой крепости были пески, по другую возвышались горы, что, видимо, по за­
мыслу режиссера должно было символически обозначать Восток и Запад. В крепости
много лет находится военный гарнизон, перед которым поставлена задача — отразить
возможную атаку врага, который, как ожидается, придет со стороны пустыни. Иногда в
ожидании врага офицеры начинают галлюцинировать — им кажется, что со стороны
пустыни появляются грозные полчища варваров, двигающиеся на верблюдах в сторону
крепости. Такая галлюцинация — свидетельство того, что Э. В. Саид называет пара­
нойей западного человека. Великолепно воссоздаваемая атмосфера страха перед воз­
можным появлением врага вызывает в сознании тот архетип врага, что формировался в
течение столетий.
Фильм В. Дзурлини, не самого известного из итальянских режиссеров, поражает
и, кажется, выпадает из привычных образов не только итальянского, но и вообще миро­
вого кино. Но именно этот фильм свидетельствовал о вечно актуальном для «фаустов­
ского» человека страхе перед Востоком. Фильм В. Дзурлини, несомненно, свидетельст­
вует о каком-то значимом комплексе западной ментальности, который А. Блок в своем
стихотворении «Скифы» выразил так: «Вы сотни лет глядели на Восток / Копя и плавя
наши перлы, / И вы, глумясь, считали только срок, / Когда наставить пушек жерла»
[27]. Вот в фильме В. Дзурлини как раз и показаны «пушек жерла», направленных на
пустыню. И есть в этом фильме какое-то ощущение абсурда, приподнимающего режис­
сера как человека и художника над всеми вариантами ориенталистского проекта.
Нечто подобное можно обнаружить и в античном искусстве, несмотря на ту дис­
танцию по отношению к Востоку, которую следовало выдерживать. Можно фиксиро­
вать попытки понять того, кого грек наделял образом врага. В этом отношении показа­
тельна трагедия Эсхила «Персы», в которой показаны переживания матерей и жен
персидских воинов, напавших под предводительством Ксеркса на эллинов, разграбив­
ших и сжегших храмы в Афинах. Разбивая сакральные статуи, они так и не добившихся
победы над свободными эллинами. Конечно, мораль Эсхила состоит в том, чтобы пер­
сы не гневили богов своей дерзкой заносчивостью и агрессией против свободного на­
рода. Однако же Эсхилу не откажешь и в способности увидеть военные столкновения
95
не столько с точки зрения победителей — соотечественников, но и с точки зрения по­
бежденных — персов. В трагедии Эсхила есть элемент сочувствия, сострадания тем
персам, которые страдают, выполняя волю жестокого Ксеркса.
Казалось бы, современная ситуация должна свидетельствовать о том, что уста­
новки имперского комплекса, а, следовательно, и ориенталистского дискурса смягча­
ются. Образ Востока, созданный на Западе XIX в., должен был бы уступить место ре­
альному
Востоку,
демонстрирующему
сопротивление
западному
давлению
и
стремящемуся заявить о своей самостоятельности. Но все дело в том, что имперские
комплексы, некогда свойственные Британии и Франции, не исчезают. Так, лидерство
Америки после Второй мировой войны в мире дает повод считать, что на Западе вызы­
вается к жизни новый имперский комплекс. Спрашивается, следует ли Америка в
XX в., когда речь идет об ее отношении к Востоку, британскому и французскому вари­
антам ориенталистского дискурса или же в этот дискурс она привносит что-то свое?
Э. В. Саид не может этого вопроса не затрагивать. Он пишет, что американский вари­
ант ориенталистского дискурса недалеко ушел от предыдущих имперских вариантов,
возникших в XIX в. [28]. Отношение к Востоку, сформированное в эпоху колонизации,
по-прежнему сохраняется, трансформируясь в ментальный фактор.
Но если уже нет французской и английской империй, то все же незаметно возник­
ла империя американская. Ей соответствует ориентализм уже не по-английски и пофранцузски, но после Второй мировой войны и по-американски. Размышляя над стрем­
лением современной Америки лидировать и устанавливать в мире порядок, приходить
к выводу о возрождении имперского комплекса в Америке, которое происходит парал­
лельно его исчезновению в России.
Недавно в России вышла книга американского историка Томаса Ф. Мэддена «Им­
перии доверия. Как Рим строил новый мир, как Америка строит новый мир», которая
не может не обратить на себя внимание. Выясняется, что, оказывается, для самих аме­
риканцев и, в том числе, серьезных историков, каким в своей книге предстал сам
Т. Ф. Мэдден, давно уже не секрет, что Америка — империя. Они это признают, прав­
да, при этом доказывают, что Америка — одна из самых справедливых империй в мире.
Чтобы доказать, что слова «империя» и «доверие» не противоречат друг другу,
Т. Ф. Мэдден предпринимает типологию империй. Как он доказывает, существует два
типа империй — империя подавления и империя доверия. Выясняется, что вся история
империй сводится к империям подавления. Как утверждает Т. Ф. Мэдден, в истории
было только два исключения. Это — Рим, и это Америка. Более того, выясняется, что
Америка — та самая империя, у которой стремление вмешиваться в политику других
народов отсутствует. А если она это и позволяет себе, то такими оказываются обстоя­
тельства, то есть интересы тех стран, которые обращаются за помощью к Америке, и
она не может им отказать. Таким образом, как доказывает автор, вмешательство Аме­
рики вовсе не вытекает из имперского комплекса Америки. Т. Ф. Мэдден помогает
осознать, что такое империя. Согласно Т. Ф. Мэддену, империей то или иное государ­
ство делает экспансионизм, то есть политика, направленная на расширение сфер влия­
ния на чужие земли. Империи свойственно простирать свое могущество далеко за пре­
делы собственных границ, чтобы держать под своим контролем народы, страны или
колонии [29].
Наконец, следующим значимым, как мы считаем, прорывом в познании Востока и
продвижением в направлении демифологизации, а следовательно, и в установлении
диалога можно считать изложенную в сочинениях Л. Гумилева концепцию истории, в
том числе российской. Эта концепция радикально переосмысливает историю России,
которая до некоторых пор излагалась в соответствии с процессом европеизации России,
начало осуществления которой следует видеть во внешней политике Петра I.
96
Конечно, предметом внимания Л. Гумилева является, прежде всего, российская
история. Однако Л. Гумилев убежден, что логика ее движения во многом зависит от
взаимоотношений между разными этносами и культурами, имевшими место в истории.
Поэтому предметом рассмотрения у него оказывается в том числе и Восток, который,
как он доказывает, во многом определяет историю России. Здесь-то как раз и сказыва­
ется верность Л. Г умилева тем идеям, которые развивали евразийцы, а их теория была
связана с выявлением восточных корней России и ее включенностью в ту огромную
территорию, которую они называют Евразией.
Когда обсуждается проект европеизации России, начатый Петром I, то мимо того,
что Э. В. Саид называет ориенталистским дискурсом, тоже пройти невозможно. Конеч­
но, как следует из книги Э. В. Саида, окончательно ориенталистский дискурс сложился
в эпоху романтизма, и история его становления у него распространяется на весь XIX в.
Но ведь это становление ориенталистского дискурсса в XIX в. развертывалось в грани­
цах гуманитарных наук, например, в филологии и этнографии. Однако истории станов­
ления ориентализма в формах гуманитарной науки предшествует длительная история
формирования этого дискурса в границах массового сознания и сознания правящих
элит Запада, которые воздействовали на внутреннюю политику России. Вот как, на­
пример, представляет JI. Гумилев ситуацию в географической науке. «В XIII в., — пи­
шет он, — западноевропейская географическая наука, имевшая в то время громадное
практическое значение, представляла бушующий фонтан мифов, легенд, безудержной
фантазии и сознательной лжи. Это был доступный в то время уровень науки, которая
базировалась не на опыте и наблюдении, а на деятельности свободной мысли, питаемой
легковерием народных масс и высших сословий» [30].
Европеизация России — это частный вопрос вестернизации мира, а вестернизация
мира — очередной в истории виток глобализации. Как уже отмечалось, ориенталист­
ский дискурс — плод, взращенный гуманитарными науками. Но он был использован в
целях доминирования в мировой истории Запада и, следовательно, получил идеологи­
ческую обработку. В последние годы в России много говорилось о фальсификации ис­
тории, хотя мы сами в этом некогда преуспели. Но, может быть, ориенталистский дис­
курс и явился одной из таких мощных систем фальсификации. По крайней мере, у
Э. В. Саида получается именно так.
Ставя акцент на лидерстве Запада, этот ориенталистский дискурс подчеркивал,
подхватывая традицию античности, противопоставление Запада Востоку и в то же вре­
мя принижал роль Востока, создавая соответствующий этому негативный образ Восто­
ка. J1. Гумилев пишет: «В странах же Западной Европы предубеждение против неевро­
пейских народов родилось давно. Считалось, что азиатская степь, которую многие
географы начинали от Венгрии, другие — от Карпат, — обиталище дикости, варварст­
ва, свирепых нравов и ханского произвола. Взгляды эти были закреплены авторами
XVIII в., создателями универсальных концепций истории, философии, морали и поли­
тики. При этом самым существенным было то, что авторы эти имели об Азии крайне
поверхностное и часто превратное представление. Все же это их не смущало, и их
взглядов не опровергали французские или немецкие путешественники, побывавшие в
городах Передней Азии или Индии и Китая» [31].
Мы в данном случае не случайно в качестве репрезентативных для гуманитарной
науки явлений выделили концепции Э. В. Саида и JI. Гумилева. Дело в том, что в соот­
ветствии с ориенталистским дискурсом Россия тоже воспринималась продолжением
Востока, то есть пространством дикости и варварства. Вот как об этом пишет JI. Г уми­
лев. «К числу дикарей, угрожавших единственно ценной, по их мнению, европейской
культуре, они причисляли и русских, основываясь на том, что 240 лет Россия входила в
97
состав сначала Великого Монгольского улуча, а потом Золотой Орды. Эта концепция
была по-своему логична, но отнюдь не верна» [32].
Когда JI. Гумилев пытается разобраться в российской истории, то он, сам того не
осознавая, выступал оппонентом ориенталистской догмы. Что же касается этой догмы,
то она владела умами не только западных гуманитариев, но и выдающихся русских ис­
ториков XIX в., подхвативших на Западе демонизированный образ Востока. Согласно
этой догме, которую разделял даже А. Пушкин, географические пространства Руси по­
глотили силу монголов и остановили их движение на Запад, который мог быть ими по­
рабощенным. JI. Гумилев цитирует А. Пушкина, представлявшего эту ситуацию так.
«России определено было высокое предназначение. Ее необозримые равнины поглоти­
ли силу монголов и остановили нашествие на самом краю Европы; варвары не осмели­
лись оставлять у себя в тылу порабощенную Русь и возвратились в степи своего Восто­
ка» [33].
В письме к П. Чаадаеву 1836 г. по поводу напечатанного в «Телескопе» его зна­
менитого «Философического письма» А. Пушкин писал о татарском нашествии как
«печальном и великом зрелище». Он тоже придерживается мнения, что Россия была
спасительницей христианской, то есть западной цивилизации. «Нет сомнения, — пи­
шет он, — что схизма (разделение церквей) отъединяла нас от остальной Европы и что
мы не принимали участия ни в одном из великих событий, которые ее потрясали, но у
нас было свое особое предназначение. Это Россия, это ее необъятные пространства по­
глотили монгольское нашествие. Татары не посмели перейти наши западные границы и
оставить нас в тылу. Они отошли к своим пустыням, и христианская цивилизация была
спасена. Для достижения этой цели мы должны были вести совершенно особое сущест­
вование, которое, оставив нас христианами, сделало нас, однако, совершенно чуждыми
христианскому миру, так что нашим мученичеством энергичное развитие католической
Европы было избавлено от всяких помех» [34].
А вот как, например, этот традиционный для русских историков сюжет предстает
у А. Блока: «Для вас — века, для нас — единый час / Мы, как послушные холопы, /
Держали щит меж двух враждебных рас / монголов и Европы» [35].
Не забывая о сложившемся в сообществе отечественных историков мнении, раз­
деляемом в том числе и лучшими умами России и, в частности, художниками, JI. Г уми­
лев тем не менее задается вопросом: «А так ли это? Действительно ли существовала
угроза монгольского овладения Европой?» [36]. Естественно, что возникшая в мире
монголофобия, которая, собственно, и вызывает к жизни ориенталистский проект, не
позволяла сомневаться в том, что реальность могла быть иной. Давно уже сформирова­
лось убеждение, что из Азии двигаются неисчислимые полчища, или, как выражается
А. Блок, «тьмы», сметающие все на своем пути. Л. Гумилев же, сопротивляясь этому
убеждению, проникающему в том числе и в науку, продолжает выражать сомнение.
«Зачем было русским людям XIII-XIV вв., — пишет он, — ради каких общих интере­
сов защищать немецких феодалов, ганзейских бюргеров, итальянских прелатов и фран­
цузских рыцарей, которые неуклонно наступали на Русь, либо истребляя, либо закаба­
ляя «схизматиков греческого обряда», которых они не считали за подлинных христиан?
Поистине теория спасения Русью Европы была непонятным ослеплением, к несчастью
не изжитым до сих пор» [37].
Вытекающий из концепции Л. Г умилева новый взгляд на историю означал ради­
кальный пересмотр традиционных представлений российских историков XIX в., кото­
рые приобрели значение бесспорных. Критикуя такое положение дел в отечественной
исторической науке, Л. Гумилев подчеркивал, что нынешнее истолкование истории на­
ходится на уровне начала XIX в. [38]. В самом деле, понимание Л. Гумилевым мон­
гольского завоевания Руси воспринимается весьма непривычно и прямо-таки колеблет
98
устои. Но JI. Гумилев решительно заявляет: «Ни о каком монгольском завоевании Руси
не было и речи» [39].
Возрождение средневековой Руси после заката киевского периода Л. Гумилев ре­
шительно ставит в зависимость от курса Александра Невского на Восток. Этим самым
он подрывает и ochobbi ориентализма, и традиции отечественной исторической науки,
которая, как нам представляется, находится под воздействием западной историографии
XIX в. Л. Гумилев показывает, что курс Александра Невского на степь был единствен­
но верным. Вот как он представляет ситуацию. «Ее (Русь. — Н. X), — пишет он, —
ожидала судьба Византии, захваченной в 1204 г. крестоносцами и разграбленной до
нитки. Организованные рыцарские армии, с латной конницей и арбалетчиками, на­
столько превосходили раздробленные дружины русских князей, что выиграть можно
было одну-другую битву, но не длительную войну. А такая война была неизбежна, по­
тому что папа объявил крестовый поход против православия» [40].
Чтобы понять экстремальную ситуацию, в которой в XIII в. оказалась Русь, необ­
ходимо иметь представление о теоретической основе концепции Л. Гумилева, а цен­
тральным пунктом его теории явилось учение о пассионарности, то есть запасе энер­
гии, которой обладает тот или иной этнос. Энергетический потенциал не дается этносу
навечно. В процессе истории этноса он тратится и со временем иссякает. В зависимости
от этого витальные силы этноса находятся то в ситуации подъема, то упадка.
Так, если иметь в виду постепенное затухание пассионарного напряжения в этно­
се, то его историю, как утверждает Л. Гумилев, можно представить как ряд последова­
тельно сменяющих друг друга фаз: инкубационной, фазы максимального подъема или
акматической фазы, фазы инерционной, фазы обскурации и фазы мемориальной [41].
Что касается Руси XIII в., то проблема заключается в том, что ее окружали этносы, на­
ходящиеся в фазе пассионарной вспышки, то есть максимального пассионарного подъ­
ема. Это означает, что в этой фазе западная культура демонстрировала волю к власти
над миром. Именно в таком состоянии находилась Западная Европа, которая до этого
тратила избыточную пассионарность в крестовых походах, имевших целью освободить
святую землю. Но с этого времени крестоносцы выбрали другую цель. Возникший в
1237 г. Ливонский орден своею целью ставит продвижение на Русь и, соответственно,
окатоличивание населения [42].
С другой стороны, в ситуации пассионарного подъема находились и монголы, что
тоже привело к расширению их сферы влияния на остальной мир. Возникновение им­
перии Чингисхана связано с выходом монголов на арену мировой истории. Что же ка­
сается Руси, то, как утверждает Л. Гумилев, в XIII в. она находилась в фазе обскурации.
Пассионарная вспышка, позволившая возникнуть Киевской Руси и способствовать ее
расцвету, уже оставалась далеко позади. Угасание пассионарной энергии означало сла­
бость Руси и возможное растворение или в западноевропейском или в монгольском су­
перэтносе. Л. Гумилев констатирует: «Таким образом, вошедшая в фазу обскурации
русская земля была разорвана надвое могучими силами пассионарности Запада и Вос­
тока» [43]. В этой ситуации Руси необходимо было сделать выбор в пользу или Запад­
ной Европы или империи Чингисхана. Этот выбор был сделан пассионарием Алексан­
дром Невским и, как следует из концепции Л. Гумилева, он был верным.
Конечно, в оценке курса Александра Невского Л. Гумилев не был одиноким и не
был первым. Мы уже отмечали зависимость концепции Л. Гумилева от представителей
евразийства. Первым эту мысль высказал еще в 1925 г. историк — эмигрант Г. Вернад­
ский — один из представителей евразийства. По мнению Г. Вернадского, для Руси ис­
торическим вызовом оказывалась не только степь, но и латинская Европа, то есть кре­
стоносцы, которые после разграбления Византии имели своей целью наступление на
Псков и Новгород [44].
99
Согласно JI. Гумилеву, в XIII в. романо-германский католический суперэтнос на­
ходился в акматической фазе, а, следовательно, пытался распространять католическую
веру распространить как можно дальше. Это означало также и подавление православ­
ного вероисповедания, которое было и в Византии, и на Руси. Ситуация таким замыс­
лам благоприятствовала: и Византия, и Русь находились в ситуации надлома. Л. Гумилев четко формулирует амбиции римского папы: «...Папа призывал католиков к
крестовому походу против литовцев, русских и татар, руководствуясь не материальны­
ми расчетами и поисками выгод, которые легче было обрести в Тунисе и Андалузии, а
чувством отрицательной комплиментарности к соседним культурам» [45].
Ориентация Руси на степь была вынужденной, но, как показало время, и единст­
венно приемлемой, хотя оппоненты Александра Невского существуют до сих пор. По­
скольку латинский Запад, как считает Г. Вернадский, был воинствующей религиозной
системой, то судьба православия, носителей которого Запад воспринимал еретиками,
могла быть плачевной. Ведь в данном случае о веротерпимости Запада говорить не
приходится. «Еретиков» могли бы вернуть в «подлинную» христианскую веру, то есть
в католичество. Что же касается монголов, то, согласно Г. Вернадскому, они демонст­
рировали веротерпимость, благодаря чему православная церковь сохранилась, а вместе
с ней сохранилась и культурная самобытность русских.
Собственно, что касается Руси, то ведь так и получилось. Подчинившись монго­
лам, русские сохранили свою веру. В последующей ситуации, когда монгольская импе­
рия оказалась в ситуации заката, Русь, благодаря сохранившейся вере, начала собирать­
ся с силами. Как доказывает Л. Гумилев, на Руси началась новая пассионарная
вспышка, благодаря которой утверждается единое и сильное российское государство.
Л. Гумилев фиксирует на рубеже XIII-XIV вв. новый пассионарный толчок. Именно
пассионарность, как он пишет, «спаяла рыхлую массу в монолитную Россию» [46],
способствуя последующему возрождению и существованию России.
В связи с заключением Г. Вернадского хочется вспомнить мысль А. Тойнби, со­
гласно которой религия выступает определяющим институтом в процессах историче­
ской преемственности и выживания цивилизации. Если предположить, что та или иная
цивилизация может оказаться в экстремальной ситуации и даже погибнуть, но при этом
сохраняется религия, то именно благодаря ей эта цивилизация способна возродиться.
Стало быть, церковь оказывается самым стойким социальным институтом, способным
разрешать проблему выживаемости всей цивилизации. Именно это и имеет в виду
А. Тойнби, когда пишет о христианской религии. «Обозревая все известные нам инсти­
туты прошлого и настоящего, — пишет он, — думаю, можно сказать, что институты,
созданные христианством или заимствованные им и приспособленные к собственным
задачам, оказались самыми крепкими и устойчивыми из всех, и поэтому вполне веро­
ятно, что они выживут и переживут все остальные» [47].
Таким образом, в ситуации, когда русские могли раствориться в империи Чингис­
хана и потерять самостоятельность, они тем не менее не ассимилировались, не отатарились, не утратили своей самобытности. Более того, московские цари оказались после­
дователями Чингисхана. Н. Трубецкой пишет: «Если из всех отдельных правителей
обособившихся провинций монгольской империи только московские цари стали притя­
зать на овладение всей территории некогда объединенной Чингисханом Евразии, если у
одних этих московских царей оказалась не только внешняя, но и внутренняя сила для
реального осуществления этого притязания и если, присваивая себе наследие Чингис­
хана, Россия тем не менее не утратила своей национальной индивидуальности, а, на­
оборот, утвердила ее, — то произошло это потому, что благодаря вышеописанному
психологическому процессу только в одной России дух и идеи Чингисхана религиозно
100
переродились и предстали в одновременной и подлинно специфически-русской форме.
Именно сила горения русского религиозно-национального чувства переплавила северозападный улус монгольской монархии в московское царство, в котором монгольский
хан оказался замененным православным русским царем» [48].
Вот в этой силе горения религиозно-национального чувства все и дело, а оно во­
все не нейтрально по отношению к церкви. В выявлении и оценке этого чувства не со­
всем точен даже и сам JI. Гумилев, утверждавший, что в истории отношений России с
татаро-монголами они не учли лишь одного — пассионарного фактора («Но главного в
теории этногенеза — понятие пассионарности — они не знали» [49]). Но так ли это?
Относясь к евразийцам как к своим предшественникам, Л. Гумилев не смог оце­
нить того, что, несмотря на невладение для интерпретации феномена духовного горе­
ния специальной терминологией, установившейся в гуманитарной науке благодаря
Л. Гумилеву, евразийцы все же это явление, как и он, констатировали, не обозначая его,
правда, теми терминами, которые появились позднее. Так, когда Н. Трубецкой говорит
о горении религиозно-национального чувства, то, по существу, он имеет в виду тот же
феномен пассионарности, не называя его термином, используемым Л. Гумилевым. Но
именно это горение духа и способствовало тому, что уже не русские ходили на поклон
к татарам, а сами татары приходили служить к русским князьям. Россия стала преемни­
цей татаро-монгольской государственности, способной объединять разные народы в
силу именно нового пассионарного подъема.
Таким образом, мы убеждаемся, что такая же позиция по отношению к курсу
Александра Невского, как у евразийца Г. Вернадского, присутствует и в варианте рос­
сийской истории Л. Гумилева. Наметившееся расхождение уже в эпоху Александра
Невского между сторонниками Запада (Даниил Галицкий) и сторонниками Востока
(Александр Невский) подхватывает и развивает Л. Гумилев. Он тоже, как и Г. Вернад­
ский, полагает, что опасность от Запада превосходила то, что несли с собой монголы.
Опасность быть завоеванной крестоносцами и раствориться в латинском Западе была
реальной, если учесть, что, как утверждает Л. Гумилев, Запад переживал пассионарный
перегрев, называемый им акматической фазой. А на этой фазе пассионарии, как следует
из его теории, предстают весьма воинственными и агрессивными, что и отмечено у
Э. Трельча.
Вот как по этому поводу высказывается Л. Гумилев. «Однако грандиозное уст­
ремление романо-германского суперэтноса к мировому господству, уничтожившее все
этносы, которые не могли защищаться, — пишет Л. Гумилев, — не могло не оказать
влияние на те, которые сумели устоять. Вся история русско-европейского (в этнологи­
ческом смысле) контакта за тысячу лет сводится к проникновению «цивилизации» в
«культуру». В политическом аспекте это было стремление к территориальным захва­
там, отбитое русскими, а в идеологическом — распространение идей, воззрений, оце­
нок, вкусов, короче говоря, ментальности. Отражение его происходило не всегда удач­
но, ибо наступление Запада шло неуклонно, планомерно и бескомпромиссно» [50].
Таким образом, как мы убеждаемся, пытаясь переосмыслить традиционные взгля­
ды на российскую историю, Л. Гумилев одновременно выходит за пределы того ориен­
талистского дискурса, власть которого попытался осмыслить Э. В. Саид. Ведь в воз­
никшей в истории Руси XIII в. экстремальной ситуации Восток продемонстрировал
себя более терпимым и менее агрессивным, чем Запад. Заново осмысливая историче­
ские факты, Л. Гумилев начал формировать образ Востока, явно не соответствовавший
тому его образу, что на протяжении столетий создавал и поддерживал Запад. Но рано
или поздно реальность все же выходит из поддерживаемой Западом схемы. Об этом и
свидетельствует возникшая на рубеже XX-XXI вв. ситуация.
101
Литература
. 1. Трельч Э. Историзм и его проблемы. — М., 1994. С. 158.
2. Трельч Э. Указ. соч. С. 611.
3. Трельч Э. Указ. соч. С. 157.
4. Кардини Ф. Европа и ислам. История непонимания. — СПб., 2007.
5. Трельч Э. Указ. соч. С. 158.
6. Трельч Э. Указ. соч. С. 140.
7. Гумилев Л. Древняя Русь и Великая степь. — М., 1992. С. 670.
8. Мэдден Т. Ф. Империи доверия. Как Рим строил новый мир. Как Америка строит новый
мир. М., 2010. С. 11.
9. Мэдден Т. Ф. Указ. соч. С. 12.
10. Трельч Э. Указ. соч. С. 608.
11. Трельч Э. Указ. соч. С. 608.
12. Саид Э. В. Ориентализм. Западные концепции Востока. — СПб., 2006. С. 315.
13. Хренов Н. От имперского монолога к диалогу в его цивилизационном понимании // Диа­
лог культур и партнерство цивилизаций. Становление глобальной культуры. — СПб., 2010. С. 231.
14. Лавров С. Лев Гумилев. Судьба и идеи. — М., 2000.
15. Саид Э. В. Указ. соч. С. 27.
16. Шлегель Ф. Эстетика. Философия. Критика. Т. 2. — М., 1983. С. 721.
17. Шлегель Ф. Указ. соч. С. 272.
18. Генон Р. Влияние исламской цивилизации на Европу // Вопросы философии. 1991.
№4. С. 54.
19. Генон Р. Указ. соч. С. 54.
20. Генон Р. Указ. соч. С. 55.
21. Шпенглер О. Закат Европы. Очерки морфологии мировой истории. — М., 1993. С. 384.
22. ДелезЖ., Гваттари Ф. Что такое философия? — М., 2009. С. 100.
23. Кереньи К. Дионис. Прообраз неиссякаемой жизни. — М., 2007. С. 165.
24. Мэдден Т. Ф. Указ. соч. С. 70.
25. Еврипид. Трагедии. Т. 2. — М., 1969. С. 440.
26. Саид Э. В. Указ. соч. С. 513.
27. Блок А. Собрание сочинений: В 8 т. Т. 3. — М.; Л., 1960. С. 360.
28. Саид Э. В. Указ. соч. С. 447.
29. Мэдден Т. Ф. Указ. соч. С. 15.
30. Гумилев Л. Древняя Русь и Великая степь. — М., 1992. С. 602.
31. Гумилев Л. Указ. соч. С. 602.
32. Гумилев Л. Указ. соч. С. 603.
33. Гумилев Л. Указ. соч. С. 603.
34. Пушкин А. Собрание сочинений: В 10 т. Т. 10. — М., 1962. С. 309.
35. БлокА. Указ. соч. Т. 3. С. 360.
36. Гумилев Л. Древняя Русь и Великая степь. С. 603.
37. Гумилев Л. Указ. соч. С. 603.
38. Гумилев Л. От Руси к России. Очерки этнической истории. — М., 1992. С. 122.
39. Гумилев Л. «Меня называют евразийцем...»//Наш современник. 1991. № 1. С. 133.
40. Гумилев Л. Древняя Русь и Великая степь. С. 616.
41. ГумилевЛ. Этногенез и биосфера Земли. — М., 1993.С.211.
