close

Вход

Забыли?

вход по аккаунту

?

XXVII Пушкинские чтения. 21 октября 2013 г.: Сборник научных докладов

код для вставки
 1
ГОСУДАРСТВЕННЫЙ ИНСТИТУТ РУССКОГО ЯЗЫКА им. А.С. ПУШКИНА XXVII ПУШКИНСКИЕ ЧТЕНИЯ 21 октября 2013 г. СБОРНИК НАУЧНЫХ ДОКЛАДОВ Москва 2013 2
ББК 81.2Рус П91 Рекомендовано к изданию Ученым советом Государственного института русского языка им. А.С. Пушкина Составитель: В.В. Молчановский П91
XXVII Пушкинские чтения. 21 октября 2013 г.: Сборник научных докладов / Сост. В.В. Молчановский. – М., 2013. – 648 с.: илл. ISBN 978-5-98269-115-6 Настоящий сборник представляет собой публикацию докладов и сообщений участников научной конференции «XXVII Пушкинские чтения» Государственного института русского языка им. А.С. Пуш- кина, состоявшейся 21 октября 2013 года в стенах Института. В док-
ладах и сообщениях, авторами которых явились преподаватели, ас-
пиранты и научные работники из разных городов России и из других стран (Азербайджан, Алжир, Армения, Беларусь, Германия, Индия, Казахстан, Китай, Латвия, Молдова, Республика Корея, США, Тад-
жикистан, Тунис, Украина, Швеция), освещается широкий круг про-
блем, касающихся творчества А.С. Пушкина, роли поэта в развитии русского языка, русской и мировой литературы, современных про-
блем описания русского языка, его преподавания в школе и вузе. Сборник адресован школьным учителям русского языка, вузов-
ским преподавателям-русистам, теоретикам и практикам преподава-
ния русского языка как иностранного. ББК 81.2Рус © Государственный институт русского языка ISBN 978-5-98269-115-6 им. А.С. Пушкина, 2013. 3
ПЛЕНАРНЫЕ ДОКЛАДЫ 4
5
Базылев Владимир Николаевич (Россия, Москва; д.ф.н., зав. кафедрой общего и русского языкознания Гос. ИРЯ им. А.С. Пушкина) vladimir@4unet.ru Пушкин. «Евгений Онегин». История, проблемы и задачи тотального комментария (размышления над статьей А.П. Чудакова «К проблеме тотального комментария ”Евгения Онегина”») В 2005 году А.П. Чудаков (1938–2005) опубликует статью в «Пушкинском сборнике» под заголовком «К проблеме тотального комментария “Евгения Онегина”» [Чудаков 2005]. Его концепция тотального комментария стала продолжением в постсоветской филологии традиций синтетического комментария Н.Л. Бродско- го, семиотического комментария Ю.М. Лотмана, переводческого В.В. Набокова и собственно энциклопедического – «Онегинская энциклопедия». Интерес к комментированию «Евгения Онегина» в конце прошлого – начале нынешнего столетия определяется, как нам кажется, не в последнюю очередь статусом комментария в совре-
менной российской культуре и в постосоветской филологии. Причин тому две: первая – изменение структуры читательского и исследовательского сознания; вторая – пришедшийся в России на последнее десятилетие расцвет мемуаристики и других автобио-
графических жанров, в том числе многочисленные публикации мемуаров по XVIII – первой половине XX вв. С одной стороны, мемуары сами по себе являются ценным источником для истори-
ческого комментария, с другой – успех множества проектов и книжных серий такого рода свидетельствует о том, что историзи-
рующее сознание становится самостоятельным культурным фе-
номеном. Это означает, что эрудиция и умение видеть в тексте 6
«темные» места по-прежнему остаются в числе важнейших базо-
вых навыков комментатора, но в то же время на первый план се-
годня выдвигается роль комментария, прежде всего, как истори-
зирующего описания того или иного текста или явления. Истори-
зация означает не только глубокие познания и тонкое чувство исторической эпохи, но и создающиеся в тексте комментария свя-
зи и параллели между прошлым и настоящим, так как в основе нации лежит не только память культуры, но также забывание и переписывание истории. Комментарий призван восстанавливать не только утраченные смыслы прошлого, но в первую очередь значимые для сегодняшнего дня результаты осмысления этого прошлого, зафиксированные в многочисленных промежуточных культурных пластах. Это необходимо не только для того, чтобы реконструировать культурную память общества, но и для более объемного понимания комментируемых фрагментов. Коммента-
рий как жанр представляет собой фрагмент исторической комму-
никации [Базылев 2007; Базылев 2012; Базылев 2012а]. Комментарий к «Евгению Онегину» – дело не новое: извест-
но, что Пушкин сам был первым комментатором своего романа. Ю.М. Лотман, однако, считал, что каждое поколение должно ро-
дить нового комментатора, потому что появляются новые иссле-
довательские труды. Известный пушкинист Л.С. Сидяков первым в своей статье «Из истории комментирования “Евгения Онеги-
на”» представил основные комментаторские направления в отече-
ственной филологии, начиная с работ А. Вольского и Л. Полива-
нова. Одним из первых известных опытов была работа А. Воль-
ского «Объяснения и примечания к роману А.С. Пушкина “Евгений Онегин”» (М., 1877. Главы I–VI). Затем, за два столетия, был пройден путь от комментария Павла Висковатова для учени-
ков прибалтийских школ второй половины XIX века к коммента-
рию Николая Бродского для того поколения, которое, по словам М. Цветаевой, Пушкина знало по операм Чайковского, и для него муж Татьяны – князь Гремин. Чуть позже, во второй половине ХХ века, – от комментария Владимира Набокова для американ-
ских студентов-филологов до Александра Тархова и самого зна-
менитого – лотмановского, который писал для поколения 80-х го-
дов, но фактически еще 60-х. Начало XXI века ознаменовалось выходом в свет комментария Вадима Старка и двухтомной «Оне-
гинской энциклопедии» под редакцией Наталии Михайловой [Сидяков 1992; Шор 2000]. Этого уже было достаточно для того, чтобы сподвигнуть А.П. Чудакова в начале века XXI к идее ново-
го комментария. Однако остановимся на методологических осно-
ваниях прежних комментаторов. 7
Н.Л. Бродский со своей синтетической, как он ее называл, методологией различал следующие сферы пушкинского романа, которые нуждаются в комментариях: философия, политика, этика, психология, формы поведения, круг идей, исторический фон. Вы-
делив главные направления, он определил цели комментариев: 1) помочь читателю в создании целостного образа центральных героев романа, представленных поэтически в их эволюции, про-
тиворечиях и в связи с общественной средой; 2) осветить соци-
ально-исторический фон, для чего вводились экскурсы об обще-
ственных группировках 20-х гг.; 3) раскрыть художественную сторону романа (напр., пейзаж), то есть прокомментировать все, «что помогает читателю синтетически охватить подлежащие ана-
лизу темы различного содержания, подводит к его научному по-
стижению вершинного памятника русского классического рома-
на» [Бродский 1932, с. 5]. Однако задача подобного синтетическо-
го охвата всех вышеперечисленных пластов романа вряд ли была выполнима даже при неограниченных объемах комментария. Книга Ю.М. Лотмана, написанная в духе московско-тартуской школы семиотики, содержала хронологию работы Пушкина над романом и внутреннюю хронологию самого романа, а также за-
трагивала проблему прототипов. Затем следовал очерк дворянско-
го быта, построчный и словарный комментарий к главам – с I по VIII, к отрывкам из путешествия Онегина и отдельно к X главе. Методологическое значение реально-бытового комментария в книге Ю.М. Лотмана состояла в том, что он позволил вскрыть сложное переплетение ассоциаций и намеков, пронизывающих роман, полемических цитат и реминисценций, иронических от-
сылок, всего того, что включало и включает содержание и форму «Евгения Онегина» в большой контекст мировой культуры. Методология же В.В. Набокова заключалась в том, чтобы рас-
сматривать и комментировать творчество Пушкина сквозь призму переводчика как посредника между лингвокультурами. Наконец, «Онегинская энциклопедия» – это первый опыт эн-
циклопедии, посвященной роману Пушкина «Евгений Онегин». От созданных ранее комментариев к пушкинскому роману она отличается принципом организации и широтой охвата материала, установкой на монографичность в отдельных статьях, что позво-
лило приблизиться к новому постижению «Евгения Онегина», выявить белые пятна в его изучении. В основу словника «Оне-
гинской энциклопедии» был положен лексический состав текста. Это позволило рассказать об истории создания и издания романа, откликах первых читателей и критиков, рассмотреть проблемати-
ку, образную систему и поэтику «Евгения Онегина», представить 8
историю, литературу, культуру и быт эпохи, отразившейся на страницах пушкинского романа. «Онегинская энциклопедия» ме-
тодологически объединяет в общем алфавите три словаря: сло-
варь имен собственных, упомянутых в «Евгении Онегине»; сло-
варь реалий, в которых представлены названные Пушкиным со-
бытия; словарь мотивов, в котором раскрыты философские, нравственные и эстетические категории, существенные для по-
нимания пушкинского текста. Таким образом, методологически в рамках одного справочника были сведены такие разные жанры, как энциклопедия, историко-литературный и историко-культур- ный комментарий, глоссарий и словарь языка А.С. Пушкина, то есть собственно литературоведческие, культурологические и лин-
гвистические аспекты описания текста. Отечественная филология, таким образом, прошла в коммен-
тировании «Евгения Онегина» путь от «случайности» к «отдель-
ности». Сходный путь прошел А.П. Чудаков как комментатор двух томов «Избранных трудов» В.В. Виноградова [Базылев 2013]. Но от «отдельности» далее путь ведет к «тотальности». Установка А.П. Чудакова на «тотальность» – это и было задание филологу на полное описание художественного мира по уровням, на которых на всех изоморфно и несколько утомительно-
монотонно обнаруживается то же самое. Комментарий к «Евге-
нию Онегину» дает филологу, по мнению А.П. Чудакова, без-
брежный простор предметного мира в литературе и в жизни, с непрестанными переходами из одной в другую, от онегинских са-
нок, которые современный читатель по-настоящему не пред-
ставляет себе совсем, к целой «упряжно-экипажной» энциклопе-
дии сведений. Однако не комментирование вещей-реалий само по себе явля-
ется «синей птицей» для комментатора. Как скажет в этой связи С.Г. Бочаров: «...цели воротнику [речь о «бобровом воротнике»] назначены более дальние и важные. Дальние цели тотального комментария для А.П. Чудакова были те, чтобы взять грандиозно онегинский текст плацдармом-фундаментом целой литературной теории: медленным чтением романа в стихах А.П. Чудаков пред-
лагал заменить традиционный курс введения в литературоведение на первых курсах филфаков. Ведь сам преизобильный предмет-
ный онегинский мир есть теоретический материал, дающий кар-
тину того, как строится поэтический мир из реального. Театр, де-
ревня, красавицы, аи и бордо и пр. – это общий предметный мир у автора-«я» и героя романа, и автор у нас на глазах пересаживает все это в роман и строит из этой предметности новый волшебный подобный мир. Предметность «Онегина» – одновременно жиз-
9
ненная среда и строительный материал. А главное – все творится у нас на глазах. Наглядная теория в изначальном греческом пони-
мании – как зрелище, созерцание, умозрение» [Бочаров 2005, с. 50]. А.П. Чудаков так пояснял свою идею «тотального» коммента-
рия к «Евгению Онегину»: от объяснения реалий к рассмотре-
нию словесного плана романа, от него – к изучение в рамках сти-
ха и строфы структурного взаимодействия словесных единиц. По его словам, «необходим скрупулезный учет, прослеживание того, как рождаются и накапливаются те художественно-фило- софские и речевые смыслы, которые обеспечили уникальный ста-
тус “Евгения Онегина” в истории русского языка, литературы и русской культуры в целом» [Чудаков 2005, с. 210–211]. Коммен-
тирование двух строф из «Евгения Онегина» в своей статье А.П. Чудаков рассматривал как постановку проблемы его тоталь-
ного комментария: «1:11.9. Онегин, добрый мой приятель... Близ-
кий знакомый, к которому расположены и находятся в дружеских, коротких отношениях. Однако это не друг автора-повествователя. Друзья в лирике Пушкина – нечто другое: они «верные», «надеж-
ные», «милые», «мудрые», «давние»; они образуют «тесный круг», «семью»; дружбу нельзя нарушить, невозможно изменить ей. В этом смысле приятель и друг в узусе нового времени разли-
чались и различаются. Ср. приводимые в словарях примеры: «приятели до черного лишь дня» (А.Ф. Мерзляков); «со всеми приятель» (из письма Чехова А.С. Суворину 18 октября 1888); «Приятелей у Гаврика было много, а настоящих друзей всего один – Петя» (В.П. Катаев). Особая проблема – употребление этих слов в речах действующих лиц и языке автора-повествова- теля применительно к отношениям Онегина и Ленского...» [Чуда-
ков 2005, с. 219]. Реализовать свой проект А.П. Чудаков не успел, но перспек-
тивы, обозначенные им, безусловно, актуальны для современного отечественного пушкиноведения и отечественной филологии в целом. Эти перспективы мы считаем возможным охарактеризовать следующим образом. Исходным для нас также является понятие тотального комментария, означающее, с одной стороны, рас-
ширение круга проблем и явлений, входящих в предмет коммен-
тария. С другой же стороны, тотальный комментарий символи- зирует поиски методологического переноса опыта разных дисци-
плин в единую интердисциплинарность. Понятие тотальности при этом является не абсолютным, а относительным – как при-
знак тенденции. Нахождение для этого научных средств, при 10
сохранении дисциплинарного единства, является для литературо-
ведения не только методологической проблемой, но и методо-
логической перспективой. Признание комментирования тоталь-
ным процессом означает также необходимость научного описания этого процесса, если мы хотим этой тотальности найти место в литературоведении. Необходимо сблизить анализы отдельных комментариев или типов комментария и анализ комментаторской деятельности как таковой. Это сопоставимо с различением в ана-
лизе чтения, с одной стороны, разных прочтений (моделей чте-
ния) и тотального чтения как одновременности разных возмож-
ностей. Тотальный комментарий, его теория и практика связан, на наш взгляд, с обсуждением, следующих методологических проблем. Комментарий и культура. Комментарий можно рассматри-
вать в качестве процесса регулирования разных пониманий текста в литературной культуре, в рамках которой происходит подготов-
ка к восприятию текста, его предварительное чтение. Литератур-
ной культурой определяется структура воспринимающего созна-
ния и предопределяется восприятие текста. Прагматика текста является для культуры одним из аспектов ее внутренней органи-
зации. В аспекте комментария особенно важно расхождение меж-
ду формальным и реальным адресатом: текст часто лишен нацио-
нальности, возраста и даже создателя, поэтому он нуждается в языке-посреднике, которым и является литературная культура. Тем самым особенно важным становится не столько чтение тек-
ста, сколько его предварительное чтение и перечитывание. Лите-
ратурная культура и комментарий (как наиболее значительный представитель литературной культуры) являются, таким образом, своеобразным кодом восприятия текста, причем текст может стать в зависимости от специфики этого кода или декодированием оригинала, или его новым кодированием. Комментарий и читатель. В условиях автономного функ-
ционирования текста, то есть в условиях отсутствия предвари-
тельного прочтения и перечитывания его в рамках литературной культуры, он вызывает лишь «механическую» реакцию, позволяя читателю включать его в любые контакты и удовлетворяя любым конвенциям. В этом есть некоторая общая закономерность вос-
приятия, так как обычно люди, по мнению Р.О. Якобсона, прояв-
ляют ограниченную компетенцию как отправители вербального сообщения и широкую компетенцию как получатели. Только ме-
татексты литературной культуры создают возможный мир вос-
приятия, некоторое игровое пространство для читателя. Тем са-
мым уменьшается произвольность восприятия и создается воз-
11
можность выбора одной из версий, осмысленных в рамках лите-
ратурной культуры. В таком случае можно уже говорить об ин-
теллектуальной реакции. Предопределение литературной культу-
рой возможностей восприятия позволяет рассматривать текст уже не как просто диалог, а как целенаправленный диалог. Комментарий как критика. Комментарий эксплицирует вне-
текстовые процессы в рамках литературной культуры, так как текст обладает такой онтологической чертой, как способность отличаться от самого себя. Методологические перспективы связаны, на наш взгляд, с исчислением и определением методов для верифицируемого ана-
лиза специфических качеств комментария, а также методов про-
дуктивного подхода к комментарию как особому типу текста. С методологической точки зрения – это проблема самосознания ин-
тердисциплинарного подхода, осмысления объекта изучения. Так, необходимо избежать усредненного подхода к культуре и индивидуализации понятия культурного опыта. Например, можно говорить о картинах мира языка человека или социальной / куль-
турной группы. Их сопоставление вынуждает говорить об одно-
временности и взаимосвязанности индивидуальных различий, культурного подобия в концептуализации окружающего мира. В осмыслении конкретного текста необходимо равновесие между ними, проведение границы между непосредственным контекстом текста и общей ситуацией порождения текста. В онтологической характеристике комментируемого текста следует выделять особенность соотношения эксплицитного и им-
плицитного. Комментатору в принципе недоступен синкретизм автора. При комментировании по типу комментарий есть более рациональный текст, чем подлинник интуиция комментатора ставится выше, чем знание автора, а имплицитные свойства тек-
ста не подвергаются экспликации. Менее всего пока учитывается особенность внутреннего ха-
рактера комментаторского дискурса. Компенсируется это изуче-
нием возможности сохранения дискурса оригинала, причем ком-
ментарий рассматривается как миграция и трансформация дис-
курсивных элементов между разными дискурсами. Отдельно следует, очевидно, выделить комментарий как по-
пытку систематического практического анализа подлинника. Этот анализ реализуется при помощи ряда параметров. Например, па-
раметра степени эксплицитности, включающего культурные кон-
нотации, реалии, ключевые слова и стереотипы. Следующим па-
раметром является дистанция, куда входят внутрикультурные эле- менты (напр., социальный статус), затем элементы национальной 12
культуры, затем транскультурные элементы (типа Запад-Восток) и культурные универсалии. Еще одним параметром является каче-
ственные части культуры типа религии, литературы, искусства и т.д. Особого внимания требует исторический параметр как вы-
деление элементов, характеризующих конкретную эпоху или прошлое вообще. В качестве параметра выступает тип текста как тип отношения к конкретным фактам. С точки зрения практики комментария важен такой параметр, как степень интегрированно-
сти культурных элементов в текст, их значимость в отличие от значения. Это позволяет исчерпывающе проанализировать исто-
рико-культурные аспекты текстов, выявляя культурно-истори- ческую источниковость любого текста. Далее, следует различать, с одной стороны, языковой кон-
текст, литературный интертекст и социокультурную ситуацию, с другой же стороны, две оси – ось экзотизации–натурализации и ось историзации-модернизации, причем экзотизация и историза-
ция связаны с процессами сохранения, а натурализация и модер-
низация с процессами перетворения исходного текста при ком-
ментировании. Комментируемый текст можно понимать как одновременность единого и полисистемного. Этот динамизм достигается введени-
ем наряду с понятием семиотики еще и понятия семиозиса, то есть ситуации и процесса семиотизации. С точки зрения тотального комментария следует особо выде-
лять такой важный аспект, как однотипность внутритекстовых и межтекстовых связей. Разные подходы к проблеме соотношения языка и культуры, языка и мышления так или иначе возвращают нас к феномену не-
определенности комментария. Более того, исходя из динамиче-
ского понимания языковой, шире – текстовой, культурной комму-
никации мы можем почти любое понимание рассматривать как радикальный комментарий. Методологически это означает поис-
ки равновесия между уникальностью авторского текста и каждого его прочтения отдельным читателем, с одной стороны, и усред-
ненным, то есть неопределенным, восприятием языка, культур-
ных коннотаций и текстов, с другой. Каждую книгу можно прочитать по-своему, и эта свобода, вплоть до произвола восприятия, есть факт любой культуры. Но культура существует как образование адресата, как читательская память и восприятие каждого текста в зависимости от культурно-
го опыта воспринимающего. Причем до такой степени, что в не-
котором смысле любой текст, попадающий в руки читателя, уже прочитан, то есть сразу конвенционализуется. На другом же по-
13
люсе присутствует текст, заключающий в себе образ аудитории, то есть возможность некоторого оптимального восприятия. В та-
кой ситуации невозможен однозначный подход к проблеме ком-
ментария, так как появляется предрасположенность к комменти-
рованию как культурно-языковой и поэтической характеристике текста, к комментируемости перцептивного или концептуального единства текста, к комментированию как предопределенности восприятия текста в определенной культуре. Все эти аспекты мо-
гут рассматриваться как разные, лишь частично совмещаемые доминанты комментаторской деятельности. Осмысление допол-
нительных связей между разными аспектами комментария пред-
полагает динамизм, обусловленный различием границы между означающим и означаемым, частью и целым в каждом отдельном комментарии. Девизом для этой деятельности могли бы стать слова М. Фуко: «Должен существовать язык, который собирает в своих словах тотальность мира. И, наоборот, мир, как тоталь-
ность представимого, должен обладать способностью стать в сво-
ей совокупности Энциклопедией» [Фуко 1977, с. 140]. Перечислим возможные параметры комментирования как ме-
тодологии. Начнем с параметра языка, который включает грам-
матические категории, реалии, речевой этикет, ассоциации, кар-
тину мира и дискурс. Речевой этикет может рассматриваться и под реалиями, но он составляет особую проблему. Ассоциации являются проблемой не только в плане понимания экспрессивно-
го ореола слова, но в качестве знаков-символов (признаки бедно-
сти-богатства), а также символов (любви, траура). Картина мира составляет особую проблему комментария в связи с соотношени-
ем эксплицитного и имплицитного (отсюда и соотношение вер-
бального-иконического). Дискурс связан как с проблемами функ-
циональных стилей, речевых пластов в языке, так и с осознанием специфичности комментаторских проблем, когда различаются отдельно особенности литературного языка, языка художествен-
ной литературы или поэтического языка. В зависимости от стра-
тегии комментария в рамках параметра языка можно говорить о национализации (или натурализации), перенационализации, де-
национализации или смешении национальных признаков. Предыдущий параметр дополняется параметром времени. Ес-
ли грамматическое время является одним из средств достижения внутреннего единства текста, то в данном параметре важно раз-
личать историческое и культурное время, причем в историческом времени могут различаться авторское и событийное время. В связи с авторским временем (т.е. временем написания текста) встает вопрос сохранения-несохранения временной дистанции. 14
Культурное время связано с наличием-отсутствием стилистиче-
ских средств для передачи определенных стилей. В рамках стра-
тегий тотального комментария время может архаизироваться (аб-
страктное прошлое), историзироваться (конкретное прошлое), модернизироваться и нейтрализоваться. Параметр пространства соединяет проблемы социального и психологического пространств. Социальное пространство отра-
жается в социолингвистических проблемах комментария. Особой проблемой является психологическое пространство. Одной из причин устаревания комментариев является отсутствие внутрен-
него единства текста. Но внутреннее единство достигается не только языковой связностью, но и представимостью, визуально-
стью текста. Это не только проблема удобства читательского вос-
приятия (единства перцепции), но и рабочая проблема коммента-
тора. Параметр текста как поэтики и литературной техники. Сюда входят жанровые признаки, хронотопные уровни и система выра-
зительных средств. Комментарий жанровых признаков связан как с жанровыми конвенциями, так и способом интерпретации жанра. Хронотопные уровни являются сферой, где комментатору необхо-
димо помочь читателю осознать имплицитные свойства текста. Это касается речевого различения сюжетного хронотопа как мира и языка повествования и повествователя, психологического (или персонального) хронотопа как экспрессивного ореола персонажа и метафизического хронотопа как выражения авторской концеп-
ции, индивидуальной мифологии или языка, выражаемой автор-
ской лексикой. Повествователь и тип повествования становятся особой комментаторской проблемой в ситуации усложненности языковой или поэтической структуры текста. В плане коммента-
торских стратегий параметр текста включает проблемы сохране-
ния-несохранения структуры (иерархичности элементов и уров-
ней), а также сохранения–несохранения языковой связности. Параметр произведения включает проблемы, связанные с ос-
мыслением текста. Конечно, уже сам текст комментария является интерпретацией подлинника. Он может исходить из закодирован-
ного в подлиннике образа аудитории, но может быть ориентиро-
ванным и на новую читательскую реакцию (или на определенный круг читателей). Формированию личного отношения к тексту можно способствовать при помощи дополнительных метатекстов. Дополнительность метатекстов означает, что тотальный коммен-
тарий включается в культуру и в читательскую память иными комментариями. Дополнительные метатексты могут быть пре-
суппозиционными и интерпретирующими. Пресуппозиционные 15
метатексты бывают иногда просто необходимы для понимания как концепции, так и поэтики и языка текста. Читательская реакция как элемент параметра произведения означает частое и желаемое наличие в культуре разных версий классического многозначного текста. Это важно для понимания читателями онтологии комментария, его серийности. Это связано с эксплицитным обоснованием или имплицитной реализацией конкретного метода комментария, то есть читательской версии. Параметр социально-политической детерминированности при- водит нас к цензурным проблемам или тенденциозности коммен-
тария, когда комментатор зависим от идеологического редактиро-
вания. В итоге мы можем проблему тотального комментария рас-
сматривать как проблему типологизации параметров комменти-
рования, находящихся в отношениях дополнительности. К сожалению, теперь можно лишь предполагать, чем в пред-
ставлении А.П. Чудакова был тотальный комментарий, и в чем наше представление о нем совпадало или не совпадало – глобаль-
но или в деталях – с его замыслом. Понятно одно: ситуации дей-
ствительные и вымышленные, лица реальные и персонажи, пред-
меты эмпирические и художественные диффузно сосуществуют в пространстве «Евгения Онегина», свободно переходя из одной действительности в другую; обыденная логика сталкивается с неклассической логикой художественной системы, и это создает постоянно вспыхивающую между разными точками текста воль-
тову дугу высокого напряжения. Сегодня говорить о героях пуш-
кинского романа с позиций тотального комментария, о каких-ли- бо его мотивах, ситуациях, частных и мелких деталях, его балах, котлетах, стихотворных цитатах, чалых лошадях, галлицизмах, ножках, тюфяках, кастрюлях, племен минувших договорах, брус-
ничной воде, французских романах, могилах, стадах, дриадах, жуках, воротниках – невозможно без учета сложнейшей структу-
ры того художественного образования, коим является пушкин-
ский роман, без учета коэффициента преломления магического кристалла, сквозь который, по словам А.П. Чудакова, смотрел на мир его автор [Чудаков 2005, с. 210–212, 235]. Литература Базылев В.Н. Три источника и три составных части комментария // Текст и комментарий – 5: Материалы рабочего совещания / Под ред. В.Н. Базылева. – М., 2007. – С. 6–24. Базылев В.Н. Три источника и три составных части комментария (док-
лад) // Семинар «Проблемы поэтического языка». Учреждение Российской 16
академии наук Институт русского языка им. В.В. Виноградова, 23 октября 2012 г. // Электронный ресурс: http://www.ruslang.ru/?id
=
seminar_fateeva_ chro-nicle. Базылев В.Н. (б) Пограничье (о жанре литературно-критической ста-
тьи) // Жанры речи: сборник научных трудов памяти К.Ф. Седова. – М., 2012а. – С. 187–207. Базылев В.Н. Комментарий А.П. Чудакова к «Избранным трудам» В.В. Виноградова (доклад) // XLIV Виноградовские чтения «Учителя и ученики, соратники и последователи». МГУ, 16 января 2013 г. // Электрон-
ный ресурс: http://www.philol.msu.ru/~ruslang/siencework/conferences/?page
=
vinogr2013. Бочаров С.Г. Синяя птица Александра Чудакова // Новое литературное обозрение. – 2005. – № 75. – С. 44–51. Бродский Н.Л. Комментарий к Евгению Онегину. – М., 1932. Сидяков Л.С. Из истории комментирования «Евгения Онегина» // Уче-
ные записки Тартуского государственного университета. К 70-летию про-
фессора Ю.М. Лотмана: Сборник статей. – Тарту, 1992. – С. 175–182. Фуко М. Слова и вещи. Археология гуманитарных наук. – М., 1977. Чудаков А.П. К проблеме тотального комментария «Евгения Онегина» // Пушкинский сборник. – М., 2005. – С. 210–237. Шор Т. К проблеме литературоведческого комментария (комментарии к «Евгению Онегину») // Пушкинские чтения в Тарту (2). – Тарту, 2000. – С. 282–298. 17
Скачкова Ольга Николаевна (Латвия, Рига; д.ф.н., доц. Балтийской Международной академии) olga_skackova@inbox.lv Текст и комментарий как аналог художественного космоса Перевод «Евгения Онегина» и комментарий к нему Набоков писал на протяжении 1950–1964 гг. Еще не закончив эту работу, он принялся за роман «Бледное пламя» (Pale Fire), опубликовав его в 1962 г. Первое впечатление от романа было ошеломляющим: и те, кому он резко не понравился [Peden 1962; Cloyne 1962; Highet 1962; Handley 1963; Toynbee 1962], и те, кто сочли его од-
ним из величайших художественных творений нашего столетия [Маккарти 2000, с. 360], согласились в том, что новая книга Набо-
кова – вещь небывалая. Затем, когда спустя 2 года вышел набо-
ковский перевод Евгения Онегина, внимательные читатели дога-
дались, что экстравагантная форма Бледного пламени и его зага-
дочное содержание – неожиданный результат работы над пушкинским романом. Как и набоковский «Пушкин», «Бледное пламя» состоит из поэмы и комментария к ней. Эти две части связаны между собою отнюдь не традиционным образом, а логикой безумия. Поэма на-
писана американским поэтом Джоном Шейдом, чей талант давно признан (мнения англоязычных критиков о художественных дос-
тоинствах поэмы Шейда или вполне благосклонное [Маккарти 2000; Кермоуд 2000; Фидлер 2000], или восторженное [Денис 2000; Бёрджес 2000]), а свойства души делают его человеком на все времена: Шейд добр, снисходителен и пребывает, по-ви- димому, в гармонии с миром. Его комментатор, профессор Кин-
бот, русский эмигрант, гомосексуалист и сумасшедший, напротив, совершенно разобщен с жизнью в ее привычных формах. Шейд оказывается единственным, кто готов выслушивать больные 18
фантазии Кинбота, поэтому от него-то и ждет спасения – мате-
риализации своего бреда – несчастный чудак. Реальность беспощадна к Кинботу, хотя ее облик вполне идилличен: бездомный профессор временно осел в некой местно-
сти под названием Нью Вай, величественные, но окультуренные пейзажи которой вмещают университет и горстку преподаватель-
ских особняков. Все здесь дышит пристойностью и глубоким уважением к тому занятию, которому предаются обитатели этой Американской Аркадии – «служению науке». В толпе коллег, не-
лестно описываемых Кинботом, мелькают знакомые по роману «Пнин» академические типажи, а сам милейший Пнин возникает в облике гротескного перфекциониста, замучившего сотрудников своей кафедры придирками – такова особенность авторского зре-
ния в этой книге, автор которой – Кинбот – не может мимикриро-
вать настолько, чтобы заслужить уважение профессорских жен. Впрочем, он к этому и не стремится, потому что в какой-то мо-
мент своего не известного читателю прошлого он «догадался», что он – король-изгнанник, последний из рода монархов Зембли, преследуемый убийцами. Такое открытие, как известно со времен Поприщина, может на какое-то время примирить с ускользающей действительностью. (Отметим, что эта вымышленная страна не раз появляется в произведениях Набокова и, по мнению исследо-
вателей его творчества, занимало место личного королевства в его воображении [Meyer 1988; Barton 1985]). Поэтому Шейд должен рассказать в своей поэме, как надеялся его навязчивый сосед и комментатор, истинную историю – не профессора Кинбота, и уж конечно не Боткина, русского беглеца без прошлого и будущего, а историю чудесного спасения земб-
ланского короля, Карла Возлюбленного. Однако оказалось, что Шейд писал о другом: о птице, разбившейся о стекло зимнего са-
да (Я тень, я свиристель, убитый влет / Подложной синью, взя-
той в переплет / Окна...) [Набоков 1999, с. 311], о женщине-
птице («ласточке»), ставшей его женой; о тех фрагментах боль-
шого мира, из которых он складывал свой мир, сохраняя разум и учась быть счастливым. Кинбот не хочет мириться с тем, что сти-
хи растут из такого сора: Я начал читать... Я с рычанием проно-
сился через поэму. как пробегает разъяренный наследник завеща-
ние старого плута Куда подевались зубчатые стены моего за-
катного замка? Где Прекрасная Зембла? Где хребты ее гор? Где долгая дрожь в тумане? А мои миловидные мальчики в цвету, а радуга витражей, а палладины Черной Розы и вся моя дивная повесть? Ничего этого не было! ...О, как выразить мою муку! Взамен чудесной, буйной романтики – что получил я? Автобио-
19
графическое, отчетливо аппалаческое, довольно старомодное повествование в новопоповском просодическом стиле,...лишенное всей моей магии, той особенной складки волшебного безумия, ко-
торое, как верилось мне, пронижет поэму, позволив ей пережить время [Набоков 1999, с. 530]. Вместо истории зембланских королей Шейд написал о само-
убийстве своей несчастной дочери-толстушки. Кинбот – Боткин тем больше ненавидит эту девочку, что ее маргинальность напо-
минает его собственное прошлое, от которого он теперь избавил-
ся, отдавшись во власть безумия. Что ж, если Шейд предпочел писать о заросшем тиной озерке, в которое бросилась замученная отвращением к себе жалкая девчонка, то Кинбот сам расскажет о царственном мальчике, бродящем по мраморным розам дворцо-
вых полов. Он напишет комментарий к поэме Шейда и «разгада-
ет», по праву духовного родства, то, о чем не сказал Шейд – не сумел или не посмел (боясь своего домашнего цензора – жены). И вот свиристель 1-й строки поэмы сначала благонравно ком-
ментируется как художественный образ, затем как, собственно, представитель пернатых..., но затем слово «переводится» на зембланский язык, и тут уже Кинбот волен говорить о Карле Воз-
любленном, чей герб украшен похожей птичкой. Так, всего в три хода, он совершает превращение скучной реалистической поэмы в таинственно-пленительный шифр. Впрочем, Кинбот редко дает себе труд хоть как-то мотивировать зембланские отступления. Он настолько одержим темой, что способен увидеть намек во всем: например, невинное деепричастие грея читается им как намек на убийцу, преследующего короля, Джеймса де Грея. Кинбот ...убедил себя, что поэма Шейда – его поэма и что ее нельзя понять (типичная мания комментато-
ров) без его примечаний [Маккарти 2000, с. 350]. Насколько эта мания владела Набоковым – комментатором Пушкина? И не Пушкин ли подсказал ему ту форму, которая так озадачивает при чтении набоковского кентавра (так назвал Блед-
ное пламя Дуайт Макдональд [2000, с. 363] и комментария к ро-
ману в стихах? Ведь полный текст «Евгения Онегина» состоит из 8 глав, авторских примечаний и «Путешествия Онегина», и соот-
ношение поэтической части с прозаическими, как отмечалось ря-
дом исследователей [Громбах 1974], носит весьма специфический характер: Пушкин не столько комментирует свой текст, сколько дезориентирует читателя и иронизирует над ним. Так примечание к ХLII строфе 1 главы ЕО (Хоть, может быть, иная дама / Тол-
кует Сея и Бентама, / Но вообще их разговор / Несносный, хоть невинный вздор; / К тому ж они так непорочны, / Так величавы, 20
так умны, / Так благочестия полны, / Так осмотрительны, так точны, / Так неприступны для мужчин, / Что вид их уж рожда-
ет сплин) [Пушкин 1964, с. 27] вызывает определенные сомнения в искренности автора, а то и вовсе сбивает с толку: Вся сия иро-
ническая строфа не что иное, как тонкая похвала прекрасным нашим соотечественницам [Там же, с. 192]. К ХLII строфе IV главы (Мальчишек радостный народ / Коньками звучно режет лед) [Там же, с. 93–94] прилагается следующее примечание: Это значит, – замечает один из наших критиков, – что мальчишки катаются на коньках. Справедливо [Там же, с. 195]. Издевательский тон автора, испытавшего на себе тупоумие и предубежденность критики и профессиональных ценителей, ста-
новится все более заметным по мере того, как роман Пушкина развивается в нетрадиционном направлении, и поэтому в приме-
чании к ХХ строфе 5 главы (Мое! – сказал Евгений грозно, / И шайка вся сокрылась вдруг; / Осталася во тьме морозной / Мла-
дая дева с ним сам-друг; / Онегин тихо увлекает / Татьяну в угол и слагает / ее на шаткую скамью / И клонит голову свою / К ней на плечо...) [Там же, с. 108]. Пушкин насмешливо замечает: Один из наших критиков, кажется, находит в этих стихах непонят-
ную для нас неблагопристойность [Там же, с. 195], чем, разуме-
ется, не уменьшает, а увеличивает соблазн свои строк. Следуя его примеру, Набоков написал совсем не академиче-
ский комментарий к чужому тексту, а комментарий, вступающий с текстом в диалог. Пропорции получились примерно такие же, как в БП: 1 четверть книги занята переводом ЕО, а 3 четверти – рефлексией по поводу пушкинского романа. Она принимает по-
рою, такие формы, что приводит в замешательство даже опытных читателей. Комментарий написан тоном терпеливого патрицианского спокойствия, полагает один [Рикс 2000, с. 383]. Да нет же, он лишь служит средством для демонстрации причуд личного вкуса комментатора и ...то и дело превращается в какое-то родео на деревяных лошадках, возражает другой [Конквест 2000, с. 385]. Главное свойство этого комментария – отсутствие здравого смысла, – раздраженно суммирует бывший друг и коллега Набо-
кова Э. Уилсон [Уилсон 2000, с. 389]. Очевидно, Набоков совсем не стремился дать образец здраво-
го смысла и академичности, вступая в сотрудничество с Пушки-
ным. (Даже Уилсон, написавший наиболее резкую рецензию на набоковский труд, не отрицал, что тот имеет право на это: Мне всегда казалось, что Набоков – один из тех русских писателей, чье мастерство во многом сродни пушкинскому [Там же]. 21
Например, Набоков сообщает читателям своего комментария множество лишних сведений, увлекаясь своего рода «ностальги-
ческой ботаникой»: он не жалеет места, объясняя, какая именно ягода из растущих в Америке называется в России брусникой: Brusnika is Vacciium vitis-idaea Linn., the red bilberry – the «red whorts» of northen England, thе lingon of Sweden, thе Preisselbeere of Germany, and the airelle ponctuee of French botanistst – which grows in northen pine forests and in the mountains... In America it is termed «mountain cranberry»... and «lowbush cranberry»... which leads to hopeless confusion with American forms of true cranberry... [Nabokov 1990, p. 324–326]; что за разновидность акации могла расти в саду Лариных... да и в садах других усадеб, особенно в окрестностях Петербурга (а точнее, в бывшем имении коммента-
тора). Набоков посвящает 5 страниц [Ibid., p. 198–203] описанию всех ручьев, речек и потоков, текущих по землям Лариных, Лен-
ских, Онегиных. Читатель пушкинского романа не припомнит этих подробностей, что и не удивительно: Пушкин, что неодно-
кратно отмечает и Набоков, вовсе не знаток природы, как Турге-
нев или Толстой, его картины – изящно адаптированные клише [Ibid., p. 204]. Все эти излишества дают Уилсону право высказать ироническое недоумение по поводу того, что в комментарии нет научного описания медведя из сна Татьяны [Уилсон 2000, с. 389]. Между тем чтение этих страниц комментария доставляет боль-
шое удовольствие тому, кто обратился к нему не только за полез-
ными сведениями, но и в надежде стать на некоторое время собе-
седником Набокова. Пушкин – не самый плохой повод для подоб-
ной беседы. «Литературные долги» Пушкина – еще одна любимая тема Набокова. Он рассказывает о книгах, упомянутых в романе, о тех, которые Пушкин читал, мог читать, не читал и даже не мог бы прочитать, потому что они были написаны после его смерти. Все эти книги подробно характеризуются, хотя считать их источника-
ми в строгом смысле нельзя. Набоков уверяет, впрочем, не очень настойчиво, что это необходимо для того, чтобы выстроить логи-
ку литературной эволюции. Гораздо более правдоподобным пред-
ставляется, что Набоков не может устоять перед соблазном вме-
стить в этот наиболее литературоведческий труд всю свою эруди-
цию, а заодно и удовлетворить свое инстинктивное стремление поиздеваться над авторитетами [Там же, с. 390]: назвать коме-
дию Фонвизина примитивной, а «Красное и черное» Стендаля – сильно переоцененным романом [Nabokov 1990, p. 90], корнелев-
ского «Сида» – напыщенным [Ibid., p. 83] и «Юлию» Руссо – невыносимо скучной [Ibid., p. 339]. Заметим, что высказывания 22
такого рода совсем не в стиле Пушкина и пушкинской эпохи, когда полагали, что умеренность суждений свидетельствует о хо-
рошем воспитании. В примечаниях Пушкина к ЕО читаем: Гран-
дисон и Ловлас, герои двух славных романов..., Густав де Линар – герой прелестной повести баронессы Крюднер..., Мельмот – ге-
ниальное произведение Матюрина... Jean Sbogar – известный роман Карла Нодье [Пушкин 1964, с. 194]. В набоковском ком-
ментарии эта мелкая литературная братия не заслуживает даже хорошего пинка, приберегаемого для Сервантеса, Т. Манна, Баль-
зака, Достоевского. Набоков совсем непринужденно располагается в тексте ЕО, выбирая из него темы лично интересные. Так, хотя он весьма низ-
кого мнения о поэтическом даровании К.Ф. Рылеева, Набоков по-
свящает почти три страницы рассказу о том, где Рылеев провел несколько недель в мае 1820 года, а именно, гостил в родовом имении Батово в окрестностях Петербурга. Чем интересна эта деревенька пушкинским читателям? Возможно, ничем, но набо-
ковским читателям, конечно, интересно узнать, что некогда Бато-
во принадлежало деду автора комментария и располагалось к востоку от другого имения, Рожествено, о котором будет расска-
зано в его автобиографической книге «Speak, Memory!» [Nabokov 1990, p. 432–434]. Совершенно безотносительно к тексту Пушкина Набоков за-
мечает в конце 5 главы: It is amusing to examine what live Byron was doing while Pushkin’s creatures danced, dreamed, died: – и при-
водит выдержки из дневника Байрона от 12–14 января 1821 г. Этот пассаж дает комментатору возможность задумчиво заме-
тить: This will probably remain the classical case of life’s playing up to art [Ibid., p. 546]. Определенно, это поведение соавтора. Набоков считает поиск прототипов бесполезным занятием, пригодным только для скучных профессоров вроде Бродского и Чижевского (авторов комментариев, предшествовавших набоков-
скому). Поэтому он отвергает предложенные пушкинистами кан-
дидатуры... но только для того, чтобы предложить свои! Он не утруждает себя доказательствами, когда говорит, что М.Н. Раев- ская не могла быть той девочкой, игравшей с волнами, которой посвящены знаменитые строфы 1 главы ЕО (Я помню море пред грозою: / Как я завидовал волнам, / Бегущим бурной чередою / С любовью лечь к ее ногам!..) [Пушкин 1964, с. 24]). Возможно, причина здесь в том, что Набоков находит ее мемуары... remarka-
bly banal and naive [Nabokov 1990, p. 121]. Его антипатия к Раев-
ской-Волконской увлекает его так далеко, что он отказывается признавать и то, что ей посвящена «Полтава», хотя это обстоя-
23
тельство никогда не вызывало сомнений у пушкинистов. Он не-
охотно отмечает, что в черновиках посвящения якобы находятся строфы, указывающие на Волконскую, но он не может лично све-
риться с черновиком, находящимся в России, а потому больше склонен доверять своему вкусу [Nabokov 1990, p. 124]. Его люби-
мица – Е.К. Воронцова, неизменно сопровождаемая эпитетами pretty, elegant, и поэтому только ее ножки имеют право оставить след в набоковском комментарии [Ibid., p. 129–130]. Блестящая Нина Воронская, Клеопатра Невы, из 8 главы ЕО не может быть списана с А.Ф. Закревской – эта дама тоже заслужила неодобре-
ние Набокова. Он бы предпочел считать прототипом Е.М. Зава- довскую, хотя оснований для этого у него не больше, чем у по-
клонников Закревской [Ibid., p. 175]. Примеры такого рода можно множить, но надо ли им удив-
ляться, наблюдая за тем, как строго Набоков следит за хронологи-
ей романа, уличая беспечного Пушкина в неточности? Например: 12 января 1821 года, день имени Татьяны, пришелся на среду, а не на субботу! [Ibid., p. 485]. Художественный смысл этой поправки ускользает от озадаченного читателя. Набоков дополняет список книг, читаемых Онегиным зимой 1824 года, потому что Пушкин проявил здесь небрежность, ха-
рактеризуя типичный выбор светского модника: We shall also note that Pushkin omitted to give his hero to read, in the winter of 1824–25, the two foreign books that were most avidly read that season, the con-
troversial «Memoires de Joseph Fouche, duc d’Otrante»... and «Les Conversations de Lord Byron»... [Ibid., p. 217]. Наконец, он мог бы с большим тщанием указать место Лари-
ных в среде московской знати! За него это делает Набоков и, про-
следив маршрут возка, в котором через весь город проезжает Татьяна с матерью, приходит к удивительным выводам: Праско-
вья Ларина в девичестве могла быть княжной Щербацкой [Ibid., p. 298]. Именно так, не Оболенской или Мещерской, а Щербацкой (напомним, что никаких фамилий родственников Лариных в ро-
мане Пушкина нет), потому что тогда, вероятно, Долли и Китти Щербацкие из Анны Карениной (любимого романа Набокова) приходятся ей внучатыми племянницами или чем-то подобным. Так открываются головокружительные перспективы «расшире-
ния» пушкинского романа. Набокову не хочется соглашаться со всевозможными белин-
скими и их последователями – русскими либеральными интелли-
гентами – в том, что касается решения Татьяны остаться вер- ной своему долгу. Вопреки Пушкину, он высказывает предполо-
жение, что отношения Онегина и Татьяны еще не окончены. Его 24
раздражают безвкусные восторги по поводу поступка Татьяны, и он вступает в спор как бы от имени того, кому известны потаен-
ные замыслы Пушкина: Ninety-nine per cent of the amorphous mass of comments produced with monstrous fluency by the ...(ideological critique)that has been worrying Pushkin’s novel for more than a hun-
dred years is devoted to passionately patriotic eulogies of Tatiana’s virtue. This, cry the enthusiastic journalists of the Belinski-
Dostoevski-Sidorov type, is our pure, frank, responsible, altruistic, heroic Russian woman. Actually, the French, English, and German women of Tatiana’s favorite novels were quite as fervid and virtuous as she; even more so... I deem it necessary to point out that her an-
swer to Onegin does not at all ring with such dignified finality as commentators have supposed it to do [Nabokov 1990, p. 241]. Набоков нередко вспоминает о своих предшественниках, Бродском и Чижевском, и всегда для того, чтобы упрекнуть их в невежестве, неточности, глупости. Между тем, его комментарий тоже не свободен от фактических ошибок и редакторской не-
брежности. Так, А. Гершенкрон заметил сразу три ошибки в од-
ном примечании, посвященном Очакову, и неверно указанную страницу цитаты из Ювенала [Гершенкрон 2000, с. 408]. Множе-
ство дельных замечаний, касающихся фактической стороны ком-
ментария, содержится и в статье Э. Уилсона [2000, с. 387–392]. Имена русских пушкинистов появляются на страницах набо-
ковской книги только в тех случаях, когда он вынужден ссылаться на их наблюдения над недоступными ему рукописями. Ревнивая и раздраженная интонация комментария к ЕО удивительным обра-
зом похожа на тон, в котором отзывается Кинбот об ученых, же-
лающих узурпировать его уникальное право быть истолкователем поэмы Шейда. Жена, домашняя антикарлистка, препятствует их встречам, подобно тому, как коммунистический режим не дает Набокову доступа к живому пушкинскому наследию. Как и Кинбот, Набоков не претендует на то, чтобы его считали «своим» обитатели университетских аудиторий; он отделяет себя от этой среды, навязанной ему обстоятельствами, своим «царст-
венным» художественным даром, а Кинбот – богатством своей «царственной» природы. Они оба – король-беглец и художник-
изгнанник – выбирают себе в собеседники гения и чувствуют се-
бя в его обществе непринужденно, на равных. Все эти наблюдения по поводу сходства двух комментаторов отнюдь не произвольны, так как Набоков сам дал в руки своих критиков материал для подобных сравнений. Опубликовав Блед-
ное пламя раньше, чем была закончена работа над переводом и комментарием Евгения Онегина, он с усмешкой подтолкнул чита-
25
телей к таким выводам: Да он же совсем с ума сошел от само-
мнения! Он поправляет Пушкина! Что ж, он и не скрывает, что написал свою книгу в соавторстве с Пушкиным – разве плохо по-
лучилось? Литература Бёрджес Э. Пушкин и Кинбот // Классик без ретуши: Литературный мир о творчестве Владимира Набокова. – М., 2000. Гершенкрон А. Рукотворный памятник // Классик без ретуши: Литера-
турный мир о творчестве Владимира Набокова. – М., 2000. Громбах С.И. Примечания Пушкина к «Евгению Онегину» // Известия АН СССР. Серия литературы и языка. – М., 1974. – Т. XXXIII. – Вып. 3. Деннис Н. Такую бабочку трудно классифицировать // Классик без ре-
туши: Литературный мир о творчестве Владимира Набокова. – М., 2000. Кермоуд Ф. Земблане // Классик без ретуши: Литературный мир о твор-
честве Владимира Набокова. – М., 2000. Конквест Р. Набоковский «Евгений Онегин» // Классик без ретуши: Ли-
тературный мир о творчестве Владимира Набокова. – М., 2000. Лотман Ю.М. К структуре диалогического текста в поэмах Пушкина // Пушкинский сборник. – Псков, 1973. Лотман Ю.М. Роман А.С. Пушкина «Евгений Онегин»: Комментарий. – Ленинград, 1980. Макдональд Д. Оцененное мастерство, или Месть доктора Кинбота // Классик без ретуши: Литературный мир о творчестве Владимира Набо- кова. – М., 2000. Маккарти М. Гром среди ясного неба // Классик без ретуши: Литера-
турный мир о творчестве Владимира Набокова. – М., 2000. Набоков В. Пнин. Рассказы. Бледное пламя. – СПб., 1999. Пушкин А.С. Евгений Онегин: Драматические произведения // А.С. Пуш-
кин. Полн. собр. соч.: В 10 т. – 3-е изд. – М., 1964. – Т. 5. Рикс К. Набоковский Пушкин // Классик без ретуши: Литературный мир о творчестве Владимира Набокова. – М.,2000. Уилсон Э. Странная история с Пушкиным и Набоковым // Классик без ретуши: Литературный мир о творчестве Владимира Набокова. – М., 2000. Фидлер Л.А. Живучесть Вавилона // Классик без ретуши: Литературный мир о творчестве Владимира Набокова. – М., 2000. Чумаков Ю.Н. Состав художественного текста «Евгения Онегина» // Пушкин и его современники. – Псков, 1970. Barton Johnson D. Worlds in Regression. Some Novels of Vladimir Nabokov. – New York, 1985. Burgess A. Nabokov Masquerad // Yorkshire Post. – November, 15. – 1962. Burgess A. Pushkin & Kinbote // Encounter. – Vol. 24. – № 5 (May). – 965. 26
Cloyne G. Jesting Footnotes Tell a Story // NYTBR. – May, 27. – 1962. Handley J. To Die in English // Northwest Review. – Vol. 6. – № 3. – 1963. Highet G. To the Sound of Hollow Laughter // Horizon. – Vol. 43. – № 6. – 1962. Meyer P. Find What the Sailor Has Hidden: Vladimir Nabokov’s Pale Fire. –
Middletown, 1989. Nabokov V. Aleksandr Pushkin. Eugene Onegin. A Novel in Verse. Translated by Vladimir Nabokov. Paperback Edition in Two Volumes. Volume II. Commen-
tary and Index. – Princeton, 1990. Peden W. Inverted Commentary on Four Cantos // Saturday Review. – Vol. 45. – May, 26. – 1962. Toynbee Ph. Nabokov’s Conundrum // Observer. – November, 11. – 1962. 27
Фоминых Борис Иванович (Россия, Москва; к.ф.н., проф. кафедры общего и русского языкознания Гос. ИРЯ им. А.С. Пушкина) inbox@pushkin.edu.ru Листки чугунника
1
Если даже смотреть на убеждения декаб-
ристов как на безумие и политический бред, все же справедливость требует сказать, что тот, кто жертвует жизнью за свои убеждения, не может не заслужить уважения соотечест-
венников. Кто кладет свою голову на плаху за свои убеждения, тот истинно любит Оте-
чество. Княгиня М.Н. Волконская В жизни А.С. Пушкина лицейская дружба оставила неизгла-
димые следы, и среди его друзей был Иван Иванович Пущин, о котором поэт написал: «Мой первый друг, мой друг бесценный», как пишут и думают о первой, незабываемой любви. В одном из писем поэт-декабрист К.Ф. Рылеев заметил: «Кто любит Пущина, тот уж непременно сам редкий человек». Такие люди, как Иван Иванович Пущин, воистину редкие: они ничего не хотят для себя и не умеют бравировать этим. Небывалое хлад-
нокровие и острый ум Пущина сбивали с толку членов Следст-
венного комитета по делам декабристов, обезоруживали тюрем-
щиков в Петропавловской крепости, в Шлиссельбурге, в Сибири; вливали силы в измученных декабристов. 1
Свои письма И. Пущин именует листками; в знак прочности союза лице-
истов первого выпуска директор лицея Е.А. Энгельгардт раздал им чугун-
ные кольца, и поэтому И. Пущин перволицеистов называет чугунниками. 28
Тридцать один год провел он в тюрьме, на каторге, в ссылке, а когда воротился, все заметили, что духом он ничуть не постарел, ничем не поступился, ни перед какой бедой не опустил голову, ни на йоту не потерял прежней доброты и остроты ума. Вот почему А.С. Пушкин «судьбу благословил», встретившись с ним в Ми-
хайловском, вот почему звал его в свой последний час. О его мужестве свидетельствует то, что во время следствия он не выдал никого из своих товарищей; Верховный уголовный суд отнес его к первому разряду государственных преступников и приговорил к смертной казни отсечением головы: впоследствии Указом всемилостивейше был освобожден от смертной казни, замененной ссылкой в вечные каторжные работы. И на каторге, и в ссылке он вел обширную переписку с род-
ными, прежними петербуржцами и московскими знакомыми, со своими товарищами по ссылке: «Он переписывался со всеми час-
тями Сибири, и когда надо что-нибудь узнать или сделать, то обращаются обыкновенно к нему. Он столько оказывал услуг ли-
цам разного рода, что в Сибири, я думаю, нет человека, который бы не знал Ивана Ивановича хоть по имени», – рассказывал Е.И. Якушин, сын декабриста И.Д. Якушина. И. Пущин хотел, чтобы его товарищи по событиям 14 декабря, разбросанные по глухим углам Сибири, продолжали считать себя единым коллективом, чтобы никто из них не был потерян и забыт. Люди, познавшие тяжесть изгнания, обретали в переписке ра-
дость взаимного общения, духовную силу и бодрость. Он писал также родственникам, некоторым друзьям по лицею и директору Е.А. Энгельгардту, которого полюбил еще лицеистом за его ум, знания и с которым у него впоследствии установились дружеские отношения. Переписка для И. Пущина была и формой общественной дея-
тельности и большой потребностью души: «Горе тому и той, кто живет без заботы сердечной, – это просто прозябание!» – заметил он в письме к Н.Д. Фонвизиной. За неусыпное попечение о товарищах Пущина любовно прозвали Маремьяной-старицей согласно пословице «Маремьяна-старица обо всех печалится». И сам он не раз в письмах называл себя этим прозвищем. А когда хлопочет о нуждающихся в помощи, то напишет: «марьянствую несознательно»; в конце письма иногда поставит: «Верный вам Маремьяна-старица». И. Пущин причастен к литературе своими «Записками о Пуш-
кине» – выдающимся мемуарным памятником, созданным после возвращения из Сибири (по настойчивой просьбе Е.И. Якушина) в 1858 г., незадолго до смерти. Эти воспоминания согреты ис-
29
кренним чувством дружбы к гениальному другу и содержат дра-
гоценный материал для изучения жизни Пушкина в лицее. Но письма И. Пущина также интересный историко-литератур-
ный памятник, хотя он однажды заметил в письме к Е.А. Энгель-
гардту: «Я не писатель и очень строг в этом отношении, особен-
но к самому себе. Надобно говорить дельно или ничего не гово-
рить – и самый предмет должен быть некоторой особенной занимательности» [Пущин 1927, с. 159]. В то же время, несо-
мненно, его письма являются образцом эпистолярной литературы, которая в то время начинает рассматриваться как историко-
литературный факт. Есть много свидетельств, говорящих о том, что письма масте-
ров этого жанра ходили по рукам и читались в литературном кру-
гу не меньше, чем остальные литературные произведения. И, ко-
нечно, письма способствовали выработке норм литературного языка, так как разрушали сложившиеся языковые каноны, вклю-
чали живую разговорную речь, ломали давно устоявшиеся лите-
ратурные жанры. Не будет преувеличением сказать, что письма, переписка, относящиеся к этому времени, способствовали выра-
ботке норм прозы, имели значение в закреплении достижений гибкого литературного языка, «который после Пушкина стал об-
щепринятым языком не только художественной, но и практиче-
ской речи» [Степанов 1966, с. 93]. Письма И. Пущина – это диалогические монологи со всеми особенностями свободной повествовательной манеры, содержа-
щей особенности речи адресанта. Большинство писем построено по жесткой эпистолярной рамке, содержащей традиционные формулы приветствия и обращения, но они различны, так как не-
пременно учитывают личность адресанта. Письма к друзьям открываются непринужденным обращени-
ем: «Любезный друг Евгений, вчера получил добрый твой листок от 7-го августа. Не стану благодарить тебя за снисходитель-
ную дружбу ко мне: она нас утешала обоих и будет утешать в разлуке неизбежной»; «Ты удивляешься, друг Оболенский, что до сих пор я не говорю тебе словечка: надеюсь, с полной достовер-
ностью, что ты меня не упрекаешь в чем-нибудь мне не свойст-
венном»; «Спасибо тебе, друг Иван, за отчет обо всех, с кем ты дорогой повидался...»; «Доброе письмо ваше, почтенный мой Иван Дмитриевич, дошло до меня за несколько дней до Нового года, который мы здесь очень грустно встречаем» [Пущин 1927, с. 131–144]. Иное начало в письмах к родным: «Здравствуйте, милые мои, я опять благодарю Бога, нашел возможность писать к вам...»; 30
«Шесть тысяч верст между нами, но я при всех малых ожида-
ниях на помощь правительства не теряю терпения и иногда да-
же питаю какие-то надежды»; «Пишу роковое число (13 декаб-
ря) и, невольно забывая все окружающее меня, переношусь к вам, милым сердцу моему» [Пущин 1927, с. 124–145]. Или обращение к бывшему директору лицея Энгельгардту: «Вот два года, любезнейший и почтенный друг Егор Антонович, что я в последний раз видел вам, и увы!»; «На дня получил доброе письмо ваше, почтенный, дорогой мой друг Егор Антонович! Оно истинно меня утешило и как будто перенесло к вам, где бывал так счастлив»; «В последних днях прошлого месяца вечно юный ваш Jennot получил доброе июльское письмо старого своего Ди-
ректора. Почтенный друг Егор Антонович, кажется, вы нарочно медлили отправлением вашей грамотки, чтобы она дошла до ме-
ня около того времени, когда чувства имели мои больше обыкно-
венного с вами и с товарищами первых моих лет. Сердечно бла-
годарю вас за верную ко мне дружбу и не берусь выражать моей признательности; вы меня знаете и не потребуете уверений, ко-
торые не передаются бумаге» [Там же, с. 141–161]. Информативная часть писем наполнена повествовательно-
разговорной интонацией: «Будьте вполне убеждены, что я умею чувствовать вашу дружбу»; «Очень жаль, любезный друг Кю-
хельбекер, что мое письмо тебя рассердило»; включением быто-
вой лексики: «Вильгельма на несколько дней заарестую»; «...рано утром пишу тебе эти бредни»; «худо лонись начал мое новосе-
лье»; «Заболтался я с тобою, мой друг»; «И то пора честь знать»; «Все так перепуталось, что аз, грешный, ровно ничего не понимаю»; «...пора нам начинать опять прощаться, хотя горько, но надо благодарить Бога, что и так удалось покаля-
кать, не знаю только, разберете ли вы это маранье» [Там же, с. 154]. Некоторые письма являются монологами-хрониками, пред-
ставляющими собой образцы функционально-смысловых типов текста: описания, повествования и рассуждения. Так, о своей ялуторовской жизни и жизни маленького сибир-
ского городка в пространном послании к Е.А. Энгельгардту И. Пущин подробно описывает расположение городка, повествует о событиях, которые происходят у ссыльных, рассуждает об эко-
номическом преимуществе Сибири перед Европейской частью Сибири в связи с тем, что в Сибири нет крепостных – «это благо всей Сибири, и такое благо, которое имеет необыкновенно по-
лезное влияние на край и без сомнения подвинет ее вперед от России» [Там же]. 31
Конечно, ценно то, что И. Пущин засвидетельствовал множе-
ство фактов из жизни ссыльных декабристов. Ему решительно нельзя отказать в образности, красочности повествования. В посланиях из Туринска И.Д. Якушину рассказывается о тра-
гических событиях семейства Ивашевых. Сначала неожиданная кончина Камиллы, совсем молодой женщины: «Вы представить не можете, как этот жестокий и внезапный удар поразил нас всех. До сих пор не верится, что ее нет с нами; без нее опустел наш малый круг. Эта ранняя потеря набросила ужасную мрач-
ность на все окружающее. 2-го Генваря мы отнесли на кладбище тело той, которая умела жить и умереть с необыкновенным спокойствием, утешая родных и друзей до последней своей ми-
нуты. Вы с участием разделите с нами скорбное чувство. Ива-
шев с покорностью переносит тяжелую потерю» [Пущин 1927, с. 129]. Но через год – кончина самого В.П. Ивашева, который не смог справиться с горем – потерей любимой жены. Описание его ухо- да – яркая драматическая картина: «Ивашев был спокоен, распо-
рядился насчет службы в кладбищенской церкви к 30-му числу... Отдавши все приказания по дому, пошел перекрестить сонных детей, благословил их в кроватках и отправился наверх спать. Прощаясь с Марьей Петровной, сказал, что у него болит левый бок, но успокоил ее, говоря, что ничего не значит. Между тем, пришедши к себе, послал за доктором и лег в постель. Через пол-
часа пришел Карл. Тронул его пульс – рука холодная и пульс очень высок. Карл пошел в комнату взять ланцет. Возвращается и ви-
дит Ивашева на полу. В минуту его отсутствия Ивашев при-
встал, спустил с кровати ноги и упал без чувств... Бросают кровь, кровь нейдет. Трут, качают – все бесполезно: Ивашев уже не существует» [Там же, с. 139] – в этом лаконичном описа-
нии – сдержанный драматизм и напряженность; переданы тяже-
лая драма семьи, теряющей отца, беспомощность сирот и старой женщины. В листках-письмах И. Пущина содержится портретная галерея многих декабристов: Е. Оболенского, И. Якушина, М.И. Муравь-
ева-Апостола, А. Ентальцева, И. Тизенгаузена и др. Вот, напри-
мер, начало повествования о В. Кюхельбекере: «Три дня прогос-
тил у меня оригинал Вильгельм. Проезал на житье в Курган с своей Дросидой Ивановной, двумя крикливыми детьми и с ящиком литературных произведений. Обнял я его с прежним лицейским чувством. Это свидание напомнило мне живо старину: он тот же оригинал, только с проседью в голове. Зачитал меня стихами донельзя; по праву гостеприимства я должен был слушать и 32
вместо критики молчать, щадя постоянно развивающееся ав-
торское самолюбие... Он как-то странно смотрит на самые простые вещи, все просит совета и делает совершенно против-
ное. Напрасно покойник Рылеев принял его в общество» [Пущин 1927, с. 155]. И. Пущин проявляет большое умение выразительно обрисо-
вать человека с его характерными чертами, нравственным обли-
ком, иногда и манерами. Так, глубокая, психологически тонкая характеристика дана Александре Григорьевне Муравьевой, кото-
рая, наряду с Е.И. Трубецкой и М.Н. Волконской, в историю Рос-
сии вошла как одна из самых замечательных русских женщин. Все, писавшие об этой женщине, отмечали, что она была во-
площением лучших женских качеств: моральной чистоты, душев- ности, доброты, отзывчивости и самоотвержения. Декабристы, отбывавшие каторгу в Читинском остроге, называли ее «ангелом-
хранителем». И в письме к сестре А.Г. Муравьевой И. Пущин был искренен: «Тут она явилась мне существом, разрешающим вели-
колепно новую трудную задачу. В делах любви, дружбы она не знала невозможного: все было ей легко, и видеть ее была истин-
ная отрада... Душа крепкая, любящая поддерживала ее слабые силы. В ней было какое-то поэтически возвышенное настроение, хотя в сношениях она была необыкновенно простодушна и есте-
ственна... Непринужденная веселость с доброй улыбкой на лице не покидала ее в самые тяжелые минуты первых годов нашего исключительного существования. Она всегда умела успокоить и утешить – придавала бодрость другим... Во цвете лет она нас покинула. Много страдала, но все переносила безропотно». Письмо заканчивается яркой, впечатляющей картиной посещения им могилы А.Г. Муравьевой: «В 1849 г. я был в Петровском; подъезжая к заводу, увидел лампадку, которая в часовне над ее могилой; я помолился на ее могиле... Вот уже слишком 20 лет, что светится память нашей первомученицы! Там ей хорошо!» [Там же, с. 173]. Очень выразительны и краткие характеристики товарищей по борьбе и ссылке: один штрих – и образ оживает: «...помнишь, как в лицее Кюхельбекер Вильгельм танцевал мазурку, и как мы любо-
вались его восторженными движениями» [Там же, с. 165] – ярко представляется рассеянный, несколько нескладный, длинный «Виленька», над которым часто подшучивали его лицейские то-
варищи. Добродушная шутка вообще довольна часта в отзывах И. Пущина о товарищах. М.И. Муравьев-Апостол провел десять лет в крепостях, после чего был отправлен на поселение в Ялуто-
33
ровск без отбытия каторги, и Пущин прибегает к сравнению: «Он не был в наших сибирских тюрьмах и потому похож на сочине-
ние, изданное без примечаний, – оно не полно...» [Пущин 1927, с. 192]. С годами в листках проскальзывали нотки печали: то один, то другой из его соратников оканчивал в Сибири свое земное существование: «Кончились страдания бедного нашего Красно-
кутского» [Там же, с. 171]; «Меня удивил твой вопрос о Барятин-
ском и Швейковском. Один кончил свою жизнь в Тобольске, а дру-
гой – в Кургане» [Там же, с. 152]; «Вы спрашиваете меня о кончи-
не нашего бессеребренника Степана Михайловича Семенова. Кончина святая! Несколько времени до того он жаловался, что чувствует какую-то слабость и не может по-прежнему путе-
шествовать...» [Там же, с. 165]. И. Пущин подводит грустный итог: «Вообще мы не на шутку заселяем сибирские кладбища. Редкий год, чтобы не было свежих могил» [Там же, с. 166]. А о себе он неоднократно образно говорит как о часовом, который продолжает оставаться на своем посту: «Видно, не пришла еще пора сходить с часов, хотя караул наш не совсем исправен... Ре-
деют наши ряды, грустно переживать друзей, но часовой не должен сходить со своего поста, пока нет смены» [Там же, с. 144]. Часто письма отличаются большим изяществом стиля. Полу-
чив от Е.А. Энгельгардта письмо с литографическим изображе-
нием лицея, растроганный И. Пущин отвечал: «Взглянуть на эти знакомые места, вспомнить все, что так живо во мне, – было истинное наслаждение. Часто я всматриваюсь в милый рисунок и мысленно беседую с вами и с теми, которые делили со мной впечатления молодости. Спасибо вам, от души спасибо за сча-
стливую мысль навестить меня этою неожиданностью. Я пере-
летел к тому счастливому времени, когда начал питать к вам благодатное чувство – оно навсегда останется моим утешени-
ем» [Там же, с. 130]. И. Пущин обладал широкими гуманитарными знаниями. Он не только стремился «в просвещении стать с веком наравне (А. Пушкин), но и весьма преуспел в этом. Он, например, хорошо знал русскую и всеобщую историю, откуда черпал образцы и сравнения. Так, свои работы в ялуторовском огороде он называл «цинциннатством», уподобляя себя государственному деятелю Древнего Рима Цинциннату, который, отойдя от государственных дел, жил в деревне и занимался сельским хозяйством. А узнав, что его брат ведет земельную тяжбу, шутливо заметил: «Я в пол-
ном смысле Иоанн Безземельный», сопоставив себя с английским 34
королем из династии Плантагенетов, утратившим большую часть континентальных владений. В ссылке И. Пущин всеми способами старался добывать кни-
ги, журналы («Современник», «Петербургская газета»), романы, переводил сочинения французского писателя-гуманиста М. Мон-
теня: «Читаю все, что попадется лучшее, – писал Е.А. Энгель-
гардту, – друг другу пересылаем книги замечательные, даже имеем те, которые запрещены. Находим дорогу: на ловца зверь бежит» [Пущин 1927, с. 153]. Он был знаком с современным ему литературным движением, читал «Историческое обозрение Си-
бири» П.А. Соловцова, стихи П.П. Ершова, при посредстве кото-
рого в «Современнике» были впервые напечатаны посвященные И. Пущину стихи А. Пушкина – «Мой первый друг», «В альбом Пущину», «Взглянув когда-нибудь...». В Тобольске, Туринске, Ялуторовске А. Пушкин был частой темой воспоминаний и рассказов И. Пущина. Взволнованно, с большой душевной скорбью воспринял на каторге И. Пущин из-
вестие о гибели А. Пушкина. По прошествии нескольких лет по-
сле этого трагического события из Туринска он писал лицейскому другу И.В. Малиновскому: «Последняя могила Пушкина! Кажет- ся, если бы при мне должна была случиться несчастная его исто- рия и если б я был на месте К. Данзаса, то роковая пуля встре-
тила бы мою грудь: я бы нашел средство сохранить поэта – то-
варища, достояние России» [Там же, с. 133]. Но при мысли о безвременной кончине Пушкина И. Пущин находил утешение в мыслях о том, что «поэт не умирает и что Пушкин... всегда жив... в бессмертных его творениях» [Там же]. На каторге и поселении И. Пущин остался верен декабрист-
ским убеждениям. В его письмах нет и тени раскаяния в раз и навсегда избранном пути. А когда он высказывается по поводу политической жизни страны, тогда в письмах ощущается острая сатирическая струя. Ясно проявляется непримиримо-отрицатель- ное отношение к царю: то он называет Николая I иронически-
фамильярно «Никсом», то «нашим приятелем». Часты у И. Пущина насмешливые выпады, саркастические замечания в адрес власти. Когда шеф жандармов приказал, чтобы декабристы писали свои письма разборчиво и хорошими черни-
лами, он иронизировал: «Это замечание довольно позднее, но тем не менее оригинально. Вследствие этого я хотел бы напи-
сать письмо между двух линеек, как бывало, мы писали дедушке поздравительные письма...» [Там же, с. 163]. Его насмешку вы-
звала медлительность губернской администрации, когда обстоя-
тельства требовали энергичных и быстрых действий: «На днях 35
сюда приехал акушер Пономарев для прекращения язвы, которая давно кончилась. В этих случаях, как и во многих других, прави-
тельство действует по пословице: лучше поздно, чем никогда» [Пущин 1927, с. 150]. Постоянен интерес старого декабриста к новым обществен-
ным веяниям, к приходящим в движение новым революционным силам. С неослабным вниманием он следил за революционными событиями 1848 года и горячо отзывался о них в письме к Д. За-
валишину: «В Европе необыкновенные события... Ты можешь себе представить, с какою жадностью мы следим за их ходом, опережающим все соображения. Необыкновенно любопытное настает время». Его очень интересовала деятельность кружка петрашевцев, и он старался понять цели, задачи и содержание утопического «комюнизма». И. Пущин глубоко любил Россию и русский народ. Горячее патриотическое чувство живет в его письмах, связанных с драма-
тическими событиями Крымской войны. Он скорбит о трудно-
стях, которые испытывали русские солдаты. С сердечной болью он узнает о тяжелых днях осажденного врагами Севастополя: «Севастополь с ума и сердца не сходит... Сейчас видишь наши сады в крови, покрытые бесчисленными жертвами. Небывалая оборона» [Там же, с. 167]. Даже из сибирской глуши он видит «громадные усилия народа», восхищается мужеством русских солдат и матросов: «Спасибо безответным русакам, что они держатся на славу» [Там же]. Отдавая должное героизму простых воинов, И. Пущин вместе с тем возмущается плохой организацией и бездарностью коман-
дования: «Плохо наши правители и командиры действуют. Сол-
даты и вообще Россия – прелесть!» [Там же, с. 168]. Николаю I декабрист ставит в вину тяжелое положение, в котором оказалась Россия в Крымской войне: «Все-таки ясно одно, что Россию по-
ставили в довольно глупое положение. Кто сидит во главе, тот должен уметь заглядывать вперед, а если слеп, то виноват» [Там же]. В письмах И. Пущина ясно ощущается личность автора. Он вырисовывается как человек, наделенный большой духовной кра-
сотой, стойкостью в убеждениях, а его эпистолярный стиль сви-
детельствует о литературно одаренной языковой личности, что отчетливо проявилось в написании «Записок о Пушкине». Литература Белунова Н.И. Комфорт речевого общения (дружеское письмо) // Рус-
ский язык в школе. – 1996. – № 5. 36
Декабристы в воспоминаниях современников. – М., 1988. Друзья Пушкина: Переписка; Воспоминания; Дневники. – М., 1984. – Т. I. Пущин И.И. Записки о Пушкине. Письма. – М.–Л., 1927. Сергеев М.М. Иркутском связанные судьбы. – Иркутск, 1986. Степанов Н. Дружеское письмо начала XIX в. Поэты и прозаики. – М., 1966. Эйдельман Н.Я. Большой Жанно. – М., 1982. 37
Якушева Галина Викторовна (Россия, Москва; д.ф.н., проф. кафедры мировой литературы Гос. ИРЯ им. А.С. Пушкина) inbox@pushkin.edu.ru Пушкин и Гёте об Америке В 1999 году, откликаясь сопоставительным анализом на юби-
лейную и для российского, и для германского гения (200 и 250 лет со дня рождения соответственно) дату, С.С. Аверинцев в статье «Гёте и Пушкин» писал: «Для характеристики <...> широкого ис-
торико-литературного перелома (периода «между ancient regime и капиталистическим развитием Европы XIX в.» [Аверинцев 1999, с. 8]) отметим хотя бы в качестве курьеза, что именно у Гёте и Пушкина, классичнейших из классиков, мы неожиданно встреча-
ем прямо-таки профетический для их времени интерес к феноме-
ну американизма и, шире, к капиталистической демократии как проблеме именно антропологической и аксиологической» [Там же, с. 9]. Слова Пушкина из его известной (и единственной на данную тему) статьи «Джон Теннер» существенно корректируют это ут-
верждение: «С некоторого времени Северо-Американские Штаты обращают на себя в Европе внимание людей наиболее мыслящих. Не политические происшествия тому виною: Америка спокойно совершает свое поприще, доныне безопасная и цветущая, сильная миром, упроченным ей географическим ее положением, гордая своими учреждениями. Но несколько глубоких умов в недавнее время занялись исследованием нравов и постановлений амери-
канских, и их наблюдения возбудили снова вопросы, которые по-
лагали давно уже решенными <...>» [Пушкин 1949, с. 798]. Действительно, внимание к Америке не как к новому геогра-
фическому пространству, но как к территории искомого благоден-
ствия, строящегося по законам Разума, не отягченного грузом по-
рочных традиций и предрассудков Старого Света, пробужденное 38
еще в XVII в. «американской мечтой» гонимых английских пури-
тан, к началу XIX в. вследствие разочарования в возможности адекватной реализации в Европе просветительских идеалов «сво-
боды, равенства и братства» достигло своего первого историче-
ского апогея. Европейская иммиграция в США в XVIII в. «хлыну-
ла потоком», ибо в представлении многих новая страна являла собой фактическое воплощение «Утопии» Томаса Мора ([Литера-
турная история... 1977, с. 29] и др.), интерес к Америке в то время носил отнюдь не «курьезный», то есть неожиданно-случайный и почти забавный, но вполне серьезный, обоснованный и система-
тический характер, имея при этом широкую антропологическую и аксиологическую (то есть этико-гуманитарную, а не прагмати-
ческую) направленность. Убедительным доказательством тому служит Гёте, безуслов-
но, принадлежащий к числу тех «людей наиболее мыслящих», о которых в связи с интересом к Штатам говорил Пушкин. Америка была одной из сквозных тем гётевских размышлений и трудов – и чаще всего в полемически-поучительном соотнесении с иерархи-
чески-сословной Европой. Во 2-м издании (1787) ранней гётев-
ской комедии «Совиновники» (1769) упоминается о стремлении молодых немцев немедленно отправиться за океан, чтобы помочь 13 английским колониям в Войне за независимость от Велико-
британии (1775–1783). В устах отрицательных персонажей это звучит так: «<...> Не довелось ли вам / Слыхать про новую, как говорится, моду: / Спешат в Америку, чтоб защищать свободу, / Зеленые концы и всякий прочий сброд <...> Ну, как же не слы-
хать? В пивных, как захмелеют, / Кричат, что головы своей не по-
жалеют. / Свобода или смерть! Гляди, какой порыв! <...>» ([Гёте 1975–1980, т. 5, с. 9–10]; пер. Н. Грицковой). Вспоминая об этом времени в мемуарах «Поэзия и правда из моей жизни» (1811–1832), Гёте писал: «Пожелания счастья аме-
риканцам были у всех на устах; имена Франклина и Вашингтона яркими звездами засияли на политическом и военном небосводе» ([Гёте 1975–1980, т. 3, с. 597]; пер. Н. Ман). В 1790-е годы Гëте, свидетель горячих французских событий, видел в освободительной войне Северной Америки тот всегда ему милый серединный «третий путь», который избегал крайностей и беспощадного революционного взрыва, и окостенения консерва-
тизма. Уже в первом программном воспитательном романе «Годы учения Вильгельма Мейстера» (1795–1796) выведен образ Лота-
рио – благородного реформатора-дворянина, который вместе с группой французов славно сражался под знаменами США, чтобы затем на своей родине словом и примером добиваться освобожде-
39
ния крестьян, равенства прав и обязанностей всего населения, невзирая на сословия, и таким образом ненасильственно преодо-
леть пороки феодализма. С тех же 90-х гг. Гëте охотно принимает в Веймаре и Йене эмигрантов и путешественников из США, особенно частых с 1816 г. Среди них – филолог-классик Эдвард Эверетт (Everett), издатель «Северо-Американского обозрения» («North American Review») и в будущем президент Гарвардского университета, специалист по романской филологии Георг Тикнор (Ticknor). Близко знакомится Гëте с Южной Америкой благодаря Александ-
ру Гумбольдту, который, переписываясь с поэтом с 1795 г., под-
робно передавал ему впечатления от своих эпохальных научных экспедиций на южно-американский континент в 1799–1804 гг. (кстати, первая и самая большая часть труда А. Гумбольдта «Идеи к географии растений вместе с естественными картинами тропи-
ческих стран», 1807, была посвящена Гëте). В 1827 г. Гёте пишет часто цитируемое за рубежом, но мало известное в России (разве что по переводу Всеволода Рождест-
венского от 1932 года) краткое поэтическое послание «Соединен-
ным Штатам» («Den Vereinigten Staaten», опубл. в 1830), чей текст привожу в своей стихотворной интерпретации
1
: 1
Подстрочник «американского» послания, предложенный С.С. Аверинце- вым, звучит так: «Америка, тебе приходится лучше, чем нашему ветхому континенту: у тебя нет ни развалившихся замков, ни базальта. Твоего нутра не терзает посреди живой современности ненужное воспоминание и беспо-
лезная распря. Так воспользуйся везением, и когда твои дети сочинительст-
вуют, Боже их сохрани от [романтических!] историй про рыцарей, про раз-
бойников, про привидения» [Аверинцев 1999, с. 9]. Пер. В. А. Рождественского. К Соединенным Штатам Америка! В тебе привольней Всем дышится, чем в Старом свете. Ни замков нет, ни колоколен – Базальта столетий. Чужда ты волнений, И не видит твой взор Тщеты сожалений И ненужных нам ссор. Используй настоящий срок! Детей же, в опытах писаний, – Пусть охранит их добрый рок От рыцарско-кладбищенско-разбойничьих сказаний. 40
О, Америка, как счастлив Жребий твой в сравненьи с нашим! Нет ни древнего базальта, Ни руин старинных башен, И ничто в кипенье жизни Не смутит внезапно душу О былых боях и тризнах Сожалением ненужным... Так твори, не зная рамок, Твой поэт – свободный гений. Но храни вас Бог от замков, И мечей, и привидений! Во втором воспитательном романе, продолжающем первый, «Годы странствий Вильгельма Мейстера, или Отрекающиеся» (1829) активно разрабатывается мотив переселения бедняков и членов товарищества ремесленных и сельскохозяйственных рабо-
чих Германии в Америку, который вполне соотносим с фаустов-
ской идеей прогресса как вечного движения, ведущего к благим преобразованиям стремления-блуждания (Bestrebung-Wanderung-
Wandlung) человека, способного отринуть изжившее себя про-
шлое, преодолеть самоспасительное тяготение к неизменному и осваивать новые пространства – и в буквальном, и в фигуральном смысле. Симптоматично стихотворное окончание 9-й главы 3-й книги романа, посвященной планам массового переселения в Америку: В землю ты не врос корнями! В путь-дорогу! В добрый час! Если ум и сила с нами, Будет всюду кров для нас. Лишь бы только солнце грело, А о прочем нет тревог, Мы кочуем без предела, – Для того и мир широк! ([Гёте 1975–1980, т. 8, с. 341]; здесь и ниже пер. С. Ошерова). И еще более симптоматично, прямо отсылая нас к Фаусту-
созидателю, обращение вождя и идеолога переселения Ленардо к собравшемуся простому люду: «...как ни ценно то, чем владеет человек, но то, что он делает и создает, должно ценить еще вы-
ше... Так поспешим на берег моря, чтобы воочию убедиться в без-
граничности просторов, открытых для нашей деятельности... 41
Здесь и сейчас должны мы, позабыв недовольство и досаду, дать волю живущей в нас подвижности и не подавлять нетерпеливую охоту к перемене мест ...Где я принесу пользу, там и родина... все, что молодо, немедленно движется в путь...» [Гёте 1975–1980, т. 8, с. 335–337]. В 12-й главе 3-й книги «Годов странствий» восхваление труда как единственно достойного способа человеческого существова-
ния и достижения цели человеческих «стремлений» и «блужда-
ний» (что осознает и прозревший отпрыск старинного рода Одо-
ард, раздающий для массового пения листок с такими словами: «Всяк, умеющий трудиться, / Плыть ли, нет ли – выбирай! / Там, где труд наш пригодится, / Там и будет милый край...» [Там же, с. 359]), сообщает просветительскому демократизму Гëте, с его неизменным культом работящего и потому креативного «третье-
го» сословия, особый характер: ориентацию на патриархальную средневековую ремесленную общину по причине ее этической доброкачественности, гуманного коллективизма («...жить в обще-
стве – высшая потребность всякого, кто на что-то годен» [Там же, с. 340]), но при этом отклонение антицивилизационных и потому ретроградных, противных универсальному принципу движения призывов «назад к природе» безоговорочного апологета «естест-
венности» Руссо (Одоард, одна из модификаций столь значимого для Гёте героя фаустовского типа, заявляет: «...для людей реши-
тельных не так уж трудно постепенно отнять у нее (природы. – Г.Я.) эти пустыни и участок за участком забрать их в свое владе-
ние...» [Там же, с. 355]). Здесь Гëте вплотную подводит нас к проблеме, чуть позже приобретшей отчетливую остроту во 2-й части «Фауста» (1831) и ставшей едва ли не самой больной и трудноразрешимой задачей новейших времен – сохранения личностно-индивидуального, не-
повторимо-значительного и творческого в человеке в ситуации победного наступления обездушивающей и нивелирующей тех-
нической цивилизации, этого не только неизбежного и необходи-
мого, но и опасного продукта функционирования человеческого разума. В тех же «Годах странствий» Добрая и Прекрасная ткачиха Сусанна – одна из проводников гëтевских идей – восклицает: «Машина побеждает ручной станок! Опасность надвигается мед-
ленно, как туча, но уж, если дело повернулось в эту сторону, она придет и настигнет нас» [Там же, с. 373], и: «Есть только два пу-
ти, и оба тяжки: самим обратиться к новому и ускорить общее разрушение либо сняться с места и искать счастья за морем...» [Там же, с. 374]. Предпочтение, как известно, отдается второму, 42
«плавному» (в смысле и процесса и способа – звучит почти ка-
ламбуром) пути. Однако и в воспитательном романе, и в знаменитой трагедии немецкий гений не дает убедительного (в том числе для самого себя) ответа на вызов прогресса. В «Фаусте» благоденствие мно-
гих ценою гибели двух невинных жизней, кротких мифологиче-
ских старцев Филемона и Бавкиды, «агнцев» почти ритуального по глубинному смыслу заклания, оказывается иллюзорным: для оптимистических толкователей гётевского замысла – отодвину-
тым в далекое будущее, для пессимистических – в принципе не-
возможным [Якушева 2005, с. 13–54]. В «Годах странствий» та Америка, в которую собираются ге-
тевские переселенцы, представляет собой также лишь умозри-
тельный проект великого автора, мечтающего на новой земле, «с чистого листа» построить общество просвещенное, – но не ис-
порченное цивилизацией, сохраняющее полнокровность близкого к искусству ремесленного труда – но в то же время открытое на-
учно-техническому поиску, оберегающее суверенитет каждой личности – но при этом требующее от нее преодолевать свой эго-
изм во имя общего блага. Изложенные одним из гётевских персонажей, «весельчаком Фридрихом», способы решения этой проблемы путем создания социума, рядом черт напоминающего не столько патриархальную цеховую общину, сколько тоталитарное государство («В каждом округе должно быть по три начальника полиции, которые по-
сменно чередуются через каждые восемь часов <...> Мы не по-
терпим у себя ни кабаков, где торгуют водкой, ни библиотек, где выдают книги <...> Христианство предлагает нам в помощь самое отрадное <...> Потому мы и не терпим в нашей среде евреев <...>» [Гёте 1975–1980, т. 8, с. 353–354, 352]), заставляют многих иссле-
дователей усмотреть в подобной картине американского благо-
денствия следы критического (или иронико-критического) отно-
шения Гëте к заокеанскому Эльдорадо (см. подр.: [Bahr 2004, S. 225–231]) – в противовес более раннему, однозначно позитив-
ному настрою, которым отмечено упоминавшееся послание «Со-
единенным Штатам». Русская же критическая мысль устами «почвенника» Аполло-
на Григорьева оценила эту своеобразную гётевскую утопию как апофеоз филистерства, которое «игнорирует действительность, т.е. говоря попросту, не хочет знать ее, а с другой стороны, диле-
тантски наслаждается действительностью, знает толк, вкус, смак в ней», и провела резкую разграничительную линию между ге-
тевским Фаустом, «умственным гигантом», который, выходя из 43
«мыслительной» «жизни внутреннего мира <...> в жизнь деятель-
ную», сталкивается с «трагической стороной этого выхода», и оттого «Фауст – Германия, и Гёте в нем – германец», и Мейсте-
ром, который, выходя таким же путем из внутренней жизни «сладко мечтательной», есть не германец, а «немец, т.е. <...> с го-
ловы до ног филистер <...>» (Григорьев А.А. Статья лорда Джеф-
фри о Вильгельме Мейстере // Москвитянин. – 1854. – Т. 2. – № 8. – Кн. 2. Отд. V. – С. 175–176; цит. по: [Жирмунский 1981, с. 319–320]). Не случайно, продолжает Григорьев, Фауста «смерть застает в минуту деланья», ибо – «Куда бы он (Гёте. – Г.Я.) повел своего героя? В жизнь, в практическую деятельность? Да где ж они? В жизни немецкой Фауст – Мейстер <...> Жизнь в туманном мистическом бреду, посреди каких-то полупомешанных господ, которые <...> много рассуждая о высших целях деятельности, ни-
какой деятельности не показывают и не дают <...>» (Григорь-
ев А.А. Указ. соч., с. 176; цит. по: [Жирмунский 1981, с. 319–320]). Противоречивость Гёте – создателя, по Григорьеву, одновре-