42. Гумилев Л. От Руси к России. С. 123.
43. Гумилев Л. От Руси к России. С. 135.
44. Вернадский Г. Два подвига святого Александра Невского // Русская идея. В кругу писа­
телей и мыслителей русского зарубежья. Т. 2. — М., 1994. С. 86.
45. Гумилев Л. Древняя Русь и Великая степь. С. 601.
46. Гумилев Л. Указ. соч. С. 546.
47. Тойнби А. Цивилизация перед судомистории. — М., 2003. С. 419.
48. Трубецкой Н. Взгляд на русскую историюне с Запада, а сВостока // Основы евразийства. —
М., 2002. С. 224.
49. Гумилев Л. Ритмы Евразии: эпохи и цивилизации. — М., 2005. С. 21.
50. Гумилев Л. Древняя Русь и Великая степь. С. 357
102
А. Б. Панченко
Л. Н. ГУМИЛЕВ СРЕДИ ЕВРАЗИЙЦЕВ:
К ВОПРОСУ О ПРЕЕМСТВЕННОСТИ ВЗГЛЯДОВ*
Евразийцем назвал себя Л. Н. Гумилев в одном из интервью конца 1980-х гг., и
это утверждение было подхвачено его последователями. Человеком, присваивающим
интеллектуальную собственность, назвала его французский исследователь М. Ларюэль.
Кем же он был на самом деле — продолжателем евразийских идей или полностью са­
мобытным ученым, который просто прикрывался известным «брендом»? Для ответа на
этот вопрос уместно обратиться к методологии евразийского движения, его истории и
отметить точки пересечения с идеями Льва Николаевича.
Евразийство как идейное, научное, а затем и политическое движение возникло в
среде русской эмиграции в 1921 г. и просуществовало как организованное целое до
1939 г., хотя отдельные его представители продолжали работать в рамках единой мето­
дологии вплоть до 1960-х гг., когда началась активная научная деятельность
Л. Н. Гумилева. Неправильно было бы считать, что евразийство явилось порождением
только Октябрьской революции и эмиграции, как казалось некоторым их оппонентам:
«...оно подрумянилось на маргарине дешевых столовых, вынашивалось в приемных в
ожидании виз, разгоралось после споров с консьержками, взошло на малой грамотно­
сти, на незнании России теми, кого революция и бешенство застигли подростками»1.
Корни евразийства лежат гораздо глубже, в дореволюционной религиозной философии,
народоведении и естествознании. Там же можно найти и корни взглядов Л. Н. Гу­
милева, которых он никогда не афишировал.
Холистские и телеологические идеи, ставшие основой евразийского дискурса, за­
родились в европейской и российской философии XIX в. Целостное восприятие мира,
признание взаимовлияния его отдельных частей и уверенность в наличии некой высшей
цели стали для евразийцев тем базисом, на котором формируется «мироведение» —
наука о мире как целом. Большую роль в развитии телеологической проблематики сыг­
рала книга биолога и физикогеографа Л. С. Берга «Номогенез», вышедшая в 1922 г.
Л. Н. Гумилев неоднократно отмечал важность работы Л. С. Берга, указывая на бли­
зость их методологических позиций. Другой опорой «мироведения» стали дорево­
люционное землеведение и народоведение, оперирующие понятием взаимосвязи че­
ловека и природы. Подобно евразийцам, Л. Н. Гумилев редко ссылался на
дореволюционных этнографов, но определенные параллели вычленяются достаточ­
но легко — с теоретическими построениями Н. М. Могилянского, Д. Н. Анучина и
других. Споры вокруг теории эволюции Ч. Дарвина вызвали раскол в российской
науке на «позитивную», базирующуюся на категории причинности, и «русский кос­
мизм», опирающийся на телеологию. Высшей точкой русского космизма стала тео­
рия биосферы и ноосферы В. И. Вернадского, ставшая одним из столпов теории пас­
сионарности Л. Н. Гумилева.
Формировавшаяся в отечественной науке системность легла в основу евразийско­
го дискурса, в котором была доведена до абсолюта, что позволило им выйти на качест­
венно новый уровень обобщений. Эта системность проявлялась на двух уровнях: 1) ев­
разийская концепция объединила в единую систему достижения философии,
естественных наук и народоведения; 2) евразийцы рассматривали как единую, сложную
Работа выполнена в рамках гранта РГНФ «Идейное наследие Л. Н. Гумилева: проблемы
восприятия и понимания» № 12-33-01034а.
1 Цит. по: Пащенко В. Я. Социальная философия евразийства. — М., 2003. С. 30.
103
систему взаимодействие человека, среды и веры. Хотя П. Серио утверждает, что евра­
зийский структурализм оказывается несистемным, поскольку не относится к жесткой
системе1, но скорее правомочно говорить о признании евразийцами существования
сложных и неоднозначных связей между элементами системы, когда изменение одного
из них может не приводить к изменению системы в целом. Таким образом, евразийская
системность оказывается выходящей за рамки европейского понимания структуры, по­
скольку рассматривает ее как часть некой целостности. Л. Н. Гумилев в своих сочине­
ниях также придерживался системного подхода, причем его взгляды гораздо ближе ев­
разийцам, чем европейским системологам.
Формирование евразийства как единого течения имело одну особенность — объе­
динение осуществлялось не за счет того, что вновь примкнувшие были учениками пре­
дыдущих, а в результате присоединения к движению людей, оперирующих одной ме­
тодологией, использующих схожую терминологию. Поэтому можно говорить не
столько о школе евразийства, сколько о евразийском типе мышления, которым в пол­
ной мере обладал и Л. Н. Гумилев, испытавший серьезное влияние дореволюционной
отечественной науки.
Именно это позволило ему вести равный диалог с П. Н. Савицким и легко перейти
к оперированию евразийской терминологией, более того, внести в нее некоторые по­
правки, которые рассматривались Петром Николаевичем как вполне органичные, что
свидетельствует о том, что он принимал Л. Н. Гумилева как продолжателя евразийских
идей.
Возникает еще один вопрос — можно ли считать Л. Н. Гумилева наследником
всего евразийства, или только одного из его направлений — пражского? Существуют
две крайние точки на евразийство — как на единое течение, не имеющее разногласий,
которое можно изучать как целое, либо как на движение, включившее в себя ученых
разных, порой противоположных взглядов, объединяемых механически, для изучения
которых надо обратиться к взглядам отдельных авторов. Однако если исходить из того,
что евразийство — это течение, скрепленное общей методологией, то вопрос отпадает
сам собой. Даже его раскол на «левое» и «правое» не разорвал методологического
единства, что подтверждается, например, тем, что теория Л. П. Карсавина о симфони­
ческой личности продолжала использоваться евразийцами уже после того, как он сна­
чала присоединился к левому евразийству, а потом и вовсе вышел из движения.
Потому мы можем говорить о евразийстве как о непрерывном дискурсе, в раз­
витии которого нами было выделено шесть периодов: 1) 1905—1920 гг. — зарожде­
ние, становление евразийцев как ученых в условиях дискуссий внутри России;
2) 1920-1928 гг. — подъем, становление евразийства как движения и дискурса;
3) 1928-1931 гг. — надлом, переосмысление задач; 4) 1932-1939 гг. — попытки впи­
саться в изменившиеся условия; 5) 1940-1956 гг. — инерция, возвращение евразийско­
го дискурса в формат «чистой» науки; 6) 1956-1992 гг. — евразийство Л. Н. Гумилева,
возврат к принципам дискурса «классического» евразийства.
Вплоть до середины 1980-х гг. Л. Н. Гумилев не афишировал своей близости с ев­
разийцами, однако после ситуация меняется. Нередко встречаются утверждения, что
называя себя «последним евразийцем», он стремился «легитимизировать» свои сочине­
ния, повысить свой авторитет2. Это могло бы быть правдой только в том случае, если
бы евразийство уже было широко известным течением. Что же мог знать средний со­
1 Серио П. Структура и целостность: Об интеллектуальных истоках структурализма в Цен­
тральной и Восточной Европе. 1920-1930-е гг. — М., 2001. С. 326.
2 Ларюэль М. Когда присваивается интеллектуальная собственность, или О противоположно­
сти Л. Н. Гумилева и П. Н. Савицкого // Вестник Евразии. 2001. № 4(15). С. 5-19.
104
ветский читатель о евразийстве? В 1970-1980-е гг. вышло всего несколько работ, в ко­
торых евразийство просто упоминалось1. Из них можно было узнать, что «Сочинения
евразийцев — Н. Трубецкого, П. Савицкого, Г. Флоровского, П. Сувчинского, А. Кар­
ташева — представляли собой необычайно пеструю картину, где «без труда можно об­
наружить религиозные, славянофильские и веховские идеи, отголоски историософских
доктрин Данилевского и Шпенглера»2, «Евразийские искатели корней большевизма
корни своих собственных идей видели в славянофильстве. Они, любившие повторять,
что ложь есть одна из форм насилия, явно насилуют факты. Напрасно евразийцы при­
писывали себе столь «благородное происхождение»; их истинный корень — «Вехи»,
приправленные терминологией Н. Я. Данилевского и О. Шпенглера»3, «Концепция ев­
разийства, видимо, отражала также своеобразный эмигрантский «комплекс» — жела­
ние доказать, что Россия выше Европы и имеет особое, великое мессианское призва­
ние»4 и тому подобное. Вряд ли, называя себя последователем евразийства, можно
было «заработать авторитет», разве что у ярых антисоветчиков. Поэтому уместнее го­
ворить об обратном процессе — через свое только что завоеванное признание Лев Ни­
колаевич старался вытащить евразийство из небытия, очистить его от налета идеологи­
ческих штампов и показать все многообразие взглядов евразийцев.
Какие же евразийские идеи получили свое развитие в творчестве Л. Н. Гумилева?
В первую очередь — это концепт «Евразия», который был ключевым в творчестве
предшествующих исследователей. Евразийцами это понятие определялось как особый
регион, по границам в основном совпадающий с Российской империей. В географиче­
ском смысле — это система великих низменностей-равнин (беломорско-кавказской,
западно-сибирской и туркестанской). В почвенно-ботаническом отношении можно раз­
делить пространство Евразии на длинные полосы не в направлении градусов долготы, а
в направлении широты. В культурном смысле — это область «бытового исповедничества» и синтеза традиций Запада и Востока. В антропологическом — область, характе­
ризующаяся цепью промежуточных переходных типов, между ближайшими из которых
нет серьезных различий. В лингвистическом — область евразийского языкового союза,
признаками которого были монотония и тембровые различия согласных. В трактовке
Л. Н. Гумилева под Евразией понималась в географическом смысле только Великая
степь, а в этническом — образовавшийся в ее сердцевине суперэтнос. Таким образом,
добавлялась этнологическая часть определения. Сокращение географических границ
можно объяснить особой сферой научных интересов Л. Н. Гумилева — история коче­
вых народов, которых в советской литературе именовали «кочевниками Евразии». То
есть можно говорить о некотором переносе понятий, что не меняет принципа выделе­
ния региона — как особой этнокультурной и геополитической зоны.
Евразийцы одними из первых провозгласили отказ от «славяноцентризма» при
изучении истории Руси/России, сместив акцент на историю Евразии как целого. Наибо­
лее ярко эта позиция выразилась в одной из статей неизвестного автора из архива
1 Афанасьев А. Л. Полынь в чужих полях. — М., 1987. — 285 с.; Баргановский Г. Ф. Идейно­
политический крах белоэмиграции и разгром внутренней контрреволюции. — Л., 1978. — 158 с.;
Исаев И. А. Идейный крах сменовеховства (о политической программе «евразийства») // Буржуаз­
ные и мелкобуржуазные партии России в Октябрьской революции и гражданской войне: Материалы
конференции. — Калинин; М., 1980. С. 203-222; Комин В. В. Политический и идейный крах русской
мелкобуржуазной контрреволюции за рубежом. — Калинин, 1977. — 122 с.; Пашуто В. Т. Реванши­
сты — псевдоисторики России. — М., 1971. — 160 с.; Шкаренков Л. К. Агония белой эмиграции. — М.,
1986, —236 с.
2 Афанасьев А. Л. Указ. соч. С. 69.
3 Пашуто В. Т. Указ соч. С. 29-30.
4 Шкаренков Л. К. Указ. соч. С. 160.
105
П. Н. Савицкого — «Совершенно неправильно считать Россию славянской страной». В
ней последовательно проводилась мысль о неправомочности рассмотрения истории
России как страны, принадлежащей к славянскому миру. Причина существующего за­
блуждения, согласно которому роль других народов считалась несущественной, виде­
лась в том, «что сами московские цари и идеологи их власти, для которых наиболее
существенной стороной был именно религиозно-этический, а не материальный фунда­
мент Московской монархии замалчивали монгольство московских государственных
традиций и поддерживали официальную версию о Византийском происхождении вла­
сти московских царей»1. В то же время, вплоть до начала европеизации (в XVIII в.), по­
литика России носила восточный характер, без учета фактора «общеславянского един­
ства»: «Старая Московская Русь ни о каких «братьях славянах» не думала.
Единственные славяне, с которыми практически сталкивались, были поляки, и те были
не братья, а естественные враги»2.
В творчестве JI. Н. Г умилева это положение евразийства получило наиболее пол­
ное развитие. Большую часть своей научной биографии он посвятил борьбе с «черной
легендой», доказательству полноценности тюрко-монгольских народов Евразии. В ус­
ловиях роста различных национализмов в современной России как никогда актуальны­
ми являются идеи братства евразийских народов, братства, основанного на отказе от
чувства собственной исключительности.
Видно, что Л. Н. Гумилев не стал простым эпигоном евразийства, творчески раз­
вив основные концепции. Несмотря на свою самобытность, он опирался на схожие с
евразийцами методологические установки, что не могло не привести его к близким вы­
водам. Однако вряд ли стоит называть его «последним евразийцем» — на схожих пози­
циях стояли и такие советские ученые, как В. В. Кожинов, Ю. Н. Рерих и некоторые
другие. Вопрос о преемственности взглядов стоит ставить шире, не ограничиваясь
только фигурой Льва Николаевича, показав закономерность формирования и эволюции
«евразийского типа мышления». Это должно помочь очистить его имя от обвинений в
присвоении интеллектуальной собственности и прочих «грехах».
И. Д. Ахмедов
ГЛОБАЛИЗАЦИЯ В ОСМЫСЛЕНИИ
РУССКИХ ФИЛОСОФОВ-ЕВРАЗИЙЦЕВ
Н. С. ТРУБЕЦКОГО, П. Н. САВИЦКОГО, Л. Н. ГУМИЛЕВА
Если Россия будет спасена, то только как Евра­
зийская держава, и только через евразийство.
Л. Н. Гумилев
2011-2012 гг. знаменуются укреплением интеграционных процессов в Евразии. В
2012 г. состоится празднование 100-летнего юбилея Льва Николаевича Гумилева — ве­
ликого ученого, идеи которого во многом позволили говорить о необходимости евра­
зийской интеграции и общности исторической судьбы народов постсоветского про­
странства.
1
Совершенно неправильно считать Россию славянской страной (автор не указан) // ГАРФ.
Ф. Р-5783. On. 1. Д. 299. Л. 2.
' Там же.
106
Евразийская интеграция на постсоветском пространстве открывает широкие воз­
можности для совместного экономического, социального и политического развития го­
сударств и создает условия для интенсификации научного, образовательного, моло­
дежного и культурного сотрудничества между нашими народами.
Создание Евразийского союза открывает для татарского народа и Республики Та­
тарстан новые возможности, в том числе в сфере экономического, инновационного, на­
учного и образовательного сотрудничества, и нам необходимо использовать уникаль­
ный шанс в целях укрепления своих позиций в этих сферах.
Евразийский союз служит интересам как России, восстанавливающей свое
влияние, так и народам Евразии и всего мира, противостоящих ассимиляции и гло­
бализации.
Сегодня на планете Земля происходят процессы, коренным образом изменяющие
нашу жизнь. Эти процессы, на которые, по мнению обывателя, нужно махнуть рукой,
ибо его это, по его мнению, не касается, имеют весьма важное значение для каждого
представителя Homo Sapiens.
Однозначно, одним из таких процессов является глобализация, которую доско­
нально проанализировали великие русские философы Н. С. Трубецкой, П. Н. Савицкий,
Л. Н. Гумилев. В собственном, сугубо узком смысле глобализация (по нашему мнению) —это процесс геополитического усиления тотального влияния Запада как цивилизации на
другие государства, этносы и сообщества.
Однако в данной статье мы рассмотрим глобализацию в философском аспекте, по
возможности дистанцируемся от сугубо политических точек зрения. То есть мы про­
анализируем глобализацию как тотальный цивилизационно-культурный, социально­
философской процесс, главным субъектом которого является Запад в лице своего аван­
гарда — США. Причем под США мы будем подразумевать не столько государство,
сколько американский образ жизни.
«Как бы ни различались между собой народы мира по цвету кожи, языку, религии
и степени цивилизованности, на вопрос западного исследователя об их отношении к
Западу все — русские и мусульмане, индусы и китайцы, японцы и все остальные — от­
ветят одинаково. Запад, — скажут они, — это архиагрессор современной эпохи, и у ка­
ждого найдется свой пример западной агрессии», — писал А. Дж. Тойнби [2, с. 592].
У него были на это основания.
Попытки одного этноса и одной культуры навязать другим свой образ жизни,
научить других жить «правильно» имели место всегда. Просто ранее такие попытки
не могли воплотиться (и не воплотились), потому что человеческие знания не дос­
тигли столь высокого уровня: сегодня осваивается Космос, спутники находятся над
каждым из нас, появилось ядерное оружие, Интернет, сверхскоростные самолетыневидимки, нейтронные бомбы, особые приемы манипуляции массовым сознанием и
многое другое.
Сегодня же колоссальное давление одной культуры очевидно. Мы называем дан­
ную культуру «американский образ жизни». Кратко охарактеризуем данную культуру:
это предельный рационализм (ярко выраженное стремление к выгоде), блестящее уме­
ние приспосабливать многое под свои нужды (например, известная американская мане­
ра превращать богослужения в рок-концерты, шоу), достаточная уверенность, что дру­
гие должны ориентироваться на этот самый американский образ жизни (наиболее ярко
это проявляется в навязывании «демократических» ценностей) и др.
Причем ошибочно полагать, что США едины в своем культурном измерении.
Миф о огромном плавильном котле — не более чем миф. Есть Америка белых, латино­
американцев, афроамериканцев и других. Лидер радикальной массовой организации
черных мусульман США «Нация Ислама» (The Nation Of Islam) Луис Фаррахан диа­
107
метрально противопоставляет идеалы американского образа жизни и идеалы остальных
народов мира [5]. Против глобализации выступает и лидер Национального фронта
Франции Ж. М. Ле Пен.
Глобализацию осмысливали и великие русские философы, которые внесли вели­
кий вклад в сокровищницу мировой философской мысли.
Первым философом, сумевшим раскрыть суть глобализации и обосновавшим не­
обходимость антиглобализации, стал Николай Сергеевич Трубецкой (1890-1938), осно­
вавший социально-философское и политическое движение — евразийство. Он создал
фундаментальные труды «Европа и Человечество» и «Наследие Чингисхана». Далее мы
рассмотрим аргументы великого философа.
Народы не всегда вестернизируются под прямым давлением извне. Дело в том,
что «романогерманцы были всегда столь уверены в том, что только они — люди, что
называли себя человечеством, свою культуру «общечеловеческой цивилизацией» и,
наконец, свой шовинизм — «космополитизмом» [3, с. 40]. Народы нередко сами по­
падаются на удочку. Западные народы, предоставляя другим народам произведения
материальной культуры, «подсовывают и свои «универсальные» идеи и подносят их
именно в такой форме, с тщательным замазыванием этнографической сущности
этих идей» [3, с. 41].
Главным проводником идей вестернизации выступает, как правило, интеллиген­
ция. Такая интеллигенция заблуждается, что западная культура — это всеобщая, обще­
человеческая культура [3, с. 88].
Почему именно Запад? Почему именно интеллигенция?
Действительно, каждая цивилизация, в том числе и Запад, достигли впечатляю­
щих результатов. Запад особенно преуспел в научно-техническом прогрессе, который,
в свою очередь, ведет к массе удобных и все более необходимых вещей. Эти вещи
нужны везде: в производстве, сельском хозяйстве, государственном управлении. Везде.
Благополучие притягивает, пусть даже сказочное, миражно-иллюзорное. Этносы
притягивают техника и технологии, способные облегчить жизнь. А интеллигенция, бу­
дучи самой образованной частью народа, желает даровать благо своему народу, ведет
его к Западу... Роковое условие для «европеизации» — переворот сознания интелли­
генции, главного проводника западных ценностей.
В остальном же культура Запада нисколько не выше и не совершеннее всех
других культур. Вообще в отношении культур разных народов неприменимы кате­
гории «лучше» и «хуже», вопросы качества культуры этносов некорректны и аб­
сурдны [3, с. 62].
Полное же приобщение народа к западной культуре невозможно — без антропо­
логического смешения. Трубецкой рассуждает: есть народ А, есть народ В. Народ А пы­
тается заимствовать культуру народа В. Для того чтобы культура народа А развивалась
так же, как и культура народа В, необходимо три условия: общий запас культурных
ценностей, идентичная традиция и идентичная наследственность. Но это невозможно.
Следовательно, полное приобщение к западной культуре невозможно [3, с. 62].
Попытка же такого приобщения оборачивается всегда нелепостью. Если народ А
решил приобщиться к культуре народа В, то с этого момента он вынужден копировать
все движения «народа» В, превращаться в обезьяну, копирующую другое существо, и в
итоге отставать, так как подражатель всегда запаздывает.
Рассмотрим аргументы Трубецкого на примере России. Петр Первый проводил
реформы, которые затронули не только военно-техническую, политическую системы,
но и в некоторой степени культуру, правда лишь верхи. Полного приобщения русского
народа к европейскому образу жизни не вышло. Верхи жили в мире западных ценно­
108
стей и были страшно далеки от народа. Кстати, это и было причиной общенациональ­
ной трагедии — гражданской войны после Октябрьской революции.
Полное приобщение возможно лишь при антропологическом смешении. На­
пример, в результате слияния славян, тюрков, финно-угров родился новый народ —
русский.
Причем интеллигенция всех нероманогерманских народов должна действовать
дружно, в едином порыве. Усилий одного народа или группы народов недостаточно.
«Истинное противопоставление есть только одно: романогерманцы и все другие наро­
ды мира, Европа и Человечество» [3, с. 90].
Н.
С. Трубецкой писал свой труд тогда, когда авангардом Запада была Европа, а
не США.
Традиции евразийства продолжил философ, экономист, географ и геополитик
Петр Николаевич Савицкий (1895-1968). В труде «Евразийство как исторический за­
мысел» он отмечает: «Подражатель наименее импонирует. Самостоятельный творец
внушает почтение и привлекает» [4, с. 102].
П. Н. Савицкий, как и Н. С. Трубецкой, в сложном соцветии народов и культур
особо выделял Россию, или Россию-Евразию. «Не только для самих себя, но и для того,
чтобы дать нечто ценное важное остальному миру, Россия должна следовать своими
путями. Евразийцы понимают эти пути как строительство особого мира РоссииЕвразии» [4,с. 102].
Евразийская философская школа никогда не призывала ни самоизолироваться от
всего остального мира, ни вернуться к древним формам национально бытия, ни застыть
в своем нынешнем культурном состоянии.
Лозунг евразийцев (евразийской философской школы) — модернизация без вес­
тернизации, то есть научно-технический прогресс без тотального заимствования запад­
ных ценностей. Модернизация должна идти на основе осознании России как евразий­
ской цивилизации, которая не является ни Западом, ни Востоком. Евразийская
цивилизация сложилась на территории от Балтийского моря до Гиндукуша, от Черного
моря до Тихого океана, как единый союз проживающих на этой территории народов на
основе принципов соборности и общеевразийского национализма, который представля­
ет собой осознание общей судьбы и ничего общего не имеет с враждебным отношени­
ем к другим народам. Евразия, являясь одним из полюсов мира, противостоит глобали­
зации.
Выдающийся вклад в развитие евразийства внес философ, историк и этнолог
Л. Н. Гумилев (1912-1992). Он создал науку нового типа — этнологию. Опираясь на
оригинальную категорию пассионарности, он осмыслил мировую историю через про­
цесс этногенеза — рождения, развития и гибели этносов.
Гумилев считает, что в основе этногенеза лежит пассионарность — энергия осо­
бого вида, которая внешне выражается в той или иной модели поведения этносов. Пас­
сионарность, присущая как этносам, так и людям, представляет собой вид энергии жи­
вого вещества биосферы, которую открыл выдающийся русский советский ученый
В. И. Вернадский.
Условно каждый народ проживает 1200-1500 лет. Данный период разделяется
на ряд фаз — возрастов этноса. История народа начинается с пассионарного толчка —
исходного момента пусковой системы, заканчивается — фазой гомеостаза. Каждой
фазе присущи господствующие императивы, например: «надо исправить мир, ибо он
плох» — начальная фаза; «будь самим собой доволен, тролль» — мемориальная фа­
за. «Возрастом» этноса и объясняются определенные модели поведения каждого эт­
носа [1, с. 524].
109
Другой важный фактор модели поведения этноса — это присущие каждому наро­
ду особенности. Они определяются многими обстоятельствами, в том числе географи­
ческой средой обитания этноса, взаимодействием этносов, так как новый этнос всегда
рождается в результате смешения группы других этносов [1, с. 524].
Объяснение по Гумилеву глобализации просто и гениально. Запад — архиагрес­
сор, это его врожденная особенность. Если во времена Н. С. Трубецкого архиагрессо­
ром была Европа, то во времена Л. Н. Гумилева — уже США. США же — это новая
версия Европы, более молодой и пассионарный этнос, нежели европейцы, и этим объ­
ясняется глобализация по-американски.
Альтернатива глобализации неминуемо будет реализована через многополяр­
ность. Принципом формирования многополярного мира должно стать объединение на­
родов на основе комплиментарности (термин Л. Н. Гумилева), то есть цивилизацион­
ной, культурной, ментальной сочетаемости этносов. Сегодня мы можем наблюдать это
на примере союзного государства Беларуси и России; антикомплиментарность — на
примере взаимоотношения русскоязычного населения и этнических литовцев, латы­
шей, эстонцев.
Таким образом, идеи русских философов-евразийцев чрезвычайно актуальны.
Причем не только для России и СНГ, но и для всего мира.
Да, времена меняются, евразийство, в том числе учение Л. Н. Г умилева, должны
шагать в ногу со временем, но идеи отцов — основателей евразийства, в том числе
Л. Н. Гумилева, не теряют своей ценности и значимости.
Литература
1. Гумилев Л. Н. Этногенез и биосфера Земли. — М.: Рольф, 2001.
2. Тойнби А. Дж. Цивилизация перед судом истории: Сборник: Пер. с англ. 2-е изд. — М.:
Айрис-пресс, 2003.
3. Трубецкой Н С. Наследие Чингисхана. — М.: Аграф, 1999.
4. Савицкий П. Н. Континент Евразия. — М.: Аграф, 1997.
5. Официальный сайт Нации Ислама. — Режим доступа: http//: noi.org
С. С. Беляков
ЛЕВ ГУМИЛЕВ В ЗЕРКАЛЕ ИСТОРИЧЕСКОЙ КРИТИКИ
На симпозиумах и научных конференциях я не раз слышал одну и ту же фразу:
«Ни один настоящий историк не принимает всерьез теорию Гумилева». Это не совсем
так. Известный историк и филолог Г. М. Прохоров, ученик Л. Н. Гумилева, не приме­
нял теорию этногенеза в своих научных работах, но отзывался о ней доброжелательно.
Возможно, причиной тому лишь деликатность Прохорова, его почтение к учителю.
Но вот выдающийся востоковед И. М. Дьяконов не был ни учеником, ни другом или
близким знакомым Гумилева, а теория этногенеза Дьяконова заинтересовала: «Его
книга «Этногенез и биосфера Земли», — писал И. М. Дьяконов, — содержит немало
оригинальных идей, над которыми стоит задуматься. <...> Л. Н. Гумилев глубоко
прав, когда утверждает, что этнос не связан ни с расой, ни с языком, ни даже <...> с
религией». Дьяконов признал даже пассионарность: «Явление это имеет огромное,
часто ключевое историческое значение, хотя до сих пор проходило для историков
незамеченным»1.