менно и «великого и бессмертного», и «разного балласту и раз-
ных пустяков», отмеченная в таком же стилистическом ключе В.Г. Белинским («Гёте был столько же немец, сколько и германец, тогда как Шиллер, например, был только германец – прямой по-
томок Арминиев» [Белинский 1953–1959, с. 62]), была как хре-
стоматийная данность широко известна в советские времена бла-
годаря характеристике Ф. Энгельса: «<...> Гёте то колоссально велик, то мелок; то это непокорный, насмешливый, презирающий мир гений, то осторожный <...> филистер», – по причине невоз-
можности приложить свой темперамент, энергию и стремления к окружающей практической жизни, которая была жалка» [Маркс, Энгельс 1955–1973, с. 233]. И эта противоречивость, неизменно связываемая с объектив-
ными причинами–особенностями национального менталитета и национальной истории, – проецируется и на пушкинское обраще-
ние к Новому Свету, столь много обещавшему неутомимым иска-
телям утопии. Продолжим прерванную цитату из статьи «Джон Теннер»: «<...> Уважение к сему новому народу и к его уложе-
нию, плоду новейшего просвещения, сильно поколебалось. С изумлением увидели демократию в ее отвратительном цинизме, в ее жестоких предрассудках, в ее нестерпимом тиранстве. Все бла-
городное, бескорыстное, все возвышающее душу человеческую, подавленное неумолимым эгоизмом и страстию к довольству (comfort); большинство, нагло притесняющее общество; рабство негров посреди образованности и свободы; родословные гонения в народе, не имеющем дворянства; со стороны избирателей 44
алчность и зависть; со стороны управляющих робость и подобо-
страстие; талант, из уважения к равенству, принужденный к доб-
ровольному остракизму; богач, надевающий оборванный кафтан, дабы на улице не оскорбить надменной нищеты, им втайне пре-
зираемой, – такова картина Американских Штатов, недавно вы-
ставленная перед нами» [Пушкин 1949, с. 798]. Выставлена же была эта картина в «Записках» Джона Теннера (ок. 1780–1847) – потомка английских переселенцев, похищенно-
го в 9-летнем возрасте индейцами и прожившего среди них почти 30 лет, – впервые изданных, в передаче со слов неграмотного автора журналистом Э. Джеймсом, в 1830 г. в Нью-Йорке, прочи-
танных Пушкиным в переводном парижском издании 1835 г. и осмысленных русским гением в цитируемой статье, опублико-
ванной в 1836 г. в «Современнике» за подписью The Reviewer, в духе широко известного в свое время острокритического труда французского историка и политического деятеля Алексиса Токви-
ля «О демократии в Америке» (1835, рус. пер. 1897), сохранивше-
гося в библиотеке поэта. Первый вектор этого осмысления – сочувственное осознание и резкое неприятие жестокости обращения с аборигенами про-
свещенных колонизаторов из Старого Света: «Отношения Штатов к индийским (индейским. – Г.Я.) племенам, древним владельцам земли, ныне заселенной европейскими выходцами, подверглись также строгому разбору новых наблюдателей. Явная несправед-
ливость, ябеда (в смысле несправедливых законов. – Г.Я.) и бес-
человечие Американского Конгресса осуждены с негодованием <...>» [Там же]. При этом Пушкин отнюдь не ратует за неприкос-
новенность первозданного мира природы, еще более решительно, чем Гёте, полемизируя с Ж.-Ж. Руссо: «<...> так или иначе, через меч и огонь, или от рома и ябеды, или средствами более нравст-
венными, но дикость должна исчезнуть при приближении циви-
лизации. Таков неизбежный закон. Остатки древних обитателей Америки скоро совершенно истребятся; и пространные степи, необозримые реки, на которых сетьми и стрелами добывали они себе пищу, обратятся в обработанные поля, усеянные деревнями, и в торговые гавани, где задымятся пироскафы и разовьется флаг американский <...>» [Там же]. Однако принципиальный для Пушкина вопрос – это как раз вопрос о средствах приобщения к цивилизации и о нравственной, а не только «технологической» – с точки зрения налаживания «комфорта» – удобства существования, – пользе ее, должной зна-
меновать более высокую, по сравнению с ранней, более уважи-
тельную и гуманную стадию человеческого взаимодействия. 45
С этих позиций Пушкин не находит в «Записках» Теннера ни-
чего, могущего вызвать благодарность дикарей своим завоевате-
лям (в напрашивающемся контрасте с «Песней о Гайавате» Генри Лонгфелло, двумя десятилетиями позднее, в 1855 г., устами ин-
дейского старейшины приветствующего деятельных пришельцев как зачинателей новой, кипучей и радостной жизни местных пле-
мен). Он говорит о том, как с великими трудами и опасностями индейцы добывают и заготавливают бобровые меха, буйволовые кожи и прочее, «дабы продать и выменять их купцам американ-
ским. Но редко получают они выгоду в торговых своих оборотах: купцы обыкновенно пользуются их простотою и склонностию к крепким напиткам. Выменяв часть товаров на ром и водку, бед-
ные индийцы отдают и остальные за бесценок; за продолжитель-
ным пьянством следует голод и нищета, и несчастные дикари принуждены вскоре опять обратиться к скудной и бедственной своей промышленности <...>» [Пушкин 1949, с. 802]. Далее Пушкин приводит рассказ Теннера об одной из типич-
ных пьяных оргий туземцев после подобной «удачной» сделки с европейцами, доводящей сынов природы не только до «совер-
шенного бесчувствия», но и воровства у своих товарищей, завер-
шая повествование словами: «Оставляем читателя судить, какое улучшение в нравах дикарей приносит соприкосновение цивили-
зации!» [Там же]. Окончательный приговор качественности продукта такого взаимодействия детей цивилизации и природы Пушкин произно-
сит в иронической концовке рецензии: «Ныне Джон Теннер живет между образованными своими соотечественниками. Он в тяжбе со своею мачехою о нескольких неграх, оставленных ему по на-
следству. Он очень выгодно продал свои любопытные “Записки” и на-днях будет, вероятно, членом Общества Воздержности (<...> коего цель – истребление пьянства <...> Издатель. – При-
меч. Пушкина. – Г.Я.). Словом, есть надежда, что Теннер со вре-
менем сделается настоящим jankee (янки), с чем и поздравляем его от искреннего сердца» [Там же, с. 808–809]. Тем не менее Пушкин продолжает развивать в статье о Тенне-
ре не только мотив опасного воздействия цивилизации на челове-
ческие нравы, столь явно отсылающий нас к первому из знамени-
тых трактатов Ж.-Ж. Руссо («Рассуждение о науках и искусст-
вах», 1750), но и антируссоистскую концепцию «деидеализации» первобытности, приметы чего мы найдем уже в романтической пушкинской поэме «Цыганы» (1824): с одной стороны, образ Але-
ко («Ты для себя лишь хочешь воли <...> Ты зол и смел – оставь же нас <...>»), с другой стороны – «Но счастья нет и между вами, / 46
Природы бедные сыны!.. / И под издранными шатрами живут му-
чительные сны. / И ваши сени кочевые / В пустынях не спаслись от бед, / И всюду страсти роковые, / И от судеб защиты нет». В рассматриваемой статье Пушкина говорится: «Нравы севе-
ро-американских дикарей знакомы нам по описанию знаменитых романистов. Но Шатобриан и Купер оба представили нам индий-
цев с их поэтической стороны и закрасили истину красками сво-
его воображения. “Дикари, выставленные в романах”, пишет Ва-
шингтон Ирвинг, “так же похожи на настоящих дикарей, как идиллические пастухи на пастухов обыкновенных”. Это самое подозревали и читатели; и недоверчивость к словам заманчивых повествователей уменьшала удовольствие, доставляемое их бле-
стящими произведениями» [Пушкин 1949, с. 798]. Следуя зако-
нам объективного (реалистического) взгляда на проблему и доб-
росовестно извлекая из «Записок» Теннера, особенно дорогих ему «отсутствием всякого искусства и смиренной простотой» – порукой достоверности, самые разнообразные сюжеты, в том числе свидетельствующие и о трудолюбии, неприхотливости и отваге, и о милосердии и гуманности индейцев, русский поэт все же приходит к выводу, что «“Записки” Теннера представляют жи-
вую и грустную картину. В них есть какое-то однообразие, какая-
то сонная бессвязность и отсутствие мысли <...> Это длинная по-
весть о застреленных зверях, о метелях, о голодных, дальних ше-
ствиях, об охотниках, замерзших на пути, о скотских оргиях, о ссорах, о вражде, о жизни бедной и трудной, о нуждах, непонят-
ных для чад образованности» [Там же, с. 800]. «Легкомыслен-
ность, невоздержность, лукавство и жестокость – главные пороки диких американцев. Убийство между ними не почитается престу-
плением» [Там же, с. 802]. Оставляя в стороне оценку научной адекватности этих сужде-
ний (ведь в Америке жили самые разнообразные племена с раз-
личными этнокультурными особенностями и психологическими нюансами), обращаем внимание на то, что Пушкин сконцентри-
ровался на глобальных и, в историческом плане, стратегически важных проблемах, поднятых в «Записках»: «Летописи племен безграмотных, они разливают истинный свет на то, что
некоторые философы называют естественным состоянием человека; показа-
ния простодушные и бесстрастные, они наконец будут свидетель-
ствовать перед светом о средствах, которые Американские Штаты употребляли в XIX столетии к распространению своего владыче-
ства и христианской цивилизации» [Там же, с. 798]. Заметим, что Гёте нигде не поднимает вопроса ни о бедах ко-
ренного населения Америки, ни о рабстве негров, – но это, разу-
47
меется, отнюдь не свидетельствует о его высокомерном безразли-
чии к «низшим» расам или враждебности к ним (как, например, можно истолковать «антиеврейский» выпад в «Годах странствий Вильгельма Мейстера»). Мы усматриваем здесь – в полемике с уважаемыми мэтрами, сравнительно недавно ушедшим от нас С.С. Аверинцевым, провозглашавшим романтический характер финальных аккордов творчества Гёте, в том числе «Годов стран-
ствий» и «Фауста» [Аверинцев 1999, с. 12], и ныне здравствую-
щим в Петербурге Р.Ю. Данилевским, находящим главную разни-
цу между Гёте и Пушкиным в том, что у первого, в отличие от второго, «человек прежде всего “встроен” в Природу», а не в «Историю» [Данилевский 1999, с. 20], – как раз проявление впол-
не исторически обусловленного и принципиально антироманти-
ческого, просветительского мировосприятия, характеризующего-
ся известным рационализмом, дедуктивностью и абстрактностью мышления, оперирующего прежде всего понятиями, родами и обобщениями, идущего от теории к практике, от плана к его осу-
ществлению, от схемы к реальности – и потому по определению чреватого заблуждениями огрубляющей прямолинейности. Тако-
вы были, на наш взгляд, и заблуждения схематично-прямолиней ной классовой дифференциации («всякий фабрикант – подлец, каждый пролетарий – движитель прогресса») при попытке реали-
зации благородных неопросветительских мечтаний в советской стране. С этой же точки зрения следует рассматривать и странную «мейстеровскую» утопию Гёте: полиция должна была взять на себя функции кантовского «категорического императива» – регу-
лятора и «воспитателя» совести (Гёте, как, кстати, и Кант, больше верил в чувство долга у человека, чем в его природный альтру-
изм), а евреи (к которым – и в личном общении, и в оценке еврей-
ской культуры начиная с Ветхого Завета и до близких ему дней апологет пантеизма Б. Спинозы Гёте относился с неизменным уважением (см. подр.: [Hartung 2004]) изгонялись из будущего «общества равных» из-за их пресловутой пассионарности, «анти-
коммунного» стремления получить бо
льшее сверх необходимого (обобщенно-родовая характеристика просветительского типа). Так великий Гёте вольно или невольно проявил себя недально-
видным филистером, отражая здесь, в качестве мощнейшего во-
плотителя духа нации, ограниченно-мещанский, «бюргерский», регламентируемый протестантской этикой умеренности истори-
ческий опыт своей сравнительно небольшой и практически нико-
гда не несшей никаких «имперских», объединяющих, конгломе-
рирующих функций страны. 48
Иное дело – Пушкин. За ним стояла необъятная многонацио-
нальная Россия, в которой откликом поэта должен был стать «всяк сущий в ней язык». За ним стоял огромный, многослойный и многоукладный исторический опыт, помогший русскому гению предвосхитить опасности безграничного либерализма, насильст-
венного внедрения «цивилизации» и демократии, о подводные рифы которой в 30-е годы споткнулась Германия, которая не слу-
чайно с горечью отождествлена в трудах многих философов, культурологов и писателей (Ф. Ницше, О. Шпенглер, Х. Ортега-и-
Гассет, Т. Адорно, Н. Бердяев, О. Хаксли, Дж. Оруэлл, Р. Брэд- бери) со стандартизующим, нивелирующим и унижающим людей «массовым обществом» и диктат который с болью ощущает не одна сегодняшняя страна, в том числе и Россия. Обо всем этом предупреждал самый мощный воплотитель всепреемлющего рус-
ского национального духа, мечтавший об истинном равенстве в мире того грядущего времени, «когда народы, распри позабыв, в великую семью объединятся». Литература Аверинцев С.С. Гёте и Пушкин // Гётевские чтения / Под ред. С.В. Ту-
раева. – М., 1999. Белинский В.Г. Полное собрание сочинений: В 13 т. – М., 1953–1959. – Т. 6. Гёте И.В. Собрание соч.: В 10 т. / Под ред. А. Аникста и Н. Вильмон- та. – М., 1975–1980. Данилевский Р.Ю. Миссия гения (Пушкин и Гёте) // Русская литерату- ра. – 1999. – № 3. Жирмунский В.М. Гёте в русской литературе. – Л., 1981. Литературная история Соединенных Штатов Америки / Под ред. Р. Спиллера и др. / Пер. с англ. – М., 1977. – Т. 1. Маркс К., Энгельс Ф. Соч.: В 39 т. – 2-е изд. – М., 1955–1973. – Т. 4. Пушкин А.С. Сочинения / Ред. и коммент. М.А. Цявловского и С.М. Пет- рова. – М., 1949. Якушева Г.В. Фауст в искушениях XX века: Гётевский образ в русской и зарубежной литературе. – М., 2005. Bahr E. Wilhelm Meisters Wanderjahre oder die Entsagenden // Goethe-
Handbuch / Hrsg. v. B. Witte u. a. – Stuttgart; Weimar, 2004. – B. 3. Hartung G. Judentum // Goethe-Handbuch / Hrsg. v. B. Witte u. a. – Stutt-
gart; Weimar, 2004. – B. 4/1. 49
Секция 1. А.С. ПУШКИН И СОВРЕМЕННЫЙ МИР 50
51
Бекасова Елена Николаевна (Россия, Оренбург; д.ф.н., проф. кафедры языкознания и методики преподавания русского языка Оренбургского государственного университета) bekasova@mail.ru «Прелесть древней летописи» Исполнен долг, завещанный от бога Мне, грешному. Недаром многих лет Свидетелем господь меня поставил И книжному искусству вразумил... А.С. Пушкин [1993, с. 428] Исполняется 900 лет со времени создания выдающегося древ-
нерусского памятника – «Повести временных лет», летописного свода, описывающего мировую и русскую историю до 1113 г. С момента своего создания се повести временьных лет открывает любую русскую летопись, а ее автор и составитель летописец Не-
стор за свое книжное подвижничество почитается как святой. «Величайшее произведение русской исторической мысли XII в. и русской литературы одновременно» [Лихачев 1996, с. 352] «в своем неуклонном движении от прошлого к настоящему несло в себе широкое осмысление политической действительно-
сти своего времени» [Там же, с. 71], захватывая, втягивая и на-
полняя последующие местные, областные, а затем и общерусские летописи. «Повесть временных лет» сама становится «исходищем мудрости» и сопровождает общественную, политическую и куль-
турную жизнь вплоть до Петра I, который не только, как и все предшествующие правители государства русского, воспитывался на летописях, но и первым начал собирание летописей и потребо-
вал их издания. Н.М. Карамзин высоко оценивал «первые опыты наших пред-
ков в искусстве грамоты» [Карамзин 1993, с. 6]: «Не надобно 52
быть русским: надобно только мыслить, чтобы с любопытством читать предания народа, который смелостию и мужеством снискал господство над девятою частью мира, открыл страны, дотоле не-
известные, внеся их в общую систему географии, истории, и про-
светил Божественною Верою, без насилия, без злодейств, упот-
ребленных другими ревнителями христианства в Европе и Амери-
ке, но единственно примером лучшего» [Карамзин 1993, с. 7]. Однако такой величественный и насквозь пронизанный дос-
тоинством и любовью к русской земле и значимый на протяжении многих веков памятник, естественно, становится объектом дис-
кредитации и фальсификации. Бесспорно, проблема достоверности является важнейшей в оценке исторического произведения, и русское летописание в этом плане не представляет исключение. Причиной отклонения от фактической реальности могли быть и легендарная составляющая летописи, и сказания седой старины, и свидетельства очевидцев великих событий, передающих свое, нередко субъективное пред-
ставление, и давление современного момента, и преобразования в политической и общественной жизни, и каноническая истинность средневекового источника, небесспорного с современной точки зрения, и великая граница, отсекающая языческое прошлое от христианского просвещения и книжности... Но к летописной ре-
альности неприменима известная сентенция Сервантеса об исто-
риках, которых надобно вешать на площади как фальшивомонет-
чиков, хотя и наивно думать, что летописные тексты и их своды не подвергались определенной правке политического, общест-
венного, религиозного толка – владение историей всегда было владением мира. Но кропотливый труд летописцев и их редакти-
рование текста не имело ничего общего с размахом подчисток, замалчиваний и искажений, каких достигли впоследствии «фаль-
шивоисторики», отзываясь на запросы власть предержащих и звонкую монету. К летописцу можно с полным правом отнести восприятие ве-
ликих людей А.С. Пушкиным, защищавшим их величие и досто-
инство от толпы, которая «в подлости своей радуется унижению высокого, слабостям могущего» [Пушкин 1941, с. 524]. А.С. Пушкин не только читал «старые наши летописи» [Пуш-
кин 1994, с. 215], но и выступал в роли летописца в «Родословной моего героя», «Истории села Горюхина» и великих в своей про-
стоте записках Петра Гринева. В «Истории Пугачева» А.С. Пуш- кин использует материалы П.И. Рычкова об осаде Оренбурга и публикует его летопись в приложении к своему историческо- му труду, при этом разыскивая различные ее рукописные списки 53
и отслеживая разночтения [Бекасова 2012]. Все это позволяло А.С. Пушкину в полной мере оценить «Историю государства Российского» – великий труд Н.М. Карамзина, «первого нашего историка и последнего летописца» [Пушкин 1994, с. 191]. А.С. Пушкин подчеркивал «целых 12 лет жизни безмолвных и неутомимых трудов» – занятия «историка историей, а не чем-то другим» типа «блестящей гипотезы о происхождении славян»: «История государства Российского» есть не только создание ве-
ликого писателя, но и подвиг честного человека» [Там же, с. 93]. От древних летописцев в наследие Н.М. Карамзину достались «добросовестный рассказ» и «краски» – «нравственные его раз-
мышления, своею иноческою простотою, дают его повествова-
нию всю неизъяснимую прелесть древней летописи» [Там же, с. 191]. Раздумья над летописным повествованием приводят
А.С.
Пуш- кина к утверждению, что «ценой истории» являются «действия и характеры» [Там же, с. 148]. Отвергая укоренившееся в обществе «невежественное презрение ко всему прошедшему, слабоумное изумление перед своим веком, слепое пристрастие к новизне, час-
тые поверхностные сведения, наобум приноровленные ко всему» [Там же, с. 327], А.С. Пушкин уверен, что «уважение к именам, освященным славою, не есть подлость, но первый признак ума просвещенного» [Там же, с. 191]: «Образованный француз иль англичанин дорожит строкою старого летописца, в которой упо-
мянуто имя его предка, честного рыцаря, падшего в такой-то бит-
ве или в таком-то году возвратившегося из Палестины... Дикость, подлость и невежество не уважают прошедшего, пресмыкаясь пред одним настоящим. И у нас иной потомок Рюрика более до-
рожит звездою двоюродного дядюшки, чем историей своего дома, т.е. историей своего отечества» [Там же, с. 215]. Для А.С. Пушкина мысль об историческом достоинстве была не только гражданской, но и щемяще личной: «В одной из газет (почти официальной) сказано, что прадед мой Абрам Петрович Ганнибал <...> был куплен шкипером за бутылку рому. Прадед мой если был куплен, то, вероятно, дешево, но достался он шки-
перу, коего имя всякий русский произносит с уважением и не всуе. Простительно выходцу не любить ни русских, ни России, ни истории ее, ни славы ее. Но не похвально ему за русскую ласку марать грязью священные страницы наших рукописей, поносить лучших сограждан и, не довольствуясь современниками, изде-
ваться над гробами праотцов» [Там же, с. 214]. «Священные страницы наших рукописей» написаны велики-
ми летописцами. В «Заметках по русской истории» А.С. Пушкин 54
отмечает, что «греческое исповедание, отдельное от всех прочих, дает нам особенный национальный характер» [Пушкин 1994, с. 417]. Проводя параллели между римско-католической верой, где духовенство во главе с папой «составляло особое общество, независимое от гражданских законов, и вечно полагало суеверные преграды просвещению», А.С. Пушкин утверждает благотворное влияние русского духовенства, огражденного святыней религии и всегда бывшего посредником между народом и государем: «мы обязаны монахам нашей историею, следственно и просвещением» [Там же, с. 417–418]. Таким образом, по А.С. Пушкину, отличия двух ветвей христианства заключались не в конфессиональных моментах («величайший духовный и политический переворот нашей планеты есть христианство [Там же, с. 196]), а в разном отношении к просвещению народа: православие в отличие от ка-
толичества изначально зиждилось не на чужом – латыни, а на по-
нятном верующим языке, на котором писалась и творилась исто-
рия. Так постепенно создается незабываемый образ Летописца. Ф.М. Достоевский в своем знаменитом очерке «Пушкин» к несо-
мненным достоинствам «чрезвычайного явления и пророческого» причисляет создание «типа русского инока-летописца», о котором «можно было бы написать целую книгу, чтоб указать всю важ-
ность и все значение для нас этого величавого русского образа, отысканного Пушкиным в русской земле, им выведенного, им извлеченного, им изваянного и поставленного пред нами теперь уже навеки в бесспорной, смиренной величавой духовной красоте своей, как свидетельство того мощного духа народной жизни, ко-
торый может выделять образы такой неоспоримой правды» [Дос-
тоевский 1958, с. 453]. Гениальное провиденье Поэта предоставляет нам возмож-
ность всмотреться в образ русского летописца, который свой «труд усердный, безымянный» считает исполненьем «долга, за-
вещанным от бога Мне, грешному» – «Недаром многих лет Сви-
детелем господь меня поставил И книжному искусству вразу-
мил» [Пушкин 1993, с. 428]. Полное отсутствие личных амбиций, минимальный индивидуализм и восприятие летописания как бо-
говдохновенного дела определяют ответственность летописца прежде всего перед своими потомками – «монахом трудолюби-
вым», который, «пыль веков от хартий отряхнув, Правдивые ска-
занья перепишет, Да ведают потомки православных Земли род-
ной минувшую судьбу, Своих царей великих поминают, За их тру-
ды, за славу, за добро – А за грехи, за темные деянья Спасителя смиренно умоляют». Он и своим саном («Тогда уж и меня Сподо-
55
бил бог уразуметь ничтожность Мирских сует» [Пушкин 1993, с. 431]), и знаньем, и восприятием мира поднят над мелочностью сиюминутных страстей: «Минувшее проходит предо мною – дав-
но ль оно неслось, событий полно. Волнуяся как море-окиян? Те-
перь оно безмолвно и спокойно» [Там же], отсюда его привлека-
тельность даже для Гришки Отрепьева, дерзнувшего выстроить свою историю: «Как я люблю его спокойный вид, Когда, душой в минувшем погруженный, Он летопись свою ведет... Ни на челе высоком, ни во взорах нельзя прочесть его сокрытых дум; Все тот же вид смиренный, величавый...» [Там же, с. 429]. Для А.С. Пушкина не стоит вопрос о достоверности «старин-
ных наших летописей» [Пушкин 1994, с. 237], поскольку он пол-
ностью согласен с мнением Н.М. Карамзина, который считал, что «история не терпит вымыслов, изображая что есть или было, а не что быть могло. Но история, говорят, наполнена ложью: скажем лучше, что в ней, как в деле человеческом, бывает примесь лжи, однако ж характер истины всегда более или менее сохраняется; сего довольно для нас, чтобы составить себе общее понятие о лю-
дях и деяниях» [Карамзин 1993, с. 9]. А.С. Пушкин, ссылаясь Н.М. Карамзина, подчеркивает, что именно в дееписании мужей и заключена мудрость летописи [Пушкин 1994, с. 191]. Сомневаться в проницательности А.С. Пушкина невозможно: объективность летописца, поддерживаемая стыдом и совестью, направляемая Богом, была самой высокой пробы, что зримо было подтверждено образом отца Пимена, который в русском сознании слился и с личностью великого Нестора, и многих других имено-
ванных и безымянных книжников, просветивших грамотой не только свой ум, но и землю Русскую. Следует добавить, что нравственная ответственность лето-
писца перед Временем, Русской землей и Богом была чрезвычай-
но высокой и важнее истории как голого факта – «описывай не мудрствуя лукаво Все то, чему свидетель в жизни будешь: Войну и мир, управу государей, Угодников святые чудеса, Пророчества и знаменья небесны» [Пушкин 1993, с. 432–433]. Летописец писал «священную книгу народов», а «народ с жадностью внимал ска-
заниям летописцев» [Карамзин 1993, с. 6] – и летопись сама тво-
рила историю. Обретаемая мудрость в бесконечном – «да ведают потомки» великие и «темные» (в том числе и скрытые завесой времени) деянья – для летописца подчинялась главному – жизнь движется не ничтожностью мирской суеты, а великими события-
ми и мужами. И это «исходище мудрости» – не лукавое, пра- вое, правильное, правдивое – было устремлено на созидание бу-
дущего. 56
Литература Бекасова Е.Н. Язык П.И. Рычкова в координатах эпох // Цивилизацион-
ное развитие Оренбургского края. Сб. ст. научной конференции, посвящен-
ной 300-летию со дня рождения устроителя Оренбургского края, первого члена-корреспондента РАН П.И. Рычкова, Оренбург, 26 октября 2012 г. / Науч. ред. С.В. Любичанковский. – Оренбург, 2012. – С. 26–41. Достоевский Ф.М. Пушкин. Очерк. Собрание сочинений: В 10 т. – М., 1958. – Т. 10: Братья Карамазовы. Произведения 1879–1880. – С. 442–462. Карамзин Н.М. История государства Российского / Коммент. А.М. Куз-
нецова. – Калуга, 1993. – Т. I–IV. Пушкин А.С. Собрание сочинений. – М., 1941. – Т. 14: Переписка 1828–
1831 гг. Пушкин А.С. Собрание сочинений: В 5 т. Поэмы. Сказки. Драматиче-
ские произведения. – СПб., 1993. – Т. II. Пушкин А.С. Собрание сочинений: В 5 т. – СПб., 1994. – Т. V. 57
Валуев Андрей Михайлович (Россия, Москва; д.ф.-м.н., проф. кафедры организации и управления в горной промышленности Московского государственного горного университета) valuev.online@gmail.com О взаимосвязи значения творчества Пушкина в русской поэзии, литературе и культуре в целом Настоящий доклад представляет собой попытку объяснения уникального феномена: культурное значение Пушкина тем шире и неоспоримей, чем в более широком аспекте оно рассматривает-
ся; однако оно основано почти исключительно на его литератур-
ном творчестве, преимущественно поэтическом. Принципиально иерархия статусов Пушкина и их развития во времени может быть представлена следующим образом: 1. Пушкин, как никакой другой деятель литературы и искусст-
ва, служит олицетворением русской художественной культуры в целом. Это значение он приобрел не сразу, не при жизни, оно воз-
растало на протяжении всего XIX в. и сохранилось до сих пор. 2. Положение Пушкина в русской литературе также уникаль-
но, особенно для русского читателя. Пушкин создал целую лите-
ратуру, способную ответить на потребности читателя самого раз-
ного возраста, жизненного опыта и образования. Тем не менее, бесспорным писателем № 1 в глазах общества он не является, в особенности за пределами российского культурного пространст-
ва. Но все его «конкуренты» – прозаики. 3. Статус Пушкина как поэта был наиболее высок как при жизни поэта, в 1820-е гг., так и в последние десятилетия XIX в. Однако при жизни Пушкин никогда не считался единоличным лидером современной русской поэзии. С годами сильно разо-
шлись пристрастия просто культурной и даже не очень образо-
ванной публики, поныне ставящей Пушкина на одно из первых мест, и значительно более узкого круга собственно ценителей 58
поэзии, для которых Пушкин – лишь один из довольно длинного ряда выдающихся поэтов. Это положение естественно, поскольку после смерти Пушкина русская поэзия продолжала успешно раз-
виваться во всех отношениях, кроме, пожалуй, одного: общезна-
чимости вновь создаваемых произведений. Однако не мнение ценителей поэзии определяет до сих пор господствующую историко-литературную оценку творчества Пушкина. Признание великого общекультурного значения твор-
чества Пушкина приводит к преувеличению достоинств его по-
эзии и ее историко-литературного значения, что заметно даже в трудах выдающихся ученых – Ю.М. Лотмана [Лотман 1982] и В.В. Виноградова [1982, с. 250–294]. Характеризуя общие свойст-
ва поэзии Пушкина, снискавшие ей всеобщее признание, прихо-
дится остановиться на некоторых мифах. 1. «Пушкин – создатель русского литературного языка». Это мнение основано на слабом знании истории русской литературы. Ниже обосновывается противоположная точка зрения, состоящая в том, что: а) для творчества Пушкина (как ни для какого другого поэта, исключая разве Тредиаковского) вопрос о языке его произведений был болезненным: долгие годы он пытался преодолеть искусст-
венность словаря, словоупотребления и фразеологии, достав-
шуюся ему в наследство от литературной школы Карамзина и его последователей, но так до конца и не смог одержать верх в этой борьбе; б) в ходе этой борьбы, тем не менее, Пушкин достигал извест-
ного языкового синтеза (в различных вариантах), в общем соот-
ветствующего решаемым им творческим задачам; с) результаты работы Пушкина над поэтическим языком были использованы другими авторами лишь в ограниченном количест-
ве произведений, авторы которых опирались на опыт Пушкина. Здесь в первую очередь нужно назвать «Драматическую трило-
гию» А.К. Толстого и «Конек-горбунок» П.П. Ершова. 2. Трактовка событий литературной жизни и борьбы в начале XIX в. как борьбы «архаистов и новаторов», развивавшаяся груп-
пой исследователей в 1920–1930-е гг., согласно которой Пушкин, естественно, принадлежит к лагерю новаторов. Точка зрения ос-
нована, с одной стороны, на тенденциозном восприятии литера-
турного процесса обществом «Арзамас», к которому принадле-
жал юный Пушкин, а с другой – на неправомерном переносе ха-
рактера явлений литературной жизни начала XX в. на время Пушкина. Правда, независимо от масштаба и реального содержа-
ния той литературной борьбы, она практически закончилась к 59
моменту утверждения Пушкина в литературе. Тем не менее, предлагаемая этой концепцией трактовка Пушкина как новатора, противостоящего архаистам, сильно искажает реалии литератур-
ного развития. Сформулированные позиции в целом мало влияют на оценку значения поэзии Пушкина, но сильно влияют на понимание ха-
рактера этого значения. Для читателя, по большому счету, неваж-
но, развивал ли любимый поэт язык предшественников или нет, большое ли влияние оказал на последующее развитие поэзии и, в конце концов, какая вообще мера новаторства и традиционно- сти свойственна его творчеству. А вот для целей настоящего ис-
следования убедительные ответы на поставленные вопросы очень важны. Перейдем к вопросу о языке поэзии Пушкина. Здесь я расхо-
жусь с выдающимся знатоком истории русского литературного языка академиком В.В. Виноградовым, но не в отношении его частных выводов, которые я не ставлю под сомнение, а в от- ношении следующего общего вывода: «Итак, в языке Пушкина впервые пришли в равновесие основные стихии русской речи... Вследствие этого открылась возможность бесконечного индиви-
дуально-художественного варьирования литературных стилей» [Виноградов 1982, с. 294] (впрочем, академик уточняет свой вы-
вод следующей важной оговоркой: «В 20–40-е годы литература, как бы пораженная великими стилистическими открытиями Пушкина, стремится вобрать в себя те стили и диалекты живой речи, которые не были использованы или не были исчерпаны Пушкиным»). Мое несогласие относится к выделенным курсивом словам, утверждающим (кстати, в противоречии с последующим выводом) уникальность значения Пушкина и принижающим тем самым роль его поэтических собратьев, как полузабытых Михаи-
ла Муравьева, Василия Капниста, Ивана Долгорукова (оде кото-
рого «Авось» Пушкин позавидовал в сожженной главе «Евгения Онегина»), так и более известных, например, Дениса Давыдова и Николая Языкова, как раз и осуществивших «индивидуально-
художественное варьирование литературных стилей». Словоупотребление Пушкина, как и его связь с определенны-
ми литературными традициями в целом изучено очень хорошо, но в основном в пределах «школы гармонической точности». Вопре-
ки свойственной его литературному окружению тенденции к из-
вестной унификации языка независимо от целей высказывания, Пушкин пошел другим путем. Известно, что Батюшков высоко ценил творчество Крылова, Вяземский же считал его лежащим вне литературы и не давал читать басен Крылова своим детям; 60
тем не менее, оба они не хотели и не могли писать языком Кры-
лова. Пушкин весьма удачно практически развил «теорию трех штилей» Ломоносова. Только у Пушкина «штилей» гораздо больше и они соответствуют решаемым творческим задачам. В «Пророке» Пушкин идет вслед «Оде, выбранной из Иова» Ломо-
носова. А в шутливом «Брадатый староста Авдей» воспроизводит слог Крылова. Наиболее оригинальным у Пушкина оказывается столкновение нескольких языковых стихий в одном произведе-
нии. В признанном шедевре, «Элегии» 1830 г., инерция элегиче-
ского слога («безумные годы», «закат печальный») при столкно-
вении с совершенно не элегическим «похмельем» дает объемную картину, свидетельствуя о реальном, а не поэтически условном переживании. И наиболее впечатляющее – язык «Сказок» Пуш-
кина – синтез очищенного народно-поэтического языка, языка разговорного и литературного. Благодаря ему, даже явно заимст-
вованные, нерусские по происхождению сюжеты превращаются в русские сказки. В отношении последнего аргументы В.В. Вино- градова [Там же, с. 287–292] весьма убедительны. Тем не менее, для своей лирики, поэм, «Евгения Онегина» Пушкин в основном пользуется языком «школы гармонической точности», для которой характерна известная шаблонность, осо-
бенно в выборе эпитетов, обязательность употребления перифра-
зы вместо обыденного названия предметов, необходимость эпите-
тов для выдерживания стиля речи [Григорьева 1969]. Такая искус-
ственность языка нередко приводит к неудачам, что особенно заметно в его благочестивых стихотворениях 1836 г., где картин-
ность («Любоначалия, змеи сокрытой сей», изображение греха в виде свирепого льва), совершенно неуместная в молитве, особен-
но великопостной, сводит на нет ее духовное значение. Но и в «Евгении Онегине» нет-нет и проглянут лишние или неуместные слова – дань неплодотворной традиции: «вод веселое стекло», «и вздох он пеплу посвятил» (о посещении Ленским могилы Дмит-
рия Ларина), «так в землю падшее зерно весны огнем оживлено», «и жницы в волны погружать приходят звонкие кувшины» (на са-
мом деле они предпочитают погружать кувшины в спокойную воду и без шума). И это на фоне поистине великолепных, но да-
леких от традиции выражений, например: Морозной пылью серебрится Его бобровый воротник. Или: ...взор его был быстр и нежен, Стыдлив и дерзок, а порой Блистал послушною слезой. 61
Возможно, искусственность выражений и приверженность поэта шаблонному словоупотреблению в глазах очень многих чи-
тателей служат приметой поэтической речи, противопоставлен-
ной речи обыденной, тогда как тонких оттенков словоупотребле-
ния (которыми отличается, например, поэзия Баратынского) они, по мысли Ивана Киреевского, воспринять неспособны. При всем богатстве лексикона, Пушкин явно злоупотреблял эпитетами «бе-
зумный», «мятежный» и «печальный» – визитными карточками его поэтического языка. Здесь можно увидеть аналогию народно-
поэтической речи, выделяющейся всем известными словесными формулами типа «добрый молодец», «красна девица». Перефра-
зируя слова Пастернака, Пушкин сознательно (за исключением последних лет творчества) не «впадает в неслыханную простоту», потому что «сложное понятней» читателям. В том, насколько незначительно было влияние Пушкина на развитие языка русской поэзии, нетрудно убедиться на примерах. Сопоставим два текста на тему ненастья в сельской местности, «Приближение грозы» Василия Капниста (1818): Поспешайте в копны сено И снопы златые класть, Дождь пока коснит мгновенно Ливнем на долины пасть, Ветр покуда не засеял Градом ваших нив, лугов И по терну не развеял Дорогих земли даров. Поздно будет вам, уж поздно Помогать от лютых бед, Дождь когда из тучи грозной Реки на поля прольет. Детушек тогда придется Уносить в село бегом; Счастлив, кто и там спасется! Слышите ль? Уж грянул гром! и «Встреча зимы» Ивана Никитина (1854): Поутру вчера дождь В стекла окон стучал, Над землею туман Облаками вставал. Веял холод в лицо От угрюмых небес, 62
И, Бог знает о чем, Плакал сумрачный лес. Определенное различие языка, конечно, есть: у Капниста мы ви-
дим традиционные для поэзии славянизированные «златой» и «ветр», у Никитина их нет. Но велика ли эта разница и можно ли отнести ее на счет влияния Пушкина? Он пишет, например (1830): И листья на другом, размокнув и желтея, Чтоб лужу засорить, лишь только ждут Борея. У Никитина, само собой, никакого Борея быть не может. Другая пара еще разительней. В притче Сумарокова «Безногий солдат» (1759) мы читаем: Оставил монастырь безногий сей солдат. Ног нет; пополз, и стал он по миру таскаться. ...Солдат, ползя с пустым лукошком, Ворчал перед окошком: «Дай милостыньку кто мне, для ради Христа, Подайте ради Бога; Я целый день не ел, и наступает ночь». Я злился и кричал: «Ползи, негодный, прочь, Куда лежит тебе дорога: Давно тебе пора, безногий, умирать, Ползи, и не мешай мне в шахматы играть». А спустя сто лет (1858) Некрасов пишет: Я видел, сюда мужики подошли, Деревенские русские люди, Помолились на церковь и стали вдали, Свесив русые головы к груди; Показался швейцар. «Допусти», – говорят С выраженьем надежды и муки. Он гостей оглядел: некрасивы на взгляд! Загорелые лица и руки, Армячишка худой на плечах, По котомке на спинах согнутых, Крест на шее и кровь на ногах, В самодельные лапти обутых (Знать, брели-то долгонько они Из каких-нибудь дальних губерний). Кто-то крикнул швейцару: «Гони! Наш не любит оборванной черни!» 63
Конечно, стиль Некрасова сильно отличается от стиля Сумароко-
ва. Но как же мало изменился за сто лет язык обличительной по-
эзии! А вот два отрывка из Пушкина. «Деревня» (1819): Но мысль ужасная здесь душу омрачает: Среди цветущих нив и гор Друг человечества печально замечает Везде невежества убийственный позор. Не видя слез, не внемля стона, На пагубу людей избранное судьбой, Здесь барство дикое, без чувства, без закона, Присвоило себе насильственной лозой И труд, и собственность, и время земледельца. Склонясь на чуждый плуг, покорствуя бичам, Здесь рабство тощее влачится по браздам Неумолимого владельца. И «Мирская власть» (1836): К чему, скажите мне, хранительная стража? – Или распятие казенная поклажа, И вы боитеся воров или мышей? – Иль мните важности придать царю царей? Иль покровительством спасаете могучим Владыку, тернием венчанного колючим, Христа, предавшего послушно плоть свою Бичам мучителей, гвоздям и копию? Не кажется ли читателю, что Пушкин выглядит в этом сравнении архаистом, а стародавний Сумароков – новатором?! Мы прихо-
дим к выводу, что Пушкин видел в языке поэзии лишь средство создания поэтических произведений, а вовсе не неотъемлемую часть поэтического мышления. Это обстоятельство показывает, что софизм «цель поэзии – поэзия» (из письма к Вяземскому) нисколько не выражает его подлинного отношения к поэзии. Не-
удивительно поэтому, что последующие поэты в основном про-
шли стороной мимо его языкового наследия. Пример с языком сам по себе показывает искусственность концепции «архаисты и новаторы». Противоположное мнение [Губер 1923, с. 8–11] – творчество Пушкина архаично для своего времени и по духу принадлежит XVIII в. Мне представляется, что оба мнения – крайности. Пушкин – не новатор и не архаист, он инноватор и интегратор. В области тем и литературных форм Пушкин, как правило, либо в чистом виде пользовался уже сло-
жившимися (необязательно в русской литературе) формами, либо 64
их комбинировал. «Руслан и Людмила» представляет собой син-
тез оссианизма и фривольных литературных сказок XVIII в. Даже «Евгений Онегин» оказывается по своему построению не столь оригинальным: Сам Пушкин осознает, что его произведение по-
стоянно будут сравнивать с «Дон Жуаном» Байрона. Параллельно и независимо от Пушкина Владимир Филимонов пишет свою «поэму жизни» «Дурацкий колпак», имеющую структурное сход-
ство с пушкинским романом. Ю.М. Лотман находит в «Доме су-
масшедших» Воейкова один из источников «Евгения Онегина». Положение интегратора, синтезатора в литературе выигрышно для Пушкина, ибо читатель в творчестве поэта приобретает пло-
ды не только его собственной творческой и духовной работы, но и в преобразованном виде достижения мировой литературы. Пуш-
кин осваивал богатства мировой культуры совершенно иначе, чем другие корифеи – Державин и Жуковский. Творчество Державина тесно связано и с античной литературой, и с европейской поэзией от Петрарки до Гете, но почти во всем его творчестве мы видим прежде всего личность автора. Жуковский, наоборот, переводя и пересоздавая иноязычные оригиналы, почти всегда дает понять, что это заимствования; почти отсутствует интеграция заимство-
ванных мотивов с русской действительностью. У Пушкина же освоение чужого имеет как бы безличный характер, автор охотно осваивает чужие обличья, но значительно пересоздает оригинал, приближая его к пониманию своего читателя. Заимствование, однако, не было полным. Пушкин в «Борисе Годунове» проигнорировал поэтический стиль трагедий Шекспи-
ра, зато впервые масштабно в русской литературе выразил «мысль народную» применительно к историческому процессу, аналога чему у Шекспира он найти не мог. Но вообще тяга к ус-
воению чужого была у Пушкина поразительной. «Гений чистой красоты», изобретенный Жуковским, мы знаем именно по Пуш-
кину. Говоря о значении интеграционного характера творчества Пушкина, сошлемся на пример ученого в том же роде. Для широ-
кой публики Эйнштейн является олицетворением всей науки XX в. Его каноническое изображение узнаваемо всеми и нередко используется для рекламы, образовательную программу для мла-
денцев назвали «Беби-Эйнштейн», в Праге, где ученый препода-
вал непродолжительное время, есть кафе «Эйнштейн». Из четы-
рех основных создателей специальной теории относительности (ими были также Лоренц, Пуанкаре и Минковский) публика знает одного Эйнштейна. Но Эйнштейн в основном брался за те задачи, где почва уже была подготовлена (в области фотоэффекта, за что 65
он получил Нобелевскую премию, – Столетовым, в области бро-
уновского движения параллельно с ним те же результаты получил Смолуховский и т.д.). В официальном отзыве Пуанкаре писал об Эйнштейне: «Особое восхищение вызывает та легкость, с которой он воспринимает новые идеи и делает из них все возможные вы-
воды» [Шафаревич 2005, с. 389]. И именно такой естествоиспы-
татель стал кумиром далеко за пределами круга специалистов в теоретической физике и смежных дисциплинах. Так и Пушкин далеко затмил своим общественным признанием в России тех ав-
торов, у которых он заимствовал идеи и литературные формы. За исключением разве что Шекспира, да и того мы знаем по теат-
ральной сцене, а не благодаря его изданиям. Но несмотря на столь выигрышный для завоевания читатель-
ских симпатий характер творчества, в последние годы жизни Пушкина его популярность пошла на спад. Уже в 1834 г. Белин-
ский провозгласил Гоголя новым главой русской литературы, а 1835 г. был отмечен ошеломительным успехом поэзии Владимира Бенедиктова у самых различных читателей, вплоть до Василия Жуковского. По своим личным свойствам, из-за неуверенности в своих силах, и в силу отсутствия осознания своей миссии в лите-