1 Дьяконов
И. М. Огненный дьявол // Нева. 1992. № 4. С. 225, 226.
110
И все же подавляющее большинство историков относились и относятся к научно­
му наследию JI. Н. Г умилева критически. В критике историками взглядов, идей, кон­
цепций Гумилева можно различить три направления.
1. Критика его востоковедческих работ: К. В. Васильев, С. Г. Кляшторный,
JI. Н. Меньшиков, Ю. JI. Кроль, JI. С. Васильев.
2. Критика евразийских взглядов Гумилева на отношения Руси с народами Вели­
кой степи, прежде всего — на замену общепринятых представлений о «татаромонгольском иге» идеей «русско-татарского симбиоза»: Б. А. Рыбаков, А. Г. Кузьмин,
Я. С. Лурье, В. А. Чивилихин.
3. Критика пассионарной теории этногенеза (далее — ПТЭ): В. И. Козлов,
Ю. В. Бромлей, М. И. Артамонов, В. А. Шнирельман, Л. С. Клейн.
Остановимся на каждом из них. Если не считать полемики с тюркологом
А. Н. Бернштамом, выходившей за рамки академических дискуссий, Гумилев впервые
столкнулся с критикой историков и филологов-востоковедов после выхода в 1960 г.
своей первой монографии «Хунну».
Уже во втором номере «Вестника древней истории» за 1961 г. появилась разгром­
ная рецензия молодого синолога К. В. Васильева. Главная мысль рецензента — история
хуннов (гуннов, сюнну) известна в основном по китайским хроникам, значит, чтобы
изучать эту историю, надо знать китайский язык. О хуннах пишут китайские и япон­
ские ученые, поэтому историк хуннов обязан знать не только китайский, но и японский.
Поскольку Гумилев не знает ни того, ни другого, то с новинками зарубежной историо­
графии он не знаком. Хуже того, Гумилеву пришлось читать китайские хроники не в
оригинале, а всего лишь в переводе. Вывод Васильева чрезмерно суров: книга Гумиле­
ва «не вносит ничего принципиально нового в современную историографию древней
Центральной Азии»1.
Монографию Гумилева и рецензию Васильева обсуждали 26 сентября 1961 г. в
библиотеке Эрмитажа и 18 декабря 1961 г. в Ленинградском отделении академического
Института народов Азии (ИНА). Причем если в ИНА безраздельно господствовали
критики — К. В. Васильев, С. Г. Кляшторный, Ю. А. Заднепровский, то в государст­
венном Эрмитаже на стороне Гумилева выступили академик В. В. Струве, медиевист,
заведующий кафедрой истории средних веков исторического факультета ЛГУ
М. А. Гуковский, востоковед М. Ф. Хван, историк-русист Д. Н. Алыниц, директор Эр­
митажа М. И. Артамонов.
В 1962 г. обсуждение «Хунну» продолжилось уже на страницах журнала «Народы
Азии и Африки», где вышли сразу две рецензии на «Хунну». Одна из них была даже
чересчур доброжелательной, ее автор, синолог М. В. Воробьев2, дружил с Гумилевым.
Другая — сдержанная, принадлежала перу синолога Л. И. Думана. Последний, пере­
числив недостатки «Хунну», все же признал монографию Гумилева ценной3.
Последующие востоковедческие монографии Л. Н. Гумилева, гораздо более инте­
ресные и значительные, как ни странно, не вызвали такого интереса и столь ожесточен"
ных споров. «Древних тюрок» (1967 г.) обсуждали больше в Берлине и Будапеште, чем
в СССР, но зато и не ругали, как «Хунну». Даже на весьма спорную книгу «Поиски
вымышленного царства» журнал «Народы Азии и Африки» откликнулся благожела­
1
Васильев К. [Рецензия на монографию: Гумшев Л. Н. Хунну. — М.: ИВЛ, 1960] // Вестник
древней истории. 1961. № 2. С. 120-124.
2 Воробьев М. В. [Рецензия на монографию: Гумшев Л. Н. Хунну. — М.: ИВЛ, 1960] // Наро­
ды Азии и Африки. 1962. № 3. С. 199-201.
3 Думан Л. И. [Рецензия на монографию: Гумилев Л. Н. Хунну. — М.: ИВЛ, 1960] // Народы
Азии и Африки. 1962. № 3 . С. 199.
111
тельной и пространной рецензией Н. Ц. Мункуева1. Резкая критика специалистов —
Б. А. Рыбакова, Л. А. Дмитриева и Я. С. Лурье — касалась почти исключительно древ­
нерусских глав. Наконец, «Хуннов в Китае» (1974) благожелательно встретили даже
синологи, с 1961 г. критиковавшие Л. Н. Гумилева наиболее последовательно2.
С начала 1970-х среди критиков Л. Н. Гумилева преобладают историки-русисты и
этнографы. В 1971 г. журнал «Вопросы истории» опубликовал рецензию Б. А. Рыбако­
ва на «Поиски вымышленного царства». Дать оценку всей книге Гумилева Рыбаков не
мог, так как не занимался историей Центральной Азии, но для разгромной рецензии
ему хватило и 13-й главы, посвященной датировке «Слова о полку Игореве». Б. А. Ры­
баков, а позднее филолог Л. А. Дмитриев и историк Я. С. Лурье показали, что
Л. Н. Гумилев недостаточно хорошо был знаком с древнерусскими источниками (по
мнению академика Рыбакова, даже не всегда правильно читал древнерусский полуус­
тав), а многие его трактовки основывались на домыслах, подчас игнорировавших дан­
ные источников. Особенную остроту критика историков обрела после выхода в 19771980 гг. популярных работ Гумилева, посвященных взаимоотношениям Руси и Великой
степи. Пожалуй, наиболее резкими, непримиримыми критиками Л. Н. Гумилева стали
историк А. Г. Кузьмин и писатель В. А. Чивилихин, посвятивший критики взглядов
Гумилева часть своего романа-эссе «Память». Чивилихин, опираясь на собранные
В. В. Каргаловым данные о татарских набегах во второй половине XIII-XIV вв., заме­
тил, что только на период, который Л. Н. Гумилев называл «золотым веком» русскотатаро-монгольского симбиоза, приходится четырнадцать разрушительных набегов3.
Критика гумилевской концепции «симбиоза» была в значительной мере справед­
ливой, однако Чивилихин, Кузьмин, позднее Лурье, отметив настоящие ошибки Гуми­
лева, спешили перейти к огульной критике всего, что было написано Гумилевым, пыта­
ясь (в значительной степени безуспешно) дезавуировать Л. Н. Гумилева как историка.
В отличие от критики востоковедов, оставшейся достоянием узкого круга специа­
листов, «Память» В. А. Чивилихина разошлась в нескольких сотнях тысяч экземпляров.
Постепенно начал складываться антигумилевский миф, своеобразная «черная легенда».
Не случайно уже в начале 1980-х гг. появилось настороженное отношение к «гумилевщине». Например, известный писатель В. И. Белов «с некоторой осторожностью отно­
сился» к писателю Д. М. Балашову, «зная, что он исповедует «веру» Л. Н. Гумилева»4.
С 1971-1974 гг. начало развиваться и третье направление критики Гумилева, ка­
савшееся, в первую очередь, ПТЭ и связанной с нею теории межэтнических контактов.
ПТЭ впервые была изложена в статье Л. Н. Гумилева «Этногенез и этносфера», опуб­
ликованной в 1-м и 2-м номерах журнала «Природа» за 1970 г. Год спустя «Природа»
опубликовала и критические отклики на новую теорию. Они принадлежали этнографу
В. И. Козлову, сотруднику Института этнографии АН СССР, и выдающемуся археологу
М. И. Артамонову, многолетнему другу и покровителю Л. Н. Гумилева. Л. Н. Гумилев
вступил с ними в полемику на страницах «Природы» и «Вестника ЛГУ». Первые годы
дискуссия не выходила за рамки, принятые в академической науке, однако в декабре
1974-го «Вопросы истории» напечатали статью В. И. Козлова «О биолого-географической концепции этнической истории», где автор обвинил Л. Н. Гумилева в географи­
ческом детерминизме, оправдании «национальной сегрегации и евгенических законов о
1
Мунку ев Н. Ц. [Рецензия на Л. Н. Гумилев. Поиски вымышленного царства (Легенда о «го­
сударстве пресвитера Иоанна»). — М.: Глав. ред. вост. лит-ры изд-ва «Наука», 1970. 431 с.] // Наро­
ды Азии и Африки. 1972. № 1. С. 188.
2 Васильев Л. С. Природа и история в книге Л. Н. Гумилева [Хунны в Китае. — М.: Наука,
1974]. Сточки зрения синолога... //Природа. 1976. № 4. С. 154—56.
3 Чивилихин В. А. Память. Роман. — М.: Современник, 1983. С. 654-657.
4 Дедков И. Дневник. 1953-1994. — М.: Прогресс-Плеяда, 2005. С. 495.
112
запрещении национально-смешанных браков»1. Таким образом, теория Гумилева была
представлена не только как немарксистская, но и как «реакционная», едва ли не оправ­
дывающая расизм. После этой статьи двери издательства «Наука» и академических
журналов все чаще стали закрываться перед Гумилевым. Более того, у критиков и оп­
понентов Л. Н. Гумилева политические аргументы все чаще начали преобладать над
собственно научными. Если в полемической статье А. И. Першица и В. В. Покшишевского2 дискуссия велась достаточно корректно, то о многих других «антигумилевских» сочинениях этого не скажешь.
В особенности резкий тон критика ПТЭ приобрела после публикации философом
Ю. М. Бородаем статьи «Этнические контакты и окружающая среда», где тот несколь­
ко прямолинейно излагал положения теории этногенеза.
Статья Бородая вызвала скандал в Академии наук, 12 ноября 1981 г. ее даже об­
суждали на заседании Президиума Академии и вынесли постановление: осудили пуб­
ликацию Бородая и признали «вредность распространения среди широких кругов чита­
телей методологически непродуманных, необоснованных и несостоятельных идей»3.
Разъяснить «широким кругам» читателей несостоятельность и вредоносность идей Гу­
милева—Бородая должна была разгромная статья, подписанная академиком Б. М. Кед­
ровым, членом-корреспондентом Академии наук И. Р. Григулевичем и доктором фило­
софских наук И. А. Крывелевым. «Природа» напечатала ее марте 1982 г.
По мнению авторов статьи, взгляды Бородая (а значит, и Гумилева) «неверны и
прямо и непосредственно противостоят линии нашей партии и социалистического го­
сударства на всемерное сближение наций и на перспективу (хотя и отдаленную) их
слияния в едином социалистическом человечестве»4.
С начала 1970-х последовательным критиком Гумилева стал академик
Ю. В. Бромлей, директор Института этнографии. Начиная с выхода монографии «Этнос
и этнография» (1973 г.) академик так или иначе критиковал «биологизаторскую» тео­
рию Л. Н. Гумилева в каждой своей новой книге. Полемика Л. Н. Гумилева и
Ю. В. Бромлея продолжалась до смерти последнего в 1990 г.
На рубеже 1980-1990-х «политическая» критика теории Гумилева не сошла на
нет, свидетельством чему является, например, статья В. И. Козлова в «Советской этно­
графии»5, где известный этнограф не только пытался найти слабые места в ПТЭ (про­
тиворечивость трактовки понятия «этнос» и т. п.), но повторил и даже усилил тезис о
моральной и политической неприемлемости теории Г умилева: «Изложенная схема рассуждений в духе логических построений концепции Л. Н. Гумилева приводит, как не­
трудно заметить, к оправданию нацистских преступников, деяния которых были обу­
словлены якобы естественными силами и генетическими факторами»6.
К сожалению, такой подход, достаточно далекий от собственно научного дискур­
са, унаследовали и современные критики Л. Н. Гумилева.
Даже такой серьезный исследователь, как В. А. Шнирельман, главный научный
сотрудник Института этнологии и антропологии РАН, сегодня, наверное, самый после­
довательный критик Л. Н. Гумилева, пошел в своих нападках на ученого, пожалуй,
!
Козлов В. И. О биолого-географической концепции этнической истории // Вопросы истории.
1974. №12. С. 85.
' Першиц А. И., Покшигиевский В. В. Ипостаси этноса // Природа. 1978. № 12. С. 106-113.
3
Вспоминая Л. Н. Гумилева Воспоминания. Публикации. Исследования. — СПб., 2003. С. 251.
Кедров Б. М., Григулевич И. Р., Крывелев И. А. По поводу статьи Ю. М. Бородая «Этниче­
ские контакты и окружающая среда» //Природа. 1982. № 3.
Козлов В. И. Пути околоэтнической пассионарности. (О концепции этноса и этногенеза,
предложенной Л. Н. Гумилевым) // Советская этнография. 1990. № 4. С. 94-110.
Козлов В. И. Пути околоэтнической пассионарности... С. 107.
113
дальше В. И. Козлова: «От нацистов Гумилева отличало лишь то, что упадок древних
обществ они объясняли расовым смешением, а он — этническим. <...> Но и это разли­
чие стирается, если учесть, что нацистская расовая концепция иной раз апеллировала к
авторитету Гобино, использовавшего понятие «раса» для тех групп, которые сегодня
принято называть этническими»1. Вот так Гумилева, ветерана Великой Отечественной,
участника штурма Берлина, поставили в один ряд с идеологами национал-социализма.
В то же время внимательное изучение работ критиков Л. Н. Гумилева дает осно­
вания полагать, что многие обвинения, выдвинутые ими против Л. Н. Гумилева, были
связаны с поверхностным, нередко — слабым знакомством даже с основными сочине­
ниями историка.
В.
А. Шнирельман в статье, опубликованной «Этнографическим обозрением»,
пишет: «Гумилев избегал ссылаться на авторов, мягко говоря, непопулярных в СССР, —
одни из них были связаны с дореволюционной историографией, другие испытали на
себе гонения в советское время, либо их произведения подверглись испепеляющей кри­
тике и оказались не в чести <...> Например, одним из важнейших источников, откуда
автор теории этногенеза черпал как факты, так и теоретические выкладки, были бога­
тые эмпирическими материалами произведения Г. Е. Грумм-Гржимайло, исходившего
из расовой теории и подвергшегося суровой критике в конце 1920-х гг.»2.
Между тем, достаточно открыть монографию Л. Н. Гумилева «Древние тюрки»,
чтобы прочесть слова: «Я на всю жизнь сохраню память о тех, кто помог мне выпол­
нить эту работу и кого уже давно нет среди нас, о моем замечательном предшественни­
ке, моем друге Г. Е. Грумм-Гржимайло... »3
В докторской диссертации Гумилева — десятки ссылок на «Западную Монголию
и Урянхайский край», ту самую работу Грумм-Гржимайло, что упомянул в своей статье
Шнирельман. Но мало этого, в историографическом обзоре Гумилев пишет о ГруммГржимайло больше, чем о всех других русских историках Центральной Азии вместе
взятых. Для «Известий Всесоюзного географического общества» и для журнала «При­
рода» Гумилев писал статьи о Григории Ефимовиче, а в библиографии «Этногенеза и
биосферы» четыре работы Грумм-Гржимайло.
В статье В. Шнирельмана и главного редактора независимого научного журнала
«Вестник Евразии» С. Панарина критики подверглась уже сама теория этногенеза:
«...он (Гумилев. — С. Б.) объявляет австралийских аборигенов, бушменов и эскимосов
старыми этносами. Но по его теории, старые этносы находятся в «фазе цивилизации»,
«инерционной фазе», на которой им свойственны накопительство, расцвет материаль­
ной культуры и хищническое отношение к природе. Ничего подобного у австралийцев,
бушменов и эскимосов не наблюдается...»4.
Между тем, инерционная фаза далеко не последняя в цикле этногенеза. Все пере­
численные народы пережили свою «фазу цивилизации» и давно уже вернулись в этни­
ческий гомеостаз — состояние равновесия с этнической и природной средой. А ведь
последовательность фаз этногенеза — это одно из основных положений ПТЭ, которую
Панарин и Шнирельман взялись критиковать.
Еще один критик теории Гумилева (и вообще отечественной этнологии) философ
А. Й. Элез судит о взглядах Гумилева не по трактату «Этногенез и биосфера Земли», а
почему-то по научно-популярной книге «География этноса в исторический период» и
1
Шнирельман В. А. От «пассионарного напряжения до несовместимости культур» // Этногра­
фическое обозрение. 2006. № 3. С. 18.
2 Шнирельман В. Введение // Этнографическое обозрение. 2006. № 3. С. 4.
3 Гумилев JI. Н. Древние тюрки. — М.: Комаров, Клышников и К, 1993. С. 3.
4 Шнирельман В., Панарин С. Лев Николаевич Гумилев: основатель этнологии? // Вестник
Евразии. 2000. № 3 (10). С. 18.
114
нескольким статьям Гумилева. Отсюда и неизбежные ошибки. Так, Элез написал, что в
сочинениях Гумилева нет ссылок на русского этнографа Широкогорова. Но в «Этноге­
незе и биосфере» есть не только ссылка, а даже целый параграф под названием «Этнос» —
сочинение С. М. Широкогорова».
Не избежал досадных ошибок даже известный российский этнополитолог
Э. А. Паин: «Гумилев полагал, что эти стереотипы практически неизменны на протя­
жении всего времени этнической общности <...> 1200-1500 лет»1, — пишет Э. А. Па­
ин. Между тем, в «Этногенезе и биосфере» есть даже глава «Изменчивость стереотипов
поведения».
А ведь перед нами работы наиболее известных, профессиональных ученых, что
же говорить о других критиках Л. Н. Гумилева, подчас слабо разбирающихся в доста­
точно сложной теории этногенеза.
Таким образом, мы можем заключить, что выделенные нами три основных на­
правления критики Л. Н. Гумилева существенно отличаются по степени научной
обоснованности и политической ангажированности. Критика востоковедов в 1960—
1976 гг. носила преимущественно академический характер, практически не наруша­
ла нормы, принятые в научных дискуссиях. Критика историков-русистов хотя и бы­
ла подчас эмоционально избыточной, все-таки нередко оказывалась оправданной,
так как указывала на ошибки в чересчур смелых исторических реконструкциях
Л. Н. Гумилева. Критика ПТЭ на протяжении более чем трех десятков лет была
идеологически ангажированной, политические аргументы часто преобладали в ней
над собственно научными, что было связано не в последнюю очередь со сравни­
тельно слабым, поверхностным знакомством многих противников «гумилевщины»
даже с основными положениями ПТЭ.
Очевидно, настало время историкам внимательнее прочитать основные сочинения
Л. Н. Гумилева. Только новое обращение к трудам ученого поможет преодолеть влия­
ние антигумилевской «черной легенды» и по-новому оценить научное наследие
Л. Н. Гумилева.
М. С. Уваров
ИДЕИ Л. И. ГУМИЛЕВА
В СВЕТЕ КОНЦЕПЦИЙ ПОСТКОЛОНИАЛИЗМА
В оценке творчества любого мыслителя важнейшими являются базовые его ха­
рактеристики. Во-первых, насколько прогностически достоверными оказались его
идеи. Во-вторых, каким образом происходила практическая реализация его идей. И,
в-третьих, какое влияние оказывают они на современность. В этом смысле теоретиче­
скую концепцию Л. Н. Гумилева можно считать выполняющей свою эвристическую и
прогностическую функции.
В свете современных постколониальных исследований особое значение имеют
идеи, высказанные Л. Н. Гумилевым по поводу Империи и способов ее существования.
В последние годы в теоретическом дискурсе наблюдается своеобразный парадокс.
Несмотря на рост популярности постколониальных исследований во всем мире, это на­
правление с большой осторожностью внедряется в российскую социальную науку.
1
Пайн Э. А. Этнополитический маятник. Динамика и механизмы этнополитических процес­
сов в постсоветской России. — М., 2004. С. 35.
115
Вместе с тем на постсоветском пространстве (особенно это относится к Украине, Ка­
захстану, Беларуси) этим исследованиям придается особый статус.
Здесь сказывается нетрадиционность той формы постколониализма, которая воз­
никла в результате распада Советского Союза, когда многие бывшие части единого го­
сударства претендуют на новый «имперский статус» (скорее, в ментальном, идеологи­
ческом, чем в территориально-государственном ключе).
Вместе с тем Россия до сих пор имеет сильное влияние в Центрально-Азиатском
регионе, что препятствует распространению концепций постколониализма, служит оп­
ределенным сдерживающим фактором. Сказывается и то обстоятельство, что понятие
«постколониализм» в ситуации создания новых экономических и политических про­
странств сотрудничества несет для российского сознания явный негативный оттенок.
Сочетание этой проблемы с хорошо развитым и обоснованным новоевразийским про­
ектом создает своеобразные парадоксальные ситуации.
JI. Н. Г умилев в своих описаниях империй разных периодов истории человечества
последовательно анализировал различные их проявления. Например, в его творчестве
наблюдается постепенное смещение акцентов в определении Востока — от фольклор­
ных описаний стран, ландшафтов и культурных реалий ко все более «эзотерическому»,
возвышенному пониманию роли «Другого», «Чужого». В этом смысле имперское соз­
нание выступает как архетип формирования образа «Другого», являющегося «своим
иным» для идеи Империи.
Мысль Л. Н. Гумилева предсказывает и некоторые стереотипы современного постколониального сознания, во многом определяя его специфику. В духовном простран­
стве постсоветских государств именно потому вновь и вновь упорно обращаются к ав­
торитету ученого, что созданные им привлекательные архетипы «Воина», «Искателя
приключений», «Героя» являются идеальными концептами как для возрождения на­
ционального самосознания, так и для новых трактовок колониализма и постколониа­
лизма.
В современном социальном дискурсе на почве переинтерпретации классических
идей Империи возникают особые проблемные ситуации. Примером может служить не­
явная полемика между современным американским исследователем Д. Лалом и италь­
янским социальным философом А. Негри. Нетрудно заметить, что основная проблема­
тика данной дискуссии связана с развитием идей постколониализма. А. Негри полагает,
что, находясь под контролем Империи, массы сегодня определяют ее развитие: инициа­
тива организованной рабочей силы всегда влияет на облик капитализма. Здесь важны
как попытка «центрации» классических понятий социальной философии, так и надеж­
ды на описание реальной политико-экономической ситуации. Д. Лал, с другой стороны,
признает США в качестве «бесспорной империи современности». Вместе с тем он ана­
лизирует грядущие угрозы американскому господству и приходит к выводу, что в гло­
бальном масштабе существуют вызовы имперскому доминированию Америки. К ним
американский автор причисляет «несостоявшиеся или переживающие дезинтегра­
цию государства Африки и Ближнего Востока». В исследованиях Э. Саида и X. Ба­
бы подчеркивается мысль о том, что в преломлении имперских реалий через призму
«Своего» происходит постижение «другого Иного», что находится в русле позиции
Л. Н. Гумилева.
Империи вообще — достаточно редкое историческое явление. Империя — это в
первую очередь сильный, волевой и развитый центр с собственными провинциями.
Причем «провинция» — это не оскорбление, а обозначение некой самоуправляемой,
сохраняющей свой неповторимый облик территории. Л. Н. Гумилев в своих трудах
подчеркивал, что Римская империя, например, распалась не потому, что разделилась.
Она всегда состояла их двух империй: восточной и западной. Империя существует до
116
тех пор, пока существует стержневой этнос, являющийся ее фундаментом. Такого рода
закономерности во многом определяют не только конкретные имперские хронотопы,
но и общую теорию Империи.
Нетрудно заметить, что любой вопрос, связанный с идеями Империи и постколо­
ниализма, неизбежно приобретает идеологический оттенок. В этом смысле современ­
ные постколониальные исследования нуждаются в мощной эмпирико-исторической ба­
зе, многие ключевые идеи которой были сформулированы Л. Н. Гумилевым.
А. Б. Бахур
О МЕТОДИЧЕСКОМ И СТИЛЕВОМ СХОДСТВЕ
РАБОТ Л. И. ГУМИЛЕВА И А. ДЮМА-ОТЦА
Попытка такого исследования на первый взгляд выглядит надуманной. Однако
при более глубоком взгляде на творчество Александра Дюма-отца (далее это иденти­
фицирующее указание будет опущено) можно увидеть основания для такого сопостав­
ления. И как раз то, что Л. Н. Гумилев писал научные работы, а Дюма — романы, по­
зволит более полно оценить потенциал методического подхода Л. Н. Гумилева и те
моменты, которые способствовали увлекательности изложения, присущие его книгам.
Идея исследования оформилась после попытки взгляда на романы Александра
Дюма-отца «сверху». Здесь выявилось то, что все они основаны на историческом мате­
риале определяющих в истории Франции моментов, охватывающих период от религи­
озных войн XVI в. до 30-х гг. XIX в. В нижеследующей таблице представлена «привяз­
ка» основных романов Дюма к этим моментам.
«Привязка» основных романов А. Дюма к основным моментам истории Франции
События в истории Франции
Произведения А. Дюма
1. Гугенотские войны, борьба Екатерины Ме­
дичи за Францию во главе с династией Валуа,
кончина династии Валуа
«Паж герцога Савойского», «Две Дианы»,
«Предсказание», «Королева Марго», «Графиня
де Монсоро», «Сорок пять»
2. Расцвет абсолютизма, начало его вырожде­
ния, Фронда
Трилогия о мушкетерах, «Граф де Море»,
«Женская война»
3. Кризис абсолютизма
«Шевалье д’Арманталь», «Дочь регента»
4. Брак Людовика XVI и Марии-Антуанетты,
их царствование, формирование революци­
онной ситуации, Великая Французская рево­
люция и гражданская война
«Джузеппе Бальзамо», «Ожерелье королевы»,
«Инженю», «Анж Питу», «Шевалье де МезонРуж», «Графиня де Шарни», «Волонтер 92-го
года», «Невеста республиканца»
5. Императорство Наполеона Бонапарта
«Белые и синие», «Соратники Иегу», «Капитан
Ришар»
6. Франция 30-х гг. XIX в.
«Граф Монте-Кристо», «Парижане и провин­
циалы», «Бог располагает»
Анализ этой таблицы дает основания для нескольких предположений, которые
подведут нас к основной идее исследования.
Первое предположение состоит в том, что Дюма не просто изучал исторический
материал для написания увлекательных и раскупаемых романов. Он вполне профес­
сионально интересовался историей своей страны и располагал вполне ясной для него
117
постановкой задачи этого исследования. Это предположение поддерживается тем, что
Дюма был и автором нескольких научно-популярных работ по истории Франции. На­
писанные же романы представляют собой побочный результат этого исследования.
Второе предположение касается содержания этого скрытого исследования Дюма.
Судя по романам, описывающим Францию 30-х гг. XIX в., он был далеко не высокого
мнения об окружавшем его обществе, сложившемся после периода революции — гра­
жданской войны — императорства Наполеона Бонапарта, и его нравах. Однако рас­
сматривал его как следствие исторического процесса, начало которого связывал с рели­
гиозным расколом и гугенотскими войнами, а продолжение с противоречиями эпохи
абсолютизма и его кризиса, Великой Французской революцией, императорством Напо­
леона Бонапарта. В пользу этого предположения говорит то, что именно с протестан­
тизмом связано формирование буржуазии, победным торжеством образа жизни кото­
рой представлялись посленаполеоновские времена. Косвенным свидетельством такого
понимания является и то, что великий писатель Оноре де Бальзак, автор «Человеческой
комедии», фундаментального исследования и описания нравов этого же общества, так­
же обращался к временам гугенотских войн и борьбе Екатерины Медичи за единство
католической Франции во главе с династией Валуа. В романе-исследовании о ней Баль­
зак, пусть и не очень явно, но все-таки довольно определенно высказался о своем нега­
тивном отношении к роли гугенотов в истории Франции. И опять же остается предпо­
ложить, что в ней он видел один из факторов, определивших состояние современного
ему общества, иначе трудно объяснить этот исторический экскурс.
Вот теперь, основываясь на этих предположениях, можно попытаться выявить ас­
пекты методического и стилистического сходства у JI. Н. Г умилева и А. Дюма. И при
этом еще раз необходимо подчеркнуть, что написанные А. Дюма романы не сопостав­
ляются с работами Л. Н. Гумилева. Если последние являются изложением результатов
исследования, описанием их оснований и выводов, то романы А. Дюма — это художе­
ственные произведения, лишь свидетельствующие о его исследованиях истории Фран­
ции. Т. е. трудность состоит в том, что в отличие от работ Л. Н. Гумилева романы
А. Дюма не являются прямым свидетельством того исследования истории Франции,
которое он проводил. Но и они вполне характеризуют методическое построение этого
исследования. И позволяют провести сопоставления.
Основное, в чем «обвиняют» А. Дюма — это вольное обращение с конкретными
историческими фактами. Так, ярый католик JIa Моль становится у него гугенотом
(«Королева Марго») и попутно изрядно молодеет. История с графом Де Бюсси и гра­
фом де Монсоро в реальности имела иное содержание. А известная ситуация с подвес­
ками Анны Австрийской не имела места в реальности в том виде, в котором была из­
ложена в «Трех мушкетерах», как и описанный в их продолжении заговор по спасению
Карла I. Эти примеры далеко не единичны. Но Дюма писал романы. Они должны были
быть увлекательными и правдоподобными. И для этого реальную историческую факту­
ру он «приправлял» вымыслом, на котором могла быть основана даже фабула конкрет­
ного романа. Однако мы «приподнимемся» над конкретностью каждого романа...
Образно применяемый методический подход Л. Н. Гумилев характеризовал как
совмещение взглядов с высоты птичьего полета, с вершины кургана и из мышиной но­
ры. Наиболее полно этот подход и его свойства изложены в начале работы «В поисках
вымышленного царства», где он применяет его для «реконструкции» исторических со­
бытий. Эта характеристика позволяет в таблице, где были упорядочены романы
А. Дюма по отношению к событиям в истории Франции, увидеть три разных времен­
ных приближения.
П е р в о е — это исторический процесс, границы которого определены им от
времени гугенотских войн до посленаполеоновской Франции 30-х гг. XIX в. И на этом
118
приближении мы имеем наиболее сильное свидетельство — весь комплекс основных
романов А. Дюма, расположенных в последовательности событий, происходивших в
истории Франции. Именно при таком рассмотрении удается увидеть наличие у него
общей идеи, характеризующей понимание исторического процесса на указанном вре­
менном периоде.
В т о р о е — это шесть временных отрезков, входящих в этот период, каждый из
которых характеризуется конфликтом, оставившим глубокий след в истории Франции.
Романы А. Дюма «концентрируются» вокруг этих временных отрезков, опираются на
события, связанные с этими конфликтами. Это является подтверждением наличия у
Дюма общего взгляда на период истории Франции, описываемый в его романах. Он
рассматривает события, происходившие на этих временных отрезках, а также дейст­
вия основных исторических персонажей, обусловленные их личными качествами и
взглядами как оказавшими влияние на то, что события пошли вполне определенным
образом.
Т р е т ь е — конкретные исторические эпизоды, являющиеся ключевыми в раз­
витии этих конфликтов.
То есть налицо вполне определенные признаки методического сходства, причем
содержательного, а не формального характера. И теперь можно увидеть, что, как ни па­
радоксально, романист Дюма подтверждает устойчивость методического подхода, под­
робно описанного Гумилевым.
Для этого необходимо отметить, что в романах Дюма упор делается на третье
приближение. Еще раз подчеркнем, что эти книги — не научные исследования. Они
только базируются на реальных событиях, но не являются их точным описанием. В них
на первый план выходит увлекательность фабулы и сюжета. И ради достижения этих
качеств Дюма прибегает к правдоподобному вымыслу. И до тех пор, пока мы рассмат­
риваем каждый роман сам по себе — история Франции часто «уходит в тень» увлека­
тельного изложения приключений его персонажей. Хотя это и не обязательное правило.
Когда речь касается характеристик персонажей, действия которых оказывали направ­
ляющее влияние на развитие событий, Дюма уже становится достаточно точен в харак­
теристиках и описаниях (естественно с учетом присущей всем доли субъективности).
Однако в этом случае из-за «затеняющей» увлекательности отдельного романа высту­
пает линия, понять которую можно, только соединив все романы в общее описание. Так
на протяжении нескольких романов характеризуется деятельность Екатерины Медичи
(о роли этой фигуры говорит и интерес к ней Оноре де Бальзака), дается характеристи­
ка последних королей династии Валуа как людей, камерный масштаб личности кото­
рых был явно недостаточней для решения проблем Франции тех лет. Впечатляют ха­
рактеристики деятелей эпохи Великой Французской революции (Дантона, Мирабо,
Марата, Лафайета, Робеспьера), описание восстания в Париже, причем не только непо­
средственного захвата Бастилии, но и последующих событий.
Теперь мы можем утверждать, что романисту А. Дюма, несмотря на наличие вы­
мысла в каждом из его романов, причем весьма заметного, удается «подать» нам исто­
рию Франции в едином описании. Да, он свою концепцию понимания исторического
процесса «прячет», в то время как исследователь Л. Н. Гумилев ее декларирует и рас­
крывает. Но общим для них является именно наличие такого концептуального взгляда
и способ его раскрытия через приближения уменьшающегося временного масштаба.
При этом мы можем увидеть и то, что вымысел, применяемый романистом Дюма на
нижних приближениях, практически не сказывается на концепции, характеризующей
понимание сущности всего рассматриваемого исторического периода. Т. е. это можно
рассматривать как характеристику устойчивости методического подхода, возможности
119
его применения для реконструкции исторических событий, когда есть пробелы в нали­
чии задокументированных свидетельств.
Одновременно через призму творчества А. Дюма можно увидеть и то, что исполь­
зование приближения, дающего наиболее крупное «разрешение» — «взгляд из мыши­
ной норы», позволяет сделать изложение и увлекательным для чтения. Именно на этом
уровне он максимально пользовался вымыслом, заменой реальных фактов на правдо­
подобные, здесь у него появлялись вымышленные персонажи, действовавшие одновре­
менно с реальными. Достаточно обильно использование «взгляда из мышиной норы»
мы видим и у Л. Н. Гумилева. Однако здесь, в отличие от романов А. Дюма, нет отсту­
плений от истории — мы читаем научное исследование. Но отметим, что переход на
этот уровень рассмотрения существенно оживляет изложение материала, делает его ув­
лекательным.
Завершая это сопоставление, можно предложить идею следующего методическо­
го обобщения. Уровни приближения, описанные Л. Н. Гумилевым в «Поисках вымыш­
ленного царства», можно сравнить с членами разложения в ряд. И тогда можно провес­
ти аналогию между построением достоверной реконструкции исторических событий и
решением задачи поиска условий сходимости математического ряда. И это, одновре­
менно, позволяет объяснить и то, что за романами А. Дюма также стоит вполне «схо­
дящаяся» реконструкция. Ведь он «пренебрегает» теми уровнями приближения, в соот­
ветствие которым можно поставить младшие члены разложения в математический ряд.
Они имеют значительно меньшее значение для обеспечения сходимости ряда. Исполь­
зование этой аналогии позволяет понять, что Л. Н. Гумилеву как ученому необходимо
достижение «абсолютной сходимости». Можно предположить, что и историку А. Дюма
необходимо это. Но даже пренебрежение достоверностью, которое он допускает в сво­
их романах, не ставит под сомнение наличие объединяющего их взгляда. И это можно
рассматривать как подтверждение возможностей методического подхода, который ис­
пользовал Л. Н. Гумилев, и достоверности реконструкций исторических событий, вы­
полненных им.
120
ЕВРАЗИЙСКИЙ СОЮЗ:
СТРАТЕГИИ ПОЛИТИЧЕСКОГО И КУЛЬТУРНОГО ВЗАИМОДЕЙСТВИЯ
И. Ф. Кефели
ИСТОКИ ЕВРАЗИИСКОИ ГЕОПОЛИТИКИ
В ОТЕЧЕСТВЕННОЙ НАУКЕ
1. Идейные и теоретические вехи протоевразийства
«Краткое описание разных путешествий по северным морям и показание возмож­
ного проходу Сибирским океаном в Восточную Индию» М. В. Ломоносова следует
рассматривать как, по сути, первую работу, предваряющую становление геополитиче­
ской мысли в отечественной науке и веху в осмыслении континентального местоопределения России с позиции ее выхода в океанские просторы. Чем можно объяснить
столь твердое заявление? Этот последний в творческой биографии и весьма объемный
трактат был завершен Ломоносовым 20 сентября 1763 г. А уже 14 мая 1764 г. Екатери­
на II своим секретным указом предписала Адмиралтейств-коллегии (в соответствии с
предложениями Ломоносова) организовать поиск прохода Северным океаном (так то­
гда назывался Северный Ледовитый океан) в Камчатку «по северо-западному прохо­
ду». Экспедиция совершила два плавания из Архангельска (уже после смерти Ломоно­
сова) летом 1765 и 1766 гг. и впервые проложила морской путь через Северный
Ледовитый океан к Северной Америке и Камчатке. Так теоретическая мысль русского
гения оперативно воплотилась в стратегический план и конкретные действия на госу­
дарственном уровне. Заключает сей труд Ломоносов в назидание потомкам следующи­
ми словами: «российское могущество прирастать будет Сибирью и Северным океаном
и достигнет до главных поселений европейских в Азии и в Америке» [1, с. 489-490].
М. В. Ломоносов был одним из тех провидцев нашей земли русской, который на века
предопределил геостратегию развития и геополитический статус российской державы
на пространствах Северной Евразии.
Естественнонаучное и цивилизационное направления формирования геополити­
ческих воззрений, предваряющих евразийскую идею, разработал Л. И. Мечников, пред­
восхитив появление геополитических учений ряда западных ученых-атлантистов, в ча­
стности, А. Мэхэна и X. Макиндера. «Географическая среда, — писал Мечников по
этому поводу, — эволюционирует во времени, она расширяется вместе с прогрессом
цивилизации... эта среда в известный момент охватывает побережья внутренних мо­
рей, а затем распространяется на океаны, охватывая мало-помалу все обитаемые облас­
ти земного шара» [2]. В. И. Ламанский, как и Л. И. Мечников, отталкивался от ведущей
роли географической среды развития цивилизации (он вел речь преимущественно о
России как цивилизации), но делал далеко идущие выводы о социально-политическом
единстве России на Евразийском континенте. Исходя из признания антропологических
121
особенностей и состава населения, а также историко-культурных особенностей этого
материка, Ламанский выделял три крупные части или мира с присущими им географи­
ческими, этнологическими и историко-культурными характеристиками: западная, то
есть романо-германская (католически-протестантская) Европа, собственно Азия и
«средний мир», то есть ненастоящая Европа и ненастоящая Азия». Далее относительно
этого «среднего мира» Ламанский поясняет следующее: «Вступая в пределы этого
среднего мира из Азии, мы должны сказать, что тут Азия кончается, но Европа еще не
начинается; точно так же вступая в него из Европы, мы вправе сказать: здесь кончается
Европа и еще не начинается Азия». Это сугубо геополитическое суждение автор до­
полняет утверждением цивилизационного порядка, которое выражает его славянофиль­
ские убеждения: «Не отождествляя и не сливая с Россией прилежащих к ней земель
славянских и православных, мы не можем, однако, с точки зрения этнологической и
историко-культурной, даже политической, не причислять их к одному с нею разряду
или миру и должны отделять их и от мира собственно азиатского и от мира собственно
европейского. От первого он отличается, подобно России и собственно Европе, своей
христианской культурой. От Европы значительная часть их отличается принадлежно­
стью своей не к западному, а к восточному христианству» [3]. В связи с упоминанием
этих суждений В. И. Ламанского следует подчеркнуть, что при всей условности выде­
ления направлений формирования геополитических воззрений в отечественной науке
ее представители на протяжении XIX-XX вв. охватывали эти направления в целостной
мировоззренческой
(россиеведческой)
парадигме,
пронизывающей
геополитические
воззрения. Изначально она была достаточно остро сформулирована П. Я. Чаадаевым в
«Философических письмах» и в «Апологии сумасшедшего»: мы не принадлежим ни к
Западу, ни к Востоку, и у нас нет традиций ни того, ни другого. Н. Я. Данилевский рас­
сматривал эту парадигму как непременное условие цивилизационно-культурного мно­
гообразия, при котором славянский культурно-исторический тип будет первым полным
четырехосновным (то есть объединяющим религиозную, культурную, политическую и
общественно-экономическую деятельность) типом. Геополитический характер обретает
суждение Ф. И. Тютчева о перерастании «России-1» (Россия в границах империи) в
«Россию-2» (Россия включает народы Восточной Европы) и далее — в «Россию-3», то
есть «Россию будущую», охватывающую весь Евроазиатский континент (за исключе­
нием Китая).
Еще в первой половине XIX в. в системе военных наук ведущее место начинает
занимать военная география. У ее истоков в России были профессор Академии Гене­
рального штаба М. А. Языков, издавший в 1838 г. первый учебник по военной геогра­
фии, и будущий военный министр Д. А. Милютин, который основное внимание военкой статистике, главная цель которой эйключиЛЗ-сь в определении сйлы и могущества
государства в военном отношении. Военная статистика выступает у Милютина прооб­
разом геополитики, поскольку она изучает «те свойства земной поверхности, которые
определяют вообще средства государства к успешному ведению войны... то есть к оп­
ределению состояния государства в отношении к военным силам и средствам» [4]. Эти
положения военной географии, сформированные Милютиным, сохранили свою теоре­
тическую и практическую значимость вплоть до Первой мировой войны. В те же годы
государственная статистика как раздел географии развивалась, будучи не только огра­
ниченной военной тематикой. Значительную роль в этом сыграла вышедшая в 1848 г.
работа академика К. И. Арсеньева «Статистические очерки России», где подробно бы­
ли проанализированы такие важные характеристики геополитического статуса России,
как территория, граница и тенденции пространственного расширения государства в его
культурной истории: «Границы государства можно и должно рассматривать в различ­
ных отношениях: физическом, коммерческом, военном и политическом; и чтобы су­
122
дить правильно, счастливое или невыгодное местоположение имеет какое-либо госу­
дарство, надобно рассматривать его во всех сих отношениях. Часть невыгоды в одном
отношении вознаграждается или перевешивается преимуществами в другом». Пред­
принятое Арсеньевым описание границ дало ему основание для оценки пространства
России (он, пожалуй, одним из первых, наряду с Д. А. Милютиным, стал использовать
понятие пространства в геополитическом, говоря современным языком, смысле) в ука­
занных выше отношениях. По сути, Арсеньев предвосхитил появившуюся в 1904 г. ста­
тью X. Макиндера «Географическая ось истории», в которой вводится понятие хартленда для обозначения России-Евразии. Арсеньев дает характеристику России в
военном отношении. Оно, по его мнению, такое, какое «только можно желать, и какое
необходимо для сохранения безмерных ее пределов. Если Северный и Восточный (Ти­
хий. — И. К.) океаны и обширные пустынные земли представляют мало вьпод для тор­
говли, зато они совершенно обеспечивают внешнюю безопасность государства и дела­
ют его доступным только с западной и южной стороны» [5].
Опираясь на данные переписи населения Российской империи 1897 г., Д. И. Мен­
делеев предложил выделить три центра страны: политический центр, центр поверхно­
сти и центр народонаселенности. Политический центр связан с местонахождением
столицы. Два других центра не совпадают друг с другом вследствие неравномерности
расселения жителей. Для развития страны, полагал Менделеев, важно, чтобы центр на­
родонаселенности приближался к центру поверхности, а потому перемещался с севера
на юг и с запада на восток. На основании математических расчетов Менделеев опреде­
лил центр поверхности в Енисейской губернии между Обью и Енисеем в районе г. Туруханска. Центр этот, по суждению ученого, еще долго будет оставаться пустынным,
лишь «выработка на русском севере минеральных богатств изменит такое течение дел»
[6]. Будущее человечества, считал он, — на пути преодоления различий между Восто­
ком и Западом, когда «принципиальное равенство людей и стран ставится во главу об­
щераспространенных идеалов» [7]. В ряду геополитических воззрений концепция
Д. И. Менделеева заслуживает пристального внимания, поскольку она представляется
не чисто умозрительным построением, а суждением, построенным с учетом количест­
венных и качественных характеристик геополитического статуса России. А. Е. Вандам
(Едрихин) в изданных накануне Первой мировой войны статьях анализировал русскую
историю с геополитической точки зрения, получившей выражение в военно­
стратегическом направлении исследований. Автор, принявший участие добровольцем в
англо-бурской войне на юге Африки, исходил из того положения, что главным геопо­
литическим и геостратегическим противником России всегда выступала и будет высту­
пать Англия (более широко — англосаксы). Одну из своих работ А. Вандам завершает
пророческими словами: «Россия велика и могущественна. Моральные и материальные
источники ее не имеют ничего равного себе в мире, и если они будут организованы со­
ответственно своей массе, если задачи наши будут определены ясно и точно, и армия и
флот будут в полной готовности в любую минуту выступить на защиту наших собст­
венных, правильно понимаемых интересов — у нас не будет причин опасаться наших
соседей...» [8].
Итак, евразийство, как типичное проявление русской культуры, имело свои исто­
ки и своих предшественников в отечественной науке, военном искусстве, но основная
сфера, где происходила кристаллизация его, евразийства, мировоззренческих и теоре­
тических принципов, оставалась философия истории. Точнее, тот ее раздел, в котором
утверждалась доктрина многонаправленности исторического процесса и равного права
на существование различных цивилизаций (культурно-исторических типов, по Дани­
левскому). Прогресс в истории понимался как реализация возможностей, присущих
различным культурно-историческим типам, о чем в развернутом виде писал Н. Я. Да­
123
нилевский в работе «Россия и Европа». Почти одновременно с ним В. И. Ламанский
вплотную подходит к обоснованию концепции «Россия-Евразия», которая получила
творческое развитие в евразийстве. В 1871 г. Ламанский защитил докторскую диссер­
тацию на тему «Об историческом изучении греко-славянского мира в Европе», в кото­
рой он сделал ряд ценных замечаний, позволяющих разобраться в смысловых и терми­
нологических тонкостях. «Деление Христианско-арийского мира на восточный и
западный, Греко-славянский и Романо-германский, — отмечал автор, — основано на
строгом различении их внутренних, существенных признаков, географических, этно­
графических, религиозных, общественных, вообще, культурных особенностей. Это де­
ление имеет величайшую научную важность». Типологическое сравнение этих евро­
пейских ареалов Ламанский предпринимает, опираясь на их «исторический возраст»
как важный общий показатель перечисленных выше их особенностей. И наконец, автор
делает решительный шаг к утверждению некой особости славянства. Сопоставляя Рос­
сию с Древней Элладой и Древним Римом, которые объединяли значительное число
разноплеменных народов, Ламанский заявил, что «славянство, именно в лице русского
народа, представляет собой громадный крепкий кряж или ствол, а все прочие инород­
ческие племена являются его ветвями» [9]. Оставался вроде бы всего один шаг до про­
возглашения евразийских лозунгов, но их время еще не пришло.
Рубеж XIX-XX вв. — это было время идейных исканий и выхода отечественной
науки на мировую арену, зарождения революционного движения и определения Росси­
ей своего места в мире, взлет отечественной литературы, музыки, изобразительного ис­
кусства, утверждающих каждый своим языком «русскую идею». Очень хорошо и об­
разно эти настроения предевразийства описал С. М. Половинкин [10]. Мучительный
ход этих исканий и утверждений получил свое выражение в размышлениях о связях
Европы и России у Ф. М. Достоевского в подготовительных материалах для «Дневника
писателя». В 1881 г., незадолго до смерти, он писал: «Азия. Да главное-то, мировое то
есть, назначение наше, может, именно в том и состоит, чтобы пригодиться в свое время
Европе и всему арийскому племени. Но пока время не наступило, мы вправе позабо­
титься о своем самовоспитании, о своей самобытийности... Но прежде того нам надо
стать самостоятельными. Поворот в Азию будет одним из средств, одним из толчков к
тому, послужит к нашему перевоспитанию и перерождению духовному... Надо вспом­
нить — что мы не Европа, что мы Азия... Уже одна, что мы отказались от исключи­
тельного европеизма нашего, от прихвостничества нашего в надежде заслужить сан ис­
ключительного и совершенного европейца, — уже одна идея эта придала бы нам
самостоятельности» [11]. Так идейные искания и научная мысль подошли вплотную к
тому рубежу, за пределами которого стали выкристаллизовываться путь революцион­
ных преобразований Ро с сии и признание ее как особого мира России-Евразии, кото­
рый в силу своей исторической судьбы в равной степени относится и к Европе, и к
Азии. А потому вековечным остается для России вопрос, как относиться ей к тому и
другому миру. Евразийцы решали этот вопрос, исходя из признания России-Евразии
как самостоятельного мира, который исторически обречен быть объединителем этих
миров.
2.
Н. С. Трубецкой: «Мы объединились на некотором общем настроении и
"мироощущении"»
Идеи евразийства витали в воздухе, можно сказать, сопровождая ход революци­
онной борьбы в России. В данном случае я не намереваюсь искать какие-либо связи
между ними, весьма неоднозначные и порой загадочные (достаточно вспомнить хотя
бы операцию «Трест»), поскольку эта тема особого разговора. Отмечу лишь факт их
совместного сосуществования в российском социуме и то, что в 20-30-х гг. евразийцы
124
так или иначе позиционировали себя по отношению к большевизму, к Советской вла­
сти и тем событиям, которые происходили в Советском Союзе. Николай Сергеевич
Трубецкой (1890-1938) одним из первых уловил это евразийское идейное движение, о
чем он писал 28 июля 1921 г. Р. О. Якобсону, объясняя свое участие в издании совме­
стно с П. П. Сувчинским, Г. В. Флоровским и П. Н. Савицким сборника «Исход к Вос­
току. Предчувствия и свершения. Утверждение евразийцев» в Софии в 1921 г.: «Мы
объединились на некотором общем настроении и «мироощущении», несмотря на то,
что у каждого из нас свой подход и свои убеждения... Сущность его (данного сборни­
ка. — И. К.) состоит в нащупывании и прокладывании путей для некоторого нового на­
правления, которое мы обозначаем термином «евразийство», может быть, и не очень
удачным, но бьющим в глаза, вызывающим, а потому — подходящим для агитацион­
ных целей. Направление это носится в воздухе. Я чувствую его и в стихах М. Волоши­
на, А. Блока, Есенина и в «Путях России» Бунакова-Фундаминского, в то же время в
разговорах некоторых крайне правых и даже у одного заядлого кадета. Похоже, что в
сознании интеллигенции происходит какой-то сдвиг, который, может быть, сметет все
старые направления и создаст новые, на совершенно других основаниях. Сейчас все это
очень неопределенно, но, безусловно, «что-то готовится, что-то идет», и при таких ус­
ловиях необходимо возбуждать мысль, расталкивать, будить, сдвигать с мертвой точки,
дразнить неприемлемыми парадоксами, назойливо вскрывать то, что стремятся спря­
тать от самих себя...» [12]. За год до этого Трубецкой публикует в Софии, куда он
эмигрировал в 1920 г. и стал преподавать в Софийском университете, брошюру «Евро­
па и человечество».
Именно она послужила своеобразным первым манифестом евразийства и сигна­
лом к объединению творческой интеллигенции, оказавшейся в эмиграции. Причем надо
учитывать, что это были делающие свои первые шаги в науке молодые люди, которые
расценивали феномен евразийства как синтез науки и политического движения. Со­
кращенный вариант этой работы Трубецкого вошел в упомянутый выше сборник «Ис­
ход к Востоку». Так «утверждения евразийцев» обрели коллективный характер и поло­
жили начало целому движению. Как же этот процесс вызревал? Для этого я обращусь
еще раз к письму Трубецкого Якобсону, но более раннему, от 7 марта 1921 г., в кото­
ром он подробно объяснял своему корреспонденту замысел «Европы и человечества»,
методологическую предзаданность данной работы и наказ своим соратникам и после­
дователям. «Существенное в книге — это отвержение эгоцентризма и «эксцентризма»
(полагание центра вне себя, в данном случае —- на западе). И главное требование, выте­
кающее из этого, единственный возможный выход (точнее: направление к выходу)
мною указан: это — революция в сознании, в мировоззрении интеллигенции неромано­
германских народов... Сущность революции в сознании состоит в полном преодолении
эгоцентризма и эксцентризма, в переходе от абсолютизма к релятивизму. Это есть
единственная надежная преграда на пути захватных стремлений романо-германской
цивилизации».
Чувствуется, как автор с трудом подбирает слова, чтобы выразить свой замысел
«революции в сознании»: вот вам «романо-германская цивилизация», от которой надо
огородиться, вот вам и условие, при котором надо это осуществить — полное преодо­
ление эгоцентризма и эксцентризма. А что же ожидать от этой самой «революции в
сознании»? И Трубецкой предлагает неожиданный ход: «Я хотел, чтобы моя книга по­
ставила читателя перед пустым местом и заставила его поразмыслить над тем, чем эту
пустоту заполнить». Но здесь же он предлагает и свой вариант осуществления той са­
мой «революции в сознании», которая должна привести к утверждению самобытной
национальной культуры, что, в свою очередь, обусловливает различие между истинным
и ложным национализмом: «Национализм хорош, — поясняет Трубецкой, — когда он
125
вытекает из самобытной культуры и направлен к этой культуре. Он ложен, когда он не
вытекает из такой культуры и направлен к тому, чтобы маленький, по существу, неев­
ропейский (неромано-германский) народ разыгрывал из себя великую державу, в кото­
рой все «как у господ». Он ложен и тогда, когда мешает другим народам быть самими
собой и хочет принудить их принять чуждую для них культуру... Истинный национа­
лизм предстоит создать». И вот здесь начинается самое интересное, о чем хочет пове­
дать автор читателям и, в первую очередь, своему корреспонденту Роману Якобсону:
истинный национализм, который предстоит создать, и есть то самое евразийство. Об
этом не говорится прямо, но это подразумевается (вспомним его слова — «направление
это носится в воздухе»). Неприятие Трубецким революционных преобразований в Рос­
сии мотивируется довольно слабым аргументом в виде фразы из его предисловия к
русскому изданию книги Г. Уэллса «Россия во мгле»: «у нас в России и в Азии народ­
ный «большевизм» есть восстание не бедных против богатых, а презираемых против
презирающих». Восставшим народом руководят вожди, интеллигенты, в сознании ко­
торых как раз и не произошла та революция, о которой писал выше Трубецкой. По его
мнению, вожди русской революции «продолжают пребывать во власти европейских
предрассудков, базироваться на эволюционной науке, на учении о прогрессе и на всем
порождении романо-германского эгоцентризма. Они социалисты, а социализм и ком­
мунизм — законные дети европейской цивилизации...» [13]. Такова была позиция Тру­
бецкого, который «зажег факел» евразийства, пытаясь представить его как спаситель­
ное средство «национального самоопределения» России, но ее история на весь XX в.
распорядилась по-своему. Примат культуры над политикой, утверждаемый Трубецким,
так и остался не принятым на вооружение.
Особо хотелось бы остановиться на работе Трубецкого «К проблеме русского са­
мопознания», опубликованной в 1927 г. в Париже. Книга представляет собой сборник
ранее опубликованных статей, но внимание стоит обратить на предисловие («От авто­
ра»), в котором автор, отталкиваясь от признания понятия личности как одного из са­
мых важных в евразийском учении (в котором личностью является не только отдель­
ный человек, но и народ), выдвигает идею о персонологии как науке о личности. «Для
ученых, принимающих участие в евразийском движении, — пишет в предисловии ав­
тор, — главным предметом описательного исследования является та многонародная
личность, которую в совокупности с ее физическим окружением (территорией) евра­
зийцы называют Евразией». Трубецкой ратует за создание системы наук, подчиненных
персонологии, а евразийство как система миросозерцания должна включать еще и сис­
тему философских, политических, эстетических и др. идей, которой должна соответст­
вовать и система практических действий [14]. Спустя полвека эта идея ученого вопло­
тилась, во многом благодаря усилиям академика И. Т. Фролова, в создании системы
наук о человеке, которая ныне стала одной из ключевых в глобалистике.