ратуре Бенедиктов, при всей значительности своего дарования, не мог надолго умалить значения Пушкина. По самому стилю своего мышления, занятого профессиональными интересами в финансо-
вой сфере и малопонятными для большинства современников ес-
тественнонаучными вопросами [Валуев 2013], Бенедиктов в ис-
торической перспективе был обречен на непонимание. Тем уди-
вительней продлившийся несколько лет энтузиазм по поводу его стихов, основанный на восхищении проявившимся во многих его стихах обновлением поэтического языка и стиля. Впрочем, Белинский пытался объяснить, хотя едва ли убеди-
тельно, что «поэзия г. Бенедиктова не поэзия природы, или исто-
рии, или народа, – а поэзия средних кружков бюрократического народонаселения Петербурга» [Белинский 1842]. Пусть так! В любом случае успех Бенедиктова, пусть и кратковременный, по-
казал, во-первых, что собственно художественные свойства без-
относительно к предметному содержанию, как и своеобразие творческой личности и предмета художественного произведения, имеют высокую, хотя и разную в глазах разных групп читателей цену, а во-вторых, что эпоха поэзии «для всех» закончилась. Но в силу этого новый Пушкин, поэт для всех, больше никогда не поя-
вится. Новое укрепление значения Пушкина как первого русско- го поэта в конце XIX в. не было восстановлением status quo. 66
Основная линия его творчества попала в разряд «популярной классики» – общекультурного койне [Валуев 2011]. Некоторая доля произведений, не столь популярных и более своеобразных, пользуется любовью ограниченного круга читателей. Вряд ли Пушкин мог успеть до конца осознать новое положе-
ние вещей. Однако он был достаточно чуток, чтобы в известной всем автохарактеристике в «Памятнике» отказаться от собствен-
ного суждения: «цель поэзии – поэзия». В пушкинском «Памят-
нике» поражают две особенности: во-первых, полное игнориро-
вание конкретной словесной природы его творчества (речь идет только о его пафосе), а во-вторых, предельно безличный характер прославляемых достоинств. Характеристика явно написана «на вырост», не на одного Пушкина, а и на всю последующую рус-
скую словесность, в которой, кстати, тема «милости к падшим» выражена гораздо сильнее, чем у Пушкина. Для сравнения, в ори-
гинале Горация (переложение Ломоносова) главными достоинст-
вами являются чисто литературные ...мне беззнатный род препятством не был, Чтоб внесть в Италию стихи эольски И перьвому звенеть Алцейской лирой. А в «Памятнике» Державина, композицию которого Пушкин практически повторил, соблюден баланс содержания и выраже-
ния, так как одно невозможно без другого (при этом Державин говорит именно об индивидуальных достоинствах своей поэзии): Всяк будет помнить то в народах неисчетных, Как из безвестности я тем известен стал, Что первый я дерзнул в забавном русском слоге О добродетелях Фелицы возгласить, В сердечной простоте беседовать о боге И истину царям с улыбкой говорить. Пушкин же говорит только о духовном значении своего твор-
чества, даже, можно сказать, творчества русского писателя вооб-
ще. Тем самым он выводит свое творчество за границы поэзии и даже литературы. Более того, «Памятник» задает общую про-
грамму для всей русской литературы. В этом Пушкин оказался исключительно прозорлив. В то же самое время это совершенно естественно для него; как ни у какого другого поэта, тема художественного творчества и художественной жизни важна для Пушкина. Он отзывается на явления русского драматического театра и балета, живописи и скульптуры – европейской и российской, – и, конечно, музыки 67
(«Моцарт и Сальери»). В отличие от Баратынского, выразившего свое понимание фортепьянной игры Листа и живописи Брюллова лишь в письмах, а в замечательном «Скульпторе» адресующегося к легендарному Пигмалиону, у Пушкина и в стихах все конкрет- но – Рафаэль, Альбани, Брюллов, Логановский, Пименов и т.д. Прижизненное присутствие Пушкина в культуре за пределами литературы определяется не столько романсами и песнями на его слова, сколько произведениями изобразительного искусства – портретами и книжными иллюстрациями. Особенно важен живо-
писный портрет работы Ореста Кипренского (1827), – идеальный образ погруженного в творческие думы поэта,– и серия бюстов работы Витали, основанных на его прижизненных набросках 1836 г. Взгляд на творчество Пушкина как на общекультурное явле-
ние разделили и многочисленные деятели искусства, особенно композиторы, давшие превращенное бытие большинству крупных и множеству мелких произведений поэта. Основное значение в этом сыграли явно не поэтические достоинства, а сюжет и общее содержание. Глинка не менее вдохновенно писал романсы на сти-
хи Кукольника, чем на пушкинские. Но для своей оперы он вы-
брал именно пушкинскую поэму. Характерно, что по количеству оперной литературы из русских писателей следом за Пушкиным идет Гоголь с большим отрывом от всех остальных. У Чайковско-
го из 8 опер три по произведениям Пушкина и одна на сюжет Го-
голя, у Мусоргского из трех – по одной на сюжеты Пушкина и Гоголя, у Римского-Корсакова из 15 опер – соответственно 3 и 2, у Даргомыжского из 5 опер, опер-балетов и кантат – 4 на пушкин-
ские тексты! и т.д., вплоть до детской комической оперы Бориса Кравченко «Ай да Балда» (1974). Однако включение Пушкина в широкий культурный контекст имеет гораздо более глубокие основания, чем просто субъектив-
ное переживание поэтом родства своего творчества с другими искусствами. Главное качество, объединяющее вокруг его имени конгломерат произведений разного рода,– это органическая про-
граммность его творчества. Произведения самых разных ис-
кусств, от фрески (вспомним «Афинскую школу» Рафаэля) до симфонической музыки («Манфред» Чайковского) могут нуж-
даться, как при своем создании, так и в особенности при их вос-
приятии широким кругом культурных людей, в априорной, задан-
ной до их создания литературной программе; в этом и состоит важнейшая черта общности различных искусств. Пушкин в сво- их эпических и драматических произведениях оказался в состоя-
нии представить такую программу, одновременно простую для 68
восприятия, касающуюся существенных сторон действительно-
сти, и органичную для самого произведения. Поэтому, в отличие от лирики Пушкина, не имеющей какой-то особенной судьбы в музыкальном перевоплощении, его поэмы, повести и трагедии приобрели столь завидное многоплановое существование. Наобо-
рот, для использования литературной программы в опере мало-
существенно ее словесное воплощение: Римский-Корсаков строку за строкой кладет на музыку в «Моцарте и Сальери», тогда как в либретто «Пиковой дамы» не используется текст оригинала. Сло-
вами Баратынского, мысль Пушкина: Со всех сторон своих видна, Как искушенная жена В свободной прозе романиста. Произведения многих художников слова, столь же выдающих-
ся, не программны, более стихийны, более многоплановы. Но за-
то они воспринимаются с большим трудом и не могут претендо-
вать на всеобщность своего культурного значения. Литература Белинский В.Г. Стихотворения Владимира Бенедиктова. СПб., 1842 // В.Г. Белинский. Собр. соч.: В 9 т. – М., 1979. – Т. 5: Статьи, рецензии и за-
метки, апрель 1842 – ноябрь 1843. Валуев А.М. Популярная классика – верхний слой массовой культуры // Философия искусства и науки: Сборник материалов конференции. – М., 2011. – С. 137–146. Валуев А.М. Язык науки и естественнонаучное мышление в русской по-
эзии XVIII–XIX вв. // Язык искусства и науки: Сборник материалов конфе-
ренции. – М., 2013. – С. 41–55. Виноградов В.В. Очерки по истории русского литературного языка XVII–XIX вв.: Учебник. – 3-е изд. – М., 1982. Григорьева А.Д. Поэтическая фразеология Пушкина // Поэтическая фра-
зеология Пушкина. – М., 1969. – С. 5–292. Губер П. Донжуанский список Пушкина. – Пг., 1923. Лотман Ю.М. Александр Сергеевич Пушкин. – Л., 1982. Шафаревич И.Р. Трехтысячелетняя загадка. – М., 2005. 69
Приложение В 1775 г. Михаил Муравьев полностью перевел оду Горация: О царский правнук Меценат! О мой покров и украшенье! Се зри, коль радостно летят На олимпийское сраженье. Они, размахом их колес Взвивая прах поверх небес, Стремглав по поприщу пустились, Чело венчанно вознесли, И со владыками земли Они – с богами – соравнились. Иной лишь только льстится тем, Когда мятежные квириты Его в избрании своем В чины воздвигнут знамениты... В 1833 г. ту же оду попытался перевести и Пушкин, очевидно, не зная или не помня о переводе Муравьева. Вот что у него полу-
чилось: Царей потомок Меценат, Мой покровитель стародавний, Иные колесницу мчат В ристалище под пылью славной И, заповеданной ограды Касаясь жгучим колесом, Победной ждут себе награды И мнят быть равны с божеством. Другие на свою главу Сбирают титла знамениты, Непостоянные квириты Им предают... молву. Просто поразительно, что Пушкин спустя более чем полвека по-
вторяет не только переводческие приемы Муравьева, но даже его рифмы! Этот пример, на мой взгляд, самым убедительным обра-
зом показывает, что Пушкин, хоть в начале своего творчества, хоть в его конце, – никакой не новатор, а именно интегратор рус-
ской поэтической традиции! Подобное можно сказать и о прозе Пушкина. Он выступил – и весьма удачно – с «Повестями Белкина» – не опережая других крупных прозаиков своего времени – здесь в первую очередь 70
нужно назвать Гоголя и В.Ф. Одоевского, – а одновременно с ни-
ми, когда уже была подготовлена почва для создания высокохудо-
жественной прозы. Что касается «Капитанской дочки» (1833–
1836) – произведения типа исторического романа, – то здесь Пушкин имел прямых предшественников в лице Загоскина («Юрий Милославский», 1828–1829 гг.) и Лажечникова («По-
следний новик», 1826–1831 гг.). 71
Дзыга Ярослава Олеговна (Россия, Москва; к.ф.н., докторант Московского государственного областного университета) disava@yandex.ru «Евгений Онегин» А.С. Пушкина в художественном сознании И.С. Шмелева Непреходящее значение пушкинской литературной традиции связано не только с исключительным значением для национальной культуры феномена пушкинского творчества как совершенного воплощения гармонии, но и, по слову С.Н. Пяткина, «фактически сакральным тождеством между поэтическим гением Пушкина и духовной культурой русского народа» [Пяткин 2007, с. 167]. Это свойство художественного гения автора «Евгения Онеги-
на» неоднократно обращало на себя внимание и современников и потомков.
Уникальный случай в истории национальной культуры – своеобразная «канонизация снизу, чрез “глас народа”», которой удостоился творческий и человеческий гений поэта. «Пушкин таинственно стал alter ego России, – ее другим “я”. Россия стала неотделима от Пушкина, а он от нее. Лицо и сердце России стали “пушкинскими”, ибо тайна “явления” Пушкина и заключена в том, что великий Пушкин есть личное воплощение величия ду- ши России» [Карташев 1990, с. 304], – заключал А.В. Карташев. Это «величайший представитель русского духа» (С.Л. Франк), в образах которого запечатлен «национальный символ веры» (И.А. Ильин). Уникальность культурно-исторического содержания пушкин-
ской литературной традиции проистекает из особенностей «гар-
монического» мироощущения поэта. Центром этико-эстетической картины мира Пушкина является представление о художест- венном совершенстве как отражении общей гармонии миро- устройства. По наблюдениям В.С. Непомнящего, «речь идет не о давно известных пушкинских качествах – гармоничности, 72
уравновешенности, “объективизме”, это все черты вторичные, производные от фундаментального, основополагающего качества мироощущения Пушкина, а именно: для него бытие есть безус-
ловное единство и абсолютная целостность, в которой нет ничего “отдельного”, “лишнего” и самозаконного – такого, что нужно было бы для “улучшения” бытия отрезать и выбросить» [Непом-
нящий 1987, с. 137]. Гармоническая соразмерность как мировоззренческая и эсте-
тическая доминанта пушкинского гения служит источником жиз-
неутверждающего пафоса его художественного мира, лежит в основе представлений поэта о природе искусства, назначении художника, поэтическом вдохновении, преображающей силе «бо-
жественного глагола», взаимоотношении художника и народа, сказывается в восприятии природы, любви и дружбы, воспроиз-
ведении национальных форм жизни. Идеал гармонической сла-
женности бытия является главной составляющей многоаспектной пушкинской традиции в литературе, включающей открытые по-
этом темы, образы, мотивы; новые формы (жанровые, стилисти-
ческие); принципы литературного письма и т.д. Пушкинская традиция как концептуально значимый художе-
ственный опыт по-своему преломляется в творчестве Шмелева, обнаруживаясь в родстве оптимистически жизнетворящего пафо-
са и общих принципах познания мира. О большом значении для прозаика личности и художественного опыта поэта красноречиво свидетельствует, к примеру, переписка с И.А. Ильиным, одна из ключевых тем которой пушкинская. Несмотря на это, исследова-
ние проблемы «Шмелев – Пушкин» в настоящее время только начинается. Условия эмиграции обусловили повышенный интерес изгнан-
ников к истокам русской культуры. В статье «Слово о Родине» (1938) Б.К. Зайцев писал: «Древняя наша духовная культура с чужбины кажется и величественней, и значительней, и старше. Но не только древняя. И на девятнадцатый, золотой век россий-
ской литературы <...> другой угол зрения. <...> Из “прохладного” Запада, на фоне его крепко, иной раз жестко очерченного духов-
ного пейзажа – пейзаж русской литературы выступает особенно душевней и трогательней. Человечнейший и христианнейший из всех <...>» [Зайцев 1999, с. 326]. Художественным воплощением национального самосознания стало для писателей-эмигрантов творчество Пушкина. По при-
знанию А.В. Карташева, наследие Пушкина для литературной эмиграции, стало чем-то вроде «светского евангелия». Шмелев полностью разделял такое отношение к поэту, о чем свидетельст-
73
вуют, к примеру, именинные поздравления Ильину, которые писа-
тель сопроводил следующим советом: «Проведите день Ангела благостно с Наталией Николаевной, читая Пушкина. Как на Пас-
ху в обедню – от Иоанна Евангелие, – так в день Ангела – своя обедня, домашняя, – только Пушкин. Он меня порой утешает и закрывает – все. И Россию вспомнишь, и душу очистишь» [Ильин 2000, с. 438]. Всем своим творчеством Шмелев служил великому делу «блюдения лика Святой Православной Руси» (П.Б. Струве). Эта коренная черта творческого облика писателя была особенно отме-
чена Ильиным. Определив Шмелева «бытописателем русского национального акта», философ указывал на преемственную связь его художества с канонами русского искусства вообще и пушкин-
ской традицией в частности. Не случайно в книге Ильина «О тьме и просветлении» имя Пушкина в связи с именем Шмелева упо-
минается трижды. Прямых обращений к Пушкину в творчестве Шмелева немно-
го. Собственно великому предшественнику посвящены автобио-
графический рассказ «Как мы открывали Пушкина» (1926) и «За-
ветная встреча», речь, прочитанная на торжественном собрании в Варшаве 11 февраля 1937 года, приуроченная к столетней годов-
щине смерти поэта. И тем не менее с полным основанием можно говорить о мощнейшем пушкинском притяжении, оформившемся в плодотворную и созидательную для писателя-эмигранта клас-
сическую традицию. И хотя, по слову С.М. Бонди, «встреча с Пушкиным» – важнейшее событие для каждого русского писате-
ля, случай со Шмелевым особенный. Речь идет о концептуальной соприродности доминант художественных миров и целостного духовно-творческого облика. Публицистические и художественные произведения Шмелева насыщены цитатами из произведений Пушкина, свидетельст-
вующими о глубочайшем знании писателем творческого наследия поэта. Чаще других на страницах шмелевских произведений воз-
никают образы Татьяны Лариной, Онегина, Ленского, Пророка, отмеченного Провидением. Автора «Лета Господня» вдохновляют гениальные строки произведений «Анчар» (1828), «Воспомина-
ние» (1828), «Полтава» (1828–1829), «Пир во время чумы» (1830), «Бесы» (1830), «Пиковая дама» (1833), «Осень» (1833), «Медный всадник» (1833) и др. Писатель либо прямо называл импонирую-
щие ему или герою произведения, либо приводил выдержки из них. Так, в «Записках не писателя» он вообразил своего персона-
жа внутри пушкинской стихии: «Помню деда <...> и его редко-
душевный склад. <...> Он был добрый русский человек душевно-
74
чистый. Правда, с изломами. Как бы его понял Пушкин! Не навя-
зываю же себе, что в маме было от... Тани Лариной!» [Шмелев 2008, т. 11, с. 257]. Обращение к пушкинским сюжетам, образам, мотивам, опи-
саниям связано с сознательной установкой на взаимодействие с классикой. Эта тенденция особенно ясно обозначилась в интересе Шмелева к художественному миру «Евгения Онегина». В ряду персонажей пушкинского романа в стихах Шмелева больше всего привлекал образ Татьяны Лариной. Этот образ мно-
гократно возникал на страницах произведений писателя. Здесь уместно вспомнить рассказы «Марево» (1926), «Перстень» (1932–
1935), «Записки не писателя» (1949), романы «История любов-
ная» (1927), «Пути небесные» (1935–1948), статьи «Мученица Татьяна» (1930), «Слово о “Татьяне”» (1924), «Верный идеал» (1936), «Заветная встреча» (1957) и др. Героиня Пушкина была особенно близка и дорога Шмелеву. С ней писатель связывал представление о женском идеале, в ней видел воплощение самой России. В статье «Мученица Татьяна», эпиграфом к которой послужили строки знаменитого ответа Ла-
риной на запоздалое чувство Онегина, Шмелев писал: «Обе во мне объединяются: мученица, память которой ныне, и другая Татьяна, Таня, пушкинская Таня, образ утраченной России...» [Шмелев 2008, т. 8, с. 507]. В рассказе «Марево» узнаваемый мотив онегинских запозда-
лых прозрений становится отправной точкой сюжета. Как и в случае с пушкинскими персонажами, Степан Аполлинариевич Кадырин в свое время не оценил глубоких чувств белозерской красавицы Паши Разгуляевой. Но если у Пушкина объяснение Онегина с Татьяной закончилось знаменитым «братским» настав-
лением («Учитесь властвовать собою»), то у Шмелева несосто-
явшиеся откровения вылились в «пошлые», по определению ге-
роя, разговоры о Художественном театре и «о личном... в идиот-
ском Брандте»: «Мигают звезды: “ну же, говори! не встретишь лучшей! Никогда не встретишь...” Весь мир тут, рядом. <...> Что удержало?.. Что-то, мелочишка?.. <...> Ну, будет “верная подруга и добродетельная мать...” Вспомнилась свобода, океаны, планы... “экзотика”! <...> И – не сказал» [Там же, с. 258]. Спустя годы слу-
чай в Монте-Карло воскресил в сознании героя вторую встречу Онегина и Татьяны: «Вижу – Паша, из Белозерска Паша! Но – какая! Царица, королева. Онемел. <...> Ну, как... Онегин и Татья-
на. Хуже!..» [Там же, с. 262]. К образу Татьяны Лариной отсылает многое в характере и судьбе Дарьи Королевой, героини последнего романа Шмелева 75
«Пути небесные». Как и в случае с пушкинской героиней, судьба сводит чистую, неискушенную девушку с многоопытным мужчи-
ной, который всецело овладевает ее умом и сердцем. И у Пушки-
на, и у Шмелева налицо разность «русских душою» героинь и духовно далеко отстоящих от них героев: пресыщенного светом, разочарованного Онегина и увлеченного «свободной игрой мате-
риальных сил» инженера Вейденгаммера. Оба героя в каком-то смысле себе самим чужие [Достоевский 1984, с. 140], обоим пре-
доставлен шанс обрести себя. Встреча Онегина с Татьяной, как и встреча Вейденгаммера с Даринькой, могла стать судьбоносной для героя. История несостоявшегося преображения любовью реа-
лизована Шмелевым в судьбе Вейденгаммера. В случае с Татьяной христианский долг супружеской верно-
сти приходит в противоречие с желанием сердца. Отвергнувшая запоздалые чувства Онегина, добродетельная пушкинская герои-
ня тем не менее «надломлена и страдает». На этом фоне гораздо более естественным и оправданным выглядит выбор шмелевской Дариньки, художественно иллюстрирующий знаменитый тезис Достоевского: «Счастье не в одних только наслаждениях любви, а и в высшей гармонии духа» [Там же, с. 142]. Замужество Татьяны делает невозможной такую гармонию ни для нее самой, ни для Онегина. Интересно, что бессмертный образ пушкинской героини риф-
муется не только с судьбами персонажей Шмелева. Упоминания о Татьяне Лариной нередки в переписке художника с О.А. Бредиус-
Субботиной. При этом характер и судьба героини Пушкина по-
новому высвечивают не так облик возлюбленной Шмелева, как перипетии их с писателем отношений. «Ты – необычайная, с мер-
кой к тебе не подойду. Ты – единственная. Ты мне – Таня» [Шме-
лев 2003, с. 341], – обращался писатель к идеальному сравнению. Бредиус-Субботина и сама находила в своей судьбе совпаде-
ния с известной литературной предшественницей. Они начались с первого письма обожаемому писателю. Благоговейное отношение к гению Шмелева постепенно переросло в большое чувство, во многом мучительное для женщины, учитывая ее замужнее поло-
жение. В облике литературной Татьяны Лариной и реальной Ольги Бредиус-Субботиной, действительно, много общего. Их сближает значительность личности, поэтичность одаренной натуры, глуби-
на чувств и природная женственность. Достаточно сказать, что Ольга Александровна не только была на протяжении долгих две-
надцати лет полноправной корреспонденткой Шмелева, но также состояла в переписке с философом И.А. Ильиным, а развитию 76
недюжинного художественного таланта женщины помешали дра-
матические события, последовавшие за октябрем 1917 года. Предложенный Шмелевым образ, очевидно, настолько совпал с самоощущением Ольги Александровны, что впоследствии она не однажды апеллировала к образу пушкинской героини для ил-
люстрации собственных чувств и переживаний: «Я живу Вами так ярко, что Ваша фраза: “воображение Ваше может разгореться и многому повредить” – звучит мне почти что: “учитесь властво-
вать собою!”» [Шмелев 2005, с. 37]. Или: «Но ты пойми, я не мо-
гу удовольствоваться воображением! И мы не можем всего ска-
зать друг другу, и так всего много! Я не могу тебя не встретить. Подумай! Я же сознательно тебе говорю: “вся жизнь моя была залогом...”» [Там же, с. 155]. Даже когда корреспондентка Шме-
лева не обращается к прямому цитированию, намек на известную литературную ситуацию очевиден: «Мне стыдно! Ответь мне на все важные вопросы, и... сетуешь ли на меня за то, что чувство мое тебе открыла? Я тебе подробно писала об той моей му- ке!» [Там же, с. 137]. Глубокая порядочность и огромное чувство долга перед собой и семьей, так и не позволившие Бредиус-
Субботиной уйти от мужа (о банальной измене не могло идти ре-
чи), могут прочитываться как знаменитая «отповедь» Татьяны Онегину. «Евгений Онегин» в «Путях небесных» – прежде всего лите-
ратурный путеводитель в запутанных отношениях Дариньки и Вагаева. Стараниями молодого гусара одна за другой всплывают цитаты из пушкинского романа, служа иллюстрацией к чувствам героев, освещая их характеры и программируя дальнейшее разви-
тие событий. В истории «голубых» писем молодого повесы по-
вторяется даже такой элемент сюжета, как односторонняя пере-
писка Онегина с Татьяной. При этом сам образ Вагаева может быть понят как вариант «позднего» Онегина, открывшего для се-
бя новую Татьяну. «Женщины ему легко давались, – рассказывал Виктор Алексеевич, – были у него победы и во дворцах... не ве-
рится, какие крепости ему сдавались. Говорил – “брал мимохо-
дом, взглядом, все женщины всегда открыты!” Но в Дариньке столкнулся... с чем-то. <...> У Пушкина про это гениально. Дима знал Пушкина...» [Шмелев 2008, т. 12, с. 241]. Знал Пушкина и Вейденгаммер – именно благодаря ему про-
изошло знакомство Дариньки с текстом «Евгения Онегина», кото-
рый Виктор Алексеевич начал ей читать во время ее болезни, правда, «не дочитал, хоть ей и нравилось» [Там же, с. 180]. Зато влюбленный гусар не может обойтись без постоянных апелляций к классике. Первые прочитанные Вагаевым строки из 77
пушкинского романа («Любви все возрасты покорны...») напря-
мую вроде бы не связаны с его чувствами к Дариньке. Цитата ил-
люстрирует настроения генерал-губернатора, увлеченного «пре-
лестной С...ой», исполняющей роль Царь-Девицы, но вся обста-
новка «первого театра» проливает свет на подлинных адресатов пушкинских строк. Вагаев так проникновенно нашептывал Да-
риньке заветные слова и при этом так близко наклонялся к ней, что его висок щекотал ее щеку, которая от этого даже «зарделась». Очевидно, «тайный» смысл пленительных строк еще тогда открылся героине, потому что в разгар отношений с Вагаевым чтение романа стало для нее «томительной усладой». Особенно волновало «Письмо Татьяны к Онегину», в котором Дарья Ива-
новна находила отзвук собственных чувств и переживаний: «Но-
вый год начался для Дариньки душевной смутой <...>. Накануне, ночью, она сладко себя томила, перечитывая из “Онегина” осо-
бенно пленившие страницы, которые она заложила бумажками, чтобы не потерять, и это чтение вызывало теперь видения. Татья-
на была она сама, тайно влюбленная, отданная судьбой другому, а он был Дима, “гусарчик”, – так называла его в мечтах, – великий грешник и обольститель, но добрый, милый, чудесный Дима, – “благодать Божия на нем, Преподобный укрыл его”. И она вновь читала и плакала: То в высшем суждено совете... То воля неба: я твоя. [Шмелев 2008, т. 12, с. 198]. Вагаев, в свою очередь, выбирает для объяснения с Даринькой другие поэтические строки, которые выделяет в романе «траур-
ной» рамочкой: Но чтоб продлилась жизнь моя Я утром должен быть уверен, Что с вами днем увижусь я...» [Там же, с. 247]. Герой тоже невольно соотносит себя с героем классического романа, заставляя вспомнить произведение Пушкина даже тогда, когда изъясняется с Даринькой прозой: «Вы знаете, что я хочу ска-
зать... Я провинился перед собой... опоздал вас встретить, встре-
тил вас слишком поздно, в жизни... – и наказан!..» [Там же, с. 185]. Рассмотренные случаи не описывают всего многообразия проявления пушкинской традиции в творчестве Шмелева. Выяв-
ление новых ракурсов классической традиции в творчестве писа-
теля-эмигранта послужит открытию еще непознанных граней его 78
таланта и доказательством глубинного единства литературного процесса XX века. Литература Достоевский Ф.М. Полн. собр. соч.: В 30 т. – Л., 1984. – Т. 26. Зайцев Б.К. Собр. соч.: В 5 т. – М., 1999. – Т. 7. Ильин И.А. Собр. соч.: Переписка двух Иванов (1927–1934) / Сост., вступ. ст. и коммент. Ю.Т. Лисицы. – М., 2000. Карташев А. Лик Пушкина // Пушкин в русской философской крити- ке. – М., 1990. Непомнящий В.С. Пророк. Художественный мир Пушкина и современ-
ность // Новый мир. – 1987. – № 1. Пяткин С.Н. Пушкинская традиция в поэме С.А. Есенина «Анна Сне-
гина» // Русская литература. – 2007. – № 2. Шмелев И.С. Переписка с О.А. Бредиус-Субботиной // Роман в письмах: В 2 т. – М., 2003. – Т. 1. Шмелев И.С. Переписка с О.А. Бредиус-Субботиной // Неизвестные ре-
дакции произведений. – М., 2005. – Т. 3 (доп.). – Ч. 1. Шмелев И.С. Собр. соч.: В 12 т. – М., 2008. – Т. 8. 79
Исина Нурикамал Утеповна (Казахстан, Астана; к.ф.н., доц. кафедры русской филологии Евразийского национального университета им. Л.Н. Гумилева) n.isina@mail.ru «Пушкинский текст» в современной литературе Казахстана Практика вычленения именного текста в структуре художест-
венного произведения определяет одно из главных направлений литературоведческих исследований последних десятилетий. Так, различают топос-тексты: «московский текст», «петербургский текст», «сибирский текст», «городской текст»; именные тексты – «пушкинский текст», «чеховский текст», «толстовский текст» и др. Выделению «именных текстов» способствовал широкий круг юбилейных исследований, обозначивших карту присутствия тек-
стов конкретного писателя, поэта в русской литературе. Такова этимология «пушкинского текста». Как литературоведческий термин «пушкинский текст» впер-
вые был введен в научный оборот Б.М. Гаспаровым на рубеже XIX–XX вв. По мнению ученого, «...восприятие «текстов Пушки-
на» неотделимо от того, как они отложились в творческой памяти последующих русских писателей и поэтов и отпечатались в соз-
данных ими текстах и от того, как эти последние в нашей собст-
венной культурной памяти и определили нашу интерпретирую-
щую позицию» [Гаспаров 1996, с. 320]. Сопоставляя биографические факты путешествия О. Ман- дельштама на Кавказ по следам Пушкина с художественными текстами автора, исследователь приходит к важному заключению: «Из таких ретроспективных проекций и их взаимодействий с раз-
личными элементами текста и друг с другом и складывается та смысловая среда, в которой для нас существует феномен «пуш-
кинского текста» [Там же]. 80
Попытки реализации теоретических выводов и положений Б.М. Гаспарова предпринимаются современными исследователя-
ми, к примеру, Н. Кузьминой, Ю. Шатиным. Под «пушкинским текстом», как явствует из ряда исследова-
тельских работ, подразумевается, прежде всего, включение в структуру художественного текста тем, образов, мотивов, непо-
средственно отсылающих к произведениям классика русской ли-
тературы XIX в. С точки зрения теоретической поэтики, включе-
ние «пушкинского текста», равно как и любого другого именного текста, в состав художественного текста автора можно рассматри-
вать как проявление межтекстовых связей (интертекста), как ав-
торскую интерпретацию поэтического наследия классика, как своеобразный художественный прием. Цель нашей статьи – показать, как «пушкинский текст» свое-
образно преломляется в современной художественной литературе Казахстана. Объектом анализа избраны произведения русскоя-
зычных поэтов и писателей: Б. Канапьянова, Е. Жумагулова, М. Асановой, – в творчестве которых явственно проступает черты «пушкинского текста» в виде реминисценций, аллюзий, пери-
фраз. Бахытжан Канапьянов представляет поколение казахских по-
этов, чье творчество выросло на волне 80–90-х годов XX столе-
тия. Поэт, переводчик, публицист, режиссер, автор-сценарист, ре-
дактор издательства «Жалын» – таков диапазон его творческой деятельности. Он является автором поэтических сборников «Ко-
чевая звезда» (1991), «Каникулы кочевья» (2003), «Смуглая луна» (2006), «Куранты небес» (2010). В 2011 году в издательстве «Жи-
бек жолы» опубликованы два тома книги «Избранное», куда во-
шли стихотворения, поэтические переложения произведений ка-
захского устного народного творчества, переводы произведений других поэтов. Б. Канапьянов – один из самых читаемых и публикуемых по-
этов в Казахстане и за его пределами. Интерес к его творчеству объясняется самобытностью, оригинальностью поэтических приемов, авторского стиля, своеобразием поэтики ритма, стиха. Своеобразие поэзии Б.Канапьянова заключается в том, что в ней гармонично сочетаются традиции казахской устной народной по-
эзии и полюбившиеся поэту образы, мотивы русской и мировой классики. Цикл «Крымская прогулка», написанный автором в 1985 году, соотносится с «пушкинским текстом». На это указывает эпиграф, предваряющий стихотворение. Лишь Черное море шумит... 81
«Пушкинский текст» присутствует в стихотворении казахского автора вначале лишь намеками: Мне подарил штурвал от шхуны На берег списанный моряк... [Канапьянов 2011, с. 88]. Б. Канапьянов «разрабатывает» собственно авторскую тактику движения к «пушкинскому тексту»: от намеков к прямому обра-
щению. У казахского поэта образ корабля, плывущего по волнам, немногим напоминает пушкинский образ («Он бежит себе в вол-
нах на поднятых парусах», или «нас было много на челне»). Образ старого моряка, собеседника поэта, соотносится с образом старого рыбака – героя из пушкинской «Сказки о рыбаке и рыбке». Образ волны, бьющейся о берег, как олицетворение непокорной, мятеж-
ной судьбы также отсылает к «пушкинскому тексту» (ср.: «К мо-
рю»). Путешествие по морю, прогулка вдоль берегов Черного мо-
ря – все это напрямую связано с фактами пребывания Пушкина в южной ссылке (ср.: «Прогулки с Пушкиным» А. Битова). «Пушкинский текст» явно проступает в поэтических строках: Восточный звук Бахчисарая, Он сладок, как на вкус халва [Там же, с. 95]. Легенда о Бахчисарайском фонтане, о любви хана Гирея к краса-
вице отсылает к пушкинским строкам: Фонтан любви, фонтан живой, Принес я в дар тебе две розы... У Канапьянова: А вот Гирей глядит с картины... Фонтан все плачет, Там и ныне Лежат две розы в ее честь [Там же, с. 95]. Поэт как бы «реанимирует» пушкинские образы и мотивы, стремится языком современного читателя передать подлинный смысл пушкинского стихотворения. Имя другого поэта, Ербола Жумагулова, известно читателям благодаря публикациям стихотворений в сети Интернета и лите-
ратурных клубах Москвы, Алматы и Астаны, где вышел поэтиче-
ский сборник «Ерболдинская осень» (2006). Довольно точно вы-
разил мнение большинства один из критиков творчества поэта: 82
«Кочевое странствие юного казахского номада Ербола Жумагуло-
ва привело его в запредельный град русской поэзии, в те про-
странства неутоленного, взыскующего духа, где вершится глу-
бинная история и судьба России, а, быть может, и всего мира. Старые слова зажили у Ербола новой жизнью – в тот момент, ко-
гда иссякла имперская мощь и оскудела народная речь. Когда ока-
залось, что нас может связать лишь одно, но главное: верность культурной памяти, ее нерву и боли – русской словесности...» [Жумагулов 2006, с. 4–5]. «Пушкинский текст» в лирике Ербола Жумагулова присутст-
вует открыто. Автор цитирует отдельные пушкинские строки, прикрепляя их к собственному тексту, вкладывая в них совер-
шенно новый смысл. Вполне очевидна перекличка названия сборника стихов казахского поэта с пушкинским циклом «Ербол-
динская осень» / «Болдинская осень». Поэтический сборник открывает небольшое четверостишие, последняя строка которой созвучна пушкинской «Я помню чуд-
ное мгновенье...», с тем отличием, что лирический герой казах-
ского автора не склонен к саморефлексии. Тоску и печаль прогоняя долой, Ни Богом, ни чертом не понят, Гуляет по дому казах молодой, И чудных мгновений не помнит... Еще один пример включения «пушкинского текста» в цикле «Два стихотворения» Е. Жумагулова: То как зверь временами завою То заплачу порой как дитя [Там же, с. 35]. Поэтические строки из стихотворения «Зимнее утро» А.С. Пуш- кина «То, как зверь, она завоет, То заплачет, как дитя...» совпада-
ют с небольшой разницей: у Пушкина речь идет о природном яв-
лении – буре, у современного автора – о внутреннем состоянии лирического героя, испытывающего состояние душевного смяте-
ния. «Пушкинский текст» в лирике Е. Жумагулова – это своеоб-
разный художественный прием игры с текстом, характерный для современной литературы с ее постмодернистской традицией. Примером оригинальной интерпретации «пушкинского тек-
ста» может стать рассказ «Колодец с медом» современного про-
заика М. Асановой, автора цикла «маленьких рассказов». В отли-
чие от предыдущих авторов, «пушкинский текст» в маленьком рассказе М. Асановой выглядит, на первый взгляд, ненавязчиво, 83
просто. В то же время отдельная фраза: «Травой заросла знамени-
тая тропинка» направляет читательское внимание на стихотворе-
ние «Памятник» с аналогичной строкой: «К нему не зарастет на-
родная тропа...» Более детальное прочтение рассказа позволяет обнаружить присутствие «пушкинского текста» в произведении современного прозаика. «Откуда взялся в природе этот колодец с медом, навсе-
гда останется тайной». Таинство рождения чудесного колодца можно соотнести с загадочностью гения Пушкина. Следующий фрагмент рассказа М. Асановой: «Приходили люди и черпали себе мед из этого колодца, кто сколько хочет. И медведи им питались. И разные насекомые, да и вообще – все ко-
му не лень!» [Асанова 2003, с. 39] перекликается с «Памятником» А.С. Пушкина: Слух обо мне пройдет по всей Руси великой, И назовет меня всяк сущий в ней язык: И гордый внук славян, и финн, и ныне дикий Тунгус, и друг степей калмык. Целебные свойства меда из колодца созвучны пушкинскому: «чувства добрые я лирой пробуждал...». Наконец, еще один фраг-
мент из рассказа М. Асановой, подтверждающий пушкинский первоисточник – мотив непокорности. В рассказе М. Асановой «Те, кто черпал... уговорились завтра же огородить его, выделить охрану, постановить, кто будет его официальным владельцем...» [Там же]. Пушкинский «Памятник», который завершается словами: «Хвалу и клевету приемли равнодушно, И не оспоривай глупца». В отличие от пушкинского героя, колодец сопротивляется жела-
нию окружающих быть предметом собственности: он утрачивает свое целебное свойство: «...мед из колодца исчез. Осталось только одно углубление в земле. Пустое и высохшее» [Там же]. Образ колодца, синтезируя духовное и физическое начала, становится метафорой творческой личности в художественной картине мира. Рассказ «Колодец с медом» М. Асановой демонст-
рирует блестящий образец творческого переосмысления автором пушкинского творения. Литература Асанова М. Колодец с медом // Простор. – 2003. – № 5. – С. 31–39. Гаспаров Б.М. «Язык, память, образ». – М., 1996. Жумагулов Е. Ерболдинская осень. – Aстана, 2006. Канапьянов Б. Избранное: В 2 т. – Алма-Ата, 2011. – Т. 2. 84
Логвинова Ирина Владимировна (Россия, Москва; к.ф.н., ст. преп. кафедры русской литературы Гос. ИРЯ им. А.С. Пушкина) logrina@gmil.com Йенский романтизм и эстетика А.С. Пушкина (соотношение романтизма и реализма в русской литературе ХІХ века) Несмотря на обширную литературу, касающуюся самых раз-
ных аспектов жизни и творчества поэта, проблема «Пушкин и йенский романтизм» остается в науке малоисследованной. Задача статьи – рассмотреть проблему соотношения роман-
тизма и реализма в русской литературе ХІХ века на материале эстетики Пушкина сквозь призму идеи о творческом бытии по-
этического произведения. Вопрос о сосуществовании романтизма и реализма в литературе европейской и русской исследовался не-
однократно (А.М. Гуревич, А.В. Михайлов, Н.Я. Берковский, А.А. Аникст, И.Ф. Волков, В.М. Жирмунский, Д.С. Наливайко и др.). Большинство исследователей отмечает зыбкость границ романтического и реалистического методов, их терминологиче-
скую условность. Однако никто еще не исследовал вопрос о соот-
ношении романтизма и реализма в эстетике Пушкина в связи с проблемой творческого бытия поэтического произведения. Для этого необходимо выяснить, как определяли романтики (и Пуш-
кин) понятие «реализм»; как связаны с этим определением поня-
тия «народность» и «историзм»; какую роль они играют, по мыс-
ли Пушкина и йенских романтиков, в процессе творческого бытия поэтического произведения. Главный принцип романтической эстетики, по Шеллингу, за-
ключается в действительности всех образов искусства «в силу того, что они возможны» [Шеллинг 1999, с. 94]. Это – высшая степень реализма. По Шеллингу, идеальное действительнее того, что называют действительным. В силу того, что оно (идеальное) 85
продолжает, раз поселившись, «жить» в театре сознания человека и творить в нем свою реальность (красивую, справедливую, гу-
манную). Красота, по Шеллингу, это «субстанция и сущность ве-
щей, проявлению которых препятствуют только эмпирические условия» [Шеллинг 1999, с. 272]. Это значит, что красота должна раскрываться вне этих условий, в чистом виде, а такой она может быть представлена в образах поэтического произведения. Тогда она формирует в душе человека идеал, к которому человек в сво-
их поступках начинает стремиться. Комментируя точку зрения Шеллинга, С. Алексеев пишет о том, что реальное у философа содержит в себе идеальное, как свой высший смысл, но обладает еще и «иррациональной кон-
кретностью и жизненной полнотой» [Там же, с. 36]. В самой романтической эстетике заложены основы реализма. У Шеллинга идеальное – это высший смысл реального, а это зна-
чит, что романтизм – высший смысл реализма. Так, Д.С. Нали- вайко утверждает, что принципиальное различие между реализ-
мом и романтизмом заключается не в том, что «первый был уст-
ремлен к реальному миру, а второй якобы избегал его, подменяя миром вымысла, фикцией», а в различии художественных систем: «романтизм тоже был устремлен к жизни, к реальному миру, но шел он к ним иными путями, опираясь на иные мировоззренче-
ские и эстетические принципы, обращаясь к иному комплексу выразительных и изобразительных средств» [Наливайко 1981, с. 227]. Говоря об условности термина «реализм», С.И. Кормилов отмечает, что во время дискуссии о реализме в 1957 г. В.В. Вино- градов предложил считать реалистической только послепушкин-
скую литературу [Литературная энциклопедия терминов и поня-
тий 2003, с. 861]. В.Е. Хализев также видит проблему в истолко-
вании термина «реализм». Сущность реализма «прежде всего в широком освоении живых связей человека с его близким окруже-
нием» [Хализев 2002, с. 401]. В отличие от романтизма, реализм «склонен не к возвышению и идеализации героя, отчужденного от реальности, отпавшего от мира и ему надменно противостоя-
щего, а к критике (и весьма суровой) уединенности его сознания» [Там же, с. 401]. «...писатели-реалисты, – продолжает В.Е. Хали- зев, – не уводят нас в экзотические дали и на безвоздушные мис-
териальные высоты, в мир отвлеченностей и абстракций, к чему нередко были склонны романтики... Универсальные начала чело-
веческой реальности они обнаруживают в недрах «обыкновен-
ной» жизни с ее бытом и «практической» повседневностью, кото-
рая несет людям и суровые испытания, и неоценимые блага» [Там же, с. 402]. 86
Действительность художественного образа в ее романтиче-
ском осмыслении напрямую связана, по Шеллингу, с понятием истины (правдивости): «Художник, желающий добиться истины в подлинном смысле, должен искать ее гораздо глубже, чем ее на-
метила сама природа и чем она обнаруживается всего лишь на поверхности образов» [Шеллинг 1999, с. 268]. Эти слова, сказан-
ные о рисунке, применимы и к литературному творчеству. Мы не доверяем внешнему, а заглядываем в глубину (явления, предмета, чувства, ситуации и т.п.), а здесь уже начинается сфера психоло-
гического анализа. В этом психологическом анализе специфика понимания романтиками истинности и реальности. Ф. Шлегель говорил: «Источником возрождения безгранично-
го реализма служит идеализм. Расцвет реализма возможен лишь в области поэзии, но никак не в философии. Поэзия должна поко-
иться на гармонии реального и идеального. И не есть ли этот кроткий отблеск божественности в людях подлинная душа, пла-
менная искра всей поэзии? Простое изображение человека, его страстей и поступков, конечно, недостаточно. В поэзию должно быть привнесено иероглифическое изображение окружающей природы, просветленной фантазией и любовью» [Литературные 1980, с. 63–64]. Акцент в соотношении в поэзии реального и иде-
ального делается на том, что отдельно взятые, они представляют собой неполную картину жизни. То, о чем говорит Ф. Шлегель, повторяет мысль Шеллинга о синтезе этих двух элементов в ро-
мантической поэзии. Об этом несколько другими словами говорит Пушкин. Причем свое понимание слитости реализма и романтизма он обозначил в понятии «истинный романтизм». А.Н. Соколов отмечает, что «ис-
тинный романтизм» в понимании Пушкина – это «верность» изо-
бражения лиц и времени, это – развитие характеров и событий в соответствии с историей, другими словами, – осмысленное и правдивое художественное воссоздание соответствующей исто-
рической эпохи. Нетрудно заметить, что в понятие «истинный романтизм» Пушкин включает в сущности то содержание, какое вкладываем мы в понятие «реализм» – термин, которого в то вре-
мя еще не существовало» [Соколов 1970, с. 475]. Многие иссле-
дователи отмечают, что «истинным романтизмом» Пушкин назы-
вал то, что позднее назвали реализмом. Проблема «истинного ро-
мантизма» возникает в связи со спорами о народности. А.М. Гуревич пишет, что «пушкинский романтизм не был вполне последовательным. Во-первых, он сосуществовал и ужи-
вался с предромантизмом. Во-вторых, его подрывала изнутри ра-
но определившаяся тенденция к реализму» [Гуревич 1967, с. 229]. 87
Поэтому вызывает определенные трудности вопрос о том, отно-
силась ли народность в русской литературе начала ХІХ века к терминам романтизма или к терминам Просвещения. Ответ на этот вопрос, на наш взгляд, позволяет решить, является ли термин «истинный романтизм» заменой еще не существовавшего тогда понятия «реализм» или Пушкин имел в виду что-то другое. Проработав литературу по данному вопросу, мы склоняемся к тому, что поэт имел в виду романтизм в его развитии к более ре-
альному отображению действительности, в том числе историче-
ской, и в его стремлении усилить воздействие произведения на сознание зрителя. Самым действенным в этом смысле видом ис-
кусства и Пушкин и йенские романтики признавали театр, где происходит синтез реального и идеального. А.Е. Махов отмечает, что романтизм с его идеей народности «дал плеяду национальных поэтов, выразивших «дух народа» и приобретших культовое значение на своей родине (Эленшлегер в Дании, Пушкин в России, Мицкевич в Польше, Петефи в Венг-
рии, Н. Бараташвили в Грузии)» [Литературная энциклопедия терминов и понятий 2003, с. 894]. Для нас эти слова важны как подтверждение и объяснение того, что термин «истинный роман-
тизм» связан с развитием романтических идей и относится к ро-
мантизму, а не к реализму. Так, Е. Сапрыкина считает, что Пуш-
кин, создавая историческую трагедию «Борис Годунов», «мыслил себя создателем «трагедии истинно романтической». Пушкин-
ский термин «истинный романтизм» подразумевал, однако, уже реалистическое содержание (и именно, что подразумевал, но это еще не реализм. – И.Л.). Пытаясь решить вопрос о социальном назначении современной ему русской литературы, Пушкин обра-
тился к творчеству Шекспира и нашел в этом кумире европейских романтиков прежде всего поэта народного, антиаристократиче-
ского по самой своей сути» [Европейский романтизм 1973, с. 202–203]. Но сами романтики и Ф. Шлегель говорят: «Истин-
ная история должна лежать в основе каждого романтического произведения» [Литературные манифесты... 1980, с. 65]. То есть на исторической основе можно создавать произведение с вымыш-
ленным содержанием. Поэтому и романтизм, построенный на ос-
нове историзма – «истинный романтизм». А.А. Аникст много пишет о том, что Пушкин «развивал мыс-
ли, восходившие к Гердеру и Гете; они ему были известны, веро-
ятно, из книги Жермены Сталь “О Германии”» [Аникст 1972, с. 38]. И это было именно развитие этих мыслей с учетом спе- цифики русской литературы. Исследователь справедливо отме-
тил, что для Пушкина истинный романтизм заключен именно в 88
«шекспировском драматургическом методе» [Аникст 1972, с. 45]. По словам Б. В. Томашевского, определение «истинного роман-
тизма» Пушкин взял у г-жи де Сталь, для которой романтизм и народность – одно и то же [Томашевский 1990]. А она дружила с А. Шлегелем, изучала немецкую литературу и эстетику. Г. Гуков-
ский, отмечая, что Пушкин «не родился реалистом», а «начал свой самостоятельный поэтический путь как собиратель и объе-
динитель противоречивых и разнообразных течений русского ро-
мантизма» [Гуковский 1957, с. 5], говорит, что «историзм, не как «колорит эпохи», а как обоснование представления о специфиче-
ской активности человека, лег в основу того процесса в творчест-
ве Пушкина, который привел его к реализму и к народности...» [Там же, с. 6]. «Его юность, – по словам исследователя, – прихо-
дится на годы почти повсеместного преобладания в Европе ро-
мантических систем. И раннее творчество Пушкина движется в русле романтизма в его русском преломлении» [Там же, с. 5]. С книгой Ж. де Сталь «О Германии» (1813) Пушкин познакомился достаточно поздно, в 1817–1819 гг. [Томашевский 1990, с. 86]. Но он мог знать об идеях йенских романтиков от Жуковского, знако-
мого с Л. Тиком. Сама идея «народности» (Volkstümlichkeit) принадлежала Гердеру, а в России ее перенял без указания на источник Нико-
лай І, сделав одним из государственных принципов [Мурьянов 1999, с. 10–14] в противовес европеизации России. Пушкин видел, что «роковой особенностью развития русского театра было изначальное отсутствие народности... Именно в на-
родности видел Пушкин источник развития новой подлинно ху-
дожественной драмы, потому вся предшествующая русская дра-
матургия, за исключением нескольких произведений, не отвечала его высоким критериям художественности» [Аникст 1972, с. 39]. Часто цитируется фрагмент из статьи Пушкина «О народно-
сти в литературе»: «Климат, образ правления, вера дают каждому народу особенную физиономию, которая более или менее отра-
жается в зеркале поэзии. Есть образ мыслей и чувствований, есть тьма обычаев, поверий и привычек, принадлежащих исключи-
тельно какому-нибудь народу» [Пушкин 1964, с. 73]. Мысль об этом можно найти и у Ж. де Сталь: «Климат, конечно, является одной из основных причин тех различий, которые существуют между образами, близкими Северу, и образами, которые нравятся на Юге» [Литературные манифесты... 1980, с. 377]. А ее слова о том, что «романтическая литература – единственная, которая еще может совершенствоваться, она уходит корнями в нашу почву, и поэтому она одна может дальше расти и обновляться: она выра-
89
жает нашу веру, она напоминает нам о нашей истории; истоки ее в древности, но не в античности» [Литературные манифесты... 1980, с. 387] можно понимать так, что романтическая поэзия – поэзия, связанная с национальными корнями, с национальной ис-
торией, может развиваться вместе с развитием народного духа. Поэтому народность и историзм – ее отличительные особенности. Способность идеального привносить в поэзию чувство бесконеч-
ного Ж. де Сталь объясняет, как «подлинное свойство души» [Там же, с. 389]. Народность и историзм – способы придания произведению большего сходства с действительностью. Естественно, что это отражается на творческом бытии произведения. Первоосновные принципы которые дала йенская школа ро-
мантизма, пусть и через «третьи руки» (Англия, Франция), полу-
чили свое осмысление и развитие в творчестве Пушкина. Он взглянул на них уже сквозь призму позднего немецкого роман-
тизма, романтизма Англии и Франции. Можно сказать, он вычле-
нил их, очистил от наслоений и подготовил к новой жизни. Цель литературы – воздействовать, править нравы, удивлять; она существует для досуга не без пользы, для развития. Пушкин говорит: «Изо всех родов сочинений самые неправдоподобные... сочинения драматические, а из сочинений драматических – тра-
гедии, ибо зритель должен забыть, по большей части, время, ме-
сто, язык; должен усилием воображения согласиться в известном наречии – к стихам, к вымыслам...» [Пушкин 1964, с. 37–38], и тут же добавляет: «Не короче ли следовать школе романтической, которая есть отсутствие всяких правил, но не всякого искусства? Интерес – единство. Смешение родов комического и трагическо-
го, напряжение, изысканность необходимых иногда простонарод-
ных выражений» [Там же, с. 38]. У Пушкина с йенскими роман-
тиками перекликается мысль об истинной цели поэзии, которая состоит в том, чтобы «пробудить в людях интерес к тем мыслям и чувствам, которые им самим присущи, но не осознаны» [Литера-
турные манифесты... 1980, с. 382], и драма – лучшее для этого средство: «смех, жалость и ужас суть три струны нашего вообра-
жения, потрясаемые драматическим волшебством» [Пушкин 1964, с. 202–203]. Народность связана с проблемой воздействия литературного произведения, о чем беспокоились, создавая свои произведения, и йенские романтики, и Пушкин. Вакенродер считал, например, что «искусство есть язык совсем иного рода, нежели природа; но и ему присуща чудесная власть над человеческим сердцем, дости-
гаемая подобными же темными и тайными путями. Оно говорит 90
при помощи изображений людей и, таким образом, пользуется иероглифическим письмом, знаки которого по внешности нам знакомы и понятны. Однако оно так трогательно и восхитительно сплавляет с этими видимыми образами духовное и платониче-
ское, что и в этом случае все наше существо и все, что ни есть в нас, приходит в волнение и бывает потрясено до основания» [Ли-
тературные манифесты... 1980, с. 76]. А. Шлегель утверждал, что «искусство должно брать свои предметы лишь из сферы природы, ибо другого источника и быть не может. Фантазия на своих могу-
чих крыльях может подняться над природой, но никогда не может вырваться за ее пределы: составные элементы ее творений, как бы ни были они преобразованы ее значительной деятельностью, должны быть всегда взяты из... реальной действительности», а художник должен находить свою возвышенную наставницу – творящую природу – «только в себе самом, в средоточии своего собственного существа, путем духовного созерцания и никак ина-
че» [Там же, с. 125]. Конечно, нельзя говорить о прямом влиянии эстетики йенско-
го романтизма на Пушкина, ибо у нас нет прямых подтвержде-
ний. Но мы можем утверждать, что это влияние происходило кос-
венно. Во-первых, своим учителем Пушкин считал Жуковского, который был лично знаком с Гете, переводил Шиллера. Ж. де Сталь, которая вольно истолковала немецкий романтизм, но уло-
вила самую суть понятия «народность», тоже в какой-то степени повлияла на Пушкина. Историзм и народность были предложены романтиками, а развитие эти принципы получили у реалистов. А.С. Дмитриев отмечает, что воздействие немецкой романтиче-
ской эстетики «на некоторых французских романтиков», и в пер-
вую очередь на Жермену де Сталь, было «существенным и орга-
ническим» [Там же, с. 41]. «Она совершила по Германии два пу-
тешествия: первое в 1803–1804 годах, второе в сопровождении А. Шлегеля в 1807–1808 годах. По материалам этих путешествий, одной из основных задач которых г-жа де Сталь ставила знаком-
ство с немецкой литературой, а не только со страной в целом, бы-
ла написана ее книга «О Германии», получившая широкий отклик как во Франции, так и за ее пределами...» [Там же, с. 41]. Пушкин был продолжателем романтической традиции, ее ос-
мыслителем и преобразователем. По поводу вопроса о соотноше-
нии романтизма и реализма в русской литературе очень хорошо выразился Д.С. Наливайко: «Бесспорно, во многом романтизму конца XVIII – первой трети XIX века была свойственна спонтан-
ная направленность развития к реализму» [Наливайко 1981, с. 276]. Романтизм как реализм – заключаем мы – и было тем 91
пунктом, к которому подошли в своих рассуждениях йенские ро-
мантики, а Пушкин, уже независимо от них, развил в понятии «истинный романтизм». Одна и та же проблема (народность и историзм в связи с творческим бытием поэтического произведе-
ния) разрабатывалась йенскими романтиками и Пушкиным неза-
висимо друг от друга. Она была подсказана эпохой и решалась применительно к современному этапу развития литературы не-
мецкой и русской. Литература Аникст А.А. Теория драмы в России от Пушкина до Чехова. – М., 1972. Гуковский Г.А. Пушкин и проблемы реалистического стиля. – М., 1957. Гуревич А.М. На подступах к романтизму (о русской лирике 1820-х го-
дов) // Проблемы романтизма: Сборник статей / Сост. У.Р. Фохт. – М., 1967. Европейский романтизм / Отв. ред. И. Неупокоева, И. Шетер. – М., 1973. Литературная энциклопедия терминов и понятий / Гл. ред. и состави-
тель А.Н. Николюкин. – М., 2003. Литературные манифесты западноевропейских романтиков / Под ред. А.С. Дмитриева. – М., 1980. Мурьянов М.Ф. Пушкин и Германия. – М., 1999. Наливайко Д.С. Искусство: направления, течения, стили. – К., 1981. Пушкин А.С. Полн. собр. соч.: В 10 т. – М., 1964. – Т. 7: Критика и пуб-
лицистика. Соколов А.Н. История русской литературы XIX в. (1-я половина). – М., 1970. Томашевский Б.В. Пушкин: Работы разных лет. – М., 1990. Хализев В.Е. Теория литературы. – М., 2002. Шеллинг Ф.В. Философия искусства. – М., 1999. Эстетика немецких романтиков / Сост. А.В. Михайлов. – М., 1987. 92
Манько Александр Васильевич (Россия, Москва; д.и.н., проф. кафедры общественных наук и страноведения России Гос. ИРЯ им. А.С. Пушкина) inbox@pushkin.edu.ru Дискуссии 20–30-х гг. XIX века об «Истории государства Российского» Н.М. Карамзина и Пушкин Важнейшим событием в культурной жизни русского общества Николаевского периода явились дискуссии, развернувшиеся на рубеже 20–30-х гг. Они убедительно свидетельствовали о пробу-
ждении исторического сознания, об интересе к общественной ис-
тории. Эти дискуссии ознаменовали переход от освещения рус-
ской истории вообще к анализу конкретных актуальных вопросов социальной истории страны. Это было время формирования ис-
торического мышления, начала процесса сближения истории с философией. В рассматриваемый период необычайно интенсивное пробуж-
дение исторического сознания в нашем обществе было тесно связано с общим движением западноевропейской и русской исто-
рико-философской мысли. На это неоднократно указывали со-
временники А.С. Пушкина. Так, например, И. Киреевский под- черкивал: «История в наше время есть центр всех познаний, нау-
ка наук, единственное условие всякого развития». Резко возросший интерес к истории в данную эпоху был свя-
зан, прежде всего, с подъемом национального самосознания, вы-
званным победой в Отечественной войне 1812 года. Н.М. Карам- зин назвал ее народной, отметил активную борьбу крестьян с за-
хватчиками и был горд за соотечественников, выигравших «эту удивительную кампанию». Знаменитый историограф был убеж-
ден, что победа одержана прежде всего благодаря героизму наро-
да. Интерес к отечественной истории усилился в последекабрист-
93
ский период, когда предстояло осмыслить трагические уроки 1825 года и более пристально исследовать прошлое для опреде-
ления будущих путей нации. Резкое усиление «исторического на-
правления» стало характерной чертой журналов 20-х годов. Алек-
сандр Сергеевич Пушкин внимательно следил за развитием раз-
личных направлений исторической мысли. Самым крупным явлением в культурной жизни России 20-х гг. стало издание «Истории государства Российского» Н.М. Карамзи- на. Его капитальный труд, выходивший на протяжении одинна-
дцати лет (1818–1829), имел необычайный успех в русском обще-
стве первой трети XIX века, он вызвал интерес у всех, стал пред-
метом активного обсуждения в литературных обществах и свет-
ских салонах, в частной переписке, в академической среде и на страницах периодической печати. Издание «Истории» Н.М. Ка- рамзина отличалось большим тиражом, быстротой продажи и пе-
реводом на иностранные языки. Распространение и успех «Исто-
рии государства Российского» современники назвали «феноменом небывалым». Общественные условия предопределили остроту полемиче-
ских споров. Главный труд Н.М. Карамзина был вовлечен в поток общественной мысли, он побудил к размышлениям о судьбах России, о значении истории, о задачах российской государствен-
ности. Таким образом, этот научный труд поднял на новый уровень массовое историческое сознание. Какие бы споры ни за-
кипали вокруг «Истории», в обществе понимали главное: этот труд – великая заслуга Карамзина, который проложил пути к по-
знанию исторических истоков, жизни прошлого, без чего невоз-
можно осознание важности нравственности, национального дос-
тоинства, которое не позволяет раболепствовать перед Западом и терять духовность. В развернувшейся полемике вокруг «Истории» Н.М. Карамзи- на активно участвовали историки (М.Т. Каченовский, М.П. Пого- дин, Н.А. Полевой, Н.С. Арцыбашев, П.М. Строев, С.В. Руссов, Д.Е. Зубарев, И. Лелевель, С. Саларев, З. Ходаковский), писатели, поэты, критики, журналисты. Споры вокруг «Истории государст-
ва Российского»отражали различные взгляды русской обществен-
ности того времени – представителей исторических, литератур-
ных и политических направлений. В данном случае речь шла о полемике, которая была значительно шире традиционной крити-
ки. Эта полемика велась прежде всего на страницах периодики. Н.М. Карамзин использовал для пропаганды исторических зна-
ний публичные чтения своей «Истории», ее наиболее важных глав. К примеру, отдельные главы из десятого тома, посвященные 94
царствованию Бориса Годунова,Николай Михайлович читал 14 января 1823 года на заседании Российской Академии наук. Очевидцы того заседания отмечали, что Карамзин произвел оше-
ломляющее впечатление на многочисленную аудиторию. Повышенный общественный интерес вызвало содержание де-
вятого тома карамзинской «Истории государства Российского», в котором описывалось правление Ивана Грозного. Современный историк А.Ф. Смирнов в своем монографическом исследовании «Николай Михайлович Карамзин. Штрихи к портрету. Как созда-
валась “История государства Российского”. Память сердца» (М., 2005 г.) отмечает, что реакция на выход в свет этого тома историо-
графа была неоднозначной, но преобладали лучшие отзывы. В частности, В. Кюхельбекер девятый том назвал лучшим творени-
ем Н.М. Карамзина. А у А.С. Пушкина находим следующие сло-
ва: «Что за чудо эти последние два тома Карамзина! Какая жизнь! Это злободневно, как свежая газета». У поэта вызывала восхище-
ние политическая актуальность событий прошлого в исследова-
нии выдающегося историка XIX столетия, и более того, аналогия исторических явлений. Последние тома Пушкин назвал «просто прелестными». Изданные в 1824 году десятый и одиннадцатый тома «Исто-
рии» Н.М. Карамзина, посвященные царствованию Федора Иоан-
новича и Бориса Годунова, представляли для Пушкина особый интерес. Именно содержанием этих томов историограф вдохно-
вил поэта на художественное исследование событий Смутного времени. На вопрос П.А. Вяземского, какие есть сложности в плане трагедии, Пушкин отвечал: «Ты хочешь плана!? возьми ко-
нец X-го тома и весь XI-ый том, вот тебе и план». В.Г. Белинский в свое время имел все основания сказать о Карамзине: «Вот имя, за которое было дано столько кровавых битв, произошло столько отчаянных схваток». Отношение к труду патриарха отечественной историографии, меняясь во времени, явилось своего рода баро-
метром, чутко улавливающим сдвиги и оттенки идеологической ориентации различных направлений. Действительно, каждое но-
вое поколение пишет свою историю, и, как правило, выносит приговор предшествующей историографии. Наиболее дальновид-
ные историки при этом е отвергают всего ранее сделанного. Ибо для них актуально звучат слова средневекового мыслителя: «Мы подобны карликам, стоящим на плечах гигантов, и лишь потому способны видеть дальше их». Движущей силой исторического процесса Н.М. Карамзин считал власть,государство. Для историографа главный деятель в истории – мудрость правительства! Н.М. Карамзин был сторон-
95
ником конституционной монархии, как он выражался, «мудрого самодержавия», основанного на твердых гражданских законах. При этом Николай Михайлович придавал большое значение со-
хранению традиций высшего государственного управления. В его понимании российское самодержавие – это не самовластие (как утвердилось доминирующее суждение), а полновластие монарха как во внутренней политике (полное право венценосца по отно-
шению к своим подданным во имя «общего блага»), так и во внешней (защита суверенитета государства, неприкосновенности его границ). В лице декабристов историограф встретил серьезных оппо-
нентов своим историческим взглядам: те отвергли его монархиче-
скую концепцию. В 1818 году к точке зрения декабристов при-
соединился А.С. Пушкин. Радикальная молодежь, либералы, «молодые якобинцы» не скрывали своего резкого неприятия ее, порицая Карамзина за посвятительную фразу императору Алек-
сандру «История народа принадлежит царю». Некоторые из либе-
ралов, не вникая в содержание труда, и сосредоточившись только на этой фразе, готовы были перечеркнуть все творчество неис-
правимого монархиста
1
. Н.М. Карамзин осуждал революционное насилие. Во фран-
цузской революции он видел возвращение цивилизации к време-
нам варварства, разрушение государственного порядка. Отсюда неприятие историографом республиканского самодержавия и оп-
равдание монархической формы правления. Николай Михайлович осудил действия декабристов 14 декабря 1825 года. В.О. Ключев-
ский, как известно, назвал восстание на Сенатской площади ис-
торической случайностью. Карамзин считал государственное устройство несовершенным, а крепостничество злом и, тем не менее, не одобрял радикальных изменений, полагая, что общест-
во еще не было к ним готово. Историограф возлагал надежды на просвещенного монарха, который в своем правлении должен опираться на патриотические силы общества, уважать веру наро-
1
Больше всего критиковалось Посвящение и Послесловие. В своей критике историографа-монархиста декабристы исходили только из авторского текста к первому тому, не зная замысла Н.М. Карамзина в целом, а также содержа-
ния других томов. И это обстоятельство проницательно уловил А.С. Пуш- кин, который в 1826 году писал: «Молодые якобинцы негодовали...». Как справедливо отметил проф. А.Ф. Смирнов «отмеченное Пушкиным обстоя-
тельство не всегда и позже принималось во внимание». Подчеркнем, что декабристы, критиковавшие автора «Истории государства Российского» за приверженность монархизму, стали им восхищаться после выхода в свет ее девятого тома. 96
да, его традиции, обычаи, образ жизни, освободить церковь от административного контроля
1
. А.С. Пушкин, медленно выздоравливая после продолжитель-
ной болезни, оказался в атмосфере различных столичных мнений об «Истории» Н.М. Карамзина. А. Пушкин первым сделал все-
стороннюю оценку Карамзинской «Истории», отмечая не только положительные, но и отрицательные стороны. Поэту приходилось защищать особенно активно «Историю государства Российского» после подавления декабрьского восстания 1825 года, когда реак-
ция использовала монархическую концепцию историографа иг-
норируя при этом всем ценным в его произведении. Именно в та-
кой обстановке Александр Сергеевич заявляет: «История государ-
ства Российского» есть не только создание великого писателя, но и подвиг честного человека». Это была принципиальная позиция Пушкина. Поэт защищал мысль о большом значении многотом-
ного произведения Н.М. Карамзина для отечественной культуры. Защищать, с одной стороны, от тех, кто вообще отрицал значение этого монументального труда, и, с другой стороны, от тех, кто только восхвалял его. Но при этом он не принимал охранительной концепции Карамзина, идеи спасительности самодержавия, пред-
ставления о народе как воплощенной монархической преданно-
сти. Важно иметь в виду, что на рубеже 20–30-х гг. XIX века у по-
эта было уже иное отношение к историографу, в новых историче-
ских условиях, в обстановке дискуссий по актуальным вопросам (Россия и Запад, место России в мировом историческом процессе, судьбы русской государственности и другие) оно получило новый поворот. В связи с выходом в свет XII тома «Истории государства Рос-
сийского» в 1829 году Н.А. Полевой опубликовал на нее развер-
нутую рецензию. В ней он писал следующее: «Хронологический взгляд на литературное поприще Карамзина показывает нам, что он был литератор, философ, историк прошедшего века, прежнего, не нашего поколения. Это весьма важно для нас во всех отноше-
ниях, ибо сим оценяются верно достоинства Карамзина, заслуги его и слава». Н.А. Полевой как историк-журналист отдает долж-
ное заслугам Н.М. Карамзина, сравнивая его с М.В. Ломо-
носовым по силе влияния на русскую культуру. Рецензент при-
знает также, что «приведением в порядок материалов», то есть 1
«Молодые якобинцы» – декабристы собирались и обсуждали «Историю государства Российского» Н.М. Карамзина в салоне княгини Евдокии Ива-
новны Голицыной, в доме Тургеневых. Бывал там и Пушкин. 97
архивной и историографической работой Н.М. Карамзин оказал «незабвенные заслуги» российской науке. Что касается критиче-
ских высказываний Н.А. Полевого, то он, в частности, упрекнул автора «Истории государства Российского» за то, что историограф не показал «духа непокорного», т.е. народных движений, а «жизнь России остается для читателей неизвестною, хотя его утомляют подробностями». По этому аспекту критики А.С. Пуш-
кин защищает Н.М. Карамзина, подчеркивая, что экономическая, политическая и бытовая жизнь народа показаны настолько, на-
сколько ее изображение подтверждает ход политических событий. Н.А. Полевой не ограничился развернутой рецензией на «Ис-
торию» Н.М. Карамзина, а стал издавать свою «Историю русского народа» в шести томах. Появление первого тома «Истории рус-
ского народа» Н.А. Полевого в том же, 1829 году, вызвало новую полемическую волну. В центре развернувшихся дискуссий ока-
зался целый комплекс вопросов и,прежде всего, проблема свое-
образия исторических судеб России, ее места в мировом истори-
ческом процессе. Активное участие в полемике принял и А.С. Пушкин, высту-
пив на страницах «Литературной газеты» 1830 года со статьями об «Истории» Полевого. Именно в этих статьях Пушкин не толь-
ко подверг критике социально-философские взгляды новых исто-
риков, но и дал наиболее полную оценку труда Н.М. Карамзина. Пушкинские статьи явились итогом длившихся столь долгое вре-
мя споров об «Истории государства Российского». Пушкин, за-
щищая труд историографа от несправедливой критики, писал: «У нас никто не в состоянии исследовать огромное создание Карам-
зина – зато никто не сказал спасибо человеку, уединившемуся в ученый кабинет во время самых лестных успехов и посвятивше-
му целых 12 лет жизни безмолвным и неутомимым трудам... «История государства Российского» есть не только создание ве-
ликого писателя, но и подвиг честного человека». По мнению по-
эта, достоинство Карамзина как историка заключалось в ученом сличении преданий, в остроумном изыскании истины, в ясном и верном изображении событий». А.С. Пушкин был первым, кто подошел к оценке «Истории» Н.М. Карамзина с принципиально иных позиций, прямо подчерк-
нув ее художественную природу. Поэт по-иному осмысляет худо-
жественный дар Карамзина, связывая его прежде всего с умением открыть современникам глаза на правду истории. В статье «Опыт отражения некоторых нелитературных обвинений» поэт писал, что «русская словесность с гордостью может выставить перед Европою Историю Карамзина». Подчеркивая, что «История 98
государства Российского» принадлежит к высшим достижениям «золотого века» русской культуры, Александр Сергеевич назвал Н.М. Карамзина «одним из великих наших сограждан». А.С. Пушкин, внимательно следивший за литературной жиз-
нью в России, заинтересованно откликнулся на издание шести-
томной «Истории русского народа» Н.А. Полевого. После тща-
тельного анализа ее содержания и особенно в связи с тем, что ее автор подхватил идеи французского историка Фр. Чизо А.С. Пуш-
кин в 1830 году выступил с критикой концепции русской истории Н.А. Полевого. Свои впечатления поэт изложил в трех статьях: на первый том – в «Литературной газете» (1830, №№ 4 и 12), а на второй том – написанная статья не была опубликована. По мнению Пушкина, название работы Н.А. Полевого полу-
чилось неудачным – «пустая пародия на заголовок “Истории го-
сударства Российского”» и не менее неудачное вступление к сво-
ему сочинению. Оно оказалось противоречивым и многословным. Поэт заметил, что ее автор «столь же темен в изложении своих этнографических понятий, как и в философических рассуждениях своего предисловия. Он или повторяет сбивчиво то, что было яс-
но изложено Карамзиным, или касается предметов, вовсе чуждых истории русского народа». Необходимо особо отметить, что в полемике с Н.А. Полевым А.С. Пушкин большое внимание уделил вопросу о сущности, от-
личиях русского феодализма. Что же касается самого Полевого, то у него в отношении феодализма не было никакой четкости в изложении материалов – лишь туманные рассуждения, много ис-
торических путаницы и противоречий. Он утверждал, что в Рос-
сии господствует «семейственный феодализм» домостроевского образца. Пушкин с такой трактовкой не был согласен, утверждая, что русский и западный феодализмы различны уже по своему происхождению. Дело в том, что в странах Западной Европы феодализм появился в результате завоевания и крушения Рима под ударами варваров, а в России никакого завоевания не было, народ же постоянно отбивался от восточных орд. Кроме того, в России было налицо сословное разделение, где возникла аристо-
кратия в виде боярства. Следует подчеркнуть, что Пушкин при рассмотрении рецен-
зий, откликов на «Историю русского народа» Н.А. Полевого за-
щищал ее автора, а именно от брани, ругательств недоброжелате-
лей. Поэт, проанализировав все высказывания, сделал вывод о том, что «нет ни одного дельного обвинения». Заметим, что поле-
мика между поэтом-историком и журналистом-историком, разуме-
ется, носила философско-исторический оттенок. Сам А.С. Пуш- 99
кин был дал далек от мысли обвинять Н.А. Полевого: у него была другая цель – втянуть автора «Истории русского народа» в поле-
мику и тем самым дать импульс дальнейшим историческим ис-
следованиям Николая Алексеевича. Но Полевой не принял пуш-
кинского приглашения, так как очень уважал и любил Пушкина, и продолжал работать над «Историей русского народа», учитывая полезные советы». Во второй половине 20-х – начале 30-х гг. XIX столетия за-
метное место среди окружения А.С. Пушкина занимал М.П. По- годин – издатель «Московского вестника»публицист, писатель и историк. Разнообразные материалы свидетельствуют, что обще-
ние поэта с Михаилом Петровичем носило весьма активный ха-
рактер, они помогают больше узнать о позиции Пушкина по мно-
гим аспектам развития философско-исторической кой мысли в России на рубеже 20–30-х гг. XIX, в частности, по вопросу о формировании историзма поэта. Так, драма Погодина «Марфа Посадница» вызвала у поэта интерес, так как давала возможность изложить свое понимание исторического процесса. Пушкин на-
писал статью о драме Погодина. Для Пушкина «Марфа Посадни-
ца» – прежде всего вечевая трагедия, в то время как автор этой драмы явно дискредитировал идею вольности и прославлял само-
державие Иоанна III. Были разные оценки Пушкина и Погодина в характеристике Бориса Годунова. В статье «Об участии Годунова в убиении царе-
вича Димитрия», опубликованной в «Московском вестнике» (1829) М.П. Погодин отразил свой подход к образу Бориса Году-
нова и к драме Пушкина. Речь идет о подмене исторической точ-
ки зрения морально-психологической. Статья – результат споров Пушкина с Погодиным. Она вызвала сильную реакцию поэта, о чем Погодин сообщил Шевыреву в письме от 29 сентября 1829 года: «Но вот тебе важнейшее завещание: напиши непременно трагедию «Борис Годунов». Он не виноват в смерти Димитрия: в этом я убежден совершенно... Надо же снять с него опалу нало-
женную, кроме веков, Карамзиным и Пушкиным. Представь че-
ловека, которого обвинить стеклись все обстоятельства, и он это видит и дрожит уж будущих проклятий» – Именно свою трактов-
ку Погодин противопоставил пушкинской. В августе 1830 года Погодин писал: «Напишу Бориса и положу гири против Карамзи-
на и Пушкина». Намерение это было осуществлено. В следую-
щем, 1831 г., им была закончена драма «История в лицах о царе Борисе Федоровиче Годунове». Заметим, что в драме М.П. Пого- дина извращается идея Пушкина о роли народа в истории. У Ми-
хаила Петровича народ – только мятежник. 100
Разногласия между Пушкиным и Погодиным имели принци-
пиальный характер. Погодин, признавая художественные досто-
инства трагедии «Борис Годунов», не соглашался в главном – не признавал политической концепции пушкинского произведения, принципов осмысления исторических событий. Здесь суть спора в том, что Погодин, доказывая непричастность Годунова к убий-
ству в Угличе царевича Димитрия, пытался реабилитировать вер-
ховную власть, укрепить авторитет самодержавия. У Пушкина иной подход к освещению исторических событий: он не идеали-
зирует самодержавную власть. На протяжении всего XIX века актуальным был вопрос о судьбе России и путях ее дальнейшего развития. Этот вопрос на-
шел свое отражение в теме «Россия и Запад», которая стала обсу-
ждаться в конце XVIII столетия, и стал особенно острым в 30-х гг. XIX века. Именно в это время идеи историзма оказались наиболее плодотворными в творческой деятельности, и вышеназванная проблема вызвала у Пушкина повышенный интерес. Он, понимая специфические особенности исторического развития России, за-
давал очень важный вопрос: а достаточно ли самобытности для процветания Отечества или целесообразно ли привлечение тех-
нико-экономического опыта и духовных ценностей Западной Ев-
ропы? И эти раздумья великого поэта тогда разделяли многие общественно-политические слои России в 30-е гг. XIX века, и это выразилось в идеологии славянофильства и западничества. А.С. Пушкин, активно участвуя в полемике по проблеме «Россия – Запад», в своих публикациях твердо придерживался двух принципиальных тезисов: 1) «Россия никогда не имела ни- чего общего с Европой» и 2) «История России требует другой мысли, другой формулы». По своему духу поэт более тяготел к западничеству как направлению общественной мысли, которое соединяло исторические достижения Запада с будущими соци-
ально-экономическими преобразованиями в России. Разумеется, большое влияние на поэта оказывало французское образование, очарование западной культурой, зародившие зерна свободомыс-
лия, вольнолюбивого нрава. Ведь именно в минуты тоскливых размышлений о технической и культурной отсталости России у поэта возникали прозападные настроения. 101
Маурер Людмила Петровна (Швеция, Стокгольм; к.ф.н., преп. Лингвистического центра родных языков и языков национальных меньшинств) lusja.maurer@telia.com Философская лирика А.С. Пушкина и «метод личностного прочтения» Трудности в преподавании русской классики в Швеции В статье речь пойдет о преподавании русской классической литературы учащимся-билингвам, представителям различных этнических культур, владеющим русским в различной степени и шведским языком как доминантным. Преподавание ведется на русском языке; в курс входят основные тексты классической ли-
тературы, которые, в зависимости от владения аудиторией рус-
ским языком, читаются целиком или в сокращении. Понимание художественного текста является естественной и одновременно трудно достижимой задачей преподавания литера-
турной классики в Швеции. В чем же мы видим основные пре-
пятствия на этом пути? Дело не только в том, что наши учащиеся не владеют русским языком в совершенстве. Трудность в понима-
нии русской литературы обусловлена прежде всего несовпадени-
ем картины мира и системы ценностей среднего молодого евро-
пейца и русской классики. «Правда», «душа», «Бог», «смысл жизни», «душевное мещанство» являются главными темами рус-
ской литературы, но эти понятия находятся за пределами духов-
ного кругозора учащихся. Идеал русской классики противополо-
жен идеалу потребительского общества, в котором формируются учащиеся, – идеалу личного благополучия. В современном обществе роль языка все более ограничивает-
ся функциями коммуникации и потребления информации. Глав-
ной задачей в школьном преподавании языка в Швеции яв- ляется обучение коммуникативным моделям, а понимание текста сводится к извлечению точной информации. Художественные 102
тексты, предлагаемые детям и подросткам в школах, в соответст-
вии с доминирующей дидактической установкой приближены к уровню понимания среднего ученика, описывают часто встре-
чающиеся, банальные ситуации из жизни, лишены художествен-
ности и с трудом отличимы от газетных статей. Естественно, в такой образовательной ситуации чтение русской классики, да и просто серьезной литературы становится непосильной задачей. Еще одну причину непонимания художественного текста мы видим в недостаточности традиционного литературоведческого подхода. Умение проанализировать сюжет, характеры и эстетиче-
ские особенности произведения часто не приближает, а уводит читателя от целостного понимания текста. По нашему мнению, гуманитарная педагогика должна давать не сумму знаний о тексте и писателе, а навык видеть, слышать и понимать, что у одного явления может быть множество значений и что о разных вещах может быть много суждений. Для того чтобы преодолеть все эти трудности в преподавании литературы, мы развиваем и используем метод, который мы ус-
ловно называем «методом личностного прочтения». Методологические принципы чтения художественного текста и реальный опыт их применения Мы считаем, что в изучении художественной литературы не-
обходимо сохранять следующий принцип: от многозначности слова к многозначности художественного текста, многозначности мира и человеческой души. Учителю не следует давать теорию и толкования прежде, чем учащиеся самостоятельно придут к фор-
мированию теории и собственных толкований. Важен процесс их собственного понимания. У учителя может быть вполне опреде-
ленная концепция, но она должна возникнуть на уроке как ре-
зультат коллективного творчества группы. Мы разделяем понимание предмета гуманитарных наук («наук о духе»), сформулированное М.М. Бахтиным: «...предмет их не один, а два “духа” (изучаемый и изучающий)». Настоящим пред-
метом является «взаимоотношение и взаимодействие “духов”» [Бахтин 1986, с. 368]. Таким образом, процесс познания двуна-
правлен: внутрь себя и вовне. Происходит обретение нового ду-
ховного опыта в процессе постижения духовного опыта другого. Задача преподавателя – помочь учащимся осознать близость ду-
ховного опыта писателя и его героев своему собственному опыту и пробудить их личную заинтересованность в проделывании ду-
ховной работы самопознания и познания глубинного содержания художественного произведения. 103
Важно с самого начала объяснить учащимся, что чтение ху-
дожественной литературы требует особого умения и способно-
стей, которые надо в себе развивать. «Чтение – искусство, кото-
рому надо учиться...» [Винокур 1981, с. 38]. В течение всего кур-
са мы возвращаемся к основным методологических принципам чтения художественного текста, которые можно было бы сформу-
лировать следующим образом: – отношение к тексту как вместилищу духовного опыта ге-
ния, человека с особой чувствительностью, которому открыто больше тайн, чем среднему читателю; но им раскрывается то, что есть в каждом из нас, часто в скрытом, дремлющем состоянии; – понимание того, что герои произведений часто являются ровесниками наших учащихся, и, несмотря на свою принадлеж-
ность иной социально-исторической ситуации, они стоят перед теми же экзистенциальными вопросами добра и зла, свободы и необходимости, любви и страдания. А значит, близки и интерес-
ны нам; – осознание того, что художественное произведение не есть мертвый законченный текст, а есть живой организм, находящийся в становлении и развитии и раскрывающийся в свободном диало-
ге с читателем. Это «выразительное и говорящее бытие, которое никогда не совпадает с самим собою и потому неисчерпаемо в своем смысле и значении» [Бахтин 1986, с. 430]; – любое прочтение имеет право на существование, так как «критерий здесь не точность познания, а глубина проникновения» [Там же, с. 429]. Это область открытий и откровений . На этом пути нет правильных ответов и не может быть ошибок. Изучение художественного текста мы могли бы представить тремя этапами, условно называя их: «проживание собственного опыта» – «проживание чужого опыта» – «художественное мо-
делирование». Применение этого метода мы продемонстрируем на опыте прочтения стихотворений А.С. Пушкина «Дар напрас-
ный, дар случайный...», «В часы забав иль праздной скуки...», «Пророк». Первый этап работы с текстом. Цель первого этапа – по-
мочь учащимся прожить опыт, переданный в художественном тексте, как свой личный; сблизить духовный опыт читателя и автора. Учащимся предлагается текст стихотворения «Дар напрас-
ный...» со следующим заданием: «Перед тобой стихотворение. Представь, что оно написано твоим близким другом. Каждое чув-
ство, каждая мысль стихотворения находит отклик в твоем сердце. 104
Ты также понимаешь жизнь или иначе? Ты хочешь утешить и подбодрить друга? Или стихотворение вызвало у тебя раздраже-
ние и даже разозлило тебя? Прислушайся к своим чувствам. На-
пиши письмо-ответ другу, в котором постарайся, как можно более подробно, прокомментировать мысли и чувства, описанные в сти-
хотворении, и выразить твою личную реакцию на них”. Ниже мы приводим текст одного из «писем другу». Здравствуй, друг мой! Обычно я смеюсь над людьми, которые пишут грустные тек-
сты о своей жизни, но твои мысли не смешат меня, так как я тоже думаю о смысле жизни. «Жизнь, зачем ты мне дана?» – этот вопрос я задавала себе много раз. Я часто думала об этом и не могла найти ответа Зачем нам жить, когда в конце мы все умрем? И на этот вопрос, я думаю, что не найду ответа. Зачем нужны мечты и цели, когда смерть у нас все отберет? «Душу мне наполнил страстью, ум сомненьем взволновал...» Зачем лю-
бить, зачем нам сомневаться? Ведь все это в конце концов не имеет значения. Но не грусти, друг мой! Это не так, всякая жизнь имеет смысл. Хоть жизнь не очень-то длинна и, казалось бы, что в конце все не имеет смысла, я все же смогла разгадать, в чем смысл. Не будь эгоистичен! Ведь твоя жизнь важна не тебе лишь, а всем твоим друзьям, родным и близким. Подумай, что кому-то важен ты. Ведь жизнь – это дар, и ты неправ, он не напрасный. Ведь лучше жить и испытать любовь и боль, злость и радость, чем не жить вообще. Так что помни, друг мой, жизнь прекрасна, и ты должен быть счастлив, что тебе дан этот дар. И в следующий раз, когда ты загрустишь, не думай, что твоя жизнь не важна. На свете много людей, кому ты очень нужен... И я одна из них. Таким образом установка на личностное прочтение позволяет читателю не только осмыслить опыт автора текста, но и прислу-
шаться к своим собственным чувствам, подготавливая себя к бо-
лее заинтересованному и глубокому пониманию произведения. Незнание имени автора художественного текста и общего контек-
ста стихотворения не только не затрудняет, но облегчает сближе-
ние опыта читателя и писателя; осуществляется процесс их живо-
го личностного диалога. Второй этап работы с текстом. Цель данного этапа – заин-
тересованное, эмоциональное изучение чужого опыта – опыта автора. Учащимся дается необходимое для этого знание истори-
105
ческого и биографического контекста стихотворения. Они также знакомятся с уже существующим «письмом – ответом» Пушки- ну – стихотворением митрополита Филарета. Текст стихотворно-
го послания Филарета может даваться в форме предугадывания: уловив внутреннюю логику поэтического диалога, построенно- го на противопоставлении, учащиеся сами «восстанавлвают» смысловую и словесную структуру стихотворения Филарета. Происходит близкое, пословно – построчное, прочтение двух произведений. Постижение философского смысла происходит параллельно с изучением лексики и составлением «словаря сти-
хотворений». Доска делится на две части. Оба стихотворения за-
писываются, как диалог, с пояснением важнейших слов. Пушкин Филарет дар напрасный, дар случайный не напрасно, не случайно жизнь, зачем ты мне дана? жизнь от Бога мне дана судьбою тайной не без воли Бога тайной на казнь осуждена и т.д. Два стихотворения могут быть прочитаны вслух двумя учени-
ками, как диалог, где каждая строчка превращается в реплику. Задачей учителя является также постепенное переключение внимания с конкретно-исторического и биографического плана к универсальности и вечности затронутой темы – одной из главных тем русской литературы – темы поиска смысла жизни. Анализ и сопереживание перемещается из сферы «они-тогда» и «мы-
сейчас» в сферу «мы-все-всегда». Третий этап работы с текстом. Цель третьего этапа – пре-
вращение чужого опыта в свой. На данном этапе учащиеся «соз-
дают» тексты изучаемых авторов, происходит «творческое моде-
лирование» в соответствии с познанными художественно-смы- словыми и духовными закономерностями изученных произведе-
ний. Учащиеся получают задание написать ответ Пушкина Фила-
рету. Им неизвестно о существовании и тем более содержании ответа Пушкина – стихотворения «В часы забав иль праздной скуки...» В создании текста используется накопленный опыт зна-
ний о себе и авторе. Созданные тексты сопоставляются с ориги-