К концу 20-х гг. Трубецкой начинает тяготиться евразийскими занятиями, о чем
он пишет в письме Сувчинскому 10 марта 1928 г. Он вполне справедливо считает, что
его призвание — наука, а к публицистике и к философствованию (так теперь он стал
воспринимать евразийское движение) у него никакого призвания нет. «Главный евра­
зиец», как называли Николая Сергеевича его единомышленники, дошел до отчаяния:
«Евразийство для меня тяжелый крест, и притом совершенно без всяких компенса­
ций... в глубине души я его просто ненавижу, и не могу не ненавидеть. Оно меня сло­
мило, не дало мне стать тем, чем я мог бы и должен бы стать. Бросить его, уйти от него,
забыть про него, было бы для меня высшим счастьем» [15]. В 1929 г. в знак протеста
против просоветской и прокоммунистической направленности газеты «Евразия» Тру­
бецкой вышел из состава руководящих органов евразийского движения, но продолжал
поддерживать личные контакты с П. Н. Савицким. Он продолжал участвовать в работе
126
теоретических евразийских семинаров, публиковал в различных евразийских сборниках
небольшие статьи и заметки, но основное внимание было обращено к языкознанию,
теории языка; его труды в этой области получили мировое признание. В 1938 г. после
аншлюса Австрии Трубецкой, проживающий в Вене, неоднократно подвергался при­
теснениям со стороны гестапо. По признанию П. Н. Савицкого, от концлагеря его спас
только титул князя. Однако значительная часть его научных рукописей была конфиско­
вана во время обыска и впоследствии утрачена. Не перенеся этой потери, Н. С. Трубец­
кой скончался от инфаркта миокарда.
3.
П. Н. Савицкий: «Евразийство есть идейное движение, возникшее около
1921 г.»
В докладе на Международном съезде историков в 1933 г. в Варшаве П. Н. Савиц­
кий, один из представителей «ведущей тройки» евразийцев, прямо заявил: «Евразийст­
во есть идейное движение, возникшее около 1921 г. в среде тогдашнего младшего по­
коления русской интеллигенции. Оно стремится подвергнуть пересмотру основные
представления относительно хода русского исторического развития. Евразийство поро­
дило значительную историческую литературу, но и встретило многочисленные возра­
жения со стороны старшего поколения русских историков. В исторической области оно
сосредоточивает свое внимание на объяснении возникновения Российской империи
XVIII-XX вв. и сменившего ее Союза советских республик... Евразийцы высказывают­
ся за решительное расширение тех рамок, в которых трактуются проблемы русской ис­
тории. Они считают необходимым русскую историю расширить до рамок истории Ев­
разии как особого исторического и географического мира, простирающегося от границ
Польши до Великой китайской стены. Евразийцы уделили исключительно большое
внимание определению географических особенностей этого мира — срединного мира
старого материка — в их отличие от географической природы его западных (Европа) и
южных (Азия) окраин... Устанавливая связь исторических факторов с географиче­
скими (которая отнюдь не сводится, однако, к односторонней зависимости первых
от вторых), евразийцы являются обоснователями в русской науке геополитического
подхода к русской истории» [16]. Так предельно четко и понятно Савицкий опреде­
лил, во-первых, историческое время зарождения евразийства, во-вторых, его роль по
отношению к интерпретации евразийской истории России (имея в виду, преимуще­
ственно работы Г. В. Вернадского). В-третьих, что является, пожалуй, самым важ­
ным для всех наших дальнейших рассуждений, Савицкий заявил об утверждении
самостоятельного статуса евразийской геополитики как геополитики цивилизацион­
ной, а не силовой, не военной, которая была присуща немецкой и англо-саксонской
геополитическим школам.
Петр Николаевич Савицкий (1895-1968) в 1913 г. поступил на экономическое от­
деление Петербургского политехнического института, где учился «весьма удовлетво­
рительно» (то есть на «отлично»), что позволило ему, в соответствии с «Правилами
присуждения звания кандидата экономических наук и действительного студента на
экономическом отделении», претендовать на «приобретение» степени кандидата эко­
номических наук после представления диссертации на обсуждение в заседание эконо­
мического отделения. По признанию Струве, Савицкий «обнаружил выдающиеся даро­
вания» и был им рекомендован для работы в российской миссии в Норвегии, где он
1916-1917 гг. служил коммерческим секретарем посланника. За это время он подгото­
вил заключение двух торгово-политических соглашений между Россией и Норвегией и
собрал материал для кандидатской диссертации «Торговая политика Норвегии во время
войны». 4 октября 1917 г. Советом института Савицкий был утвержден в звании канди­
дата экономических наук [17] и был оставлен при институте для подготовки к профес­
127
сорскому званию по кафедре истории хозяйственного быта. После Октябрьской рево­
люции Савицкий уехал на Украину, жил в Одессе, Екатеринодаре, Полтаве, Харькове,
Ростове, работал над книгой «Метафизика хозяйства и опытное его познание», опубли­
кованной лишь в 1925 г. В годы Гражданской войны Савицкий служил в штабе главно­
командующего русской Армии в Крыму генерала Врангеля, занимался организацией
помощи русским беженцам, руководил экономическим отделением Управления ино­
странных дел в созданном в апреле 1920 г. правительстве Юга России. В ноябре 1920 г.
Савицкий покинул родину. Начались его скитания по европейским столицам, которые
были насыщены творческой и организационной работой, связанной с зарождением ев­
разийства. В Софии он вошел в редакцию возобновленного П. Б. Струве журнала «Рус­
ская мысль», в котором поместил статью «Европа и Евразия» (1921, № 1-2) в виде ре­
цензии на брошюру Н. С. Трубецкого «Европа и человечество». В ней автор впервые
наметил основные направления теоретического обоснования евразийства и ввел в на­
учный оборот термин «Евразия» как ключевую геополитическую и историософскую
категорию.
Остановлюсь несколько подробнее на этом «нововведении» Савицкого, который
заявляет об обосновании евразийства с естественнонаучных и, говоря современным
языком, культурологических позиций. Так, он вполне четко заявил, что «в чисто гео­
графическом смысле Россия в границах 1914 г. или, вернее, в своих частях, лежащих на
восток от меридиана Пулкова (берем искусственные пределы, так как естественная
граница отсутствует), представляет собой своеобразный мир, отличный и от «Европы»
(как совокупности стран, лежащих к западу от Пулковского меридиана, в сторону Ат­
лантического океана), и от «Азии» (как совокупности низменностей Китая, Индостана
и Месопотамии, горных стран, лежащих между ними, и островов, к ним прилегающих), —
наиболее континентальный мир из всех географических миров того же пространствен­
ного масштаба, которые можно было бы выкроить на материках земного шара... Рос­
сия как по своим пространственным масштабам, так и по своей географической приро­
де... является «континентом в себе». Этому континенту, предельному «Европе» и
«Азии», но в то же время непохожему ни на ту, ни на другую, подобает, как нам кажет­
ся, имя «Евразия»... Вместо обычных двух на материке «Старого Света» мы различаем
три континента: Европу, Евразию и Азию... Пределы «Евразии» не могут быть уста­
новлены по какому-то несомненному признаку, так же как не может быть установлена
такая граница в отношении к обычному подразделению Европы и Азии. В последнем
случае пределом Европы условно считаются восточные границы Архангельской, Воло­
годской, Пермской, Уфимской, Оренбургской губерний и Уральской области. Так же
условно пределом «Евразии» можно считать границы Державы Российской или ее час­
тей, лежащих к востоку от Пулковского меридиана... Таким образом, Россию мы ото­
ждествляем с Евразией». Так рассуждает Савицкий-географ.
С другой стороны, евразийская культура, по мнению автора, характеризуется ее
общей интенцией противопоставления романо-германской культуре и даже «расшире­
ния рамок мирового протеста против романо-германской агрессии» (в этих словах, в
унисон с Н. С. Трубецким, улавливаются умонастроения, навеваемые только что за­
вершившейся Первой мировой войны). Что же позволяет Савицкому утверждать собст­
венно культурологический контекст евразийской идеологии? Это — признание, вопервых, некоей целостности культуры великого множества народов Евразии и, вовторых, центральной и определяющей роли «этнографической России» в «неромано­
германском мире». Эта роль России, по мнению Савицкого-этнолога и культуролога,
выражается в той силе, которая способна свергнуть с себя безусловное подчинение
«романо-германской» культуре и устранить слепое подражание «европейскому» образ­
цу, «кошмар... всеобщей европеизации». Вполне резонно автор замечает, что Россию в
128
этом стремлении поддерживают примыкающие к ней туранские, монгольские, арий­
ские, иверские, финские народы. И даже ряд народов и стран, примыкающих к грани­
цам России и стремящихся сохранить свою полную политическую от нее независи­
мость, связаны, как тонко замечает Савицкий, с Россией «некоторой общностью
духовного склада и отчасти расовых и этнографических свойств». И еще одну немало­
важную социокультурную характеристику Евразии отмечает Савицкий: «Важнейшим
фактом, характеризующим национальные условия Евразии, является факт иного конст­
руирования отношений между российской нацией и другими нациями Евразии, чем то,
которое имеет место в областях, вовлеченных в сферу европейской колониальной по­
литики... Евразия есть область некоторой равноправности и некоторого «братания» на­
ций, не имеющих никаких аналогий в междунациональных соотношениях колониаль­
ных империй» [18]. Таков был ответ Савицкого на книгу Н. С. Трубецкого «Европа и
человечество». Вскоре это привело к зарождению первых ростков евразийского учения,
предваряющих появление в скором времени манифеста евразийского движения («По­
ворот к Востоку», 1921 г.), программного документа евразийцев («Евразийство»,
1926 г.), евразийской геополитики («Географические и геополитические основы евра­
зийства», 1933 г.) и др. Место появления этих ростков — Петроград («Пулковский ме­
ридиан»), Петроградский политехнический институт.
С самого зарождения евразийского движения Савицкий выступил его ведущим
организатором и теоретиком, обосновал базовые для евразийского учения концепции
месторазвития, хозяйстводержавия, циклов экономической истории и евразийской ис­
тории, создателем евразийского варианта русской геополитики и т. д. Всего до 1940 г.
Савицкий опубликовал более 170 работ об экономической, политической и культурной
жизни СССР, по вопросам экономической истории и экономической географии, о раз­
витии исторической науки, философии, географии в немецких, французских, чехосло­
вацких, польских изданиях. Часть своих работ он публиковал под псевдонимами
П. В. Логовиков, С. Лубенский, П. Востоков. В Праге в 1927 г. Савицкий издал книги
«Геополитические особенности России» (Ч. 1. Растительность и почвы) и «Россия —
особый географический мир». Статья «Геополитические заметки по русской истории»
была опубликована в том же году в качестве приложения к работе Г. В. Вернадского
«Начертание русской истории». В Берлине в 1932 г. вышла книга Савицкого «Месторазвитие русской промышленности» (вып. 1: «Вопросы индустриализации»). На Меж­
дународном конгрессе историков в Варшаве в 1933 г. он выступил с докладом «Евра­
зийская концепция русской истории». В 1938-1939 гг. Савицкий работал над книгой
«Основы геополитики России», в которой доказывал, что многое в истории, культуре и
экономике России определено взаимодействием между своеобразными «исторически­
ми формациями» — степной и лесной зонами. «Важнейшею осью, около которой вра­
щалась историческая жизнь «русского мира» или, иначе, географической среды, заня­
той в настоящее время русским народом и государством, — так начинает свою работу
автор, — на всем протяжении обозримой для нас истории являлась граница между
степной и лесной зонами» [19]. К сожалению, эта книга осталась незаконченной, о чем
с сожалением автор писал в 1944 г. Последующие тридцать лет Савицкий не мог посвя­
тить систематическим научным изысканиям, поскольку в 1940-1944 гг. работал дирек­
тором русской гимназии в Праге, с 1945 по 1956 г. находился в заключении по обвине­
нию в антисоветской деятельности, а после возвращения в Прагу занимался
переводами, поскольку не был допущен к педагогической деятельности. Довольно
примечательно одно из его воспоминаний об этом периоде, поведанное в письме
Л. Н. Гумилеву от 26 ноября 1956 г.: «Я много слышал о Вас еще задолго до 1945 г. —
и всегда хотел познакомиться с Вами лично и с Вашими работами. Вы поймете, с каким
нетерпением я жду их теперь!» [20]. В отличие от Г. В. Вернадского, который заложил
129
основы исторической концепции евразийства, Савицкий актуализировал евразийст­
во в экономико-географическом, социокультурном и геополитическом аспектах. Ре­
волюция в России, как утверждал Савицкий, не меняет направления исторического
процесса: Евразия остается «месторазвитием» особой цивилизации, происходит
лишь видоизменение многовековой традиции, ее «мутация». Евразийское понима­
ние планового хозяйства, по его мнению, еще радикальнее, чем у большевиков, и
в этом смысле «мы (евразийцы. — И. К.) являемся сверхсоциалистами». Однако ис­
тинное евразийство, как признавал Савицкий, заключается в замене примата поли­
тики приматом культуры.
4.
Г. В. Вернадский: «Есть только одна Россия «евразийская», или Россия»
Евразия»
Георгий Владимирович Вернадский включился в «тройку лидеров» евразийского
движения со времени переезда в 1922 г. в Прагу, где состоялось его знакомство с Са­
вицким и Трубецким. Так объединились в творческий союз историк, экономистгеограф и лингвист. Там же Вернадский познакомился с Н. П. Кондаковым, благодаря
которому он обратил свой интерес к взаимоотношению Древней Руси и мира кочевни­
ков, проявившийся еще в 1913 г. с начала работы в Санкт-Петербургском университете,
в программу своей дальнейшей работы. Вернадский закончил историко-филологический факультет Московского университета, а в октябре 1917 г. защитил диссертацию
в Петроградском университете (в тот же год и месяц, когда и Савицкий, но в Петро­
градском политехническом институте). Проработав непродолжительное время в Перми,
Киеве (где его отец занимался организацией Украинской академии наук), Симферопо­
ле, Г. В. Вернадский в 1920 г. эмигрирует из России. В 1922-1927 гг. он работает в
Праге, а получив приглашение на педагогическую работу в Йельский университет, он
переезжает в США. Признание к нему пришло достаточно поздно, после 1962 г., когда
он, наконец-то, получает звание профессора. К этому времени он завершает свой капи­
тальный труд в пяти томах — «История России».
А началась «История России» с небольшой работы, которую Вернадский написал
и успел издать в Праге в 1927 г. буквально накануне своего путешествия через Атлан­
тический океан. Это было «Начертание русской истории», идея которой зародилась у
него еще в первый год работы в Санкт-Петербургском университете. Инициатором
подготовки к изданию этой работы выступил Савицкий, который тогда же в Праге из­
дал первую часть своей работы «Географические особенности России». Как тонко за­
метили С. Б. Лавров и А. С. Лавров, такое совпадение послужило основанием для шу­
ток среди русских эмигрантов, что у евразийцев теперь есть история с географией [21].
Чем же знаменательна эта работа для обоснования евразийства и евразийской геополи­
тики России? Еще в предисловии автор обращает внимание читателей на то, что собы­
тия русской истории и политика ее деятелей рассматриваются на ее «географическом
фоне». Вернадский изначально задает научную программу, основанную на собственно
евразийской парадигме синтеза исторического и географического знания, что будет ха­
рактерно и для цивилизационной геополитики. Отмечая во «Введении», что творцом
русской истории является сам русский народ, автор четко определяет географические
рамки его развития: «Нет «естественных границ» между «Европейской» и «Азиатской»
Россией. Следовательно, нет двух Россий, «Европейской» и «Азиатской». Есть только
одна Россия «евразийская», или Россия-Евразия. Евразия и представляет собою ту на­
деленную естественными границами географическую область, которую в стихийном
историческом процессе суждено было усвоить русскому народу» [22, далее ссылки с
указанием страниц будут даны на это издание]. Евразия, то есть «Срединный Материк
как особый географический и исторический мир», — это судьба русского народа. Так,
130
евразийская «история с географией» имела вполне серьезные намерения — географи­
ческой основой русской истории Вернадский определяет «соотношение лесной и степ­
ной полосы, борьбу леса и степи» [с. 24]. А это следует рассматривать как фундамен­
тальный методологический принцип — диалектика двух противоположных начал,
наполняемая природным и этнографическим содержанием.
Еще одно нововведение Савицкого — понятие «месторазвитие человеческих об­
ществ», определяющее такую географическую среду, «которая налагает печать своих
особенностей на человеческие общежития, развивающиеся в этой среде». Те или иные
месторазвития в пределах одной и той же географической среды образуются в разные
исторические периоды как совокупность социально-исторических и географических
признаков, присущих человеческим обществам. В современной этнологии и регионалистике аналогом понятия месторазвития в более широком толковании выступают поня­
тия историко-культурных зон, регионов, а в геополитике — понятие больших про­
странств. В качестве примеров Вернадский называет такие цельные месторазвития, как
Каспийско-Черноморская степь, объединения леса и степи, а самым большим месторазвитием он определяет Евразию как целый географический мир. «Именно в рамках
этого мира, — заявляет он, — могли образовываться такие крупные социальные едини­
цы, как Скифская, Гуннская или монгольская империя, а позже империя Российская»
[с. 26]. Более того, Евразия — это не только географический мир для русского народа,
но и месторазвитие, которое он в большей степени создал сам как «сожительство раз­
ных народностей». Вернадский, анализируя ход истории России в контексте истории
Евразии, утвердительно заявил о неустранимой внутренней логике «месторазвития»,
которая проявилась в стремлении русского народа на протяжении многих веков осво­
ить себе все пространство Евразии, которая с конца XIX в. стала областью «действия
русского исторического процесса, русское историческое месторазвитие». Ныне же, то
есть, надо полагать, на время написания автором этих строк, «Евразия представляет со­
бою такое геополитическое и хозяйственное единство, какого ранее она не имела»
[с. 29, 33]. Это положение подтверждает и Савицкий в «Геополитических заметках по
русской истории», которые Вернадский включил, по обоюдному согласию, в свою кни­
гу: «Евразия как географический мир как бы «предсоздана» для образования единого
государства... К концу XIX в. завершился (в основных чертах) процесс создания России-Евразии как геополитического единства» [с. 310].
Вернадский делает еще одно важное нововведение, связанное с раскрытием внут­
ренней динамики месторазвития России-Евразии в ходе создания всеевразийского го­
сударства. Он рассматривает эту динамику в виде периодической ритмичности госу­
дарствообразующего процесса, обусловленного борьбой леса и степи, которые
представлены не в почвенно-ботаническом их значении, а в совокупности их природно­
го и историческо-культурного значения. Вернадский выделяет следующие периоды го­
сударствообразующего процесса:
I период — попытки объединения леса и степи (до 972 г.).
II период — борьба леса и степи (972-1238).
III период — победа степи над лесом (1238-1452).
IV период — победа леса над степью (1452-1696).
V период — объединение леса и степи (1696-1917).
Не буду здесь увлекаться магией чисел, подчеркивая, что длительность каждого
периода (кроме 1-го) составляет два — два с половиной века, но обращу внимание на
схему периодической ритмичности государствообразующего процесса (с. 32), на кото­
рой Вернадский в конце ряда единой государственности «Российская империя — Союз
Советских Республик» ставит знак вопроса. Дело в том, что основатели евразийства
воспринимали русскую революцию как логический итог двухсотлетнего периода евро­
131
пеизации России. В то же время в программном документе «Евразийство (опыт систе­
матического изложения)», который они опубликовали в 1926 г., отмечалось, что рус­
ская революция «прежде всего — саморазложение императорской России, гибель ста­
рой России как особой симфонической личности, индивидуировавшей русскоевразийскую культуру, и смерть ее в муках рождения России новой, новой индивидуации Евразии». Но в этом же документе ее авторы ратуют за создание в качестве преем­
ницы большевистской партии своей евразийской партии, способной стать выразитель­
ницей интересов столь лелеемой ими России-Евразии [23]. Как знать, быть может
создаваемый Евразийский союз станет тем самым евразийским государством, проект
которого замышляли Трубецкой, Савицкий и Вернадский?!
5.
Л. Н. Гумилев: «Если России суждено возродиться, то только через евра­
зийство»
Образно говоря, Лев Николаевич Гумилев — это «наше все» в современном евра­
зийстве. В своих многочисленных работах он осуществил великий синтез идей своих
непосредственных предшественников — евразийской этнологии Н. С. Трубецкого, ев­
разийской истории Г. В. Вернадского и евразийской геополитики П. Г. Савицкого. На­
копленный идейно-теоретический потенциал евразийства никак не умещался в жесткие
рамки официально принятой философии всей системы гуманитарных наук советского
периода. Создатели евразийства — русские эмигранты, геополитика — буржуазная
лженаука, монгольское иго — тяжкое наследие русской истории и прочие подобного
рода догматы никак не укладывались
Удивительная судьба — поистине героическая в науке и трагическая по жизнен­
ному пути — была у Льва Николаевича Г умилева. Несмотря на все превратности судь­
бы, Лев Николаевич реализовал свой творческий потенциал, опубликовав при жизни
все свои труды, что удавалось далеко не каждому ученому: более 260 прижизненных
публикаций, в том числе 12 монографий. Его творческое наследие не вписывается в
рамки одной исторической науки, ее отдельных направлений — археологии, кочевниковедения, востоковедения, этнографии, исторической географии. Следуя евразийской
традиции, Лев Николаевич реализовал идею объединения гуманитарного и естествен­
нонаучного знания, в первую очередь истории и географии, синтез которых давал каче­
ственно новое знание о глобальных исторических процессах. Он создал новую науку —
этнологию. Это был профессионал высочайшего уровня, ученый энциклопедического
склада ума. По воспоминаниям Натальи Викторовны Гумилевой, жены Льва Николае­
вича, академик Ю. В. Бромлей как-то прилюдно заявил: «Я не могу дискутировать с
Гумилевым, потому что не знаю так историю. А Гумилев ходит по всемирной истории
как по своей квартире!». Успех своих лекций, например, объяснялся им «отнюдь не
своими лекторскими способностями — я картавый, не декламацией и не многими под­
робностями, которые я действительно знаю из истории и которые включал в лекции,
чтобы легче было слушать и воспринимать, а той основной идеей, которую проводил в
этих лекциях. Идея эта заключалась в синтезе естественных и гуманитарных наук, то
есть я возвысил историю до уровня естественных наук, исследуемых наблюдением и
проверяемых теми способами, которые у нас приняты в хорошо развитых естественных
науках — физике, биологии, геологии других науках» [24].
На сегодняшний день лучшей, на мой взгляд, книгой, в которой подробнейшим
образом описан жизненный и творческий путь Льва Николаевича, все перипетии его
судьбы и его роль в отечественной и мировой науки, является фундаментальный труд
его друга и коллеги по кафедре экономической географии географического факультета
Ленинградского государственного Сергея Борисовича Лаврова «Лев Гумилев. Судьба и
идеи». Отмечу, что на протяжении десятилетий евразийство находилось то на подъеме
132
творческого развития, то предавалось забвению и остракизму. Так, в предвоенный пе­
риод диалектика евразийства шла по двум направлениям — в Советском Союзе евра­
зийство воплощалось (под советскими флагами на всем пространстве Советского Сою­
за и в странах социалистического содружества) в социальную практику, в стане
евразийцев-эмигрантов оно обретало свои мировоззренческие и теоретические конту­
ры. Примером тому могут служить слова Савицкого из статьи «Географические и гео­
политические основы евразийства», которую он опубликовал в 1933 г. в немецком
журнале «Orient und Occident»: «Устраните этот центр — и все остальные его (Старого
света. — И. К.) части, вся эта система материковых окраин (Европа, Передняя Азия,
Иран, Индия, Индокитай, Япония) превращается как бы в «рассыпанную храмину»...
Над Евразией веет дух своеобразного «братства народов», имеющий свои корни в веко­
вых соприкосновениях и культурных слияниях народов различнейших рас — от гер­
манской (крымские готы) и славянской до тунгусско-маньчжурской, через звенья фин­
ских, турецких, монгольских народов. Это «братство народов» выражается в том, что
здесь нет противоположения «высших» и «низших» рас, что взаимные притяжения
здесь сильнее, чем отталкивания, что здесь легко просыпается «воля к общему делу».
История Евразии, от первых своих глав до последних, есть сплошное тому доказатель­
ство. Эти традиции и восприняла Россия в своем основном историческом деле... Толь­
ко преодолением нарочитого «западничества» открывается путь к настоящему братству
евразийских народов: славянских, финских, турецких, монгольских и прочих» [25]. В
настоящее время евразийство некоторыми отечественными авторами рассматривается
как идеология и новая парадигма возрождения России, как пример для утверждения
межцивилизационных отношений в глобальном мировом сообществе. Л. Н. Гумилев в
одном из своих последних интервью сказал пророческие слова: «Если России суждено
возродиться, то только через евразийство». Как же происходил непосредственный
творческий контакт между одним из основателей евразийства Савицким и «последним
евразийцем» Гумилевым, как формировалась новая творческая лаборатория, получив­
шая поддержку мэтра? В этом нам поможет обращение к эпистолярному наследию.
Размышляя над письмами Савицкого Гумилеву, хотелось бы отметить, что эпистоляр­
ный жанр отличается от теоретического дискурса, пожалуй, тем, что в первом научные
идеи находят свое выражение в первозданном виде — они находятся еще в своеобраз­
ном броуновском движении, сцепляются между собой в некоторые мыслительные кон­
струкции. Любая теоретическая работа, напротив, представляет собой некий целостный
комплекс посылок, суждений, умозаключений, задающий новое освещение, решение
проблемы. Именно такие ощущения появились у меня после прочтения писем Савицко­
го Гумилеву (относящихся к периоду 1956-1968 гг.) в процессе подготовки их к первой
публикации в журнале «Геополитика и безопасность» в 2008-2010 гг. Удивление и
восхищение вызывало то, что Петр Николаевич, один из основателей евразийского
движения в русском зарубежье в 20-30-е гг. XX в., автор ряда классических работ, в
своих письмах Льву Николаевичу вновь окунается в море гипотез, реминисценций и
теоретических построений, которые, безусловно, фундируются энциклопедическими
познаниями в области истории, географии, этнографии, кочевниковедения. Интересно
было проследить, какие новые идеи Савицкий вносил в созданное им за тридцать лет
до этого евразийское учение и подхваченное надежными руками его последователя —
«последнего евразийца», как называл себя Гумилев.
Остановлюсь фрагментарно лишь на некоторых высказываниях Савицкого, кото­
рые достаточно четко характеризуют методологические основания евразийского уче­
ния, раскрывающего содержание геополитической истории России и кочевниковеде­
ния. Так, в первом же письме (от 26 ноября 1956 г.) Савицкий отмечает: «...по разным
причинам я в течение 15 лет (1941-1956) был лишен возможности писать и печатать
133
научные работы. Тогда я стал излагать мои мысли в стихах и запоминать стихи наи­
зусть. Это был единственный в условиях тех лет, способ стать независимым от записи и
бумаги. За 15 лет я написал более тысячи (!) стихотворений. Были моменты, когда я
помнил наизусть тысячи и тысячи стихов своей собственной продукции» [26]. Темати­
ка переписки была достаточно разнообразной. Ученые обсуждали проблемы кочевниковедения и истории России, географического детерминизма и ритмов истории Евразии
и т. п. На протяжении всей своей жизни ученые занимались историей Великой степи и
ставили перед собой, независимо друг от друга, схожие задачи: это, в первую очередь,
необходимость развития кочевниковедения и важность этой темы для истории России,
а также своеобразная «реабилитация» кочевников. К 1956 г. Савицкий являлся уже
признанным ученым, написавшим основную часть своих работ, в то время как Гумилев
только начинал завоевывать свое место в исторической науке. Он окончательно вышел
на свободу лишь в мае 1956 г., но, даже будучи в заключении, продолжал активно
работать над историей Срединной (Центральной) Азии. Укажем основные работы Са­
вицкого в этой области, которые наиболее четко демонстрируют его позицию: «Геопо­
литические заметки по русской истории», «Степь и оседлость», «О задачах кочевнико­
ведения». У Гумилева же к началу переписки с Савицким была защищена кандидатская
диссертация на тему «Подробная политическая история первого тюркского каганата:
546-659 гг.» и опубликованы ее тезисы и статья «Статуэтка воинов из Туюк-Мазара».
К этому времени он уже был знаком с некоторыми работами Савицкого. Так стали
складываться отношения состоявшегося крупного ученого, вернувшегося после пере­
рыва в 15 лет к науке, с начинающим (если судить по опубликованным работам), ис­
следователем, который лишь в 44 года начнет разрабатывать свои основные идеи и
публиковать фундаментальные работы. Савицкий весьма точно характеризует методо­
логическую общность их исследований. Так, в письме от 10 февраля 1964 г. он пишет
Гумилеву следующее: «...Вы достигли вершины, акме научного творчества, его под­
линного цветущего состояния. Без перенажима на свои силы (что было бы губительно) —
используйте вовсю это священное состояние духа, это стояние в зените Вашего знания
и Вашей творческой мысли. И да продлится как можно дольше и пусть даст как можно
больше эта великая кульминация Ваших творческих сил!.. Цель... нашей научной рабо­
ты (извините, что так говорю сразу за нескольких), в одном из ее поворотов — это соз­
дание или построение «картины-системы». Под этим понятием я подразумеваю объе­
динение многого, иногда бесконечно многого — в одном, но емком, собирание
разбросанного воедино, точнейшее определение (по Вашему слову) «что к чему». На­
чертание «картины-системы» исследуемых явлений было методом целого ряда моих
как исторических, так и географических и даже философских работ. Мне кажется, что
понятие «картины-системы» — или, говоря по-иному, структуральный подход к про­
блемам... мне кажется, что понятие это родственно и Вашему методу» [27]. Из этих
слов Савицкого следует сделать вывод о том, что именно методологическая общность
определяла преемственность в евразийском учении на протяжении всего XX в. Во мно­
гих его высказываниях на протяжении всей переписки звучит даже гордость за то, что
евразийское учение, зародившееся в творческой лаборатории русского зарубежья, на­
шло своего достойного продолжателя в отечественной науке. Эта мысль подтверждает­
ся и теми суждениями Савицкого, которые касаются собственно русской истории. В
письме от 27 декабря 1958 г. он пишет Гумилеву: «сегодня снова хочу побеседовать с
Вами... В лоне Монгольской державы сложилась новая Русь. Едва ли не этим опреде­
лилась и определяется вся дальнейшая судьба человечества... Тут не нужно бояться
сложности картины и относительно малой длительности «подъемов» и «прогибов».
Нужно давать бывшее во всей детальности, как Вы это и делаете. «Причины» прогиба
всегда, в определенном смысле, лежат в предшествовавшем подъеме. Это общая зако­
134
номерность всей «досоциалистической» истории человечества, важная черта ее ритми­
ки. Это Ваше наблюдение (абсолютно правильное) должно вдохновлять, а не смущать
историка. Оно открывает ему тайны прошлого, структуру времени, если можно так вы­
разиться... В политико-географическом отношении (следует отметить, что на протяже­
нии всей переписки и конкретно в данном случае Савицкий не пользуется, по вполне
понятным причинам, геополитической терминологией, даже когда он упоминает свои
сугубо геополитические работы 20-30-х гг. — И. К.) и Римская империя, и даже хали­
фат — мелюзга, по сравнению с державой Чингисхана и его наследников... Объектив­
но кочевой мир — столь же великий и самостоятельный мир, как и миры греко­
римский и мусульманский. В этом, мне кажется, вдохновляющая и возвышающая сто­
рона великой Вашей работы». Эту мысль Савицкий продолжает развивать в письмах от
5 июня 1959 г. и от 3 декабря того же года. В первом из них, высказывая ряд критиче­
ских замечаний по поводу интерпретации Гумилевым соотношения Леванта и Евразии
(«Иран, Туран и Россия» — это в значительной мере Ваши — Левант и Евразия»), Са­
вицкий отмечает: «Я рад, что Вы упомянули Чингисхана. Я продолжаю считать его
крупнейшей (в политическом смысле) фигурой всей «доленинской» истории Евразии —
великого и сурового отца нашего Чингисхана. Только Ленин превзошел его размахом и
силой установки». А во втором Савицкий как бы подводит итог своим рассуждениям:
«Древние кочевники — великий пример для нас, как нужно сражаться и побеждать
(хотя бы и в бою — один против ста), как нужно стоять за свое, отстаивать свой быт,
свой уклад жизни, свою самобытность. Задача нашей эпохи — во всех областях и по
каждому признаку сломать под самый корень рог западной гордыни. Этому делу может
и должно служить и русское кочевниковеденье (при сохранении полной объективности
в изучении кочевников)» [28]. Приведенные выше мысли Савицкого, надо полагать,
придавали силу и уверенность Гумилеву неумолимо следовать научной истине в ут­
верждении евразийского учения, «невзирая на лица и ранги» своих оппонентов.
Исследования Л. Н. Гумилева охватили тысячелетнюю историю России-Евразии.
Евразийский континент, его срединная часть выступает для Гумилева местом фор­
мирования великорусской цивилизации на основе славяно-тюркского суперэтноса.
Исторический альянс Леса и Степи определил характер культуры этой цивилизации,
ее геополитическую судьбу и пассионарный характер. Из учения Гумилева следуют
геополитические выводы относительно России-Евразии и образующего его суперэт­
носа:
1. Евразия представляет собой месторазвитие суперэтноса, или объединенного
великорусского этноса. «Географическая ось истории» X. Макиндера наполняется бо­
гатым этнографическим и историческим содержанием, вскрывающим социокультур­
ную динамику российской геополитики.
2. Геополитический синтез Леса и Степи в центральной части Евразийского кон­
тинента выступает фактором культурно-стратегического контроля над его западной и
восточной частями. Это, в свою очередь, предполагает признание многополярного мира
и цивилизационного многообразия, не допускающего превосходства какой-либо одной
цивилизации над другими.
3. Геополитические сценарии будущего мирового развития должны основываться
на прогнозных оценках возможных пассионарных толчков в различных регионах зем­
ного шара.
На протяжении XX в. евразийство выступало «идеей-силой» глобального русско­
го проекта как единая духовная настроенность общественного и индивидуального соз­
нания, нацеленная на сохранение жизненного геополитического пространства РоссииЕвразии. Такая «идея-сила» получила всестороннее обоснование в работах Гумилева,
который сформулировал «Евразийский тезис» следующим образом: «надо искать не
135
столько врагов — их и так много, а надо искать друзей, это самая главная ценность
жизни. И союзников надо искать искренних. Так вот, тюрки и монголы могут быть ис­
кренними друзьями...» [29].
Отсюда урок для Большой России (в пределах всего постсоветского пространства)
может быть представлен как установка на сохранение своего самостоятельного пути в
мировой истории -— не склоняясь ни в сторону Запада, ни в сторону Востока. Сама по
себе многополюсность мира неизбежно предполагает сохранение государств — ядер
этих полюсов. В Евразии одним из таковых начинает выступать Евразийский союз,
следуя принципу: органическая целостность устойчивее и сильнее образующих ее эле­
ментов. В одной из своих последних статей — «Евразийство: современность концеп­
ции...» — С. Б. Лавров писал: «Почему именно евразийство стало ключевой темой в
дискуссиях о будущем России, об ее геополитических путях? Видимо, эта геополитиче­
ская концепция созвучна нашей эпохе... она стала востребованной в наши дни, в эпоху
отчаянных поисков «идеи-силы» (формула евразийцев) для России, как осмысление
феномена России... Тезис о «евразийскости» страны имеет несколько важных следст­
вий. Во-первых, концепции универсализма противостоит концепция особого пути, кон­
цепции вестернизации -— призыв быть самими собой... Признание «евразийскости»
России диктует и ее геополитический путь — он не в фарватере США и Западной Ев­
ропы... Евразийство — ориентир и разумной внутренней политике России... Наконец,
из «евразийскости» России вытекает ее внешнеэкономическая линия. Это весьма акту­
ально и сегодня как антитеза призывам «быть как все»... Лучшим доказательством ак­
туальности идей евразийства является их широкий переход из сферы науки в сферу по­
литики, тревога и проклятия Запада по этому поводу» [30]. В связи с этим следует, вопервых, рассматривать вопрос о возможности восстановления статуса сверхдержавы
России в составе зарождающегося Евразийского союза как одного из центров силы в
обретающем свои контуры многополярном мире и, более того, разрабатывать геополи­
тический проект обретения статуса великодержавности самим Евразийским союзом.
Это завещал нам Лев Николаевич Гумилев.
Литература
1. Ломоносов М. В. Избранные произведения: В 2 т. Т. 1. — М.: Наука, 1986. С. 436, 490.
2. Мечников Л. И. Цивилизация и великие исторические реки. — М., 1995. С. 355-336.
3. Ламанский В. И. Геополитика панславизма / Сост., предисл., комментарии
Ю. В. Климакова; Отв. ред. О. А. Платонов. — М.: Ин-т русской цивилизации, 2010. С. 183, 185—
186,199-200, 206.
4. Милютин Д. А. Критическое исследование военной географии и военной статистики. —
СПб, 1846. С. 46.
5. Арсеньев К. И. Статистические очерки России. — СПб, 1848. С. 2,23, 24.
6. Менделеев Д. И. К познанию России. — СПб, 1906.С. 130, 141.
7. См.: В поисках своего пути: Россия между Европой и Азией: Хрестоматия по истории рос­
сийской общественной мысли XIX-XX вв. / Сост. Н. Г. Федоровский. — М, 1997. С. 421-423.
8. Вандам А. Е. Геополитика и геостратегия. — М, 2002. С. 186; См. также. С. 175.
9. Ламанский В. И. Об историческом изучении греко-славянского мира в Европе. — СПб,
1871. С. 12,51.
10. Половинкин С. М. Евразийство и русская эмиграция // Трубецкой Н. С. История. Культу­
ра. Язык / Сост. В. М. Живов. — М.: Издательская группа «Прогресс», 1995. С. 731-738.
11. Достоевский Ф. М. Полн. собр. сочинений: В 30 т. Т. 27. Дневник писателя, 1881. Авто­
биографическое. Dubia. — Л, 1984. С. 194-196.
12. N. S. Trubetzkoy's Letters and Notes. Prep, by R. Jakobson et all. The Hague-Paris, 1975.
P. 21-22.
13. N. S. Trubetzkoy's Letters and Notes. Prep, by R. Jakobson et all. The Hague-Paris, 1975.
P. 12-16.
136
14. Трубецкой Н. С. История. Культура. Язык / Сост. В. М. Живов. — М.: Издательская
группа «Прогресс», 1995. С. 109.
15. Цит. по: Соболев А. В. Своя своих не познаша. Л. П. Карсавин и другие // Начала. 1992.
№ 4. С. 56.
16. Савицкий П. Н. Континент Евразия. — М.: Аграф, 1997. С. 123-124, 126.
17. Центральный государственный архив Санкт-Петербурга. Ф. 478. On. 1. Д. № 1837. Л. 53,
60, 65, 73-74.
18. СавицкийП. Н. Континент Евразия. — М.: Аграф, 1997. С. 152-155, 156-158.
19. ГАРФ. Архив П. Н. Савицкого 5783.
20. Письма П. Н. Савицкого Л. Н. Гумилеву. 1956 г. // Геополитика и безопасность. 2008.
№ 4. С. 87.
21. Лавров С. Б., Лавров А. С. Предисловие // Вернадский Г. В. Начертание русской истории. —
СПб.: Лань, 2000. С. 13.
22. Вернадский Г. В. Начертание русской истории. — СПб.: Лань, 2000. С. 23.
23. Савицкий П. Н. Континент Евразия. — М.: Аграф, 1997. С. 52, 58.
24. Гумилев Л. Н. Автонекролог // Лавров С. Б. Лев Гумилев. Судьба и идеи. — М.: Айриспресс, 2003. С. 31.
25. Савицкий П. Н. Континент Евразия. — М., 1997 С. 296, 302.
26. Письма П. Н. Савицкого Л. Н. Гумилеву //Геополитика и безопасность. 2008. № 4. С. 88.
27. Письма П. Н. Савицкого Л. Н. Гумилеву // Геополитика и безопасность. 2010. № 1 (9).
С. 101-102.
28. Письма П. Н. Савицкого Л. Н. Гумилеву // Геополитика и безопасность. 2009. № 2-3 (6-7).
С.140-141, 147, 155.
29. Гумилев Л. Н. Ритмы Евразии: Эпохи и цивилизации. — М., 1993. С. 31.
30. Лавров С. Б. В каком мире мы живем? (размышления геополитика). — СПб., 2001. С. 60-64.
Л. К. Круглова
ИСТОКИ ИДЕЙ Л. Н. ГУМИЛЕВА:
Н. С. ТРУБЕЦКОЙ ОБ ОБЩЕЕВРАЗИЙСКОМ НАЦИОНАЛИЗМЕ
Ключевая идея евразийства — единство евразийских народов. Важнейшим из его
проявлений, как полагал один из основателей евразийства Н. С. Трубецкой, должен
стать «общеевразийский национализм».
Концепцию «общеевразийского национализма» Н. С. Трубецкой сформулировал в
1927 г. в статье с одноименным названием применительно к реалиям тогдашнего
СССР. В ней, как и в иных случаях, идеи, очень ценные с точки зрения современности,
соседствуют с другими, весьма уязвимыми для критики.
Обоснование идеи «общеевразийского национализма» Н. С. Трубецкой начинает с
критики «крайнего русского национализма». Он отмечает, что «чрезмерное повышение
русского национального самолюбия способно восстановить против русского народа все
прочие народы в государстве. Крайний националист, желающий во что бы то ни стало,
чтобы русский народ был единственным хозяином у себя в государстве... при совре­
менных условиях должен примириться с тем, чтобы границы этой «России» совпали с
границами сплошного великорусского населения в пределах доуральской России: толь­
ко в таких суженных географических пределах эта радикально-националистическая
мечта и осуществима. Таким образом, в настоящее время крайний русский националист
оказывается с государственной точки зрения сепаратистом и самостийником» [5, с. 9192]. Эту оценку можно полностью перенести на современных русских националистов,
провозглашающих лозунг «Россия для русских» и ему подобные.
137
В противовес русскому национализму и национализму любого другого этноса,
Н. С. Трубецкой выдвигает тезис, согласно которому «...национальным субстратом то­
го государства, которое прежде называлось Российской империей, а теперь называется
СССР, может быть только вся совокупность народов, населяющих это государство,
рассматриваемая как особая многонародная нация... Эту нацию мы называем евразий­
ской, ее территорию — Евразия, ее национализм — евразийством» [5, с. 95]. В пользу
единства евразийских народов Н. С. Трубецкой приводит очень сильные аргументы. На
его взгляд, «в евразийском... братстве народы связаны друг с другом не по тому или
иному одностороннему ряду признаков, а по общности своих исторических судеб. Ев­
разия есть географическое, экономическое и историческое целое. Судьбы евразийских
народов переплелись друг с другом, прочно связались в один громадный клубок, кото­
рый уже нельзя распутать, так что отторжение одного народа из этого единства может
быть произведено только путем искусственного насилия над природой и должно при­
вести к страданиям» [5, с. 97].
Первая оговорка, связанная с необходимостью осмысления проблем, поставлен­
ных Н. С. Трубецким, заключается в неприемлемости в данном случае термина «на­
ционализм».
Это становится понятным в свете концепции истинного и ложного национализма,
занимающей видное место в творчестве Н. С. Трубецкого. Он различал три вида лож­
ного национализма. Особое внимание Трубецкой уделил первому из них, поскольку, на
его взгляд, он чаще всего встречается. Для националистов этого рода на самом деле
«...неважна самобытность национальной культуры. Они стремятся к тому, чтобы их
народ, во что бы то ни стало, получил государственную самостоятельность, чтобы был
признан «большими» народами, «великими» державами как полноправный член «семьи
государственных народов» и в своем быте во всем походил именно на эти «большие
народы». В таком национализме самопознание никакой роли не играет, ибо его сторон­
ники вовсе не желают быть «самими собой», а, наоборот, хотят именно быть «как дру­
гие», «как господа» не будучи по существу «ни большими, ни господами» [6, с. 42].
В этом язвительном описании одного из вариантов ложного национализма не­
трудно увидеть реалии, характерные для современной социокультурной ситуации, сло­
жившейся во многих странах, недавно получивших государственную самостоятель­
ность.
Второй вид национализма по Н. С. Трубецкому — это воинствующий шовинизм,
то есть провозглашение превосходства своей культуры над культурами других народов
и стремление насильственно распространить ее «на возможно большее число «инопле­
менников», искоренив в этих последних всякую национальную самобытность» [6, с. 43].
Наконец, третий вид ложного национализма, по Трубецкому, это культурный
консерватизм. Он «искусственно отождествляет национальную самобытность с каки­
ми-нибудь уже созданными в прошлом культурными ценностями... и не допускает из­
менение их даже тогда, когда они перестали воплощать в себе национальную психику»
[6, с. 44].
В противовес всем видам ложного национализма «истинным, морально и логиче­
ски оправданным», согласно Н. С. Трубецкому, «может быть признан только такой на­
ционализм, который исходит из самобытности национальной культуры...» [6, с. 42].
Все сказанное выше дает возможность вполне определенно высказаться по поводу
самого термина «национализм». Поскольку исторически он очень прочно связан с ас­
социациями негативного ряда, видимо, будет правильным все варианты ложного на­
ционализма называть просто национализмом, имея в виду, что национализм — это все­
гда плохо. А для того, что Н. С. Трубецкой называет «истинным национализмом», есть
другое слово. Это — «патриотизм». Однако за ним стоит и другое понятие.
138
Что касается Н. С. Трубецкого, то он, видимо, был склонен отождествлять поня­
тия «истинный национализм» и «патриотизм», о чем свидетельствуют его слова о том,
что «нации малопатриотические с неразвитым чувством национальной гордости всегда
пасуют перед народами, обладающими сильным патриотизмом или национальным са­
момнением» [4, с. 95].
Это высказывание интересно еще и тем, что в нем отчетливо выявляется социаль­
но-практическое значение теоретической разработки проблемы национализма и пат­
риотизма. Оно заключается в том, что национализм и патриотизм являются мощным
источником социальной энергетики, то есть того феномена, который у Л. Н. Гумилева
получил название «пассионарности». Среди возбудителей социальной энергии широко
известны разные по происхождению и направленности феномены. И именно в этом ря­
ду одно из первых мест, если не первое, занимают национализм и патриотизм.
Поскольку то явление, которое Н. С. Трубецкой называет «общеевразийским на­
ционализмом», по всем признакам относится к разряду «истинного национализма», по
основаниям, изложенным ранее, более правомерно называть его «общеевразийским
патриотизмом».
Вторая оговорка заключается в том, что вопрос о возможности и необходимости
«общеевразийского патриотизма» в современных условиях решается в иных историче­
ских условиях, нежели те, которые имели место в 20-х гг. XX в., когда сформировалась
евразийская концепция. Однако при этом значение ряда существенных обстоятельств
не только сохранилось, но и усилилось. Так, перестал существовать СССР, но сущест­
вует Россия — многонародное государство, для которого проблемы межнациональных
отношений имеют жизненно важное значение. Самое же главное заключается в том,
что идея единства евразийских народов приобрела новое звучание. Теперь речь идет
уже не только о единстве народов России, но и о единстве народов России и народов
ряда независимых государств, бывших ранее республиками СССР.
Кроме того, нельзя не сказать, что решение вопроса о возможности и необходи­
мости евразийского патриотизма в современных условиях определяется двумя разно­
направленными векторами: глобализацией, стирающей культурные различия, и мультикультурализмом, являющимся основой сохранения разнообразия культур.
При этом надо отдавать себе отчет в том, что идущая сейчас глобализация — это
двуликий Янус. Одно ее лицо — реальное объединение человечества; другое — коры­
стные интересы транснациональных корпораций, которые готовы весь мир превратить
в единое конвейерное производство прибыли, где нет места разнообразию, а есть чет­
кое разделение труда.
Противостоящее такой глобализации движение антиглобалистов — тоже двули­
кий Янус. Одно его лицо — отстаивание права на разнообразие, другое — противо­
стояние объективно необходимому процессу объединения человечества.
Противоречивый характер антиглобализма нашел отражение в мультикультурализме. В настоящее время он определяется как понятие, обозначающее факт культур­
ного многообразия той или иной страны, как практика социальной и политической ор­
ганизации общежития в условиях культурного многообразия и как идеология,
направленная на поощрение культурного многообразия.
Однако в реальности мультикультурализм обернулся многими негативными явле­
ниями. Среди них этническая фрагментация общества, сознательный отказ от малейших
проявлений ассимиляции с основной господствующей культурой и как результат — на­
растание напряженности в межэтнических и межконфессиональных отношениях. В
связи с этим становится ясным, что концепция мультикультурализма нуждается в до­
полнении ее другими идеями и концепциями.
139
Представляется, что роль таких концептуальных дополнений могли бы сыграть,
во-первых, теоретический конструкт «бинарные и полиарные модели» культуры и, вовторых, идея патриотизма [1, 2, 3].
Под бинарными и полиарными моделями развития культур в данном случае име­
ется в виду их двухосновность или многоосновность в этническом смысле, то есть
включение в культуру одного этноса достаточно весомой доли культуры другого этно­
са или других этносов.
В пользу бинарной модели развития культуры в первую очередь можно привести
аргументы «от личности». Как известно, чувство общности со своим этносом — одна
из наиболее сильных человеческих эмоций. Связано это с обстоятельствами именно
культурного происхождения: с молоком матери человек впитывает в себя родной язык,
родные напевы, наблюдает манеру говорить и действовать. В результате этого этниче­
ская культура живет у человека не только в его сознании, но и в подсознании, и тот, кто
старается выкорчевать ее оттуда, лишает человека основы его жизнедеятельности.
Кроме того, этническая культура важна для человека и в том отношении, что она явля­
ется основой развития сущностных сил человека, обозначаемых категориями «личное» —
«общественное». Наиболее яркое свое выражение они находят в чувстве хозяина
(«мое!») и в чувстве общности, то есть принадлежности к тому или иному коллективу
(«мы», «наше»).
Если чувство хозяина — источник личного развития и связано с потребностью
самовыражения, то чувство общности связано с потребностью в безопасности, то есть в
том, что обеспечивает не только развитие, но и саму жизнь. Этническая общность, как
правило, достаточно многочисленный коллектив одновременно живущих людей, свя­
занных единой культурой. Кроме того, благодаря той же культуре, человек ощущает
свою общность с бесчисленными поколениями ранее живших людей. Таким образом,
этническая культура — один из самых мощных корней, благодаря которым человек
«врастает» не только в современность, но и в толщу веков.
Однако именно в логике аргумента «от личности» правомерным будет и утвер­
ждение о необходимости выхода представителей малых народов на просторы мировой
культуры, что возможно только через культуру крупных этносов. Это многократно
усиливает чувство укорененности личности в этом мире за счет принадлежности не
только к своему этносу, но и к крупному этносу, ко всему человечеству.
Бинарность развития культуры характерна и для крупных этносов. Более того,
можно утверждать, что бинарность — необходимое условие развития любой этниче­
ской культуры. При этом самые развитые культуры не ограничиваются бинарностью и
смело используют принцип полифонии или полиарности, сохраняя при этом свою
идентичность. Примером может служить Япония. В результате «прививки» западной
культуры она получила мощный импульс развития. Но другая и необходимая сторона
успешности этого развития — сохранение традиционной этнической культуры. Види­
мо, есть основания полагать, что крупные этносы как раз и образовались из тех мало­
численных этносов, которые оказались достаточно открытыми влиянию других этниче­
ских культур, и что бинарность, и тем более полиарность этнической культуры, —
залог ее жизнеспособности.
Однако воплощение в жизнь идеи бинарных и полиарных моделей культуры всетаки не в полной мере гарантирует нейтрализацию негативных последствий мультикультурализма, важнейшим из которых является раскол единого культурного про­
странства.
Роль конструктивного каркаса, препятствующего дроблению социокультурного
пространства, может сыграть, как представляется, патриотизм как элемент личной
140
культуры человека, как одна из основ государственной политики. Патриотизм опреде­
ляется как любовь к родине, преданность своему отечеству, своему народу. Первое, что
требует уточнения в этом определении, — направленность патриотизма. Любить мож­
но малую Родину, историческую Родину, большую Родину, то есть страну, граждани­
ном которой является тот или иной человек. Конечно, и то, и другое, и третье — пат­
риотизм. Однако надо отдавать себе отчет в том, что патриотизм, прежде всего,
гражданское чувство, то есть патриотизм — это, прежде всего, любовь и преданность
стране, гражданином которой является человек.
Другое уточнение связано с определением самого субстрата, то есть «веществен­
ного состава» того феномена, который обозначается понятием «патриотизм». Один из
его компонентов, как уже говорилось выше, — чувство любви к Родине, отечеству. Но
вряд ли этим можно ограничиться. Человек — существо деятельное и потому все его
эмоциональные и интеллектуальные свойства приобретают культурный смысл в той
мере, в какой они воплощаются в его деятельности. В соответствии с этим патриотом
можно считать того человека, который не только испытывает чувство любви к своей
Родине, но и своей деятельностью способствует ее процветанию.
Так понимаемый патриотизм, встроенный в структуру бинарных и полиарных
моделей культуры, способствует укреплению дружбы между народами любой много­
национальной и многоконфессиональной страны.
Кроме того, истинный патриотизм не только не разъединяет, но, наоборот, объе­
диняет народы разных стран. Этому соответствуют обе стороны патриотизма. Патрио­
тизм, как чувство, помогает человеку, любящему свою родину, понять другого челове­
ка, испытывающего такие же чувства по отношению к своей стране, патриотизм, как
деятельность, направленная на благо страны, способствует увеличению того вклада,
который вносит та или иная страна в мировую культуру, в развитие всего человечества,
и тем самым поддерживает позитивные и противостоит негативным тенденциям про­
цесса глобализации.
Возвращаясь к проблеме «общеевразийского патриотизма» с учетом сформулиро­
ванных выше концептуальных положений, можно утверждать, что он не только возмо­
жен, но и необходим как духовная основа единства евразийских народов. При этом он
не только не противоречит российскому патриотизму и патриотизму граждан других
евразийских государств, но и способствует их укреплению, а все они вместе и по от­
дельности не противоречат ни идее общечеловеческой культуры, ни привязанности и
любви представителя любого этноса к своей этнической культуре.
Литература
1. Круглова Л. К. Мультикультурализм, патриотизм, бинарные и полиарные модели культуры
как ориентиры культурной идентификации молодежи в условиях глобализации // Культурная иден­
тификация молодежи в условиях глобализации: Материалы международной конференции. — СПб..
2010.
2. Круглова Л. К. Патриотизм как необходимое условие глобализации с человеческим лицом //
Глобализация и патриотизм: Материалы международной научно-практической конференции. —
СПб., 2010.
3. Круглова Л, К. Патриотизм как универсальная ценность глобальной культуры// Гумани­
тарные практики в современном социуме: модернизация и глобализация: Сб. научных трудов. —
СПб., 2011.
4. Трубецкой Н. С. История. Культура. Язык. — М., 1995.
5. Трубецкой Н. С. Общеевразийский национализм // Россия между Европой и Азией. Евра­
зийский соблазн. — М.: Наука, 1993. С. 91.
6. Трубецкой Н. С. Об истинном и ложном национализме // Россия между Европой и Азией:
Евразийский соблазн. — М.: Наука, 1993.