нальным текстом Пушкина. Опыт занятий по данному методу демонстрирует углубленное и заинтересованное осмысление художественного текста, прежде всего, его духовного содержания и, что для нас наиболее важно, расширение духовного кругозора учащихся. Молодые люди, не-
знакомые с духовной проблематикой и не интересующиеся ею, 106
открывают для себя новые области для размышления и внутрен-
него поиска. Таким образом, проходя через проживание собст-
венного опыта (1-й этап – письмо другу), проживание чужого опыта (2-й этап – вхождение в ситуацию автора / героя через близкое чтение и осмысление стихотворений), учащиеся создают собственный текст в духе познаваемого автора (3-й этап), в кото-
ром осуществляется «взаимоотношение и взаимодействие “ду-
хов”» [Бахтин 1986, с. 368]. Один из текстов – результат подобной работы учащихся – мы приводим в завершающей части статьи. Благодаря приобретенному опыту, учащиеся подготавливают-
ся к прочтению чрезвычайно сложного для них и центрального, по нашему мнению, для всей русской литературы произведения – стихотворения «Пророк». Для продолжения курса необходимо приблизится к пониманию творчества как служения и осмысле-
нию преображающей роли искусства. Нельзя забывать, что мы имеем дело с молодыми людьми, не имеющими опыта чтения серьезной литературы и неготовыми к такому пониманию ее ро-
ли, которое свойственно русским классическим писателям. На следующем занятии в группах обсуждается нобелевская лекция И. Бродского, особый акцент делается на преображающей роли искусства и словах поэта: «Искусство превращает человека из общественного животного в личность» [Бродский 1991, с. 6]. Для обсуждения в группах предлагаются вопросы: «Отличается ли человек, читающий настоящую литературу, от нечитающего? Нужно ли читать художественную литературу?» Постепенно пе-
реходим к вопросам: «Может ли стать поэтом любой человек? Можно этому научиться? Для чего писатель пишет?” Разговор проходит в форме свободной беседы. Цель преподавателя – под-
вести аудиторию к чтению «Пророка», к пониманию того, что ге-
ний – это существо особого рода, которому открываются тайны, нам недоступные и открывающиеся для нас через посредничест-
во гениев. Но учебная цель ученикам неизвестна. Учитель не дает своих толкований прежде, чем студенты сами придут к формиро-
ванию собственных толкований. Важен процесс их собственного понимания художественного текста . Ниже приводится отрывок из беседы на уроке. Учитель: Может ли стать поэтом любой человек? Можно этому научиться? Ученики: (в начале больше половины класса) – Конечно, можно научиться. Поковыряться в себе, сесть да поработать над текстом. – Нужно придумать историю и хорошо сформулировать и т.п. 107
– Нет, не каждый. Надо иметь, что сказать, и уметь, как ска-
зать. – Для этого нужен дар. Учитель: Какой дар? В чем он состоит? Ученики: – Нужно быть духовно богатым! (Павел) – Я этого не понимаю, «»духовно богатый». Душа. Что это такое? Никто и не знает, есть ли она, душа. Где она: в голове, в сердце? У человека есть голова, ей и пишет. Учитель: Павел, ты можешь ответить Надежде? Все мы слы-
шали, и некоторые употребляют слова «душа», «духовно бога-
тый». А можем ли мы объяснить, что это такое? Нам это очень важно. Как же мы будем читать русскую литературу, не разобрав-
шись в этом. Уже сегодня нам понадобиться слово «духовный». Ученики: – (Павел) Нет. Сразу не могу объяснить. Дайте подумать. – Это чувства? Ведь писатель, конечно, не головой пишет. Мы сопереживаем его чувствам. Учитель: Давайте мы прочтем стихотворение «Пророк». Как бы Пушкин ответил на вопросы, которые мы сегодня обсуждаем? (Учитель медленно читает стихотворение. Сразу после про-
чтения спрашивает.) – Что вы поняли? Ученики: – Поэт, или вернее человек, о котором идет речь, превращает-
ся в пророка. – Он изменяется. Начинает слышать. Вместо языка жало. Учитель: Почему жало? Ученики: 1. Он может жалить. Говорить всем неприятные вещи. 2. Нет, это мудрость. Мудрое жало и т.д. Учитель: Давайте медленно и с самого начала. «Духовная жажда». Что это? Ученики: – (очень неуверенно) Наверное, это то, о чем мы читали в стихах Пушкина и Филарета. О смысле жизни, о Боге. Учитель: Что за пустыня? Песок? Географическое место? Ученики: – Нет, нет. – Внутренняя пустыня? Среди людей, как в пустыне? – Да, как в стихотворении «Дар напрасный...» Учитель: Как поэт меняется? Почему уголь, огонь вместо сердца? 108
Ученики: – Сердце живое, страдающее, горящее чувствами. Учитель: Что же произошло, когда он преобразился? Ученики: – Он услышал Бога. Учитель: Что значит «жги сердца людей»? Ученики: – Говорить неприятные вещи, не бояться обидеть, оскорбить. – Говорить правду о России, ведь в России тогда было плохо. Нужно было это объяснять. Учитель: Еще что-то? Ученики: – Ведь у него самого сердце горело. Он хотел, чтоб оно горе-
ло и у других. Чтобы они тоже слышали и видели. – Поэт преобразился и хочет, чтоб с другими произошло то же самое. Это его миссия. Таким образом в процессе совместного осмысления стихо- творения, методом проб и ошибок, ученики сами приходят к же-
лаемым выводам. Учитель только подводит итоги беседы и от-
крывает дальнейшую перспективу знакомства с русской литера-
турой. Учитель: Русская литература – не просто искусство слова. Не только Пушкин в этом стихотворении, но все великие русские писатели будет озабочены человеческой душой и ее преображе-
нием, а значит, и нашей с вами душой. Вера в человеческий дух, в высокое человеческое предназначение и несоответствие нашей повседневной, обычной жизни этому назаначению – вот о чем мы будем читать и думать. Великие русские покажут вам желанный для них путь: духовная жажда (описание жажды в «Дар напрас-
ный») – преображение через страдания – новое рождение (изме-
нение чувств, языка, сердца) – встреча с Истиной. В качестве домашнего задания в соответствии с методом лич-
ностного прочтения учащимся предлагается написать письма или дневники А. С Пушкина. Ниже приводится одна из работ. Дневники А.С. Пушкина по ст. «Дар напрасный...», «Пророк», «В часы забав иль праздной скуки...» (Мафтуна Торабова) День 1. Я брожу по жизни без цели. Живу, как все, как любой другой в этой вечной толпе. Зачем она мне дана, эта жизнь? Есть 109
ли у меня какое-то предназначение? Что я должен сделать перед тем, как я покину этот мир? Или мне так же, как большинству, суждено жить лишь для то-
го, чтобы есть, пить, встречать ночь, а после этого встречать рас-
свет; и, когда время мое истечет, чтобы родные оплакали меня, а когда их тоже не станет, чтобы помнить меня, имя мое будет на-
всегда забыто? Если это так, то зачем страдать и жить? Ведь все равно никто не будет помнить об этом! Я написал сегодня: «Дар напрасный, дар случайный, Жизнь, зачем ты мне дана?..» А если все-таки есть какая-то цель, в чем она заключается? Неподвижный, стою я на перепутье... Но не печалься, душа моя. Мы найдем наш путь, ты и я! День 2. Сегодня я проснулся утром, посмотрел в окно и уви-
дел то, что вижу каждый Божий день. Те же деревья, те же поля. И меня стали томить те же мысли, которые не дают душе моей покоя. Должен ли я жить свою жизнь однотонно? ...Каждый день одинаково серый. Я хожу среди людей, смотрю в их глаза, но не живые они, а cловно стеклянные. Глаза эти не теплые, чувств в них нет! Пустые люди, и жизнь, как пустыня. Нет со мной никого, кто мог бы разделить со мною мою печаль. Смотрю на людей и понимаю, что их устраивает эта бессмысленная, пустая жизнь. Они ни в чем не чувствуют недостатка. Их все устраивает. Но задают ли они себе вопрос о том, зачем они пришли на этот свет? Нет! Им все равно. Они лгут, совершают дурные по-
ступки, желают друг другу зла и не думают о том, что мы все все равно покинем этот мир, ведь мир этот не вечный. И когда мы покинем его, будет не важно, как мы одевались, и как хорошо мы ели, и как много у нас было денег. Важным тогда будет лишь то, как честно мы прожили эту жизнь, были ли мы верными друг другу и нашли ли мы истину существования. Я читал сегодня Библию. Меня потрясло видение пророка Исаии: «И сказал я: Горе мне! Погиб я! Ибо я человек с нечистыми устами, и живу среди народа также с нечистыми устами, – и глаза мои видели Царя, Господа Саваофа. Тогда прилетел ко мне один из серафимов, и в руке у него горящий уголь, который он взял клещами с жертвенника, и коснулся уст моих, и сказал: вот, это коснулось уст твоих, и беззаконие твое удалено от тебя, и грех твой очищен». 110
И услышал я голос Господа, говорящего: кого мне послать? И кто пойдет для нас? И я сказал: «Вот я, пошли меня». И сказал Он: «Пойди, и скажи этому народу: слухом услышите, и не ура-
зумеете; и очами смотреть будете, и не увидите. Ибо огрубело сердце народа сего, и ушами с трудом слышат, и очи свои сомк-
нули, да не узрят очами, и не услышат ушами, и не уразумеют сердцем, и не обратятся, чтобы Я исцелил их». День 3. Я прочел стихотворение митрополита Филарета. А ведь это он написал для меня. Глубоко взволнованный, я вышел из дома. Я брел по лесу без цели, не зная, куда иду. Чувства ужас-
ные, мучительные переполняли мое сердце. Я понял, что все это время я был слепым, что я сам, и никто кроме меня самого, был виноват в моих мучениях. Митрополит Филарет написал: «Не напрасно, не случайно Жизнь от Бога мне дана, Не без воли Бога тайной И на казнь осуждена. Сам я своенравной». Слова святителя обжигали мое сердце. Я стал кричать и пла-
кать. Я так кричал, что голос ослаб, голова раскалывалась от бо-
ли. Было так тяжело, неописуемо. Я посмотрел на небо и попро-
сил Господа о помощи. Небо вдруг открылось, и ко мне в лучезарном сиянии спус-
тился священный Серафим. Он удалил все мои сомнения и на-
полнил душу любовью к Всевышнему и к жизни, данной Им мне. Научил меня Ангел видеть свет во всем и быть благодарным, по-
могать людям видеть истину и не творить зла. Он рассказал мне, что у меня есть дар слова, и призвал меня, чтобы я использовал его во благо людей, потерянных в размыш-
лениях о жизни. «Восстань, пророк, и виждь, и внемли, Исполнись волею моей, И, обходя моря и земли, Глаголом жги сердца людей. Читайте, люди, мою историю и не отчаивайтесь. Выход всегда есть, и помощь тоже придет. Надо лишь попросить о ней и верить в Него». Таким образом, по нашему глубокому убеждению, изучение русской литературы должно быть неизбежно сопряжено с осо- знанной духовной работой, и полноценное понимание отдельного художественного произведения возможно только как плод этой 111
духовной работы. Роль преподавателя можно определить как не-
кий род духовного водительства. Конечно, очень далекого от со-
вершенства. Так как и мы, преподаватели, вовлечены благодаря нашим классикам литературы в тот же процесс «выделывания в человека». Литература Бахтин М.М. Эстетика словесного творчества. – М., 1986. Бродский И. Нобелевская лекция // Стихотворения. – Таллин, 1991. Винокур Г.О. Введение в изучение филологических наук // Проблемы структурной лингвистики. – М., 1981. 112
Науменко Галина Абрамовна (США, Гаханна; Ph.D., преп. Образовательного Центра Vidi-Vici) naumenko.1@buckeyemail.osu.edu Мицкевичский подтекст в творчестве А.С. Пушкина последних лет Пушкинская тема ответа Адаму Мицкевичу казалась закрытой в 1834 году после завершения стихотворного послания Мицкеви-
чу «Он между нами жил...» из-за примиряющего звучания этого стихотворения. В 1834 году, переписав набело «Он между нами жил...», Пушкин, по мнению многих исследователей, поставил точку в отношениях с Мицкевичем, недвусмысленно обвинившим русского поэта в предательстве дела свободы в своем стихотвор-
ном послании «Русским друзьям» из цикла «Отрывок» («Ustęp»). Однако точка не была поставлена и внутренний диалог с поль-
ским поэтом не был завершен. Наоборот, летом 1834 года Пуш-
кин оказался в ситуации, которую можно назвать пограничной, и «мицкевичский подтекст», став во многом ее причиной, приобрел новую остроту в пушкинском творчестве. Стимулом к созданию большинства произведений 1833–1836 годов, как в прозе, так и в стихах, стал этот подтекст, включаю-
щий в себя восприятие Пушкиным антирусского цикла «Отры-
вок» (петербургского раздела поэмы «Дзяды» III), а также отно-
шение к другим, более ранним произведениям польского поэта, в первую очередь к «Конраду Валленроду» – поэме о мщении вра-
гу, захватившему Литву. Польско-русский конфликт, признан-
ность гения Мицкевича в России (в кругах близких Пушкину) при его положении изгнанника, чьи произведения запрещены в Рос-
сийский империи (частью которой была, конечно, и Польша), чрезвычайно осложнили, вернее, сделали практически невозмож-
ным открытый диалог Пушкина с поэтом-собратом. Дополни-
тельным осложнением явился тот факт, что уже созданный ответ Мицкевичу, «Медный всадник», был не разрешен Николаем I к 113
публикации. Все это привело к скрытому диалогу и феномену «мицкевичского подтекста» в пушкинских произведениях 1833–
1836 годов. Религиозный аспект творчества Пушкина в последние годы жизни – также не вполне изученная тема – не может быть осмыс-
лен без того, что здесь условно названо «мицкевичским подтек-
стом». В «Отрывке» польским поэтом был преподнесен как бы христианский урок России: Мицкевич доказывал, что Россия ос-
талась варварской страной, отсталой по сравнению со странами Запада, включая Польшу, и потому представляет опасность, уг-
рожающую европейскому христианскому миру и цивилизации. Этот стихотворный цикл по существу был адресован не столько русской, сколько европейской аудитории, но Мицкевич посвятил его «русским друзьям», потому что «Отрывок» явился реакцией польского поэта не только на подавление польского восстания (1830–1831 годов) русскими войсками, но и ответом на «анти-
польские» стихи «друзей», Жуковского и Пушкина. Заочный диалог Пушкина с Мицкевичем, и шире – с Западом, повлиял на то, что христианская тема в творчестве Пушкина последних лет оказалась укорененной не в сугубо личном обра-
щении Пушкина к православному христианству, а в конфликте Запада и Востока (России), сформулированного Мицкевичем в «Отрывке» с карательно-христианских позиций. Это апокалипти-
ческое христианство с социальной направленностью было непри-
емлемо для Пушкина, и в черновике стихотворения «C Гомером долго ты беседовал один...» он назвал Мицкевича (а именно к не-
му, вероятнее всего, обращено это стихотворное послание) «вож-
дем» не народа, а «толпы» (цит. по: [Бонди 1978, с. 167]). На христианскую позицию польского поэта оказало влияние пушкинское стихотворение «Пророк» с его идеей поэта-пророка, проводника Божьего гласа, который должен «глаголом жечь серд-
ца людей» [Пушкин 1977–1979, т. II, с. 305]. Написание «Проро-
ка» связано с 1826 годом, в первую очередь с казнью декабристов, и Мицкевич полагал, что Пушкин должен был продолжить дело поэта-пророка и пропагандировать свободу, за которую боролись декабристы и Польша, а не воспевать силу России и не осуждать польское восстание. Он обвинил Пушкина в моральном падении: лакействе и предательстве. Личное оскорбление, нанесенное в «Отрывке» Пушкину, как поэту якобы защищающему тиранию и предавшему друзей-декабристов, повлекло за собой и глубоко личное восприятие конфликта России с Западом, и защита отече-
ства на духовном плане сплелась для Пушкина с делом гуманизма и духовной защиты личной чести. 114
Образ поэта-пророка, следующего заповедям Христа о свобо-
де и потому пробуждающего («жгущего сердца») и зовущего к всемирной борьбе против тиранов, который Мицкевич взял себе за духовный ориентир после поражения польского восстания, подвигнул Пушкина на создание ответного «литургического» [Старк 1982, с. 202] цикла, в котором представления поэта соот-
носятся с христианскими идеалами восточного пророка и поэта (Ефрема Сирина), жившего в пустыне, а не с тираноборческими идеалами польского поэта-пророка. Духовность и смирение, а не борьба за политические права, как за свободу, определяют образ христианского поэта-пророка – вот что противопоставил русский поэт образу мицкевичского поэта-пророка, борца за националь-
ную независимость с образом Польши – народа-мессии (Христа народов). В «Страннике» Пушкин создал сатирическую картину, изо-
бразив, что было бы, если бы желание польского поэта-пророка «жечь сердца людей» исполнилось и он, Пушкин, воспринял бы суд и пророчества Мицкевича и его героя Олешкевича (как бун-
тующие против Петровской империи польские юноши) и начал бы пророчествовать гибель «города» (Петербурга, воплощение Российской империи). По мысли Пушкина, он стал бы таким же смехотворным «пророком» в отечестве своем, как «странник», внезапно осознавший себя виновником страшного преступления, живущий в преступном городе. Он выпал бы из реального хода жизни, переживая апокалиптическое видение, плача и вопя о ги-
бели (это было бы его пророчество). Он изумил бы и напугал се-
мью, решившую, что он сошел с ума, и стал бы объектом жало-
сти, увещаний и насмешек друзей и соседей. А затем, по совету «юноши» (польского?), он превратился бы в мнимого пилигрима свободы, тщетно ищущего спасения и Обетованной земли. Путь пилигрима к христианской свободе не таков, по мнению автора. Христианская свобода не обусловлена ничем социальным, и Мицкевич верного пути к свету указать не может. Путь к свободе (как к свету Нового Завета) в «Страннике» не показан. Он станет главным в каменноостровских стихотворениях 1836 года, созданных в тесном соприкосновении со «Странни-
ком». Пушкин построил Каменноостровский цикл в определенном порядке, отталкиваясь с одной стороны от стихотворений цикла «Отрывок», а с другой опираясь на события Страстной недели Великого поста, то есть на Страсти Христа. В этом заключается ответный диалогический метод, так как Мицкевич построил свой цикл с помощью библейской тематики и символики чисел, ис-
115
пользуя последнюю книгу Нового Завета, Апокалипсис («Откро-
вение Иисуса Христа, которое дал Ему Бог» Иоанна Богослова), как основной ключ к тому, чтобы сказать правду о России и ее будущем. Мицкевич как будто отвечал библейскими пророчест-
вами на пушкинский упрек «клеветникам России», что они «не читали сии кровавые скрижали» [Пушкин 1977–1979, т. III, с. 209]. Олешкевич «читает книгу» [Мицкевич 1978, с. 140] и произносит пророчества. Каменноостровский цикл и «Странник» отвергают право польского поэта и его героя Олешкевича на то, чтобы «раскрыть сию книгу» и судить [Откр. 5:2]. (Мицкевич, очень возможно, олицетворил эту мысль из Откровения в «Олеш-
кевиче»). Страсти Христа, доступные духовному переживанию, и милосердие становятся критерием правды пушкинского поэтиче-
ского цикла. Соотнесение Каменноостровского цикла с «Отрывком» по-
зволило обосновать общность темы христианского спасения в цикле и в «Страннике» и пояснить структурное построение по-
следнего. Деление «Странника» на пять частей ассоциируется в первую очередь с Пятикнижием, Законом Моисея: ведь разговор в «Страннике» идет о связи человека с Богом через Закон, и этой связи противопоставляется путь к свободе от оков Закона, провоз-
глашенный в Новом Завете. Пушкин показал ошибочный путь на «некий свет», указанный перстом неопытного «юноши, читающе-
го книгу» [Пушкин 1977–1979, т. III, с. 311]. Этот путь вел к бес-
смысленной гибели, а не к христианскому спасению и просветле-
нию. Поэтому последняя часть стихотворения, в которой изобра-
жен побег героя, была Пушкиным отчеркнута, а не помечена цифрой V. Черта выявляла авторскую позицию и говорила о гибе-
ли – но не «города», как было предсказано в «Отрывке» (заканчи-
вавшимся словом «конец»), а героя, слепо поверившего пророче-
ству. Эта пятая часть как бы сопоставлялась с последней книгой Пятикнижия, Второзаконием, в которой пророк Моисей наставля-
ет свой странствующий народ строго соблюдать Завет и предпи-
санные законы. («Книга», которую «юноша» читает в «Странни-
ке» поэтому, возможно, не Библия, а «Книги польского народа и польского пилигримства», написанные Мицкевичем в стиле биб-
лейских пророческих текстов). От пятичастного «Странника» Пушкин переходит к четырем стихотворениям Каменноостровского цикла, помеченным рим-
скими цифрами, то есть к «чтению» четырех книг Евангелия. Так поэт отвечает на «чтение книги» у Мицкевича. «Странник», та-
ким образом, является как бы первой частью пушкинской «книги» 116
о пути из рабства к свободе. Герой этого пути не одолел; он сбе-
жал. В Каменноостровском цикле (потенциально семичастном, как и «Отрывок») поэт проходит этот путь. Заглавие стихотворения «Из [VI] Пиндемонти», последнего из четырех пронумерованных стихотворений Каменноостровского цикла, скорее всего, является подлинным авторским и не требует корректировки цифры VI. Его можно рассматривать как пушкин-
скую «тайнопись», подобную библейской криптограмме, то есть метод, который использовал пророк Иоанн Богослов в своем От-
кровении. Пушкинское стихотворение – своеобразный аналог От-
кровению Иоанна. Через цифру VI оно соотнесено с шестым днем по неделе и со Страстной субботой – днем «сошествия Хри-
ста во ад». «Странник» был «осужден на смерть и позван в суд загробный», но «к суду» был «не готов» [Пушкин 1977–1979, т. III, с. 311]. «Из [VI] Пиндемонти» свидетельствует, что поэт готов «к суду» – поэтому он и произносит свой монолог о творче-
ской свободе. Откровенная речь поэта («Пиндемонти») – как бы перед Высшим Судьею – должна была означать победу духа (по-
знавшего истинную свободу) над апокалиптическими предсказа-
ниями польского поэта-пророка. Христос разрушил ад и освобо-
дил всех, и поэту, воспевающему красоту мира, которому Творец даровал вдохновение, спасение, конечно, тоже даруется. Это под-
тверждают строки из «Памятника», завершающего семичастный Каменноостровский цикл (как бы цикл Конца): «душа в заветной лире <...> тленья убежит». Стихотворение «Из [VI] Пиндемонти», таким образом, не «ве-
дет в сторону от христианской этики» [Тоддес 1983, с. 37], а, на-
оборот, всецело на нее опирается, как и весь Каменноостровский цикл. Имя «Пиндемонти» давало Пушкину возможность солида-
ризироваться c европейским поэтом, утратившим революцион-
ный энтузиазм. Пушкин сделал провозвестником своих мыслей именно итальянского поэта, потому что Каменноостровским цик-
лом, с его римско-итальянской тематикой и стихотворением «Подражание италиянскому», он отвечал Мицкевичу, в частности, и на обвинения в подражательности западным образцам (как бы похищении плодов европейской культуры). С пророком Моисеем Пушкин сравнил поэта и «пророка» в стихотворении «C Гомером долго ты беседовал один...», написан-
ном в 1834 году. Этим стихотворным посланием Пушкин выразил надежду на то, что гениальный поэт-пророк, беседующий на вершинах с Гомером, как с Богом, не мог изменить духовно- му свету и проклясть русский народ, а из любви к «грому небес» [Пушкин 1977–1979, т. III, с. 225] прожил и запечатлел в сти- 117
хах гнев сурового ветхозаветного пророка, разбившего скрижали завета. Именно с Адамом Мицкевичем – гениальным поэтом, «на-
ставником и пророком» (по словам, Е.А. Баратынского, обращен-
ным к Мицкевичу [Баратынский 1914, с. 104]) отождествлялся у Пушкина и его окружения в 1830-х годах художественный мотив поэта-пророка. В 1834 году, предположив, что поэт-собрат подчас «чудит», «как резвое дитя» (черновик стихотворения «C Гомером долго ты беседовал один...»; цит. по: [Бонди 1978, с. 167]), Пушкин по-
смотрел на Мицкевича и на оскорбительные положения «Отрыв-
ка» с точки зрения высоких гомеровско-библейских ассоциаций и уравнял в правах две точки зрения («ты» и «мы»), акцентируя ге-
ний поэта («он»), который внимает всему. «Пророк» («ты») в сти-
хотворении «C Гомером долго ты беседовал один...» – это высо-
кий духом Поэт (Мицкевич), чей дар устремляет его к таинствен-
ным вершинам духовного бытия. Он беседует с Гомером (как пророк Моисей с Богом на горе Синай). Озаренный лучами света от полученного духовного откровения, он сходит с вершины (как Моисей спускался с горы к своему народу) и пророчествует мир народам («вынес нам свои скрижали»). Однако «в порыве гнева и печали» (декабристы, с которыми он был дружен – казнены или сосланы, надежды на независимость Польши рухнули, а «русские друзья», живут в стране деспотии и не борются за свободу), «пророк» разбивает «свои скрижали» (как пророк Моисей) и про-
клинает «бессмысленных детей» – народ русский, не идущий за своими пророками, а побивающий пророков. Пушкин отказыва-
ется верить в то, что вдохновенный свыше поэт мог проклясть «нас». Поэт любит «гром небес» и поэтому свой момент «гнева и печали» он прожил, как суровый ветхозаветный пророк, разбив-
ший скрижали Завета, на которых написано было перстом Божи-
им. Поэта привлекают библейские образцы высокого, героическо-
го. Он склонен к мрачным оссиановским тонам и трагическое пе-
реживает всей душой («сетует душой»). Но ему внятна и чувственная прелесть земного мира – все его краски! Его творче-
ский диапазон включает и площадную забаву, и лубочные воль-
ности (а лубок сатиричен!). Он с легкостью сочиняет сказки в ду-
хе «Бовы иль Еруслана». «Таков прямой поэт»! [Пушкин 1977–
1979, т. III, с. 225]. «Мицкевичский подтекст» или мысль о самом Мицкевиче об-
наруживается в самых разных произведениях Пушкина послед-
них лет. Например, в очерке «Путешествие из Москвы в Петер-
бург» Мицкевич упомянут как «великий меланхолик»: «Кстати: я 118
отыскал в моих бумагах любопытное сравнение между обеими столицами. Оно написано одним из моих приятелей, великим ме-
ланхоликом, имеющим иногда свои светлые минуты веселости» [Пушкин 1977–1979, т. VII, с. 190] Ведь это Мицкевич в «Отрыв-
ке» противопоставил «древним» столицам, созданным естествен-
но, новую столицу Российской империи, созданную неестествен-
но. Отвечая Мицкевичу в «Медном всаднике», Пушкин сравнива-
ет в 4-х строках две столицы: старую «померкшую Москву» c «новой царицей». (Он переписал эти строки в дневнике и указал, что они были «вымараны» «высочайшей цензурой» вместе со словом «кумир» [Там же, т. VIII, с. 26]). «Путешествие из Москвы в Петербург» проявляет начавшееся в пушкинском восприятии сближение образа Мицкевича и Радищева, что отразилось в ста-
тье Пушкина 1836 года «Александр Радищев». Эта пушкинская статья в подтексте была, вероятнее всего, также адресована поль-
скому поэту. Ю.М. Лотман считал отношение Пушкина к Радищеву в ста-
тье «Александр Радищев» намеренно необъективным: «Трагиче-
ская гибель одного из величайших людей в истории России низ-
водится до трагикомического поступка странного “мизантропа”» [Лотман 2003, с. 780]. По словам Лотмана, на пушкинскую оцен-
ку Радищева повлияло мнение Карамзина, который в связи с са-
моубийством Радищева писал о римском республиканце Катоне, покончившим собой. Карамзин изображал Катона, как пишет Лотман, намеренно занижено, обращаясь к насущной ситуации самоубийства Радищева. Пушкин занизил оценку Радищева так же сознательно, как за-
низил Карамзин оценку Катона. Поэт использовал тот же при- ем – но в конкретной исторической обстановке 1836 года, потому что он говорил о самоубийственности революционной борьбы, которую воспевал Мицкевич. Пушкин писал в статье, что вместо того, чтобы поносить беззаконие и власть, было бы полезнее «указать на благо, которое власть в состоянии сотворить» [Пуш-
кин 1977–1979, т. VII, с. 246]. «Вслед Радищеву восславить сво-
боду» [Там же, т. III, с. 432] по Пушкину в 1836 году означало усвоить уроки пройденного «и милосердие воспеть» [Там же, т. III, с. 432]. Пройденным был республиканский идеал Древнего Рима, кинжал и меч в борьбе против тирана и героическая смерть или самоубийство. Декабристы еще отбывали сроки. Продолже-
ние польским поэтом воспламенения сердец для борьбы с тира-
ном, по мнению Пушкина, были неуместны и вели к новым тюрьмам, казням и самоубийствам, к повторению пройденного ошибочного пути – об этом очерк «Александр Радищев». Поэт 119
сопроводил его эпиграфом на французском языке: «Не следует, чтобы честный человек заслуживал повешения» – и адресовал эпиграф Карамзину: «Слова Карамзина в 1819 году» [Пушкин 1977–1979, т. VII, с. 239]. Высказывание Карамзина в эпиграфе является и пушкинским девизом в 1836 году. В этом году Пушкин ответил Мицкевичу на его призывы к общеевропейской борьбе против тиранов покаянной «молитвой» о смирении в Каменноо-
стровском цикле. Конец пушкинского «Памятника», когда поэт обращается к музе с призывом «не оспоривать» мнения «глупца», а следовать веленью Божьему, не может не включать в себя и спор с Мицке-
вичем, начавшийся в 1833 году. Пушкин в своем споре с поль-
ским поэтом, стремясь сохранить «чистый огнь небес» (черновик стихотворения «Он между нами жил...»; цит. по: [Цявловский 1962, с. 205]), преодолевал свой «гнев» не только атмосферой вы-
сокого поэтического стиля, но также и известной долей юмора, отвечая на прямолинейную оценочность и обличительный суд поэта-собрата. «Глупец», по всей видимости, имеет прямое отно-
шение к мицкевичскому поэту-пророку, который сулит кары и гибель за грехи, предрекая поэту «Божью кару» за то, что тот служит царю. В статье «Александр Радищев» есть определение «глупца»: «Время изменяет человека <...> Глупец один не изменя-
ется, ибо время не приносит ему развития, а опыты для него не существуют» [Пушкин 1977–1979, т. VII, с. 243–244]. Пушкин относит Мицкевича к подобным «глупцам», чей взгляд не хочет охватить данные опыта. Его усилия направлены не на то, чтобы жить и мыслить, а на то, чтобы, невзирая на конкретный опыт, свести явления к однозначному принципу и вынести свой приго-
вор, как будто им определяется божественный смысл мира и все предрешено раз и навсегда. Пушкин приходит к выводу, что «ос-
поривать глупца» – напрасный труд. Тесными вратами (цитата из «Странника») «мицкевичского подтекста» – этого психологического или духовного феномена, лежащего в основании творческих поисков, стимулирующих и направляющих Пушкина в последние три года жизни – можно во многом объяснить его идейно-философские, христианские и ху-
дожественные искания, которые, по словам Ю.М. Лотмана, «вы-
лились в систему образов, повторяющихся и устойчивых в своей сути и одновременно подвижных и вариативных» [Лотман 2003, с. 206]. Интерпретация пушкинских произведений с помощью «миц-
кевичского подтекста», казалось бы, невероятно сужает «всемир-
ную отзывчивость» Пушкина в его художественных исканиях 120
1833–1836 годов. Но, если обратиться к самому Мицкевичу, кото- рый в своих Парижских лекциях говорил, что Пушкин не смог исполнить своего предназначения, так как не смог преодолеть влияния западных образцов литературы и внести в свои произве-
дения славянский религиозный дух [Мильчина 2006; Dixon 2002], то Пушкин полностью выполнил свое предназначение; как будто бы он предчувствовал этот упрек и подлинным духовным актом художника преодолел все те требования, художественные и ду-
ховные, которые ему через противостояние Мицкевичу выдвину-
ло время в контексте острой, с рецидивами шовинистической не-
нависти, идеологической войны России и Запада. Этот славян-
ский религиозный дух Пушкин, однако, воспринимал иначе и выразил свое понимание религиозности в первую очередь в люб-
ви-жалости к культурно-нравственным ценностям России, «не-
любимому дитя» в семье европейских народов, и общечеловече-
ским духовным ценностям: «нет истины, где нет любви» (статья «Александр Радищев» [Пушкин 1977–1979, т. VII, с. 246]). В этом и заключается подлинный религиозный дух Пушкина, проявлен-
ный в его творчестве в последние годы жизни. Поэтому в конкретном разговоре о пушкинском творчестве последних лет жизни, включающем тему христианства и духов-
ной зрячести, нельзя не говорить о феномене «мицкевичского подтекста», возникшего из «мицкевичско-пушкинской фивиады», итогом которой стала строфа «Памятника»: «Веленью божию, о муза, будь послушна...». Литература Баратынский Е.А. «Не подражай: своеобразен гений...» // Е.А. Баратын- ский. Полн. собр. соч. / Под ред. и с примеч. М.Л. Гофмана. – СПб., 1914–
1915. – Т. 1. (1914). – С. 104. Бонди С.М. О чтении рукописей Пушкина // С.М. Бонди. Черновики Пушкина: Статьи 1930–1970 гг. – 2-е изд. – М., 1978. – С. 143–190. Дерналович М. Адам Мицкевич. – Варшава, 1981. Лотман Ю.М. Источники сведений Пушкина о Радищеве (1819–1822) // Статьи и исследования: Очерк творчества. – СПб., 2003. Мильчина В. Четвертые Эткиндовские чтения. (Конференция филоло-
гов. Санкт-Петербург, 28–30 июня 2006 г.) // НЛО. – 2006. – № 82. Мицкевич А. Дзяды. Часть III. // А. Мицкевич. Избранные произведения: В 2 т. – М., 1955. – Т. 2. Мицкевич А. Русским друзьям (Do Przyjaciol Moskali) // Poezye Adama Mickiewicza. T. IV. – Pariż, 1832 («Do Przyjaciol Moskali» в построчном пере-
воде Н.К. Гудзия приводится в: Цявловский М.А. Мицкевич и его русские друзья // М.А. Цявловский. Статьи о Пушкине. – М., 1962. – С. 174–175). 121
Мицкевич А. Олешкевич. Памятник Петра Великого // А.С. Пушкин. Медный всадник / Изд. подгот. Н.В. Измайлов. – Л., 1978. – С. 137–144. (Лит. памятники). Пушкин А.С. Полное собрание сочинений: В 10 т. / Текст проверен и примеч. сост. Б.В. Томашевским. – 4-е изд. – Л., 1977–1979. Старк В.П. Стихотворение «Отцы пустынники и жены непорочны...» и цикл Пушкина 1836 г. // Пушкин: Исследования и материалы. – Л., 1982. – Т. 10. – С. 193–203. Тоддес Е. А. К вопросу о каменноостровском цикле // Проблемы пуш-
киноведения: Сборник научных трудов. – Рига, 1983. – С. 26–44. Цявловский М.А. «Он между нами жил...»: (К истории создания стихо-
творения) // М.А. Цявловский. Статьи о Пушкине. – М., 1962. – С. 195–206. Dixon Megan. Adam Mickiewicz’s Lectures on Slavic Literature // The Pushkin Review. – 2002. – Vol. 5. – P. 109–128. 122
Пашковская Светлана Сергеевна (Россия, Пенза; д.п.н., проф. кафедры русского языка как иностранного Института международного сотрудничества Пензенского государственного университета) svetlpash@mail.ru Творчество А.С. Пушкина на уроках русского языка как иностранного Под именем языка мы преподаем культуру! А.А. Леонтьев Стратегическая (или глобальная) цель обучения, являющаяся отражением социального заказа общества по отношению к обуча- ющимся, «заключается в формировании в процессе обучения язы- ку вторичной языковой личности, т.е. такого уровня владения языком, который присущ носителю языка...» [Щукин 2003, с. 109]. Перед преподавателем РКИ помимо стратегической цели выдвинуты еще четыре: практическая, общеобразовательная, воспитательная и развивающая. Усилия преподавателей направлены не только на усвоение учащимися специальных знаний, умений и навыков, но и на раз-
витие творческих способностей, на формирование вторичной языковой личности, стремящейся к максимальной реализации своих возможностей. Для этого необходимо: 1) научить понимать и знать язык, привить культуру речи – владение нормами русского литературного языка, его функцио- нальными стилями и правилами речевого общения, словарем и грамматическим строем, т.е. сформировать языковую компетен-
цию; 2) научить строить речь по правилам, обучить лингвистиче-
скому анализу языковых явлений, т.е. сформировать лингвистиче-
скую компетенцию; 123
3) научить учащихся решать языковыми средствами те или иные коммуникативные задачи в разных сферах и ситуациях об-
щения, т.е. сформировать коммуникативную компетенцию. Через призму языка учащиеся получают знания о мире, об ис-
тории, о культуре народа. Аутентичный текст, предлагаемый для анализа учащимся, не только позволяет решать комплекс учебных задач, но и делает учебный процесс для них более привлекатель-
ным. «Поэтический текст благодаря своему небольшому объему и связанному с ним ограниченному набору ключевых единиц тек-
ста исключительно удобен для урока... Целесообразнее выбирать поэтический текст, представляющий некоторую ситуацию, аналог которой имеется в жизненном и читательском опыте учащихся, либо описывающий чувства, по собственному опыту известные им» [Кулибина 2004, с. 207–208]. Перед преподавателем РКИ стоит задача не только объяснить грамматику, отработать фонетику, выучить лексику, объяснить многочисленные правила и еще более многочисленные исключе-
ния нашего любимого, но такого непонятного для иностранных студентов русского языка, но и самое главное – попытаться пере-
дать частицу нашей любви к языку, культуре России. Для носителя русского языка А.С. Пушкин – «наше все», «солнце русской поэзии». В раннем детстве на сказках Пушкина постигаем философию жизни вместе с чудесной золотой рыбкой, находчивым работником Балдой. В школьные годы, заучивая строки: Пока свободою горим, Пока сердца для чести живы..., – учимся любить свою Отчизну. Юность приходит с любовной ли-
рикой Александра Сергеевича... Наверное, поэтому формирова-
ние вторичной языковой личности в процессе обучения языку невозможно без творчества Пушкина. На уроках фонетики студентов, измученных артикуляцией русских звуков и правильным интонированием по системе ИК (Е.А. Брызгуновой), ждет пир души, «именины сердца» – стихо-
творение Пушкина «Ты и вы». И вот «скелет» правильных арти-
куляций и точных ИК обрастает «плотью» и духом таких про-
стых, понятных и гениальных строк: И говорю ей: как ВЫ милы! И мыслю: как ТЕБЯ люблю! «Так мало слов, но это большая история любви», – удивля- ются иностранцы. Я открываю мир Пушкина вместе с моими 124
студентами каждый раз заново! Их радость и удивление переда-
ются и мне. Пушкин понятен всем: он близок китайцам, корей-
цам, арабам... Более 190 памятников А.С. Пушкину в разных городах мира: в Австрии, Бельгии, Болгарии, Венгрии, Германии, Греции, Егип-
те и т.д. Мир Пушкина – мир человеческих чувств, но в то же время «энциклопедия русской жизни». Именно Пушкин открыл и мне многообразие и непохожесть разных культур. Отработав про-
изношение, составив интонационную и фонетическую транс-
крипцию, вскрыв смысл глагольной метафоры «угасла не совсем» (любовь-огонь, пожар сердца), перешли к кульминационным строкам, апофеозу истинной любви – отречению: Я вас любил так искренно, так нежно, Как дай вам Бог любимой быть другим. Насладившись произведенным впечатлением на иностранцев, приступаю к обсуждению. И вдруг, как удар грома, вопрос сту-
дента из одной азиатской страны: «В чем проблема?». Объясняю: он, она, невозможность любви, пожелание счастья ей с другим. Удивленно увеличенные глаза и вопрос: «Он ее любит? Она нет? Это неважно. Главное, что он любит. Нельзя желать ей счастья с другим. Он любит – они должны быть вместе». Привычный мой мир рухнул! Диалог культур состоялся! Вспомнилось известное высказывание: «Сколько языков ты знаешь – столько раз ты чело-
век». Наш мир больше и сложнее, чем мы привыкли думать в рамках носителя одного языка. «Мы все без исключения живем в счастливой уверенности, что только наша культура – единственно правильная, возможная и нормальная. Именно это и называется научно – этноцентризм. Отсюда и наша слепота, и, соответствен-
но, невидимость культурного барьера, и культурные конфликты, шоки, войны» [Тер-Минасова 2008, с. 54]. Изучая стихотворение «Если жизнь тебя обманет», к своему удивлению узнаю, что это стихи «корейского поэта»? Эти строки Пушкина столь популярны в Корее, что их можно прочитать и в парикмахерской, и в магазине... А если б вы слышали, как их чи-
тал мой студент из Египта, вы бы сразу поняли, что это стихи арабского поэта! Гений помогает лучше понять тайну русской души и увидеть то общее, что сближает все народы мира. На занятиях по филологическому анализу художественного текста разбираем стихотворение «К морю» А.С. Пушкина. После рассмотрения принципа учета взаимосвязи, взаимообусловленно-
сти формы и содержания произведения (где формально-языковые черты текста неразрывно связаны с его содержательной стороной: 125
лексикой, тематически связанной, с обозначением моря, волн, шума, цвета, а также фонетико-ритмические средства, передаю-
щие шум моря, его движение) студенты-иностранцы, воодушев-
ленные строками Пушкина, приступают к творчеству: Смотрю – свободная стихия! Морской пейзаж передо мной. Пляж светлый, волны голубые – Прельщает нас красой. (Студентка из Китая). Это первые строки, созданные ими по-русски: Закат багряный, Ему одиноко в холодной волне. Овраг глубокий, Так грустно мне. Недалеко от меня появилась ТЫ, Так красива, изящна, Но волна холодна, Вдруг понял тогда, что это не ВЫ. (Студент из Китая). Узнаваемо? Понятно, что навеяно творчеством А.С. Пушкина. Носитель русского языка не представляет свой язык, свою культуру без А.С. Пушкина. Есть тест «на русскость»: человек (вне зависимости от национальной принадлежности) испытывает душевную боль, когда вспоминает о трагической дуэли А.С. Пуш- кина. Студенты-иностранцы, знакомясь с творчеством Пушкина, начинают сочувствовать нам: «А сколько бы он еще написал!» Может быть, это и есть первый шаг к формированию вторичной языковой личности? Литература Кулибина Н.В. Использование художественного текста на практических занятиях по русскому языку как иностранному // Методика преподавания русского языка как иностранного / Под ред. Э.Г. Азимова. – М., 2004. – С. 207–208. Тер-Минасова С.Г. Война и мир языков и культур: Учебное пособие. – М., 2008. Щукин А.Н. Методика преподавания русского языка как иностранного: Учебное пособие для вузов. – М., 2003. 126
Суровцева Екатерина Владимировна (к.ф.н., ст. научный работник лаборатории общей и компьютерной лексикологии и лексикографии Московского государственного университета им. М.В. Ломоносова) surovceva-ekaterina@yandex.ru Пушкинский код в письмах Ф.М. Достоевского и М.А. Булгакова властителям Когда мы говорим о влиянии А.С. Пушкина на русскую лите-
ратуру и культуру последующих эпох, мы прежде всего имеем в виду его художественное творчество. Однако не следует забывать, что Пушкин и как личность имеет колоссальное значение, в част-
ности оказалась архитепичной ситуация взаимоотношений поэта и властителя . Эти взаимоотношения нашли отражение, в боль-
шей мере, в пушкинском эпистолярии. Пушкинская модель «поэт и царь» оказала влияние на взаимоотношение Ф.М. Достоевского с царями и М.А. Булгакова с вождями, что можно проследить по их письмам властителям. Интересные наблюдения над пушкинским кодом в жизни, письмах и – главное – в одах Достоевского («На европейские со-
бытия в 1854 году», «На первое июля 1855 года», «На коронацию и заключение мира») содержится в статье В.И. Гайбдуллиной [2012]. «В эпистолярном дискурсе нашел отражение сложный процесс перерождения писателя» [Там же, с. 235]. «Особое зна-
чение в письмах Достоевского приобретает евангельская симво-
лика и образность...» [Там же]. Каторгу и «солдатчину» Достоев-
ский воспринимает как крест [Там же]. «В ряде писем указанного периода (периода ссылки – Е.С.) прочитывается коллизия притчи о блудном сыне, где в роли блудного сына выступает сам автор – Достоевский (“ломоть отрезанный”, “несчастный”, “больной”), а в роли Отца – император Александр II (“милосердный”, “благо-
родный”, “милостивый”, “наш добрый царь, золотое русское 127
сердце”). Мотив милости и прощения, которых он ждет от нового монарха, настойчиво повторяется в письмах Достоевского к раз-
ным адресатам из Семипалатинска, а затем из Твери» [Гайбдул-
лина 2012, с. 235]. И.Д. Ермаков в психоаналитическом исследо-
вании пишет об ассоциировании Достоевским Александра II с отцом [Ермаков 1999] (о взаимоотношениях Достоевского с Цар-
ским домом подробно см. в [Волгин 1998]). Анализируя эпистолярное наследие Достоевского, следует особо выделить его письма на имя Александра II – в начале марта 1858 г. с просьбой уволить его с военной службы с повышением чина [Достоевский 1972–1990, с. 383–384] и в октябре 1859 г. с двумя просьбами: позволить ему поехать в Петербург лечиться от падучей и устроить его пасынка в гимназию за казенный счет [Там же, с. 386–387]. Можно сказать, что оба письма выдержаны в характерном для аналогичных текстов на имя государей верно-
подданическом тоне. В них настойчиво подчеркивается недосто-
инство адресанта по сравнению с адресатом
1
. При рассмотрении этих текстов надо иметь в виду, что «... важны не столько поэти-
ческие переклички (с Пушкиным. – Е.С.) в текстах (Достоевско- го. – Е.С.)