141
С. В. Котина
ВИЗАНТИЗМ И ЕВРАЗИЙСТВО: ИНТЕРПРЕТАЦИЯ ПОНЯТИЙ
В СОВРЕМЕННОЙ РОССИЙСКОЙ КУЛЬТУРЕ И ФИЛОСОФИИ
Современный российский контекст идеи «евразийства» в его самых многообраз­
ных проявлениях — от консервативно-монархических утопий до реальных геополити­
ческих стратегий и образований — представляет собой обширное поле для исследова­
ния. Интерес, который в последнее время сопровождает это направление русской
мысли, до такой степени значителен, что сам по себе может стать актуальным поводом
для философско-антропологического анализа. Точно таким же постоянным источником
идеологических построений в России является «византизм», понятие до известной сте­
пени близкое «евразийству», во всяком случае, используемое с ним в одной системе
мировоззренческих координат. При этом совершенно естественно, что те или иные по­
литические процессы, подогревающие интерес к этим темам, вызывают видоизменения
в постановке классических для русской философии вопросов. Очевидно и то, что лю­
бые исторические реконструкции, вызванные потребностями сегодняшнего дня, могут
не только развить и обогатить первоначальные идеи, но и исказить их до неузнаваемо­
сти. Поэтому так необходимо рассматривать различные вариации идеологического зна­
чения этих понятий с точки зрения истории их развития. По степени уклонения от пер­
воначального курса идей, касающихся вопросов самоопределения нашей культуры и
государства, можно обнаружить источники многих социальных и государственных
проблем.
Прежде всего, хочется уточнить, что логика становления этих понятий предпола­
гает такую традиционную последовательность рассмотрения: религиозно-философское
обоснование византийского наследия старшими славянофилами, византизм К. Леонтье­
ва, классическое евразийство начала XX в., теория этногенеза Л. Н. Гумилева, течения
неовизантизма и неоевразийства на рубеже XX-XXI вв.
Сама по себе взаимосвязь «евразийства» и «византизма» далеко не бесспорна, но
показательно то, что эти понятия сегодня интерпретируются как явления сходного фи­
лософского и политического направления, взаимодополняющие друг друга. Во всяком
случае, так они используются представителями консервативно-монархических и на­
ционально-патриотических объединений — как единая система идей, противостоящих
духовной и политической гегемонии западной культуры. Но отношения между отдель­
ными положениями этой системы довольно противоречивы, являются предметом по­
лемики и многочисленной критики. Дело в том, что теоретики классического «евразий­
ства» достаточно много говорили о своей приверженности византийской концепции
развития русской государственности К. Леонтьева, привлекая под свои знамена тех, кто
видел в России-Евразии антипод эгалитарно-либеральной культуры Запада. Таким об­
разом, в многочисленном лагере геополитических противников Запада оказывались
представители разных духовных и философских воззрений, объединенных лишь не­
приязнью к системе ценностей современной Европы. Но единство, основанное на
общем идеологическом противнике, может потерять свою целостность, как только
дискурс от факта отрицания переходит к необходимости утверждения собственных
положений.
Те черты, которые открылись старшим славянофилам в облике России, как источ­
ник ее внутреннего своеобразия, были обоснованы ими в религиозно-философском
ключе. Сила русской культуры, в том числе и культуры мышления, заключалась в
продолжении и развитии восточно-христианского богомыслия, под влиянием кото­
142
рого складывалось религиозное и философское самосознание. Тема различных ас­
пектов византийского наследия в сфере духовного, интеллектуального, а также го­
сударственного развития России захватила русскую философию XIX в., рождая про­
тиворечивые и антагонистические концепции. Никто из идейных последователей и
оппонентов славянофилов не мог вычеркнуть византийские начала из приоритетов
национальной культуры, однако эта тема в дальнейшем развитии приобрела совер­
шенно другое звучание.
Можно сказать, что религиозно-философские составляющие византийского влия­
ния, стоявшие в центре внимания старших славянофилов, несколько померкли в поли­
тически ориентированной полемике их младших последователей во второй половине
XIX в. Так, само понятие «византизм», ставшее популярным в XX в. благодаря
К. Н. Леонтьеву, рассматривается им самим более в качестве государственной идеоло­
гии, определяющей политическую судьбу, нежели духовного закона, предопределяю­
щего развитие философских идей. Именно Леонтьеву термин «византизм» обязан сво­
им геополитическим смысловым наполнением, которое более масштабно развернуто
идеологами «евразийства» в начале XX в., а затем и теми, кто реконструировал консер­
вативно-имперскую идеологию в России в конце XX — начале XXI в.
Конечно, сочинение К. Н. Леонтьева «Византизм и славянство», ставшее впослед­
ствии манифестом идеологии «русского византизма», имеет цель раскрыть все аспекты
византийского влияния, задать общую формулу явления. Некоторые положения этой
формулы, естественно, обращены к религиозным и нравственным аспектам, но по сте­
пени значимости они не могут сравниться с государственным принципом, который
Россия унаследовала от Византии вместе с православной верой. Понимание основной
ценности этой государственно-религиозной идеологии, как способности повиновения
(«христианской дисциплины»), высказано в этом сочинении достаточно четко. В самой
Византии христианство выступает для Леонтьева как «новое и чрезвычайно спаситель­
ное орудие дисциплины»1, давшее возможность византийской государственности про­
существовать так долго. За такое направление мысли в конце XIX в. на Леонтьева об­
рушился целый шквал критики, упрекавшей его в прагматическом отношении к
православной идее. В частности, В. С. Соловьев обращал внимание на то, что в созда­
ваемой Леонтьевым формуле «византизма» христианство — это «лишь один элемент
наряду с другими, а эти другие и по происхождению, и по значению своему принадле­
жат частью римскому, частью восточному язычеству»2. Та часть «византизма», которая
досталась России как принцип государственного устройства, в таком случае имеет до­
христианское происхождение.
Интересно, что К. Леонтьев неоднократно обращает внимание на то, что главная
составляющая «византизма» — идея русского самодержавия — укоренилась в нацио­
нальном сознании благодаря «родовому монархическому чувству». Только в сочетании
с «русским царизмом», имеющим самостоятельную историческую почву, «византий­
ский кесаризм» дал необыкновенную по действенной силе идею русского самодержа­
вия. «В византизме царила одна отвлеченная юридическая идея: на Руси эта идея обре­
ла плоть и кровь в царских родах, священных для народа»^. «Родовое монархическое
чувство» русского народа окрепло под влиянием православия, получило священный
характер, но основы государственного сознания, практическая мудрость народа, всетаки лежат в до-христианском мировоззрении, то есть в патриархальных языческих
традициях.
1 Леонтьев
К. Н. Византизм и славянство // Восток, Россия и славянство. — М., 2007. С. 133.
Соловьев В. С. Памяти К. Н. Леонтьева // К. Леонтьев. Pro et contra. — СПб., 1995. С. 87.
3 Леонтьев К. Н. Византизм и славянство. С. 137.
143
2
Таким образом, в учении К. Леонтьева «византизм» получает качества явления,
имеющего самостоятельное значение на русской почве, выходящего за рамки визан­
тийских образцов религиозности и государственности. Поэтому когда в сочинении
«Византизм и славянство» мы встречаем высказывание «византийский дух, византий­
ские начала, как сложная ткань нервной системы проникает насквозь весь великорус­
ский общественный организм», надо понимать, что эти начала частично имеют римское
до-христианское происхождение, частично принадлежат патриархальному сознанию
Древней Руси и менее всего имеют отношение к восточно-христианскому развитию
мысли.
Это становится еще более понятно, когда погружаешься в удивительную органи­
ческую теорию развития общества К. Леонтьева, где «цветущая сложность» культуры,
по аналогии с органическим миром, является апогеем развития «государственного ор­
ганизма». «Высшая точка развития не только в органических телах, но и вообще в ор­
ганических явлениях, есть высшая степень сложности, объединенная неким внутрен­
ним деспотическим единством»1. Естественно, что такой натуралистический подход,
примененный к социальной жизни, исключает какие-либо этические критерии разви­
тия. Поэтому современники так часто обвиняли Леонтьева в «культе насилия», декла­
рирующем силу и мощь государства «цветущей сложности», как ценность саму по себе.
Но тот, кто хорошо знал этого противоречивого и трагического мыслителя и его лич­
ный религиозный путь, понимал, что его «государственный максимализм» проистекал
не от политического или прагматического пафоса, а от трагического переживания но­
вой культурной реальности. Предсказанные Леонтьевым черты надвигающейся с Запа­
да массовой культуры, как катастрофы, способной погубить Россию, заставляли его
мучительно размышлять над тем, какое противоядие может быть найдено против чуже­
родных разрушающих влияний. Пророческие философские интуиции К. Леонтьева за­
ставили русскую мысль в XX в. вновь и вновь обращаться к его творчеству. Тем более,
что все его исторические прогнозы обернулись «их масштабной реализацией во всем
мире»2.
Евразийцы были солидарны с Леонтьевым во всем, что касалось ощущения по­
тенциального зла, идущего от процесса «европеизации». Представители движения, воз­
никшего в среде русской эмиграции начала 20-х гг., глубоко переживали исторические
перемены в России, пытались соединить разорванный смысл прошлого и настоящего
русской идеи. Всех их объединяла вера в уникальность и своеобразие России, в ее ду­
ховную миссию, являющуюся альтернативой западной цивилизации. Эти, в принципе,
традиционные миссианские аспекты русской идеи в евразийской трактовке на заре
XX в. предстали в новых формах.
Во-первых, это была ярко выраженная геополитическая формулировка, обозна­
ченная Леонтьевым как «нововосточная государственность», преобразовавшаяся в кон­
цепцию Евразийской цивилизации, которая в географическом и пространственном
смысле «объединяет часть Европы и Азии и в то же время является миром, отличным и
от Европы и от Азии»3. Географическая уникальность России-Евразии, как особого
«срединного континента», «месторазвития», воплощается в историческое и культурное
своеобразие, наделяет ее особым историческим значением. Именно географическими и
климатическими условиями в их концепции обусловлено культурное своеобразие этого
1 Леонтьев
К. Н. Византизм и славянство. С. 180.
Корольков А. А. К. Н. Леонтьев и судьбы культуры // К. Леонтьев. Pro et contra. — СПб.,
1995. С. 8.
J Евразийство. Опыт систематического изложения // П. С. Савицкий. Континент Евразия. —
М., 1997. С. 49.
2
144
мира, являются залогом его государственной целостности. Одновременно с таким гео­
графическим детерминизмом евразийцы активно оперируют богословскими категория­
ми православия, используя их в создании «новой идеологии», о которой они впервые
заявили со страниц сборника «Евразийство. Опыт систематического изложения».
Новая идеология, которая должна противостоять индивидуалистическому созна­
нию Европы, в общих чертах декларируется ими как православие, но в некоторых мо­
ментах допускает толкования, которые выходят за рамки христианской идеи. Напри­
мер, положив понятие «личность» в основу новой идеологии, как «единства множества
и множество единства»1, евразийцы относят это понятие в основном не к индивидуаль­
ному бытию человека, а к существованию социального целого, «симфонической собор­
ной личности», «культуро-личности». Качества, которыми христианство наделяло че­
ловеческую личность, переносятся ими на коллективное целое.
Параллель личности и «симфонической культуро-личности» приводит евразийцев
к такому построению: как конкретная человеческая личность в своем эмпирическом
проявлении греховна, неполна вне церковного бытия, обретает единство в соборном
сознании, так и «симфоническая культуро-личность» должна становиться «совер­
шенной, действительной личностью, то есть Церковью, особой индивидуацией Со­
борной Вселенской Церкви»2. Наряду «с Церковью, как истинной формой личного
бытия культуры (народа и т. д.), возникает и другая, производная или вторичная
форма личного бытия той же культуры. Ее-то мы и называем государством, а ее
сферу и бытие государственностью»'’. Иными словами, Церковь, а также государст­
во, можно считать формой бытия народной культуры, а культуру и государство, как
становящуюся Церковь.
Понимая русскую культуру и государство как то, что «должно становиться и ста­
новится Церковью», евразийцы противоречат христианским воззрениям, так как «Цер­
ковь не созидается и не осуществляется в процессе мирского культурного строительст­
ва, — писал Г. В. Флоровский, — а воцерковление людей и еще более народов всегда
остается незаконченным»4. Стремление обосновать единство Церкви и государства, как
возможность земного воплощения истины, были названы Н. Бердяевым «утопическим
этатизмом», так как «принципиальный и неразрешимый дуализм двух порядков, Церк­
ви и государства, Царства Божьего и царства кесаря останется до конца мира»5. Свобо­
да нравственного выбора, данная человеку Богом как собственный отказ от зла в пользу
добра, может ограничиваться принуждением к такому выбору со стороны Государства,
поэтому даже совершенное государство не гарантирует личного спасения его граждан.
Евразийцы были единодушны в том, что религиозно-философское единство Евразии-России выражается в православной идее. Настаивая на сохранении православия как
объединяющего принципа новой цивилизации, они одновременно пытаются сохранить
идею культурного и религиозного плюрализма. Оговаривая свободу и независимость
других вероисповеданий Евразийского пространства, евразийцы постоянно сталкива­
ются с одной и той же дилеммой: либо общий принцип должен лежать вне религиозно­
го сознания, либо идея православия должна быть принята всеми народами без исклю­
чения, либо должна возникнуть новая синтетическая религиозная концепция,
учитывающая особенности других религий.
1 Евразийство.
Опыт систематического изложения. С. 21.
Там же. С. 43.
3 Там же. С. 47.
4 Флоровский Г. В. Евразийский соблазн // Россия между Европой и Азией: Антология. — М,
1993. С. 262.
3
Бердяев Н. А. Утопический этатизм евразийцев // Россия между Европой и Азией: Антоло­
гия. — М, 1993. С. 302.
145
2
Попытки «утвердить религиозное единство, без снятия граней по вере»1 приводят
евразийцев к теории «потенциального православия». По их мнению, среднеазиатское
язычество является «смутным и печальным опознанием истины»2, точно так же, как и
буддизм и в какой-то степени ислам, поэтому в верованиях народов, населяющих Евра­
зию, можно найти единую религиозно-мистическую основу. Такая позиция, названная
Г. Флоровским «религиозным релятивизмом», становится возможной, только если ве­
роисповедание рассматривать как «исторически-бытовую подробность»3, признавая
высшей ценностью этническое своеобразие народов.
Ценностный релятивизм является неизбежным следствием подхода к культуре как
«живому организму», как к замкнутому культурно-историческому типу, развивающе­
муся в соответствии со своими морфологическими особенностями. Теория культурно­
исторических типов Н. Данилевского, органическая философия государства К. Леонть­
ева, теории евразийцев едины в своих приоритетах: в «культе народного своеобразия».
Такая историософия, по утверждению Флоровского, противоречит христианской фило­
софии истории, так как многообразие проявлений, выступающее в качестве абсолютно­
го критерия, подразумевает невозможность нравственных оценок. В соответствии с
христианским пониманием культуры ценность того или иного народа определяется не
исключительной самобытностью и оригинальностью, а теми универсальными ценно­
стями, которым она соответствует. В этом смысле равенства культур быть не может.
Широко известно, какое исключительное значение придавали евразийцы этниче­
скому факту племенного родства русских славян с представителями кочевых народов
Азии, так называемому «туранскому элементу». По их утверждению, «туранский эле­
мент» оказал господствующее влияние на формирующуюся русскую государствен­
ность в период татаро-монгольского ига и является причиной именно того типа госу­
дарственного сознания, который мы встречаем в России. Кроме того, в русском
душевном строе можно обнаружить черты так называемого «туранского психологиче­
ского типа». Эти черты Н. С. Трубецкой находит в творчестве тюркских народов и обо­
значает как «стремление к схематизации относительно небогатого материала, предпоч­
тение ясных простых образов, на основании которых можно построить устойчивую
схему»4. Этот момент касается и духовной жизни: стремление к устойчивому равнове­
сию проявляется в тяге к универсальным четким образам религиозного мировоззрения,
в которые можно уложить «весь мир во всей его конкретности»5. Этот тип не склонен к
религиозным поискам и восприимчив к готовым системам веры, поэтому религиозная
схема, воспринятая туранцами, становится частью подсознания, основой душевной
жизни, выражается в «бытовом исповедничестве». По словам Трубецкого, «бытовое
исповедничество» является основным качеством русского православного сознания,
этим оно отличается от византийской религиозности с ее стремлением к теоретизации.
При этом туранская государственность получила религиозное освещение — «оправославились», а византийская религиозная традиция, в свою очередь, претерпела не­
которые изменения, произошла «туранизация», то есть «проникновение черт туранской
психики в саму русскую трактовку православия»6. Таким образом, «сопряжение вос­
точного славянства с туранством» дало новый психологический и культурный тип, ко­
1
ФлоровскийГ. В. Евразийский соблазн. С. 252.
Евразийство. Опыт систематического изложения. С. 28.
3 ФлоровскийГ. В. Евразийский соблазн. С. 259.
4 Трубецкой Н. С. О туранском элементе в русской культуре // История. Культура. Язык, —
М., 1995. С. 147.
5 Там же. С. 150.
6 Там же. С. 158.
146
2
торый отличает «неповоротливость богословского мышления», склонность к «бытово­
му исповедничеству», но в то же время «православно-религиозный подъем, облагоро­
дивший татарскую государственность»1.
Евразийцы настолько кардинально повернули основные вехи российской истории,
обратившись к теме положительных последствий татаро-монгольского ига, что смогли
обнаружить татарское наследие даже в самом характере русского православного миро­
созерцания, то есть влияние происходило в процессе восприятия христианства. Именно
этот момент в убеждениях евразийцев всегда вызывает наибольшее количество споров,
так как здесь они приближаются к области, где интерпретация вероучения совершено
незаметно может обернуться его искажениями.
Что касается утверждения православия с такими ощутимыми элементами «туранской» религиозности, то это можно рассмотреть как своеобразную уступку Западу в
вечном споре восточного и западного христианства. Предположения, что Русская Пра­
вославная Церковь имеет черты «азиатской духонастроенности»2, имеют западное про­
исхождение и чаще всего высказывались как обвинения в отступничестве от истинной
христианской веры. Таким образом, евразийцы косвенно признают эти обвинения, под­
тверждая то, что в духовной культуре России много азиатского. Естественно, что «туранское христианство» лишается права говорить об идентичности своего религиозного
знания христианскому откровению.
Возможно, евразийцы понимают, что в противоборстве с западной цивилизацией
слишком резкий «исход к Востоку» для России является таким же злом, как и европеи­
зация. Поэтому в идеале Россия должна соответствовать «византийской концепции»
развития, удерживающей баланс между Западом и Востоком. «Из культур прошлого
подлинно евразийскими были две, — считал П. Савицкий, — а именно культура элли­
нистическая, сочетавшая в себе элементы эллинского Запада и древнего Востока, и
продолжавшая ее культура византийская»3. В этом смысле Россия, как «третья великая
евразийская культура», должна соединять в себе духовные традиции европейского За­
пада и азиатского Востока. Византийская концепция заключается у евразийцев в насле­
довании не религиозного идеала, а культурного принципа.
Учение Л. Н. Гумилева часто называют высшим этапом в развитии евразийских
идей, так как он сам называл себя евразийцем, утверждая, что согласен с историко­
методологическими выводами Н. С. Трубецкого, П. Н. Савицкого, Г. В. Вернадского.
Однако JI. Гумилев в какой-то степени смог освободиться от опасностей «евразийского
соблазна», ведь его учение, получившее одобрение в научной среде, меньше всего уп­
рекали в противоречивости. Если говорить о сути отличия научной теории Гумилева от
теорий евразийства, то она заключается в открытии «пассионарности» как источника
активности и жизнеспособности этносов. Что касается политического и культурного
целого России-Евразии, то он, вслед за евразийцами, был уверен, что оно совпадает с
географическими границами евразийского континента. В отношении единого объеди­
няющего принципа он считал, что им становится принцип этноса, который обладает
достаточной активностью для того, чтобы организовать государственность евразийско­
го пространства. С определенного момента таким этносом становится Россия, обла­
дающая достаточно высокой пассионарностью. Высокая пассионарность русской нации
оборачивается практической пользой для этносов, населяющих Евразию, так как ни
один из них сегодня не способен взять на себя роль объединяющего начала. Широко
1
Трубецкой Н. С. О туранском элементе в русской культуре. С. 159.
Степун Ф. А. Россия между Европой и Азией. — М, 1993. С. 309.
3 Савицкий П. С. Утверждение евразийцев//Континент Евразия. — М., 1997. С. 83.
2
147
известно высказывание Гумилева: «Если Россия будет спасена, то только как евразий­
ская держава и только через евразийство»1.
Что же такое это явление «пассионарности», способное организовать культурное
и государственное целое, к какой области оно принадлежит? С одной стороны,
JI. Гумилев строго указывает на то, что это явление имеет природно-космическое про­
исхождение, очищая теории евразийства от религиозно-философских аргументаций.
Это освобождает его от соблазна создавать новую религию, синтезировав православие
с религиозными верованиями других этносов. Пассионарность, как личная принадлеж­
ность каждого этноса, дает полномочия считать единым принципом только свой собст­
венный в тот момент, когда ей достается главная роль в историческом процессе. С дру­
гой стороны, пассионарные толчки, связанные русским ученым с энергиями,
проходящими через «биосферу», никак не исключают основных вех православия: энер­
гетизма и персонализма.
Гумилев считал ложными идеи о том, что Евразия — мифический доминирующий
центр всего мира, был против национализма и против размытых ценностей общечело­
веческой цивилизации. Сбалансированная историческая позиция автора теории этноге­
неза более характерна для христианской этики, чем православный пафос классических
евразийцев, поскольку сочинения Л. Н. Гумилева наполнены действительным уважени­
ем к любому народу, культуре, этносу.
Между тем эта объективность совершенно не свойственна продолжателям евра­
зийского учения в политической сфере на рубеже XX-XXI вв. Дальнейшее развитие
«евразийства» и «византизма» наполнено еще большими соблазнами и противоречия­
ми, чем те, что встречались у ее основателей. Этому только способствует их политиче­
ская востребованность, ведь евразийская государственная концепция остается единст­
венной реальной идеологической опорой многонационального, этнически и религиозно
разнородного организма России.
Если взглянуть на публицистическую активность одного из самых известных
идеологов современного евразийства А. Г. Дугина, то он оказывается самым последо­
вательным продолжателем «парижской» ветви евразийства (значительно отличавшейся
от «пражского» ядра евразийства П. Н. Савицкого). Сочинения А. Г. Дугина охватыва­
ют весь набор евразийских приоритетов: православие, как идеологию, Евразию, как
уникальную цивилизацию и геополитическую данность, византизм, как культурный и
религиозный принцип. В общих чертах философия Дугина строит пространство поляр­
ного мира, противопоставляя не только географические понятия Востока и Запада (Ат­
лантику и Евразию). Социально-историческая оппозиция выражается у него как проти­
вопоставление Традиции и Модерна, а религиозно-мистический опыт представлен
оппозицией Эзотерики и Экзотерики. Идеи византизма, как продолжение святоотече­
ской богословской мысли, также занимают у него значительное место в книге «Мета­
физика благой вести», противопоставляясь римскому католицизму2. Его новаторство
выражается в том, что православному вероучению приписывается «эзотерический ха­
рактер религиозности», а римско-католической церкви — «экзотерический». Естест­
венно, что эзотерическое знание, которое вдохновляет А. Г. Дугина, традиционно вос­
принимается как черта гностических религиозных систем. Имея изначальный
еретический контекст, можно предположить, что это понятие с трудом будет уклады­
ваться в православную традицию даже с точки зрения терминологии. Но в этом случае
метафизическая подоплека полностью соответствует терминологической вольности,
так как «гнозис» исключает веру, и это А. Г. Дугин полностью признает. Точно так же,
1 Гумилев
2 Дугин
Л. Н. Ритмы Евразии: эпохи и цивилизации. — М, 1993. С. 31.
А. Г. Метафизика благой вести (православный эзотеризм). — М, 1996.
148
как и гностики, он говорит об особом сакральном знании, означающем принадлежность
к высшей реальности, делающем веру ненужной.
Поиск метафизической основы единства православия с другими религиями, на­
пример с индуизмом, позволяет ему вступать в спор с основным положением христиан­
ского богословия, в том числе и восточного, относительно творения мира. «Манифестационизм», идея происхождения мира из божественного начала, свойственная
неоплатонизму, изначально противостояла библейскому «креационизму», творению
мира из ничего. По этому вопросу все христианские конфессии единодушны, но, не­
смотря на это, православие оказывается в концепции А. Г. Дугина в одном ряду с неавраамическими религиям, признающими «манифестационный» характер творения.
Такое решительное размежевание русского православия с христианской философией
встречается у этого философа довольно часто, при этом духовная близость с язычест­
вом и адвайте-ведантой оказывается гораздо теснее, чем с католицизмом.
Возможно, что творчество неоевразийцев, направленное на воплощение идеи о
религиозном единстве Евразии, подразумевает синтетические философско-богослов­
ские выводы. «Византийское евразийство», считая себя «геополитическим выражением
христианизированного восточного эллинизма»1, неизбежно предполагает диалог раз­
личных вероучений. Возможно, авторы таких позиций не сомневаются, что в результа­
те диалога вер православие окажется бесспорным духовным лидером, в противном
случае единство Евразийского мира имеет чисто политическое и прагматическое зна­
чения. Взаимодействие культур в рамках «евразийского проекта» безобидно, только
оставаясь в рамках сотрудничества. Желание привести к общему знаменателю вопросы
морали и религии ставит под угрозу целостность христианской системы взглядов, ко­
торой придется пожертвовать во имя общей идеи. В этом случае православию грозит
некая реконструкция, после которой оно сможет стать общим духовным принципом
Евразии.
«Византизм» с точки зрения религиозно-философского содержания — это опре­
деленная система идей, в принципе исключающая ее трактовку как формулу «поли­
тической доктрины». Эта система имеет четко выверенные метафизические и нрав­
ственные
ориентиры,
которые
задали
направление
русской
религиозной
и
национальной идее. Перемещая эти духовные ориентиры, нужно сознавать, что та­
ким образом может происходить необратимое нарушение данной традиции. Тем бо­
лее что главной опасностью современного человека является не нарушение права
его этнической самобытности, а мировоззренческий хаос, лишающий его возможно­
сти духовного самоопределения.
Ю. В. Попков
ЕВРАЗИЙСКИЙ ВЕКТОР ЦЕННОСТНЫХ ДОМИНАНТ
У НАРОДОВ ЮЖНОЙ СИБИРИ,
ВОСТОЧНОГО КАЗАХСТАНА И МОНГОЛИИ
Прежде чем коснуться конкретных вопросов, вынесенных в название статьи, счи­
таю целесообразным обозначить общий контекст и некоторые общие теоретико­
методологические проблемы, без фиксации которых невозможно адекватно понять су­
щество заявленной темы.
1
Устян А. Р. Понятие византизма // http://www.araspel.org/'
149
Современный мир переживает период этнического взрыва, эпоху своеобразного —
этнического — возрождения. Его конкретными проявлениями выступают рост значи­
мости этнической идентичности, повышение интереса людей к своим этническим кор­
ням, традициям, культуре, истории. Заметно оживился спрос на все, что связано с этно­
культурной спецификой. Можно говорить о том, что этнические общности — это
реально существующие, устойчивые исторические образования, а этничность — важ­
ный, постоянно действующий фактор общественного развития. В разные исторические
периоды она проявляет себя по-разному, в ситуации серьезных социальных трансфор­
маций, которую мы переживаем в настоящее время, имеет место всплеск этничности.
Возрастание роли этнического фактора является сейчас, пожалуй, не менее очевидным,
чем нарастание глобализационных процессов.
Уже по этой причине можно говорить о несостоятельности конструктивистской
позиции в понимания этноса и об актуальности творческого наследия Л. Н. Гумилева
по этому вопросу. Не менее значимым является комплекс его идей о евразийстве. Со­
временный глобальный кризис мирового сообщества доказывает неправомерность
представлений о либерально-рыночной модели социального порядка как универсаль­
ной и единственно исторически оправданной, что актуализирует потребность в осмыс­
лении альтернативных вариантов развития общества. В этой связи особый интерес
представляет комплекс евразийских идей и соответствующая им евразийская модель
общественного устройства.
Повышенный интерес к теме евразийства и евразийской цивилизации в нашей
стране обусловлен также поиском ответа на вопрос о цивилизационной идентичности
России. Этот вопрос заметно актуализировался после очевидного провала попыток ее
институциональной вестернизации в процессе настойчивых либерально-рыночных
преобразований.
Современный научный потенциал по евразийской проблематике характеризуются
определенным разрывом между абстрактно-теоретическими положениями об общности
ценностей народов Евразии, восходящими к наследию евразийцев, и конкретными эм­
пирическими
наработками,
среди
которых
преобладают
данные
историко­
археологического характера. О последнем свидетельствуют, в частности, результаты
широкомасштабных академических исследований в рамках Программы фундаменталь­
ных исследований Президиума Российской академии наук «Этнокультурное взаимо­
действие в Евразии» (2003-2005 гг.) [12]. Между тем, для того чтобы судить о содер­
жании актуальных ценностей народов Евразии, необходимо знать состояние реального
массового сознания населения. И эта задача не может быть решена без конкретных со­
циологических исследований. В свою очередь последние, чтобы быть эффективными,
должны опираться на адекватную теоретико-методологическую базу.
Учитывая данную проблемную ситуацию, сотрудники сектора этносоциальных
исследований Института философии и права Сибирского отделения Российской акаде­
мии наук (Новосибирск) под руководством автора в последнее десятилетие развернули
активные теоретические и конкретно-социологические исследования по евразийской
проблематике в их неразрывной связи с изучением этносоциальных процессов. Среди
основных теоретико-методологических наработок данного коллектива следует назвать,
в частности, обоснование концепции локальной цивилизации как продукта процесса
интернационализации, понимаемого в качестве рефлексивного взаимодействия этниче­
ских общностей [6]. Будучи реальными, а не воображаемыми социокультурными обра­
зованиями, эти общности находятся в постоянном взаимодействии с окружающей при­
родно-исторической средой и между собой, образуя этносферу локальных цивилизаций
и выступая субъектом и объектом цивилизационного развития. Развитие этносов и ци­
150
вилизаций, с точки зрения нашего подхода, рассматриваются как взаимообусловленные
процессы, поскольку этносы и другие этноландшафтные целостности составляют осно­
ву цивилизации, определяют ее внутреннюю дифференциацию и социокультурную ди­
намику, а этносоциальные процессы как результат взаимодействия этносов интерпре­
тируются как внутреннее содержание цивилизационного развития [9].
Конкретный состав этносоциальных общностей, характер их взаимодействия со
средой и между собой определяют «лицо» цивилизации, ее особый социокультурный
тип, формирующийся на основе циклически повторяющегося этнокультурного синтеза,
базисного для соответствующей цивилизации (греко-римский синтез в античной циви­
лизации, романо-германский синтез в западноевропейской цивилизации, славяно­
тюркский синтез в евразийской цивилизации и пр.), и характеризующийся специфической
для данной цивилизации системой ценностей, культурных смыслов и значений [8].
Такое представление соответствует существующей исследовательской традиции
выделять цивилизации по некоторым устойчивым, константным характеристикам, не­
изменным на всем протяжении локального цивилизационного процесса. Так, в свое
время П. А. Сорокин писал: «Каждая из больших культурных систем и суперсистем
зиждется на какой-то основной предпосылке, получившей выражение в философском
принципе, прасимволе или конечной ценности, который цивилизация порождает, раз­
вивает и реализует на протяжении своего жизненного пути во всех своих основных
компонентах или подсистемах» [11].
В историософии прасимволы, ценности и константы рассматриваются как осно­
вания цивилизации. Соответственно, допускается, что в той мере, в какой эти конкрет­
ные основания будут сохраняться, будут сохраняться предпосылки существования и
возможности возрождения конкретной цивилизации, в том числе той, которая казалось
бы уже давно вытеснена с исторической сцены очередной «универсальной» цивилиза­
цией. Как пример устойчиво возрождающейся «цивилизации-феникса» можно рассмат­
ривать евразийскую цивилизацию, история которой описывается как закономерный
процесс возникновения, распада и последующего возрождения серии трансконтинен­
тальных империй на территории Евразии [10].
Важно обратить внимание на еще одно важное положение. Как представляется,
этнические общности выступают структурными компонентами цивилизации как от­
крытой системы, а социокультурное сходство «родственных» этносов образует субци­
вилизацию. Евразийская цивилизация — исторически изменчивая целостность, имею­
щая индоевропейские истоки и в настоящее время представляющая собой единство
славянской, тюрко-монгольской и арктической субцивилизаций. Это единство образо­
валось в ходе многовековых взаимосвязей, совместной жизнедеятельности разных на­
родов, в результате которых сформировались многие общие черты их хозяйственной и
духовной жизни [4; 8].
Цивилизационный подход, таким образом трактуемый представителями Новоси­
бирской этносоциологической школы, позволяет перейти от внешнего изучения разно­
образия цивилизаций к анализу внутренней структуры отдельной цивилизации, к де­
тальному рассмотрению присущего только ей типу этносоциального синтеза. Для
теории этносоциологии такой подход к изучению этносов дает возможность рассмат­
ривать отдельный этнос в структуре его взаимодействий с природным и социальным
окружением, а также находить значимые социокультурные связи между этническими
общностями в культуре, поведении, менталитете. Этническая общность как субъект и
объект цивилизационного процесса представляет собой сложный объект для изучения,
но анализ такого рода позволяет качественно повысить объяснительный потенциал эт­
носоциологии [3; 9].
151
Вопрос об устойчивости локальных цивилизаций является весьма актуальной
теоретической проблемой. В российской науке наибольший вклад в ее разработку вне­
сли представители именно евразийской школы. Рассматривая Евразию как самодоста­
точную, но в то же время переходную зону между Европой и Азией, евразийцы в своих
работах поставили проблему спецификации природы евразийской цивилизации. Важ­
ным для решения этой проблемной ситуации представляется, в частности, дифферен­
циация евразийской цивилизационной общности, с одной стороны, на Внешнюю Евра­
зию (пограничную зону между Европой и Азией, обычно воспринимаемую как
собственно Евразия, а также ее окраинные районы — Север, российский Дальний Вос­
ток, включая Якутию), с другой стороны, на Внутреннюю Евразию, которую предлага­
ется рассматривать как ядро евразийской ойкумены. Локусом Внутренней Евразии мо­
жет являться Саяно-Алтайский горный регион с прилегающими к нему равнинами [10].
Адаптация цивилизационного подхода к задачам его применения в зтносоциологии осуществлена нами не только на уровне теоретических представлений, но и приме­
нительно к конкретно-социологическим исследованиям. В частности, разработана ори­
гинальная
методика
выявления
западно-воетоных
цивилизационных
дихотомий
предпочтений, которые определены исходя из широко распространенных представле­
ний о ценностях, доминирующих на Западе и на Востоке. Респондентам предлагалось
выбрать из полярно сформулированных положений те, которые, по их мнению, отра­
жают наиболее важные условия успешного развития того народа, представителем кото­
рого является каждый из них [7].
По этой методике в рамках более широкой программы проведены массовые опро­
сы взрослого населения и молодежи в таких регионах, представляющих Внутреннюю
Евразию, как Южная Сибирь (республики Алтай, Хакасия, Тыва, Алтайский край),
Монголия и Восточный Казахстан. Под руководством автора исследования проводи­
лись в 2000-е гг. сотрудниками сектора этносоциальных исследований Института фи­
лософии и права СО РАН в сотрудничестве с коллегами из этих регионов. Общий объ­
ем выборки составил более 3 тыс. чел., представляющих городское и сельское
население, различные половозрастные и социально-профессиональные группы.
В определении западно-воетоных цивилизационных дихотомий ценностных
предпочтений мы исходили из того, что к ценностям культуры Востока, согласно об­
щераспространенным представлениям, относятся традиционализм, приоритет духовно­
го над материальным, приверженность к сельскому образу жизни, коллективизм и кол­
лективная собственность, государственный патернализм и общественный порядок,
приоритет нравственности над правом, привычка к скромности и уважение к родовым
этническим корням и природе. К ценностям культуры Запада относятся ценности либе­
рализма, рыночной экономики, индивидуализм, частная собственность, рациональ­
ность, личная инициатива, доминирование ценностей богатства, права, а прогресс ассо­
циируется с модернизацией и покорением природы.
Далее приведем данные, касающиеся цивилизационных дихотомий ценностных
предпочтений. Сначала дадим общую характеристику ответов по выделенным дихото­
миям по тем регионам, где опрашивались и взрослое население, и молодежь.
В целом респонденты отдают приоритет коллективистским началам жизни над
индивидуалистическими. Это проявляется в предпочтениях коллективной собственно­
сти над частной, чувства коллективизма и взаимопомощи как фактора развития своего
народа над индивидуализмом, личной деловитостью. Первые (то есть коллективистски
ориентированные) в каждой из выделенных этнических групп составляют от 58% до
82% опрошенных (табл. 1; некоторые респонденты не смогли дать четко определенного
ответа в рамках выделенных дихотомий).
152
Таблица 1
Казахи
(ВКО)
Русские
(ВКО)
Для успешного развития моего народа следует прежде всего развивать
64
82
72
62
коллективную собственность
30
27
частную собственность
37
18
Нашему народу сейчас больше всего нужно
73
79
82
чувство взаимопомощи, коллективизма
75
чувство свободы личности, личной дело­
21
20
18
25
витости, индивидуализма
Для страны важнее всего:
30
19
21
27
расширение личных свобод граждан
75
71
68
обеспечение общего порядка
76
В жизни важнее всего
73
46
69
постоянство, устойчивость
71
54
23
29
перемены, новизна
27
Оценка роли государства в жизни людей
рабочие места и условия жизни людей
63
53
75
должно обеспечить государство, а человек
59
должен хорошо трудиться
работу и условия жизни человек должен
25
33
46
обеспечить себе сам, а государство его за­
40
щиту законами и справедливыми налогами
Оценка роли предпринимателей в жизни своего н арода
занятия предпринимательством, бизнесом
29
46
28
36
формирует людей заботящихся об интере­
сах народа и сплачивающих его
занятия предпринимательством, бизнесом
54
65
63
формирует людей заботящихся только о
70
своих интересах и разъединяющих народ
Русские
Южной
Сибири
Хакасы
Тувинцы
Казахи
Республики
Алтай
Дихотомии
предпочтений
Алтайцы
Цивилизационные дихотомии ценностных предпочтений
у народов Южной Сибири и Восточного Казахстана (ВКО), %
63
35
58
42
63
37
72
66
71
26
34
29
17
81
41
59
33
67
55
42
66
34
84
16
55
55
61
44
45
39
41
57
44
58
43
56
Имеет также место заметное доминирование в общественном сознании предста­
вителей всех обследуемых этнических групп ориентаций на обеспечение общего по­
рядка по сравнению с ориентациями на расширение личных свобод граждан (первые
составляют от 67% до 81%), приоритета в жизни людей элементов постоянства и ус­
тойчивости (от 46% до 84%) по сравнению с переменами и новизной.
Важно отметить, что после десятилетия официальной государственной политики,
направленной на внедрение свободного рынка, население в большинстве своем не при­
емлет соответствующей модели развития, продолжая возлагать на государство на­
дежды на обеспечение занятости и создание достойных условий существования (5375%), а не просто принятие тех или иных законов и установление налогов. В этом
проявляется ставшее своеобразной традицией особое отношение населения к госу­
дарству и его лидеру.
Кроме того, наблюдается негативное отношение населения к предпринимателям и
бизнесменам, которые, на взгляд большинства опрошенных, действуют в своих собст­
венных корыстных интересах и реально выступают фактором разъединения своих на­
153
родов (в ответах на данный вопрос исключение составляют лишь казахи Казахстана,
среди которых преобладает позитивная оценка их роли).
Не случайно свыше половины опрошенных во всех группах отдают приоритет го­
сударственному (но не коррумпированному) регулированию экономики над рыночной
свободой, являются сторонниками более активного развития государственной и кол­
лективной собственности при усилении роли государства в регулировании рынка в ин­
тересах всего общества. Гораздо меньше людей высказываются за «чисто рыночный»
вариант развития страны, а от 13 до 21% респондентов стоят за возврат к плановой
экономике в качестве условия успешного развития своей страны. Данный факт может
свидетельствовать, в частности, о необходимости создания в России условий для разви­
тия смешанной экономики, основанной на различных формах собственности, нельзя
ограничиваться исключительно рыночными механизмами с опорой на частную собст­
венность.
Как показывают данные таблицы 1, западные либерально-рыночные ценности в
настоящее время имеют определенное распространение среди народов Сибири и Казах­
стана. Среди русских и казахов Казахстана они представлены в несколько большей
степени, чем среди титульных этносов Южной Сибири. Кроме того, молодежь сориен­
тирована на эти ценности в целом сильнее, чем старшее поколение. Они также более
популярны в среде городского населения, чем сельского. Однако самое важное состоит
в том, что западные ценности ни для одного из обследуемых народов не являются пре­
обладающими. Такая ситуация имеет место по каждой из выделенных дихотомий.
Характерно, что для всех исследуемых этнических групп высоким остается уро­
вень этнической идентичности. Абсолютное большинство респондентов считают важ­
ным в современных условиях осознавать свою национальную принадлежность, знать
язык и культуру своего народа, что можно рассматривать как своеобразное проявление
традиционализма.
Заметим, что сами по себе дихотомии еще не характеризуют евразийские ценно­
сти, поскольку в них зафиксированы, с одной стороны, западные (европейские), с дру­
гой стороны, восточные (азиатские) ценности. Собственно евразийскими можно счи­
тать ценности, образующие своеобразное сочетание европейских и азиатских черт
культуры.
В соответствии с данным представлением были выявлены три группы населения:
1) европейски ориентированные (те, кто является последовательным выразителем ком­
плекса западных ценностей — приоритета одновременно частной собственности, инди­
видуализма, космополитизма, инициативы, перемен); 2) азиатски ориентированные
(последовательные выразители комплекса восточных ценностей — одновременно кол­
лективной собственности, коллективизма, традиционализма, патернализма, стабильно­
сти); 3) евразийски ориентированные (выразители разных сочетаний тех и других). Как
показал анализ, среди всех опрошенных европейски (западно) ориентированные со­
ставляют в разных этнических группах ничтожно малую долю — от 0,0 до 1,3%. Гораз­
до больше (от 9,6 до 33,0%) — азиатски (восточно) ориентированные. Однако преобла­
дают среди респондентов евразийски ориентированные — от 62,4 до 87,2%.
В этих условиях жесткое насаждение западных ценностей неизбежно стимулиру­
ет протестую реакцию и оживление традиционалистских настроений, поиск защитных
механизмов в прошлом, в традиционной этнической культуре. Уже по этой причине
выдвигаемая некоторыми учеными и политиками задача по внедрению России в «се­
мью цивилизованных народов Европы» является абсурдной.
Специально следует обратить внимание на то, что наше исследование опровергло
существующую в литературе точку зрения о доминировании либеральных ценностей в
154
среде молодежи. Молодежь называют первым «рыночным» поколением россиян. Каза­
лось бы, в процессе социализации она должна была усвоить базисные ценности рыноч­
ной экономики, выстраиваемой по западному образцу. Как оказалось, последователь­
ных либералов-индивидуалистов в возрастной группе 16-30 лет практически нет, зато
последовательных коллективистов — от 12 до 20% в разных этнических группах.
Высокий уровень сохранения традиционных ценностных ориентаций у молодежи
подтверждает наше специальное исследования, сфокусированное целиком на данную
возрастную группу (перечень цивилизационных дихотомий в данном случае был рас­
ширен). Это исследование проводилось в Западной Монголии и Алтайском крае (среди
студенческой молодежи) и также Восточно-Казахстанской области (где помимо сту­
дентов опрашивалась также рабочая молодежь).
В целом для молодежи, как и для взрослого населения, большое значение имеют
ценности коллективизма и коллективной собственности, общего порядка и стабильно­
сти, а также приоритет общественных интересов и ориентация на сотрудничество
(табл. 2). Важно отметить высокий уровень близости оценок молодежи из разных этни­
ческих групп по всем выделенным вопросам, хотя определенная разница, конечно же,
присутствует. Такая близость обнаруживается также при сопоставлении цивилизаци­
онных дихотомий предпочтений, рассматриваемых с точки зрения их интегральной ха­
рактеристики. Так, выявлено наличие большой группы последовательных сторонников
традиционных ценностных ориентаций — одновременно на коллективную собствен­
ность, коллективизм, патернализм, традиционализм и стабильность (от 9% у монголов
до 16% у казахов Восточного Казахстана) и почти полное отсутствие последовательных
сторонников традиционных западных ценностей — одновременно ориентирующихся
на частную собственность, индивидуализм, космополитизм, на личную инициативу и
перемены (от 0% у монголов, казахов и русских Алтайского края до 1% у русских Вос­
точного Казахстана). У представителей всех этнических групп преобладает смешанный
евразийский тип ценностных ориентаций. Большинство опрошенных считают также,
что интересы народа (этноса) должны быть важнее личных интересов человека. Полу­
ченные результаты свидетельствуют о сохранении устойчивости традиционного ценно­
стного сознания молодежи в условиях активных рыночных реформ и позволяют гово­
рить о евразийской цивилизационной идентичности представителей исследуемых
групп.
Существует также единодушие студентов данных регионов в вопросах сбереже­
ния собственного здоровья, заинтересованности в получении качественного образова­
ния, установлении теплых человеческих отношений в семье, с соседями и с товарища­
ми по работе, желании иметь постоянную работу по своей профессии. При этом для
всех характерно нежелание заниматься политикой, влиять на власть, жить в сельской
местности и сосредоточиваться исключительно на воспитании детей.
Мы зафиксировали сходство показателей по большинству значимых ценностных
ориентиров у всех исследуемых народов по всему массиву опрошенных, и это дает ос­
нование делать вывод о существовании цивилизационной близости или даже единстве
этих народов. Конечно, есть и различия, и мы их тоже фиксируем — это особенно важ­
но, когда речь идет о конкретной политике. Например, у всех этнических групп, кроме
монголов, наибольшую важность имеет комплекс ориентаций на демографическую
безопасность — здоровье, семья, образование. У монголов — на этническую мобилиза­
цию (идентичность, язык, этнополитика), ближе к ним в этом вопросе казахи и хакасы.
И это понятно: хакасы хотя и имеют национальную республику, составляют в ней всего
12%, и для них пробраться во власть в таких условиях очень сложно. Для казахов на­
циональные приоритеты находятся на первом месте, поскольку собственная государст­
155
венность создана совсем недавно и провозглашены амбициозные перспективные зада­
чи. Монголы в меньшей степени, чем все другие, ориентированы на высокий уровень
благосостояния, для них характерны аскетизм и стойкость в преодолении жизненных
трудностей.
Таблица 2
Цивилизационные дихотомии ценностных предпочтений
молодежи Монголии, Казахстана, Алтайского края, %
Русские
Казахи Русские
(Алтай­
Монголы
(ВКО)
(ВКО)
Предпочтения
(N=632)
ский край)
(N=147) (N=97)
(N=279)
Что важнее — коллективная или частная собственность?
Для успешного развития моего народа следует развивать,
58,9
55,1
49,5
39,6
прежде всего, коллективную собственность
Для успешного развития моего народа следует развивать,
50,5
44,9
60,0
41,1
прежде всего, частную собственность
Что нужнее — коллективизм или индивидуализм?
Нашему народу сейчас нужно больше всего взаимопо­
58,5
61,9
67,1
94,5
мощи, коллективизма
Нашему народу сейчас нужно больше всего чувство ин­
41,5
38,15,2
31,8
дивидуализма, личной деловитости, свободы личности
Какова роль государства в жизни людей?
Рабочие места и условия жизни должно обеспечить госу­
34,5
47,4
51,4
50,3
дарство, а человек должен хорошо трудиться
Человек должен сам обеспечить себе работу и условия
64,9
49,7
52,6
47,9
жизни, а государство — его защиту законами и справед­
ливыми налогами
Что важнее — личная свобода или общий порядок?
Для страны важнее всего расширение личных свобод
41,5
37,1
24,8
24,3
граждан
74,8
58,5
62,9
74,3
Для страны важнее всего обеспечение общего порядка
Что важнее в жизни — стабильность или перемены?
48,3
59,9
52,1
82,5
В жизни важнее всего стабильность, устойчивость
51,7
40,1
17,5
46,1
В жизни важнее всего перемены, новизна
Что важнее — интересы личности или общества?
Личные интересы человека должны быть важнее интере­
19,6
38,1
44,3
37,1
сов его народа (этноса)
Интересы народа (этноса) должны быть важнее личных
60,4
80,2
61,9
55,7
интересов человека
Что важнее — сотрудничество или соперничество?
21,4
35,4
23,7
20,7
В жизни важнее всего борьба, соперничество
64,6
78,3
76,3
77,9
В жизни важнее всего единство, сотрудничество
Специальный анализ различий в ориентациях казахов и русских Казахстана пока­
зал, что у казахов формула приоритетов: «нация — суверенитет — традиции», у рус­
ских: «стабильность — законность — сотрудничество». Во всех регионах, где проводи­
лись исследования, самые большие потенциальные миграционные устремления — у
русских. И это беспокоит. Что касается различий между монгольской и русской моло­
дежью, то монгольские студенты более активны, пассионарны, меркантильны и склон­
ны к организованным действиям, у русских студентов эти ориентации менее выражены,
они склонны к уходу в семью (подробно по всем этим вопросам см.: [1]).
156
Задача нашего исследования состояла не только в том, чтобы выявить соотноше­
ние западных и восточных ценностей в массовом сознании народов Внутренней Евра­
зии, но и попытаться обосновать наличие фундаментальных, собственно евразийских
ценностей, отличных от ценностей и Востока, и Запада. В результате проведенного
анализа теоретически обосновано, что этносоциальные общности Сибири и сопредель­
ных территорий интегрированы в цивилизационные взаимодействия в составе евразий­
ского социокультурного мира, конституируемого специфическими ценностями воли
(вольной самоорганизации), творческого смешения культур, братства народов (побра­
тимства), пограничности бытия [1]. Эмпирическое подтверждение данного вывода
представляет собой специальную задачу будущего исследования.
В заключение затронем еще одну важную проблему. Говоря об интересе предста­
вителей разных народов к своим этническим корням, культуре, истории и, на этой ос­
нове, о получившем повсеместное распространение процессе возрождении традиций,
следует иметь в виду, что они возрождается, как правило, в виде не аутентичной, а об­
новленной традиции, неотрадиции, адаптированной к современным условиям сущест­
вования этнокультурных сообществ. Поэтому имеет место феномен социокультурного
неотрадиционализма, характеризующего единство традиции и инновации, ценностей
традиционного и современного общества [5].
Для
иллюстрации
данного
положения
приведем
результаты
конкретно­
социологического исследования ценностных предпочтений населения Монголии, отли­
чающейся высоким уровнем сохранения традиционных ценностей, связанных со ското­
водством и кочевым образом жизни, и в то же время интенсивно модернизирующейся в
настоящее время. Исследование проходило в 2011 г. и охватывало регионы ЮгоЗападной, Северной (на границе с Бурятией) и Юго-Восточной Монголии. Всего опро­
шено 411 чел. в рамках массового опроса и 77 экспертов. Они представляют разные по­
ловозрастные и социально-профессиональные группы, разные сферы занятости. Среди
них жители городов, центров аймаков, сомонов и багов, а также кочевники. Преобла­
дающая этническая группа опрошенных (90%) — халхи, которые составляют большин­
ство населения в районах, где проходила экспедиция.
Как показал опрос, наибольшее значение в структуре ценностных ориентаций
монголов имеют ценности здоровья, коллективизма, уважения и соблюдения традиций
своего народа, ценности достатка (а не богатства) и независимости, а также ценности
семейной жизни, традиционного питания, возможность заниматься физкультурой и
спортом и говорить на языке своего народа (от 83 до 95% респондентов считают каж­
дое из них очень важным для себя).
Менее значимыми, но в целом относительно высокими являются ценностные ори­
ентации, характеризующие атрибуты исключительно современного образа жизни —
возможность пользования компьютером, Интернетом, современными средствами связи,
доступа к средствам массовой информации, быть профессиональным специалистом и
иметь благоустроенный быт в виде современной квартиры (73-81%). Достаточно высо­
ким является также желание иметь и носить традиционную национальную одежду и
поддерживать тесные связи с родственниками, помогать друг другу (75%), жить среди
представителей своего народа (73%). Ниже по шкале ценностей находятся ориентации
на материальное благополучие, индикаторами которого являются наличие автомобиля
и высокого дохода (60%), на этом же уровне стоит желание иметь свое хозяйство, свой
скот и при этом жить в благоустроенной юрте, снабженной солнечными батареями и
спутниковой антенной. Чуть выше средних значений имеет ориентация на многодет­
ность (54%).
Ценности с уровнем значимости ниже средних значений касаются стремления к
предпринимательской деятельности — желание быть хозяином, работодателем, иметь
157
собственное дело (45%). Относительно высока доля тех, кто хотел бы в своей жизни
ограничиться исключительно приватными домашними делами и воспитанием детей, не
работая официально (41%). При этом лишь 39% опрошенных ориентированы на уча­
стие в регулярных религиозных практиках. Четкую установку на проживание в город­
ских или в сельских условиях проявило одинаковое (относительно невысокое) количе­
ство опрошенных — по 35%, для остальных данный вопрос не является принципиально
важным.
К числу ценностей жизни, которые имеют наименьшую привлекательность среди
опрошенных, принадлежат ориентации на заграничные путешествия (25%), прожива­
ние и временную работу за рубежом (22%), а также статусные амбиции — желание
быть руководителем, начальником, занимать видный административный пост (20%).
Таким образом, по результатам общего анализа данных опроса можно сделать вы­
вод о том, что в системе ценностных ориентаций, свойственных массовому сознанию
монголов, преобладает традиционный кластер, включающий ценности здоровья, кол­
лективизма, достатка (а не богатства) и независимости, уважения и соблюдения собст­
венных национальных традиций. Менее значимым, но тоже обладающим достаточно
высоким статусом является кластер, который можно назвать модернистским (ценности
основанной на высоком образовании профессиональной деятельности, владения совре­
менными средствами связи и включенности в информационные потоки, благоустроен­
ного быта). Важно отметить, что по большинству обозначенных вопросов мнения экс­
пертов совпадают или близки оценкам рядовых жителей Монголии.
Доминирование в общественном сознании двух обозначенных кластеров ценно­
стей позволяет говорить о ярко выраженном эффекте социокультурного неотрадицио­
нализма, характеризующего ориентацию, с одной стороны, на историческую память,
использование потенциала прошлого и сохранение традиций, с другой стороны, на со­
временные инновационные технологии. Социокультурный неотрадиционализм в целом
выступает основой современного этносоциального развития монгольского общества.
Материалы опроса показали также, что дихотомия «Восток — Запад» в разных
своих проявлениях является важной составляющей ценностного сознания населения.
Причем она касается не только внутренней жизни, характеризуя, например, этнокуль­
турные особенности Западной и Восточной (Центральной) Монголии, но и системы
глобальных коммуникаций и международных отношений. Имеет место многовекторная
конфигурация ориентаций населения в системе внешних отношений, выстраиваемая по
оси Восток — Запад. Так, в ходе массового опроса на открытый вопрос о том, какой
народ (страна) может быть примером для подражания, 23% опрошенных отметили Рос­
сию. На втором месте с большим отрывом оказались США (14,8%), на третьем — Япо­
ния (12,1%), на четвертом — Южная Корея (8,3%) и на пятом — Китай (7,4%). (Заме­
тим, что 15,3% респондентов указали в качестве примера саму Монголию). Эксперты
выделили тот же ряд стран при ответе на этот вопрос, но с иной последовательностью:
Япония, Россия, США, Китай, Южная Корея. Как видим, «Южный» вектор внешних
ориентаций представлен существенно слабее.
Следует обратить внимание на неоднозначное отношение монголов к современ­
ной России. Среди большинства представителей старшего поколения, особенно среди
тех, кто получал профессиональное образование в нашей стране, к России и ее людям
сохранились теплые, благодарные отношения. Однако среди молодых людей и людей
среднего возраста отношение иное. Так, на вопрос об их личном отношении к своему
заграничному соседу — России только 71% экспертов отметили «отношусь в целом по­
ложительно». Так думают еще меньшее число респондентов в рамках массового опроса —
всего 54%. Не является Россия притягательной для опрошенных и как возможное место
проживания (если бы позволяли средства и жизненные обстоятельства): этого хотели
158
бы 7% рядовых жителей и 4% экспертов и желали бы своим детям 6% тех и других.
При ответе на эт