2
, сколько сам факт осмысления Достоевским своей биографии в контексте пушкинской» [Гайбдуллина 2012, с. 236]. Одной из первых книг, присланных Достоевскому в Семипала-
тинск по его просьбе Е.И. Якушкиным, сыном декабриста, был первый том «Сочинений» Пушкина в издании П.В. Анненкова, вышедший в 1855 г. В этом же томе были опубликованы «Мате-
риалы для биографии Александра Сергеевича Пушкина», «оче-
видно, сыгравшие вою роль претекста, ориентируясь на который Достоевский строит свои взаимоотношения с царем» [Там же, с. 236]. Как и Пушкин, Достоевский обращается к царю (Алек-
сандру II) в надежде освободиться из ссылки, чтобы поправить свое здоровье: «В вашей воле вся судьба моя, здоровье, жизнь! Благоволите дозволить мне переехать в Санкт-Петербург для пользования советами столичных врачей» ([Достоевский 1972–
1
Эти письма правомерно рассматривать в контексте такой жанровой под-
разновидности жанра «письма царю», как письмо-просьба. Обоснование правомерности выделения особых эпистолярных жанров – «письма царю» и «письма вождю», описание их отличительных признаков и классификация принадлежащих этим жанрам текстов см. в: [Суровцева 2008; Суровцева 2010; Суровцева 2011]. 2
Автор цитируемой статьи, В.И. Гайбдуллина, рассматривает поэтические произведения Достоевского – в частности, оду «На европейские события в 1854 году», которая, по верному замечанию К.В.Мочульского, «вдохновлена инвективами Пушкина “Клеветникам России”» [Мочульский 1999, с. 298]. 128
1990, с. 386]; курсив наш. – Е.С.). Приведенная цитата почти до-
словно совпадает с цитатой из биографии Пушкина в изложении Анненкова: «3 сентября получено было во Пскове всемилости-
вейшее разрешение на просьбу Пушкина о дозволении ему поль-
зоваться советами столичных докторов» ([Анненков 1885, с. 169]; курсив наш. – Е.С.). «Параллель между судьбами петрашевцев и декабристов, без-
условно, возникала в сознании современников. Об этом Достоев-
ский писал позднее в 1877 году в “Дневнике писателя” в статье “Старина о петрашевцах”» [Гайбдуллина 2012, с. 236]. Положе-
ние ссыльного писателя после 1849 г. не могло не вызвать у Дос-
тоевского ассоциаций с Пушкиным, пережившим 1825 г. и всту-
пившим в диалог с царем. «Мотив милосердия, восходящий к ряду евангельских сюже-
тов, в том числе к сюжету о блудном сыне, пронизывает цикл сти-
хотворных посланий, связанных посредством системы мотивов и образов (Христа, веры, покаяния, воскресения, лепты) с эписто-
лярным дискурсом. Анализ трех патриотических од через систе-
му кодов – биографического, его инварианта – пушкинского и евангельского – позволяет судить о произведениях, отразивших один из сложнейших этапов в духовной жизни писателя, и в то же время вписать их в контекст последующего творчества писателя как первый опыт художественной апробации мотивов, связанных с почвеннической теорией (см. о ней: [Фридлендер 1971; Нечаева 1972; Туниманов 1980]. – Е.С.), окончательно сформировавшейся после возвращения Ф.М. Достоевского из ссылки» [Гайбдуллина 2012, с. 238]
1
. 1
В контексте писем-деклараций царю и с связи с идеологией почвенничест-
ва уместно проанализировать два письма Ф.М. Достоевского 1870-х гг., ад-
ресованные наследному цесаревичу Александру Александровичу (будуще-
му Александру III). Оба они являются более или менее развернутыми со-
проводительными текстами к высылаемым царственной особе сочинениям писателя: роману «Бесы» (письмо 10 февраля 1873 г.) [Достоевский 1972–
1990а, с. 260–261] и «Дневнику писателя» (письмо 16 ноября 1876 г.) [Там же, с. 132–133]. В первом из них он называет роман «почти историческим этюдом», который объясняет, как в русском обществе могут формироваться «такие чудовищные явления, как нечаевское преступление». Он подчерки-
вает неслучайность этого явления, считая, что оно – «прямое последствие вековой оторванности всего просвещения русского от родных и самобытных начал русской жизни». Писатель излагает далее основы своей философии («почвенничества»), указывая, что выбор Россией европейской ориентации является ошибочным: «раз с гордостию (выделено Достоевским. – Е.С.) назвав себя европейцами, мы тем самым отреклись быть русскими. В сму-
щении и страхе перед тем, что мы так далеко отстали от Европы в умствен-
ном и научном развитии, мы забыли, что сами, в глубине и задачах русского 129
Пушкинский код присутствует и в развернутом обращении Булгакова к Правительству СССР от 28 марта 1930 г. [Булгаков 1990, с. 443–450], в котором кроме констатации тяжелейшего сво-
его материального, физического и морального состояния и на-
стоятельной просьбы о выезде дается литературный и политиче-
ский портрет автора с предложением «за пределами его не искать ничего», доказывается невозможность существования Булгакова как писателя в СССР. Это яркий образец «письма-декларации» (мировоззренческой и творческой); точнее сказать, этот текст объединяет в себе и тип письма-просьбы (жалобы), и тип письма-
декларации. Текст письма разбит на 11 неравных (от полустраницы до од-
ного предложения) частей (пунктов), структурированных как ло-
гически, так и эмоционально. Сначала мотивируется обращение к Правительству СССР, причем сразу же подчеркивается, что это не покаянное письмо, не отказ от своих взглядов и произведений и не уверение в том, что «прославленный буржуазией драматург», как говорилось в одной из очень мягких рецензий на его пьесы, будет отныне работать во славу коммунизма. Далее дается беглый обзор нескольких критических публикаций, по которым можно судить очень отчетливо об атмосфере травли и гонений, в которой писатель живет уже длительное время. Он не жалуется и не всту-
пает в полемику, но лишь с материалами в руках показывает, что вся пресса СССР и учреждения, контролирующие репертуар, в течение всей его литературной деятельности единодушно и яро-
стно «доказывали, что произведения Михаила Булгакова в СССР не могут существовать». Вывод автора: «пресса СССР совершен-
но права». И далее формулируются в нескольких «пунктах» тек-
ста существенные черты литературного автопортрета, которые являются одновременно моментами инакомыслия Булгакова, его «проступками» перед советской властью. Во-первых, Булгаков – «горячий поклонник» свободы. Во-вторых, писатель проникнут «глубоким скептицизмом» в отношении революционных преобра-
зований. В-третьих, Булгаков считает себя учеником и последова-
телем М.Е. Салтыкова-Щедрина, он не может не обращаться к жанру сатиры, что равносильно посягательству на советский духа, заключаем в себе, как русские, способность, может быть, принести новый свет миру, при условии самобытности нашего развития» [Достоев-
ский 1972–1990а, с. 260]. Достоевский пишет о родственности и преемст-
венности идей Белинского, Тряповского и других мыслителей «западниче-
ского» толка и идей Нечаева – эту мысль считает основополагающей для романа «Бесы», выражая надежду на то, что будущий властелин земли рус-
ской обратит внимание на эту опасную язву «нашей цивилизации». 130
строй. В-четвертых, проникая в сокровенные области духа, в сущность сложных, не поддающихся простому объяснению явле-
ний, Булгаков должен прибегать к фантастике, к гротеску, так как не все поддается понятийно-научному истолкованию. В-пятых, писатель кровно связан с русской интеллигенцией, считает ее «лучшим слоем» в стране, возлагает на нее, а не на пролетариат надежды на решение всех кардинальных политических, социаль-
ных, культурных проблем. Булгаков категорически отвергает в письме возможность компромисса с советской властью. Исходя из всего сказанного, писатель формулирует свою ос-
новную просьбу: «Я прошу Правительство СССР приказать мне в срочном порядке покинуть пределы СССР...». Он рассматривает ситуацию отказа – в этом случае («пожизненного молчания в СССР») просит командировать его (настаивает именно на такой форме, ибо все его собственные попытки получить работу успеха не имели) на работу в театр в качестве режиссера, актера, стати-
ста, рабочего сцены, наконец. При невозможности и этого он тре-
бует хоть «как-нибудь поступить» с ним, ибо писатель, имеющий имя в литературе, доведен до отчаяния и гибели
1
. Ответом на это письмо стал звонок Сталина 18 апреля 1930 г., внушивший писателю большие надежды, но реально имевший лишь одно позитивное последствие: Булгаков был принят на службу в Художественный театр. Его произведения по-прежнему не печатались. Исследователи отмечали близость этого письма Булгакова не столько к официальному документу, сколько жанру, близкому к литературному – эссе, памфлету, усматривали в разделении на главки, сформированные вокруг определенного тезиса «внутрен-
нее эстетическое задание» [Вахитова 1995, с. 16]. «Литератур-
ность» придает тексту и «существование художника как бы в двух ипостасях – реальности и нереальности. С одной стороны, он пы-
тается точно и документально изложить обстоятельства своего неприглядного существования, с другой – не может или не хочет выйти из сферы постоянных творческих размышлений, вопросов общих, не имеющих материального значения и смысла» [Вахито-
1
По свидетельству третьей жены Булгакова Елены Сергеевны, «Михаил Афанасьевич был близок к тому, чтобы покончить с собой»; письмо Прави-
тельству СССР было его «последним шагом выйти из жизненного кризиса» [Белозерская-Булгакова 1989, с. 118]. В.Я. Лакшин рассказывает, что «...Бул- гаков дошел до погибельного отчаяния. Он искал любую работу. Пробовал наниматься рабочим, дворником – его не брали. Он стал думать о том, чтобы застрелиться, носил с собой револьвер. Другим возможным исходом была эмиграция...» [Лакшин 1989, с. 420]. 131
ва 1995, с. 17]. Нельзя не отметить и существование булгаковско-
го текста в поле определенных ассоциаций и традиций: работая над пьесой о Мольере, Булгаков изучал документы, свидетельст-
вующие о травле драматурга, которого называли (в т.ч. и публич-
но) обезьяной, рогоносцем, пошляком, эпигоном и т.д., и, конеч-
но, писатель не мог не сближать себя с Мольером. Другое имя, возникающее в этой связи, – Пушкин (пьесу о котором «Послед-
ние дни» Булгаков тоже пишет [Бугров 2000]
1
). Лейтмотивом пушкинских писем императорам Александру I и Николаю II была также просьба о поездке за границу на лечение «аневризмы серд-
ца». Сам тон письма властям, достаточно дерзкий для такого рода посланий, близок пушкинскому нежеланию «предпринять шаги перед властями в целях реабилитации» по совету друзей, о чем читаем в черновике письма поэта Александру I, написанного ле-
том 1825 г. [Пушкин 1979, с. 617]. Все пушкинские письма Александру I (1825 г.) и Николаю I (1826 г.) заканчиваются просьбой отпустить адресанта на лечение «аневризмы сердца» за границу, в Москву или Петербург (из Ми-
хайловского), которая так и не была удовлетворена, как не будет удовлетворена, столетие спустя, просьба Булгакова о выезде за границу для лечения «тяжелой формы неврастении». С этой просьбой писатель обращался неоднократно как лично к Сталину, так и в Правительство СССР, но положительного решения так и не дождался. Пушкинские апелляции к гуманности властей и по-
пытки вырваться для смены впечатлений из России как будто предваряют аналогичные движения ряда советских писателей в 1920-е–1930-е годы XX века. Есть в пушкинских посланиях и другие важные мотивы. Так, в черновике письма Александру I (лето 1825 г.) поэт излагает давнишнюю историю о сплетне, свя-
занной с тем, будто бы его высекли в тайной канцелярии. Ему приходили в голову мысли о дуэли и самоубийстве. Пушкин пи-
шет: «Таковы были мои размышления. Я поделился ими с одним 1
«...Вересаеву, несостоявшемуся соавтору Булгакова, пьеса о Пушкине представлялась вещью чисто исторической... Для Булгакова же “Александр Пушкин” в значительной мере был пьесой о буднях сыска, о коррумпиро-
ванности в верхах, вплоть до царя, об одушевленном механизме травли, отлаженном до последнего винтика, до ничтожного осведомителя, внедряе-
мого в частную жизнь жертвы. В травле, в уничтожении Мольера, Пушкина и самого Булгакова не было принципиальной разницы, какое бы ведомство этим ни занималось: “кабала святош”, III-е Отделение или НКВД. Молье-
ром, Пушкиным, Булгаковым мог стать кто угодно. Вот почему Булгаков и написал “Александра Пушкина” без Пушкина: этот оригинальный драма-
тургический прием давал возможность расширительного толкования пьесы» [Бугров 2000, с. 144–145]. 132
другом, и он вполне согласился со мной. Он посоветовал мне предпринять шаги перед властями в целях реабилитации – я чув-
ствовал бесполезность этого» [Пушкин 1979, с. 617]. Ситуация почти архетипическая для сюжета «поэт и власть» – и она на-
стойчиво и многократно повторяется в советской России и СССР (например, вынужденные оправдания многих деятелей искусства и литературы, прозвучавшие в письмах «наверх», в том числе и тех, что выбраны для анализа в данной работе, советы доброхотов опальным литераторам написать «коммунистическую пьесу», «оду вождю», статью с отречением от своих былых идеалов и то-
варищей), естественно сближая эпохи самодержавного императо-
ра и коммунистического диктатора. Далее Пушкин в том же письме императору характеризует свое поведение следующим образом: «Я решил тогда вкладывать в свои речи и писания столько неприличия, столько дерзости, что власть вынуждена была бы наконец отнестись ко мне как к пре-
ступнику, я надеялся на Сибирь или на крепость, как на средство к восстановлению чести» [Там же, с. 617]. При этом в обращении к адресату поэт весьма почтителен («я всегда проявлял уважение к особе вашего величества»). Это соединение дерзости и досто-
инства по отношению к власти (ведь согласно дуэльной этике, актуальной для пушкинской эпохи, невозможно сражаться с не-
достойным противником), конечно, в очень сглаженной форме можно усмотреть и в некоторых позднейших текстах: например, в эпатирующих нотках анализируемого нами булгаковского письма Правительству СССР, когда он утверждает вопреки официальной «теории единого потока» и гонениям на сатиру, что является «мистическим писателем» и сатириком по преимуществу, и про-
сит не разрешения выехать, а «изгнания за пределы СССР»
1
. Как мы видим, пушкинский код оказался очень актуальным для нашей культуры как царского, так и советского периода. Литература Анненков П.В. Материалы для биографии Александра Сергеевича Пуш-
кина // Сочинения Пушкина. С приложением материалов для его биографии, портретов, снимков с его почерка и с его рисунков и проч. – СПб., 1885. – Т. 1. 1
Отметим, что подобное же сочетание дерзости и достоинства можно ус-
мотреть и в сдержанно-ироничном послании Замятина Сталину (июнь 1931 г.), где он называет себя «чертом советской литературы» и приводит положительные отзывы на его запрещенную пьесу «представителей 18 ле-
нинградских заводов» [Замятин 1955, с. 276–282]. 133
Белозерская-Булгакова Л.Е. Воспоминания. – М., 1989. Бугров Б.С. «Александр Пушкин» («Последние дни») Булгакова в кон-
тексте драматургической Пушкинианы // Пушкин и русская драматургия. – М., 2000. – С. 138–145. Вахитова Т.М. Письма М. Булгакова правительству как литературный факт // Творчество Михаила Булгакова. Исследования, материалы, библио-
графия. – СПб., 1995. – Кн. 3. Волгин И.Л. Колеблясь над бездной. Достоевский и императорский дом. – М., 1998. Булгаков М.А. Собрание сочинений: В 5 т. – М., 1990. – Т. 5. Гайбдуллина В.И. Стихотворные опыты Ф.М. Достоевского: послания из ссылки // Проблемы поэтики и стиховедения: Материалы VI Международ-
ной научно-теоретической конференции, посвященной 100-летию со дня рождения выдающегося казахского писателя, драматурга, ученого Зеина Шашкова (24–25 мая 2012 года). – Алма-Ата, 2012. – С. 234–238. Достоевский Ф.М. Полное собрание сочинений: В 30 т. – Л., 1972 1990. – Т. 28. – Кн. 1. Достоевский Ф.М. Полное собрание сочинений: В 30 т. – Л., 1972–
1990а. – Т. 29. – Кн. 1. Ермаков И.Д. Психоанализ литературы. Пушкин. Гоголь. Достоевский. – М., 1999. Замятин Е.И. Лица. – Нью-Йорк, 1955. Мочульский К.В. Гоголь. Соловьев. Достоевский. – М., 1999. Нечаева В.С. Журнал М.М. и Ф.М. Достоевских «Время». 1861–1863. – М., 1972. Пушкин А.С. Полное собрание сочинений: В 10 т. – Л., 1979. – Т. 10. Суровцева Е.В. Жанр «письма вождю» в тоталитарную эпоху (1920-е–
1950-е гг.): Монография. – М., 2008. Суровцева Е.В. Жанр «письма вождю» в советскую эпоху (1950-е – 1980-е гг.): Монография. – М., 2010. Суровцева Е.В. Жанр «письма царю» в XIX – начале XX века: Моно-
графия. – М., 2011. Туниманов В.А. Почвенничество и «полемика идей» // В.А. Туниманов. Творчество Достоевского. 1854–1862. – Л., 1980. Фридлендер Г.М. У истоков «почвенничества» // Известия АН СССР. Отделение литературы и языка. – 1971. – Т. 30. – Вып. 5. 134
Хачатрян Ноемзар Рубеновна (Армения, Гюмри; учитель Старшей школы № 1) NonaKhachatryan@mail.ru Пушкин и современность Тебя ж, как первую любовь, России сердце не забудет. Ф. Тютчев Уже современники Пушкина, люди, лично его знавшие, гово-
рили о нем как о грандиозном, стихийном и безусловном явлении. В Пушкине русский человек явился как идея, как программа и прообраз будущего. Белинский сравнивал поэта с Волгой, поя- щей на Руси миллионы людей. «При имени Пушкина, – сказал Гоголь, – тотчас осеняет мысль о русском национальном поэте. В самом деле, никто из поэтов не выше его и не может назваться более национальным. Это право решительно принадлежит ему... Это русский человек в его развитии в каком он, может быть, явит-
ся через 200 лет. Самая жизнь его совершенно русская» [Пушкин и литература... 1975, с. 5]. В речи при открытии памятника Пуш-
кина в Москве И.С. Тургенев говорил, что поэту одному при-
шлось исполнить то, что во многих странах делали многие – соз-
дание русской национальной литературы и русского литературно-
го языка. Пушкин был одержим. Именно такая одержимость создает таких монолитных людей. Поэта относили к личностям «бунтарского накала», направленного во вне – в мир, а не в себя. В дни памятных пушкинских юбилейных дат вновь и вновь воз-
вращались к Пушкину и преклонялись перед ним многие зару-
бежные писатели. Эмиль Золя назвал поэта отцом современной русской литературы, универсальным человеком, подлинным дру-
гом свободы и прогресса. Наследие Пушкина не стало историче-
ским прошлым, оно осталось живым, нетленным и еще долго бу-
дет служить неисчерпаемым источником радости и душевного 135
обогащения для всех, кто к нему прикоснется. «О читателях Пушкина, которым был обязан поэт своей прижизненной славой, можно сказать, что они составляли “ничтожное меньшинство на-
селения России”, но этими читателями Пушкин был признан сра-
зу и безоговорочно. Как чародей, он в одно и то же время истор-
гал у нас и смех, и слезы: играя нашими чувствами... Он пел, и как изумлена была Русь звуками его песен» [Пушкин и литерату-
ра... 1975, с. 6], – вспоминал Белинский о первых триумфах Пуш-
кина. «Величайшая гордость наша и самое полное выражение духовных сил России... Гений, который не имел и не имеет рав-
ных ему» [Там же, с. 11], – говорил о нем Горький. Как каждый гений, Пушкин не может замкнуться в рамках одного вида искус-
ства, как Леонардо да Винчи не мог, рисуя портрет Моны Лизы, не обращаться одновременно к скульптуре, поэзии, наконец, есте-
ствознанию, как не мог Рафаэль ограничиться рамками живописи и оставил потомкам прекрасный сборник сонетов, как не мог Петрарка не участвовать в политической борьбе своего времени. Наследие Пушкина не стало историческим прошлым. Оно ос-
талось живым, нетленным и еще долго будет служить неисчер-
паемым источником радости и душевного обогащения для всех, кто к нему прикоснется. Признание высокой оценки творчества Пушкина на всех широтах земного шара поистине неисчислимо. Вольнолюбивый поэт и мыслитель, достигший высшего мастер-
ства, – таким предстает перед нами Пушкин в определениях, ка-
кие дали ему многие писатели всех континентов в XIX–XX веках. Пушкин был выразителем духа своей эпохи, но и простирал свое воздействие на читателей нового времени. «Русский Данте» взорвал свой XIX век и шагнул в вечность. Именно он олицетворил передовые силы России, а его творчество было интернациональным по духу, идеалам и чувствам. Эту вели-
кую сопричастность поэта судьбе каждого народа необычайно масштабно и исторически оправданно восприняли народы мно-
гих стран мира. Поэзия Пушкина имеет общечеловеческий харак-
тер. Самые величайшие из европейских мыслителей никогда не могли воплотить с такой силой гений чужого народа, его дух, всю затаенную глубину этого духа. Вот почему Пушкин дорог всем народам мира. Пушкин – лирический поэт, создатель художест-
венной прозы, мастер элегических и драматических форм словес-
ного искусства. Это поэт-музыкант, каждый труд которого можно считать отдельным музыкальным произведением. Многие стихи Пушкина переложены на музыку (романсы «Я вас любил», «Я помню чудное мгновенье», слова которого Пушкин посвятил А.П. Керн, а музыку ее же дочери посвятил великий русский 136
композитор Глинка и т.д.). Ниже перечислим оперы, написанные на очень известные произведения поэта. Опера «Пиковая дама»... Это шедевр мирового искусства, в котором соединились два русских гения: П.И. Чайковский и А.С. Пушкин. Либретто оперы было создано братом композито- ра – Модестом Чайковским, который ввел некоторые изменения в отношениях Лизы и Германна. В опере с самого начала Гер- манном владеет страсть к Лизе, которая является не приживалкой, а знатной внучкой старой графини. И только богатство Лизы за-
ставляет Германна просить ее руки. А когда появляется графиня, в этот самый момент он переключается с любви к Лизе на тайну трех карт... На дворянском балу Пушкинской эпохи – «Евгений Онегин» П.И. Чайковского. И снова нас ждет александрийская эпоха – время торжества дворянских ценностей, чести, любви и страстей. О своей опере великий композитор писал: «Страсть и тоска, тоска и страсть – вот что мне хотелось выразить в этой музыке. Я писал ее с наслаждением, с радостью, с восторгом... и очень искренне. Надеюсь, что эта искренность оправдает меня перед потомками». В опере есть два важных бала: деревенский и городской. И на этом фоне изучаются герои оперы: Ленский, Онегин, Ольга и Татьяна – на балах и в жизни. «Каменный гость», «Пир во время чумы», «Скупой рыцарь», «Моцарт и Сальери»... В творчестве Пушкина, и в частности в этих трагедиях, музыка составляет неотъемлемую часть, предо-
пределяя стиль трагедий. И не случайно, на их сюжеты написаны четыре оперы. Пушкинскую маленькую трагедию «Каменный гость» первым положил на музыку известный русский композитор А.С. Дарго- мыжский, который вошел в историю русской музыки как один из основоположников реалистического искусства. В последние годы жизни, уже больной, он работал над оперой «Каменный гость» на неизменный текст маленькой трагедии. В одном из писем компо-
зитор писал: «...Пробую дело небывалое: пишу музыку на сцены “Каменного гостя” так, как они есть, не изменяя ни одного сло-
ва». А в своей автобиографии Даргомыжский писал: «Несмотря на тяжелое состояние, я затянул лебединую песнь. Странное де-
ло... усилий почти нет. Пишу не я, а какая-та неведомая мне сила. За два месяца я написал почти три четверти оперы». Этой неве-
домой силой, о которой писал смертельно больной композитор, была эмоциональная сила пушкинской трагедии и музыка пуш-
кинского стиха. Дон Жуан Даргомыжского жаждет познать жизнь во всем ее богатстве. Отсюда его вечная неудовлетворенность и 137
непостоянство в любви. Опера «Каменный гость» явилась сме-
лым экспериментом, открывшим новые пути развития русской музыки. К маленьким трагедиям обратился еще один русский компо- зитор, музыкальный критик, инженер-генерал, преподающий во-
енно-инженерное дело наследнику престола в академии, заслу-
женный профессор Кюи Цезарь Антонович. Он является автором 14 опер, две из которых написаны на пушкинские сюжеты: «Ка-
питанская дочка» и «Пир во время чумы». В своих статьях о Пушкине Кюи восхищался творчеством поэта, его музыкальным слогом. В одноактной опере «Пир во время чумы» композитор совершенно точно передал все оттенки, чувства героев, выражен-
ные словами. К своей трагедии Пушкин сам написал две песни, благодаря которым вся пьеса получила абсолютную завершен-
ность и красоту. Горячо любил Пушкина еще один крупнейший русский ком-
позитор, дирижер и пианист Сергей Васильевич Рахманинов, ко-
торый написал две оперы на сюжеты поэта. Первый труд – это его дипломная работа, одноактная опера «Алеко» по поэме «Цыга-
ны», и второй труд – опера «Скупой рыцарь» по одноименной маленькой трагедии. Последняя написана в ариозно – декламаци-
онной манере. Рахманиновское творение занимает в русской оперной классике далеко не из последних мест. К творчеству поэта обращался еще один знаменитый русский дирижер, композитор, музыкально-общественный деятель и педа-
гог Николай Андреевич Римский-Корсаков. Почти сорок лет он был профессором Петербургской консерватории. Композитора направляла на работу над оперой «Моцарт и Сальери», посвя-
щенной Даргомыжскому, та же «неведомая сила». Как и Дарго-
мыжский, он тоже почти не изменил пушкинский текст. Рим- ский-Корсаков преклонялся перед Пушкиным и обожал лучезар-
ный облик Моцарта. Пушкин и Моцарт... Поэта и композитора, хотя они были люди разных эпох, роднили духовная близость, похожие драматические судьбы, философская глубина их творе-
ний. Они оба сумели проанализировать «душу человеческую», показать человека – творца и человека – носителя зла и разруше-
ния. Наконец, и Пушкин, и Моцарт оказались представителями искусства, цель которого – изучение Человека и его прославле-
ние. Моцарт взорвал свой XVIII век и шагнул в XX, XXI. Он пе-
реплавил в горниле своего гения все достижения своей эпохи и, широко распахнув перед музыкальным искусством врата в гря-
дущее, первым ринулся вперед на сближение с ним. Моцарт – это синтез прошлого, настоящего и будущего. То же самое можно 138
сказать и о Пушкине. Он более поэт XXI века, чем XIX. Они оба люди будущего, а их окружало пошлое и мерзкое настоящее. Светское окружение не желало, да и не могло понять этих гениев, и потому они были обречены на одиночество и непризнание. Дра-
матично складывались отношения этих замечательных людей и с отцами. Это были непокорные бунтари, гордо пронесшие каждый свой крест до конца жизни. Моцарт умер в буквальном смысле слова в нищете, не удостоившись даже отдельной могилы. Он был похоронен в общей могиле для бедняков. Финансовое поло-
жение Пушкина тоже оставляло желать лучшего. После смерти поэта остался огромный долг в 180 000 рублей, который был по-
гашен Николаем I. В опере «Моцарт и Сальери» Римский-Корсаков сосредото-
чил, в основном, внимание на проблемы внутреннего мира чело-
века. Композитор поэтически точно воссоздал облик великого музыканта, затронул вопросы о сущности искусства, а также вос-
певал его могучую созидательную силу. Особое место как в тра-
гедии, так и в опере занимает «Реквием». Эту заупокойную мессу после смерти своей жены заказал Моцарту граф Штуппах через своего секретаря. Советский музыковед И. Бэлза писал, что «Рек-
вием» выражал невыразимую горечь прощания с жизнью. Моцарт предчувствовал, что этот «Реквием» он писал для самого себя, боялся, что не успеет его докончить. Он посвящал своего ученика Зюсмайера во все тонкости работы над произведением, который и докончил это гениальное творение после смерти своего наставни-
ка. Также трепетно относился к «Реквиему» и Римский-Корсаков, сочиняя свою оперу. Пушкин был в расцвете сил. Но вот конец 1836 года. Поэт на-
писал стихотворение «Памятник». С одной стороны, ощущение полноты жизни рядом с любимой и любящей женой, планы на будущее и в творчестве, продолжительное существование. С дру-
гой стороны, сам поэт видел «своего рода прощание с жизнью и творчеством в предчувствии близкой кончины». Мудрый Пушкин не исключал никаких исходов судьбы, никаких ее продолжений, никаких ее окончаний. Он представил, «проиграл» самые разно-
образные: оптимистические, трагические концы. Но не исключал и другую смерть: разом, внезапно. Человек должен быть готов встретить ее достойно. И Пушкин был готов. А возможно, он помнил предсказание ясновидящей немки: смерть примерно в 37 лет от руки высокого молодого блондина. Так или иначе, но поэтическое завещание было написано. В творчестве Пушкина много загадок, для разгадки которых потребуется еще очень и очень много времени. Порой даже раз-
139
гадка одного предложения или одной строфы требует огромных усилий. Достоевский писал об этом: «Пушкин умер в полном раз-
витии своих сил и бесспорно унес с собою в гроб некоторую ве-
ликую тайну. И вот теперь без него мы эту тайну разгадываем» [Скатов 1991, с. 226]. Одно можем сказать наверняка: Пушкин знал себе цену и потому писал: Нет, весь я не умру – душа в заветной лире Мой прах переживет и тленья убежит – И славен буду я, доколь в подлунном мире Жив будет хоть один пиит. [Пушкин 1975, т. 2, с. 385]. Пушкина не оставляли в покое злые языки, часто писали о ду-
элях поэта, о том, что он искал смерть, в то время как Пушкин спасал и ограждал жизнь. Злые языки распространяли много сплетен о его жене. Жена первого поэта России должна была быть первой красавицей России. И Наталья Николаевна Гончаро-
ва была такой. Она была величественна, грациозна, обаятельна, она пленяла всех. Будь иначе, она б никогда не стала Пушкиной. Казалось, Наталья Николаевна горда и счастлива тем, что она Пушкина. Но ее облик как будто говорил: «Я страдаю». Действи-
тельно, ей предстояла трудная судьба быть женой поэта Пушкина. Тютчев говорил, что если Пушкин стал первой любовью России, то и жена его стала первой любовью, легендой тогдашнего обще-
ства. Ибо быть первой красавицей Гончаровой – одно, а стать первой красавицей Пушкиной – иное [Скатов 1991, с. 228]. Натали признавалась мужу перед его смертью о ее влюблен-
ности, но не об измене. Таковой не было. Через 7,5 лет после смерти Пушкина Наталья Николаевна вышла замуж за генерала Петра Петровича Ланского, который очень любил ее. Он взял опекунство над всеми детьми Натали, был с ними очень ласков и добр. Для супруги Пушкина первое замужество было любовью, а второе – мудростью жизни. После исповеди Натальи Николаевны священник сказал, что он беседовал с ангелом чистоты. А в архи-
вах Дантеса сохранилась запись: «Она была чиста перед мужем. Это ангел!». Кто же такой был Дантес? И почему так удачно под-
вернулся он в нужный момент в нужном месте? Прохиндей, лове-
лас, с детства хорошо усвоивший цену все прошибающей копей-
ки, вынесенный из семьи бедного отца, который восторженно уступил сына богатому содержателю. Став голландским поддан-
ным, он устремился за карьерой в Россию. Вот кто был Дантес, этот человек с тремя отечествами и двумя отчествами. В борьбе с интригами Пушкин шел верными, смелыми и точными шагами, 140
путая карты врагов и разрушая козни. Он действовал безошибоч-
но, и потому с ним обходились беспощадно. Сразу после этой страшной трагедии, унесшей жизнь велико-
го гения, не менее талантливый и многообещающий молодой Лермонтов напишет: Его убийца хладнокровно Навел удар... спасенья нет: Пустое сердце бьется ровно, В руке не дрогнул пистолет... Смеясь, он дерзко презирал Земли чужой язык и нравы; Не мог щадить он нашей славы; Не мог понять в сей миг кровавый, На что он руку поднимал! [Лермонтов 1953, т. 1, с. 255]. Действительно, в силу своей ограниченности Дантес не был в состоянии понять содеянного. Смерть Пушкина описали многие современники, но подроб-
нее всех сделал это его друг, писатель и врач Владимир Даль. 28 января во второй половине дня Даль узнал о ранении поэта и по-
спешил к нему домой. «У Пушкина, – вспоминал он, – нашел я толпу в передней и зале; страх ожидания пробегал по бледным лицам... Я подошел к больному, он подал руку, улыбнулся и ска-
зал: «Плохо, брат!» Я приблизился к одру смерти и не отходил от него до конца страшных суток. Пушкин заставил всех присутст-
вующих сдружиться с смертью, так твердо был уверен, что по-
следний час его ударил!». А вот что писал Даль о последних минутах поэта: «Я, по просьбе его, взял его под мышки и приподнял повыше. Он будто проснулся, раскрыл глаза, лицо его прояснилось и он тихо сказал: «Кончена жизнь! Тяжело дышать, давит», – были последние слова его. Всеместное спокойствие разлилось по всему телу, частое ды-
хание изменялось в более медленное, протяжное; еще один сла-
бый едва заметный вздох... Он скончался так тихо, что предстоя-
щие не заметили смерти его» [Лаврин 1991, с. 332–334]. И тут судьба распорядилась так, чтоб Пушкин умирал, стра-
дая и преодолевая страдания. Через несколько лет И.С. Тургенев скажет: «Пушкин умирал удивительно. Мужественно и просто. Но не только. Умирал Пушкин!» [Скатов 1991, с. 233]. Это была великая трагедия и всенародное горе. Приемный сын Жуковского, горячий поклонник Пушкина много лет лелеял одну мечту: найти Дантеса и задать один един-
141
ственный вопрос, как поднялась его рука на поэта. И от седовла-
сого, пожилого, но все еще красивого и обаятельного Дантеса ус-
лышал спокойный ответ: «Это закон дуэли. Если бы не я, он убил бы меня!». Какое равнодушие и отсутствие вины по содеянному! Такое не прощается! Да, Пушкин умер, но в этот миг просто оборвалось его земное существование и началось бессмертие: Слух обо мне пройдет по всей Руси великой, И назовет меня всяк сущий в ней язык, И гордый внук славян, и финн, и ныне дикой Тунгус, и друг степей калмык. [Пушкин 1975, т. 2, с. 385]. Но поэт чуточку ошибся, ибо его помнят не только на Руси. Его знают, чтят, любят во всем цивилизованном мире. Он востре-
бован представителями разных сословий и возрастных групп. По-
эт актуален и вечно нов. В каждой развитой национальной литературе есть имена, яв-
ляющиеся свидетельством ее вершины, дающие на века этой ли-
тературе духовно-эстетический идеал. В Италии это Петрарка, в Германии – Гете, в Англии – Шекспир, а у нас в России – Пуш-
кин. Особенностью таких писателей является их «вечная совре-
менность». Они воспринимаются как «начало всех начал». В их творчестве видится воплощенным национальный идеал писателя и человека со свойственным ему чувством меры, с безупречным ощущением границ дозволенного и недозволенного в жизни и в искусстве. Поэтому всеми они воспринимаются как образец, но образец, недостижимый для подражания. «Невозможно повторить Пушкина», – утверждал Гоголь. А русский критик Аполлон Гри-
горьев подмечал: «Во всей современной литературе нет ничего истинно замечательного и правильного, что бы в зародыше своем не находилось у Пушкина». Послепушкинская литература безотчетно и неосознанно, вне прямого стремления к подражанию, остается тем не менее в гра-
ницах того магического круга художественных тем и образов, ко-
торый очерчен ее гением, высвечен ее немеркнущим солнцем. «Мы находим теперь, – писал вслед за Григорьевым Н.Н. Стра- хов, – что, несмотря на множество, по-видимому, новых путей, которыми шла с тех пор русская литература, эти пути были толь-
ко продолжением дорог, уже начатых или совершенно пробитых Пушкиным». И в самом деле, «зерно» романа-эпопеи «Война и мир» Толстого содержится в «Капитанской дочке», равно как «зерно» «Преступления и наказания» Достоевского заключается в 142
«Пиковой даме». Вся галерея «лишних людей» от Печорина Лер-
монтова, от Бельтова Герцена до Рудина и Лаврецкого Тургенева, Обломова и Райского Гончарова восходит к пушкинскому Евге-
нию Онегину. Татьяна и Ольга в этом романе – прообразы Веры и Марфеньки в «Обрыве» Гончарова. К «русской душою» Татьяне тяготеют лучшие женские образы в романах Тургенева – Наталья Ласунская, Лиза Калитина, Елена Стахова. Русские писатели-
классики, явившиеся после Пушкина, раскрывают и развертыва-
ют те емкие художественные формулы, которые содержит в себе образный мир Пушкина. Пушкин стал путеводной звездой для многих представителей литературного фронта и русских, и бывших советских писателей: Александр Блок, Андрей Белый, Валерий Брюсов, Борис Пастер-
нак, Сергей Есенин и т.д. Последний считал Пушкина «своим учителем» и самым любимым поэтом. В статье «Пушкин и Есе-
нин» Ю.Л. Прокушев писал: «От Никитских ворот к памятнику Пушкина медленно приближалась траурная процессия, прово-
жавшая в последний путь Есенина, который сквозь грозы и бури своего века сумел пронести достойно и мужественно святое пуш-
кинское знамя Поэзии. И вот эта последняя встреча – последняя из земных встреча Есенина с Пушкиным – встреча – прощание двух великих сынов России на пороге бессмертия и вечности» [Пушкин и литература... 1975, с. 209]. Всегда широко отмечались юбилейные пушкинские даты в Грузии. Жизни и творчеству поэта, его грузинским связям посвя-
щены литературоведческие книги, сотни статей, десятки произве-
дений грузинских поэтов, композиторов и мастеров кисти. Был велик интерес к литературному наследию Пушкина и в Азербай-
джане, где в литературе, и в частности в поэзии, находили даль-
нейшее обогащение тенденции пушкинского романтизма и реа-
лизма. Известный украинский поэт Пабло Тычина писал о Пуш-
кине как о родном, любимом поэте, которого на гордых руках своих поднимают народы всей советской страны. Казахский поэт Абай видел в Пушкине идеал и образец поэта – патриота и граж-
данина: Взглянет он зорче степного орла, От горя мирского лицом помрачнев; Против неправды, насилия, зла Он обращает высокий свой гнев... [Там же, с. 451]. Татарский поэт Тукай так характеризовал мощь пушкинского стиха: 143
Моя душа сходна с твоей, но силы несравнимы. О, как мне мощь твоя нужна, певец неповторимый! [Пушкин и литература... 1975, с. 483]. Еще в лицейские годы Пушкин познакомился и сблизился с представителями петербургской армянской колонии. А в годы южной ссылки он интересовался жизнью и бытом армянских ре-
месленников, купцов, трактирщиков. Пушкин основательно знал современную литературу об Армении. А «Путешествие в Ар-
зрум», пожалуй, – это дар великого поэта и писателя многостра-
дальному армянскому народу. Исходя из этого маленького экскур-
са, стоит ли говорить о том, что значит для нашего благодарного народа Александр Сергеевич Пушкин! Еще при жизни Пушкина профессор Мкртич Эмин (1815–
1890) перевел на армянский язык поэмы «Кавказский пленник» и «Бахчисарайский фонтан», но, к сожалению, эти переводы по не-
известным нам причинам не были опубликованы, судьба их неиз-
вестна. Особое место занимает Пушкин в творчестве армянского по-
эта и прозаика, критика и публициста Микаела Налбандяна (1829–1866). Пушкин вдохновлял его на создание произведений, проникнутых пафосом свободы. Не случайно Налбандяна срав-
нивали с пророком, несущим факел в одной руке и меч – в другой, и девизом которого был клич из пушкинского «Пророка»: «Глаго-
лом жги сердца людей». В стихотворении «Поэт» Налбандян пи-
сал о Пушкине: В его деснице меч разящий, Из уст он мечет пламена, Через него глаголет Муза, И им душа восхищена [Там же, с. 406]. С трепетной любовью относился к Пушкину и великий ар-
мянский поэт Ованнес Туманян, чьи переводы из Пушкина широ-
ко популярны у нашего читателя, а «Зимний вечер» на устах у каждого армянина. Другой очень популярный поэт Егише Чаренц писал о Пуш-
кине: Читал я... и лучи стиха Мне в душу радостью лились... Непревзойденный великан, Как солнце он поднялся ввысь! [Джрбашян 1975, с. 429]. 144
Чаренц называл Пушкина «поэтическим солнцем мировой ли-
тературы» и говорил о неразрывной связи пушкинской поэзии и времени: И Александра прочитав, Я снова понял, почему, Как памятник в людских сердцах Стоять предрешено ему [Там же, с. 431]. Гений Пушкина всеобъемлющ, универсален. Пушкин везде дома, он чувствует себя свободно на всех географических и куль-
турных широтах. Пушкин удивительно схватывает во всех куль-
турах их национальное своеобразие. Вместе с тем всюду Пушкин остается Пушкиным, художником, не теряющим себя, всюду он умеет быть самим собой, русским человеком, русской националь-
ной самобытной личностью. Жизнь поэта – только первая часть его биографии, другую и более важную часть составляет посмертная история его поэзии. Для многих молодых людей Пушкин остается обязательной ча-
стью их личной биографии. Профессионалы – это люди, не толь-
ко любящие Пушкина, но и воспитанные на Пушкине, те, кто ощутил первую радость при общении к высокой культуре, к вы-
сокому искусству, запоминая и читая поэта. О жизни Пушкина снят целый ряд документальных и художе-
ственных фильмов. Перечислим некоторые из них. Первый немой художественный короткометражный фильм Василия Гончарова «Жизнь и смерть Пушкина» был снят в 1910 году. В 1927 году была снята историко-биографическая драма «Поэт и царь» Вла-
димира Гардина и Евгения Червякова. Последний и исполнял роль Пушкина. В 1967 году был снят советский черно-белый до-
кументально-игровой фильм режиссера Федора Тяпкина «Гибель Пушкина». В роли Пушкина Олег Басилашвили. Художественный фильм режиссера Бориса Галантера «И с вами снова я» был снят в 1981 году. В роли Пушкина Александр Пономарев. И, наконец, одним из самых удачных фильмов была художественная лента режиссера Натальи Бондарчук «Пушкин. Последняя дуэль», ко-
торая была снята в 2006 году с участием Сергея Безрукова в роли поэта. В свое время Пушкин воздвиг себе нерукотворный памятник. Воздвигались и воздвигаются также рукотворные. Но который из них просуществует дольше, пожалуй, сказать невозможно, ибо все они бессмертны. И время докажет это. Пушкинские праздни-
ки, дни и форумы проходят в разных странах. Особо широко от-
145
мечаются его юбилейные даты, на которые съезжаются потомки великого поэта и многочисленные зарубежные гости. Ежегодные пушкинские праздники поэзии, ставшие традиционными, прохо-
дят в селе Михайловском. Вот краткий экскурс по страничкам жизнедеятельности Пуш-
кина. Наша работа – это всего лишь маленькая капелька в бес-
крайнем океане творчества великого поэта. И сейчас, возможно, он смотрит на нас оттуда, со своего далека и думает: «Ай-да Пуш-
кин, ...а ты был прав! Ведь тебя помнят, тебя любят, чтят и чита-
ют. Ты молодец!» Наконец-то его непокорная душа обрела покой и умиротворение. И как гордый орел, парит она, наслаждаясь ос-
тавленным человечеству своим наследием, хотя, быть может, се-
тует на то, что еще многое не успел сделать. Но даже то, что ты успел сделать, обессмертило тебя, Поэт! И уходя, Ты от нас не ушел, и покидая, Ты нас не покинул, не оста-
вил. С годами мы набираемся еще большего опыта, житейской мудрости и поневоле задаемся вопросом: «Но хоть сейчас мы смогли разгадать гений Поэта?» Возможно, да, а возможно, и во-
все нет. Ведь все-таки Пушкин не так – то прост. И под конец завершим наш диалог с вечно современным и бессмертным Пушкиным словами замечательного армянского по-
эта Егише Чаренца: Учись писать, как тот певец кудрявый, Что с нами чрез столетье говорит... Зовет он к жизни, жаром души грея, И этим он бессмертен и велик! [Пушкин и литература... 1975, с. 432]. Наследие Пушкина не стало прошлым, оно осталось живым, нетленным и еще долго будет служить неисчерпаемым источни-
ком радости и душевного обогащения для всех, кто к нему при-
коснется. Литература Белинский В.Г. Сочинения Александра Пушкина. – 2-е изд. – М., 1969. Детская энциклопедия: В 12 т. – М., 1977. – Т. 11. Джрбашян Э.М. Пушкинские традиции в поэзии Чаренца // Пушкин и литература народов Советского Союза. – Ереван, 1975. – С. 424–439. Друскин М.С. 100 опер: История создания. Сюжет. Музыка. – Л., 1970. Краткая литературная энциклопедия: В 9 т. – М., 1962–1978. – Т. 5. Кремнев Б.Г. Вольфганг Амадей Моцарт. – М., 1958. – Серия: Жизнь за-
мечательных людей. 146
Лаврин А.П. 1001 смерть. – М., 1991. Лермонтов М.Ю. Собрание сочинений: В 4 т. / Под ред. И.Л. Андрони- кова. – М., 1953. – Т. 1. Ливанова Т.Н. История западно-европейской музыки до 1789 года: Учебник: В 2 т. – М., 1982. – Т. 2. Музыкальная энциклопедия: В 6 т. / Гл. ред. Ю.В. Келдыш. – М., 1976. – Т. 2, 3. Пушкин А.С. Собрание сочинений: В 10 т. – М., 1975. – Т. 4. Пушкин и литература народов Советского Союза. – Ереван, 1975. Скатов Н.Н. Пушкин: очерк жизни и творчества. – Л., 1991. Чичерин Г.В. Моцарт. Исследовательский этюд. – Л., 1970. 147
Секция 2. СОВРЕМЕННАЯ РУСИСТИКА: ПРОБЛЕМЫ И ПЕРСПЕКТИВЫ 148
149
Аннушкин Владимир Иванович (Россия, Москва; д.ф.н., зав. кафедрой русской словесности и межкультурной коммуникации Гос. ИРЯ им. А.С. Пушкина) vladannushkin@mail.ru Качества речи в русской филологической традиции: XVII – первая половина XIX веков Описание качеств речи в русской филологической традиции начинается с тех теоретических руководств, в которых впервые было представлено описание правил языка и речи. Такими книга-
ми явились первые руководства по грамматике и риторике, кото-
рые были обобщены в «Сказании о седми свободных мудростех», написанном, по нашему мнению, после Смутного времени в пе-
риод начавшегося восстановления государства при новой дина-
стии Романовых. Из семи «наук-мудростей» выделялся «тривиум» филологи-
ческих «мудростей»: грамматика, риторика, диалектика. Уже в определениях этих наук можно увидеть те требования к качест-
вам речи, которые задействованы каждой из наук. Так, о грамма-
тике сказано, что она «есть художество... благо глаголати и писати учащее» [Спафарий 1978, с. 29], т.е. грамматика обучает хорошо, правильно говорить и писать; риторика же «есть художество, яже учит слово украшати и увещевати» [Там же, с. 31], т.е. риторика обучает украшать речь и убеждать. Таким образом, грамматика относится к правильной речи, а риторика – к украшенной и убе-
дительной. Подобное указание именно на качества речи, различающие три науки (грамматику, риторику и диалектику), находим во всех последующих сочинениях доломоносовского периода. Так, в пер-
вой русской «Риторике» 1620 года, упоминание о которой имеется в предыдущем параграфе, сказано о том, что «диалектика про-
стые дела показует, сиречь голые», т.е. представляет речевое 150
доказательство простым и неукрашенным, «риторика же к тем делам придает и прибавливает силы словесные кабы что ризу че-
стну или некую одежю» [Аннушкин 2006, с. 22]. «Одеждой» ри-
торики является, конечно, ее словесное украшение, о чем с еще большей выразительностью сказано в определении риторики, где указано на качества, имевшиеся в античной традиции: «Ритори-
ка... научает... добрословия. Сию же науку сладкогласием или краснословием нарицают, понеже красовито и удобно глаголати и писати научает» ([Там же, с. 21]; выделено нами. – В.А.). Кроме указанных здесь качеств речевой сладости и красоты напомним о цитированных в предыдущем параграфе качествах украшенной речи, описанных со ссылкой на Цицерона: «Красус у Кикерона в книгах третиих поставляет в речении четыре части: чтоб латинстим своим и истинным языком (чистота речи. – В.А.) и чтобы ясно и не закрыто (ясность) и украшенною речию или гла-
голанием (красота), удобно (уместность) говорилося» [Там же, с. 66]. Таким образом, уже в самых ранних русских риторических сочинениях имеются указания на достоинства речи: добрословие и благоречие (хорошая речь в самом общем смысле), украшен-
ность (красота), сладость, чистота, ясность, уместность (по-
следняя переводится как «удобность» еще в нескольких парагра-
фах первой русской «Риторики» XVII века). В доломоносовских риториках петровского времени, как и в первой русской «Риторике», нет специальных толкований качеств речи, однако имеются постоянные ссылки на те или иные качест-
ва речи, ориентация на которые позволяет различать как сами науки, так и разные виды речи. Например, в «Риторике» Михаила Усачева 1699 года совершенно определенно представлено разли-
чие риторики от грамматики с комментарием качеств речи, свиде-
тельствующих о таком различии: «Риторика есть наука добре, красно и о всяких вещех прилично глаголати». Далее комментиру-
ется, что «добре глаголати есть грамматически глаголати», т.е. грамматика учит «токмо добре глаголати, а не красно». Как ви-
дим, это толкование отчасти схоже с имеющимся в первой рус-
ской «Риторике» XVII века (см. выше). Итак, грамматика отно-
сится к «доброй» речи, под которой следует понимать правиль-
ную речь, риторика же, хотя и не обходится без грамматики, являющейся основанием всем наукам, прибавляет сюда «красно-
глаголание» и необходимость «прилично глаголати» [Аннушкин 2006, с. 81]. Эти риторики подготовили появление первой научной «Рито-
рики» М.В. Ломоносова под названием «Краткое руководство к 151
красноречию». Это сочинение было напечатано в 1748 году, одна-
ко и в нем мы не находим комментирования качеств речи, хотя качество «красоты» вынесено в название учебника, которому су-
ждено было стать основанием русской науки о речи. «Красноре-
чие есть искусство о всякой данной материи красно говорить и тем преклонять других к своему об оной мнению». В учебнике М.В. Ломоносова вся 2-я глава посвящена «украшению» – в ней представлены учения о тропах и фигурах речи с подробной клас-
сификацией всех имеющихся способов украшения речи. Несмотря на отсутствие специальных глав или разделов, по-
священных качествам речи, упоминание о них выводится из хо-
рошо известных всем ломоносовских текстов. Так, знаменитая похвала русскому языку, взятому в сопоставлении с другими ев-
ропейскими языками, свидетельствует именно о наличии в нем множества положительных качеств, которые, конечно, представ-
лены как раз теми самыми «достоинствами», как писали в антич-
ности, или положительными свойствами речи. «Великолепие ис-
панского, живость французского, крепость немецкого, нежность италиянского» – все это качества, которые прямо соотносятся с проанализированными выше качествами красоты («великоле-
пие»), живости, силы («крепость»), сладости («нежность») [Ло-
моносов 1952, с. 391]. Однако, несмотря на то что у М.В. Ломоносова отсутствует терминология, называющая качества речи, он тем не менее во 2-й части «О украшении» замечает, что украшение состоит в «чисто-
те штиля, в течении слова, в великолепии и силе оного» [Там же, с. 236]. Все перечисленные слова по содержанию, вкладывае-
мому в них великим ученым, суть не что иное как качества речи. Правда, их толкование существенно разнится от имеющегося в предыдущей традиции и не всегда будет согласовываться с теми объяснениями, которые будут встречаться в XIX веке. Чистота штиля «зависит от основательного знания языка, от частого чтения хороших книг и от обхождения с людьми, которые говорят чисто» [Там же, с. 236]. Для первого требуется «изучение правил грамматических», для второго – выбор из книг «хороших речений, пословиц и поговорок», для третьего – «старание о чис-
том выговоре при людях, которые красоту языка знают и наблю-
дают» [Там же, с. 236–237]. Под течением слов М.В. Ломоносов понимает то, что в даль-
нейшем будет названо «гармонией, или благозвучием» (см. ниже у Н.Ф. Кошанского или у А.И. Галича), т.е. «порядочное положе-
ние и вмещение письмен, складов с их ударениями, речений, пе-
риодов» – в комментариях им сказано, чего должен избегать 152
ритор: «непристойного и слуху противного стечения согласных, удаляться от стечения письмен гласных (жалостно о отшест-
вии...), частого повторения одного письмени (тот путь тогда топтать трудно)» [Ломоносов 1952, с. 240]. Великолепие достигается использованием тропов и фигур, причем тропы бывают речевые и предложения. Здесь М.В. Ломо- носов вполне придерживается античной и предшествующей рус-
ской традиции. Под силой в украшении более всего понимается пристойность, ибо «без пристойных движений, взглядов и речей вся красота и великолепие будут бездушны» [Там же, с. 238]. Таким образом, в складывающейся науке о русском языке в XVIII веке мы наблюдаем непрерывность традиции в обращении к качествам речи, хотя проявляется она имплицитно, т.е. неявно, не в конкретных описаниях самих качеств, а в их упоминаниях и в попытках описания этих качеств в разделе риторики, касаю-
щемся украшения речи. Ситуация решительно изменилась в конце XVIII – начале XIX вв. с развитием риторики и появлением словесности как основного филологического учения, объединявшего все «словес-
ные науки». В учебниках классиков русской риторики и словес- ности конца XVIII – первой половины XIX вв. И.С. Рижского, М.М. Сперанского, А.Ф. Мерзлякова, Я.В. Толмачева, Н.Ф. Ко- шанского, А.И. Галича, И.И. Давыдова содержатся подробные описания качеств слога или стиля, которые должны быть присущи образцовым сочинениям. Прежде всего, обратим внимание на то, что качества речи на-
зываются в русских учебниках, как правило, совершенствами слова, а в дальнейшем качествами слога или качествами сти-
ля. Так, одним из первых реформаторов явился профессор Горно-
го шляхетского корпуса (ныне Санкт-Петербургский Горный ин-
ститут), а затем первый ректор Харьковского университета Иван Степанович Рижский. В своем «Опыте риторики» 1796 г. среди основных «совершенств слова» он называл следующие: чистота языка, пристойность слов и выражений, точность, ясность, плавность =
словотечение, благоразумное употребление украше-
ний. Происходят эти совершенства «от выражений», а сами со-
вершенства и суть «украшения» речи. Очевидно, что одним из наиболее популярных авторов начала века был М.М. Сперанский, известный русский реформатор, «главный российский бюрократ». Будучи профессором Санкт-
Петербургской Духовной академии, он создал в 1793 г. рукопис-
ный учебник «Правила высшего красноречия», который в списках расходился и переписывался по всей России (опубликован только 153
в 1844 г.). М.М. Сперанский среди «общих свойств слога» назы-
вал следующие: – ясность («Первое свойство слога есть ясность. Ничто не может извинить сочинителя, когда он пишет темно. Ничто не мо-
жет дать ему права мучить нас трудным сопряжением понятий»); – разнообразие («Второе свойство слогу общее есть разно-
образие. Нет ничего несноснее, как сей род монотонии в слоге, когда... все выражения в обороте своем всегда одинаковы»); – единство слога («Надо, чтобы части были разнообразны, а целое едино, надобно, чтобы в сочинении царствовал один какой-
нибудь тон...»); – равность слога с материей («Слог должен быть равен сво-
ему предмету, т.е. все побочные понятия должны быть соразмер-
ны своим главным. Если главные мысли возвышенны, все зави-
сящие от них должны быть сильны и благородны; если первые просты, последние должны быть легки и естественны» (цит. по: [Граудина 1996, с. 84–85]). Как кажется, под этим термином под-
разумевается уместность речи. Возможно, русские учебники риторики и словесности имели много общего не только с античными руководствами, которые изучались в школах и академиях, но также и с иностранными ис-
точниками своего времени, и с предшественниками на отечест-
венной почве. Так, по-видимому, одним из первых описал качест-
ва слога или стиля профессор Московского университета А.Ф. Мерзляков. В его «Краткой риторике» 1809 г. эти качества суммируются следующим образом: «...всеобщие или существен-
ные свойства хорошего слога во всех родах прозаических сочине-
ний суть следующие: правильность, точность, пристойность, благородство, живость, красота и благозвучие» ([Там же, с. 134–135]; курсив наш. – В.А.). Первым из этих свойств названа «правильность, или исправ-
ность, которая принадлежит более к грамматике, чем к риторике» (этот тезис похож на приводимый выше из ранних русских рито-
рик). Характерно также повторение известной метафоры: «...выражение... служит отпечатком мысли», т.е. ее «одеждою». «Правильность заключает в себе чистоту выражений» [Там же, с. 135–136] – и мы видим, что два этих понятия пока еще являют-
ся синонимами. Кстати, в ранних работах понятие правильность отсутствует – возможно, оно появилось именно в русских работах конца XIX – начала XX вв. Каждый последующий автор вносит новое толкование, но, в сущности, продолжает творить в русле сложившейся тради- ции. После Отечественной войны 1812 года одним из наиболее 154
влиятельных и популярных авторов был Яков Васильевич Толма-
чев, написавший вначале «Правила красноречия» (1815), а затем книгу «Военное красноречие» из трех томов (1825), где содержа-
лось общее описание риторических правил, описание правил во-
енного красноречия и образцы сочинений (речей, деловых воен-
ных документов) [Толмачев 1815; Толмачев 1825]. Термин слог употреблен в старинном значении: «Слог есть образ словесного выражения мыслей и чувствований, имеющий должные совершенства, требуемые целью речи. Речь, не имеющая нужных совершенств, не имеет слога» [Толмачев 1825, ч. I, с. 123]. Как видим, и здесь положительные качества речи называ-
ются «совершенствами». Совершенства подразделяются на об-
щие, частные и особенные. Общими совершенствами являются правильность, ясность и красота. Правильность рассматривает-
ся в «употреблении и сочинении слов». Под употреблением слов понимается точный выбор слова, когда «наблюдается совершен-
ное согласие между понятиями и словами как между знаками и значимыми предметами», а сочинение слов бывает правильным, когда согласуется с «обыкновенным употреблением языка» [Там же, с. 124]. О ясности мы скажем ниже, когда разберем этот термин по-
следовательно у разных авторов. Сейчас же отметим, как общее соотнеслось с частным на примере «качеств военного витии» (оратора). Соответствующая глава начата замечательным рассуж-
дением о том, что «военачальник более действует, нежели гово-
рит; речь его... только дополнение действия», но поскольку быст-
рота и сила составляют существенные качества военного дейст-
вия, так и слог всех речей военных должен отличаться сими совершенствами» [Толмачев 1825, ч. II, с. 43]. Каждое из этих ка-
честв предполагает новые свойства, которые либо сами являются источниками происхождения данных качеств, либо служат их следствиями. Так, быстрота происходит от «пламенного стремле-
ния страстей», а второе «качество военного слога, происходящее от быстроты мыслей, есть краткость» [Там же, с. 44]. Третье каче-
ство – живость, ибо военачальник «пламенеет нетерпением убе-
дить и склонить подчиненных на свое мнение» [Там же, с. 45]. Сила происходит «или от языка, или от мыслей». Я.В. Тол- мачев выдвигает интересную идею, вновь говоря о краткости: «Язык содействует силе слога своею краткостию. Чем он способ-
нее представлять меньшим количеством слов большее число мыслей, тем более силы придает слогу» [Там же, с. 46]. В пример приводится «бессмертный Суворов», который отличался «силою слога, происходящею от краткости» [Там же, с. 47]. 155
Казалось бы, этим можно было закончить рассуждение о ка-
чествах военного слога, но Я.В. Толмачев венчает главу рассуж-
дением о свойствах личности военного человека, называя затем особенные качества военного слога. Я.В. Толмачев пишет: «Бла-
городные и высокие чувствования, твердость, мужество, реши-
тельность, величие духа, презирающего все препятствия, все страхи и даже самую смерть, – сии качества воина изображаются и в действиях и в речах его» [Толмачев 1825, ч. II, с. 50–51]. Кро-
ме упомянутых выше «совершенств военного слога», он считает необходимым указать еще на общие «качества военного слога» (правильность, ясность, определительность, чистота, истина и основательность). Как видим, Я.В. Толмачев не везде последова-
телен в разграничении качеств и совершенств, но ясно, что для него это разные термины: качества отчасти повторили совершен-
ства, но они не заменили совершенства, а только развили количе-
ство названных свойств хорошей речи. «Особенными качествами военного слога» названы «скром-
ность в подчиненном и решительность в начальствующем». Дальнейшее описание этих качеств показывает соединение в опи-
сании Я.В. Толмачева требований к личности с требованиями к речи, которые оказываются нераздельными. Если выразиться точ-
нее, то вначале следует качество личности, а затем качество ре-
чи. Вот как описывается скромность: «Скромность есть цвет вежливости, украшение человека. По делам службы она есть не-
пременный долг, которого строго требует связь военного чинопо-
читания. Сия скромность должна быть истинная, а не мнимая; должна проистекать от чистосердечия, а не от низкой лести, не-
достойной благородного звания воина. Подчиненный, представ-
ляя донесение своему начальнику, должен вникать в значение и силу выражений, дабы не показаться грубым или низким; он дол-
жен знать все формы, принятые общежитием и постановленные правилами в сношениях по делам службы» [Там же, с. 52]. Наиболее систематическим представляется описание качеств слога, представленных в знаменитой «Общей реторике» (писа-
лось через «е». – В.А.) Н.Ф. Кошанского 1829 г., выдержавшей в последующее двадцатилетие десять изданий. Н.Ф. Кошанский – учитель российской и латинской словесности в Царскосельском лицее, прочитавший первую лекцию по словесности Пушкину и его лицейским друзьям, человек, которому обязаны первыми уро-
ками в прозе и поэзии царскосельские отроки. Учение о слоге начинает 3-ю часть учебника Н.Ф. Кошанско- го. Общее определение «слога-стиля» предполагает «способ вы-
ражать мысли», а собственно «слог в особенности есть способ 156
выражать мысли, свойственный каждому писателю порознь» [Кошанский 2013, с. 98]. Таким образом, слог есть индивидуаль-
ный способ выражения. Согласно концепции Н.Ф. Кошанского, слог имеет общие свойства и частные: общие «подлежат прави-
лам и имеют свои достоинства и недостатки – частные зависят от вкусов и бесчисленны. Общие достоинства необходимы и для всех частных» ([Там же, с. 87]; курсив наш. – В.А.). Н.Ф. Кошанский выделяет следующие достоинства слога, и они суть то, что мы называем сегодня качествами речи. Их шесть: 1. Ясность – «без нее все прочие достоинства, как красы при-
роды без света для зрителя, исчезают». Ясность предполагает три правила: а) «знание предмета» (назовем его гносеологиче- ским); б) (логическое) «здравая, основательная связь в мыслях»; в) (грамматическое) требующее: «1. естественного порядка слов, 2. точности и общей употребительности слов и выражений, 3. уместных знаков препинания» [Там же, с. 95–96]. 2. Приличие, которое требует «благопристойности и вкуса». Главнейших правил четыре: а) «слог должен быть приличен предмету: простой предмет требует простого, важный – возвы-
шенного» (уместность, или соответствие). Конечно, Н.Ф. Кошан- ский испытывает явное влияние античных теоретиков, знатоком которых он как учитель не только российской, но и латинской словесности являлся; б) «слог должен быть приличен лицам, мес-
ту и времени»; в) «мысли, картины и все украшения должны быть свойственны предмету»; г) нельзя допускать «странного смеше-
ния слов и выражений низких с высокими, шуточных с важными, остроумных с простодушными» [Там же, с. 97–99]. 3. Чистота – «некоторые называют сие качество правильно-
стью, другие отделкою». Впрочем, Н.Ф. Кошанский четко разгра-
ничивает их роли: правильность – «основание чистоты», а отдел-
ка служит «средством достижения чистоты, состоящей в словах и выражениях» [Там же, с. 99]. Чистота слога требуется в «словах лучших», выражениях и способах соединять слова наилучшим образом. Подобно И.С. Рижскому Н.Ф. Кошанский замечает, что чистота слов нарушается словами: 1) низкими, или площадными, 2) обветшалыми (архаизмами) или вышедшими из употребления, 3) чужестранными, 4) провинциальными, 5) техническими (ви-
димо, излишним употреблением «темных» терминов), 6) новыми или неудачно составленными, 7) славянскими «не у места» [Там же, с. 86–99]. 4. Плавность – «искусство писать так, чтобы чтение было легко и приятно». Плавность имеет и другие синонимические на-
именования: течение речи, лад, склад, собственно слог, ибо 157
именно плавность позволяет почувствовать, «что есть в сочине-
нии слог» ([Кошанский 2013, с. 101]; курсив наш. – В.А.). Плав-
ность зависит «1) от естественного хода мыслей (мысли должны течь “одна за другою как струя за струею”); 2) от соразмерности в частях (тайное согласие речи с быстротою или медленностию описываемых происшествий); 3) от соответственности чувств и выражений (соответственность между порывами духа и мерою слов, в то время произносимых) и 4) от эвритмии (редкое искус-
ство оканчивать мысли удовлетворительным образом)» [Там же, с. 101–103]. 5. Гармония понимается как «музыка слога, или удовольствие слуха», которое бывает двух родов: 1) благозвучность (эвфония) и 2) подражательная гармония (звукоподражание) [Там же, с. 103]. Благозвучность, или эвфония, есть «искусство составлять аккор-
ды звуков, т.е. располагать звуки букв, как тоны музыки, приятно для слуха». Нарушение благозвучности вследствие «стечения одинаких звуков или многих одинаких согласных, неприятных для слуха» называется какофониею. Подражательная гармония, или звукоподражание, есть искусство звуками слов выражать зву-
ки или действие описываемого предмета [Там же, с. 104]. 6. Украшение понимается как «живопись слога, искусство пользоваться красотами предмета, или красотами выражений». Украшение бывает внутреннее и наружное. Внутреннее украше-
ние состоит в искусстве изобретения и расположения, поэтому основывается на силе ума и степени чувств, «врожденных чело-
веку и образованных наукою», т.е. оно зависит от содержания и композиции речи. Наружное украшение – «роскошь слога, кото-
рая часто скрывает бедность мыслей» – состоит в тропах и фигу-
рах. Именно оно присваивает себе «название красноречия» [Там же, с. 106]. Почти одновременно с Н.Ф. Кошанским публикует свою ри-
торику под названием «Теория красноречия» другой учитель Царскосельского лицея, философ и литератор Александр Ивано-
вич Галич. Он был замечательным педагогом-словесником, вре-
менно заменявшим Н.Ф. Кошанского в должности лицейского преподавателя словесности и заслужившим большую любовь учеников простотой и благорасположенностью в общении с ними. В учебнике А.И. Галича, так же как и в предыдущей тради-
ции, сначала дается описание общих качеств речи, а затем подоб-
ное описание качеств делается в «части особенной, или приклад-
ной», касающейся разных видов словесности, в частности напи-
сания писем. Обратим внимание на то, что А.И. Галич начинает свой учебник разделом «Об ораторском языке, или выражении», 158
где проанализированы именно «качества речи». Таким образом, учение о качествах речи в некоторых теориях речи XIX века пе-
ремещается по важности на первое место. Хотя кажется, что А.И. Галич творит в русле сложившейся традиции, при внима-
тельном чтении становится очевидно, что постановка качеств на первое место имеет для него существенное значение, и, следова-
тельно, происходит переоценка значимости данной категории; в само же описание автором привнесено множество новых идей. А.И. Галич разбирает следующие качества речи: чистота, правильность, ясность, точность, благозвучие [Граудина 1996, с. 167–170]. При описании в «части особенной или прикладной» требований к созданию разных видов сочинений А.И. Галич пи-
шет об особенных «свойствах» писем или деловых бумаг, или су-
дебного красноречия и т.д. Так, «особенные свойства писем» сле-
дующие: 1) легкость и естественность, 2) приличие («письмопи-
сатель избегает всех странных, выисканных выражений...»), 3) живость («остерегаться сухого и однообразного тона»), 4) со-
размерность частей. Свойства деловых бумаг суть: а) чистота и правильность грамматическая («фразы и словосочетания, получившие права гражданства... должны быть удерживаемы»), б) ясность и опреде-
лительность, в) краткость, г) порядок, д) полнота [Граудина 1996, с. 179–181]. Этот стиль подвергался критике революционерами-демокра- тами, особенно В.Г. Белинским, хотя, как можно заметить, В.Г. Белинский сам творил в русле данной традиции. Несмотря на то, что великий критик в статье «Содержание и задачи риторики» пишет «О господа, ужасная эта наука – риторика! Блажен, кто сможет стряхнуть с себя ее педантическую гниль и пыль...», тем не менее он сам пользуется теми же риторическими средствами и приемами. Не останавливаясь на вопросах критики риторики, скажем, что предложения В.Г. Белинского не идут дальше содер-
жания, имеющихся в учебниках риторики, – это видно хотя бы из того, что он написал о требованиях к преподаванию на основе качеств речи. Вот что пишет В.Г. Белинский: «Оставляя в стороне теорию красноречия и поэзии и вообще всякую теорию в низших учебных заведениях, после основательного и строгого изучения грамматики, полагаем полезным занимать учеников практикою языка, чтобы они умели ясно, вразумительно, кругло, приятно и прилично написать записку о присылке книги, приглашение на вечер, письмо к отцу, матери или другу о своих нуждах, чувствах, препровождении времени и прочих предметах, не выходящих из сферы их понятий и жизни. Тут главное дело чтобы приучить их 159
к естественному, простому, но живому и правильному слогу, к легкости изложения мыслей и, главное к сообразности с предме-
том сочинения» ([Там же, с. 198–199]; курсив наш. – В.А.). Разве не о том же пишут все учителя риторики, в частности А.И. Галич, из «Теории красноречия» которого великий критик словно пере-
писал свои суждения? Остроумно и вдохновенно критикуя риторику, ниспровер-
гающий науку революционер-демократ повторил все основные качества речи, которым сам выучился в школе: «ясность, вразу-
мительность, приятность, приличие, естественность, простота, живость, правильность слога, легкость, сообразность». Все это он сам почерпнул из риторики, а теперь, как настоящий революцио-
нер, предлагал выбросить «с корабля современности» то, что со-
ставляло предшествующую культуру. При существовавшей критике риторики к 50-м годам XIX ве-
ка, тем не менее, раздел качеств речи, если и редуцировался, то не исключался вовсе из состава риторики и теории словесности. Так, наиболее влиятельный и популярный автор К.П. Зеленецкий, по чьим учебникам учились в России в середине XIX века, писал о «необходимых условиях всякой речи» [Граудина 1996, с. 208]. Словом условия он заменил существовавшие дотоле совершенст-
ва, качества, свойства. Обобщим сделанные наблюдения в следующих выводах: 1. В доломоносовской рукописной филологии имеются указа-
ния на качества речи в определениях каждой из наук: грамматики (правильность), риторики (украшенность, убедительность). В ранних русских риторических сочинениях имеются также описа-
ния достоинств речи, которые включают добрословие и благоре-
чие, украшенность (красоту), сладость, чистоту, ясность, удоб-
ность (уместность), приличие. 2. Описание русского языка у М.В. Ломоносова свидетельст-
вует о наличии в нем указаний на положительные качества речи (языка), которые затем проявляются в теории украшения речи как основе теории стиля или слога. Эти качества суть не только «ве-
ликолепие, живость, крепость, нежность, богатство, крат-
кость», но и описанные в «Кратком руководстве к красноречию» чистота стиля, течение слова, великолепие и сила. 3. Учение о качествах речи начинает формироваться в особый раздел в учебниках русской риторики и словесности конца XVIII – первой половины XIX вв. Их авторы И.С. Рижский, М.М. Сперан- ский, А.Ф. Мерзляков, Я.В. Толмачев, А.И. Галич, Н.Ф. Кошан-
ский и другие предлагают подробные описания качеств слога или стиля, которые должны быть присущи образцовым сочинениям. 160
4. Термины для наименования качеств эволюционируют от одной теории к другой: «совершенства слова» у И.С. Рижского, «общие свойства слога» у М.М. Сперанского, «всеобщие свойст-
ва слога» у А.Ф. Мерзлякова, «всеобщие совершенства» и «осо-
бенные качества военного слога» у Я.В. Толмачева, «условия ре-
чи» – у К.П. Зеленецкого. 5. По-прежнему выделяются основные качества хорошей речи (стиля, слога), которых касаются все авторы: ясность, чистота (вводится ее синоним – правильность), красота (украшенность). Остальные термины соответствуют имевшимся еще в античной риторике представлениям, но каждый автор привносит свои но-
вые понятия. Среди них: разнообразие, единство, равность (М.М. Сперанский); легкость, краткость, точность, возвышен-
ность духа (Я.В. Толмачев); приличие, плавность, гармония (Н.Ф. Кошанский); благозвучие, естественность, соразмерность, определительность, полнота (А.И. Галич); сообразность (В.Г. Бе- линский). 6. Качества речи базируются на требованиях к качествам лич-
ности оратора или писателя. Хотя личность ритора мало исследу-
ется в теории риторики и словесности, в некоторых работах име-
ется последовательность анализа сначала качеств личности, а за-
тем качеств речи (см. концепцию Я.В. Толмачева). 7. Перечисленные качества речи стали основой для построе-
ния будущей теории коммуникативных качеств речи, которая по-
лучила развитие в стилистике и культуре речи XX столетия. Литература Аннушкин В.И. Первая русская «Риторика» XVII века. – 2-е изд., пере-
раб. и доп. – М., 2006. Граудина Л.К. Русская риторика: Хрестоматия. – М., 1996. Кошанский Н.Ф. Риторика / Изд. подгот. В.И. Аннушкин, А.А. Волков, Л.Е. Макарова. – М., 2013. Ломоносов М.В. Краткое руководство к красноречию // Полн. собр. соч.: В 11 т. – М.–Л., 1952. – Т. VII. – С. 89–378, 805–839. Спафарий Н. Эстетические трактаты / Подготовка текстов и вступи-
тельная статья О.А. Белобровой. – Л., 1978. Толмачев Я.В. Правила словесности. – СПб., 1815. Толмачев Я.В. Толмачев Я.В. Военное красноречие. – СПб., 1825. 161
Балачандран Нидхи (Индия, Нью-Дели; аспирант Гос. ИРЯ им. А.С. Пушкина) Nidhi.balachandran@gmail.com Языковые, коммуникативные и этикетные проблемы при общении в виртуальном пространстве Словарь Ожегова определяет слово «общение» как «взаимные сношения, деловую или дружескую связь». Для лингвистики же общение – сложное явление. Классифицируя его виды по разным основаниям, различают следующие виды общения: контактное – дистантное, непосредственное – опосредованное, устное – пись-
менное, диалогическое – монологическое, межличностное – пуб-
личное – массовое, частное – официальное, свободное – стерео-
типное, кооперативное – конфликтное, речевое – текстовое, информативное – фатическое и нарративное – коммуникативное. К ряду видов общения, перечисленных выше, мы бы хотели добавить еще один вид. В зависимости от того, в каком простран-
стве происходит общение, оно делится на реальное и виртуаль-
ное. Слово «виртуальное» в самом широком смысле ассоциирует-
ся с Интернетом и с компьютером. Итак, виртуальное общение – это опосредованное общение при помощи компьютера. Здесь возникает вопрос, почему виртуальное общение противостоит реальному общению? Разве общение через компьютер не реаль-
ное? Возьмем аутентичный фрагмент виртуального общения и рассмотрим его (см. приложение 1). Нужно отметить, что это общение между двумя взрослыми культурными людьми, филологами, преподавателями. Маловеро-
ятно, что при реальном общении они бы целовались, плакали, дули в свисток и подмигивали. Виртуальное общение порождает новые личности, люди об-
щаются на неких других «волнах». Справедливо будет сделать вывод, что виртуальное общение на самом деле отличается от 162
реального и имеет свою специфику. Некоторые из его особенно-
стей таковы: 1) употребление сокращенных нелитературных форм (щас, фотки); 2) порождение потенциальных неологизмов типа «скайпуем завтра»; 3) пропущенные знаки препинания или их избыточность с це-
лью создания эффекта (зайди к Томе!!!). Эти знаки передают эмо-
циональное состояние коммуниканта; 4) введение в употребление парадоксального с точки зрения других видов общения выражения типа «ты тут??» (значение статуса онлайн еще не говорит о том, что собеседник готов об-
щаться и находится за компьютером). Так называемое «виртуальное общение» появилось в конце 20-го века. Появление виртуального пространства во многом по-
влияло на реальное общение и изменило его. 1. Возросла частотность общения – в то время как раньше друзья общались, пожалуй, раз в неделю, сейчас в Интернете об-
щаются несколько раз в день. 2. Знаки препинания если и не исчезли полностью, то явно поменяли свое основное назначение. 3. Появилась виртуальная личность. 4. Количество писем, посылаемых обычной почтой уменьши-
лось. 5. Переход на «ты» происходит очень быстро или вообще с самого начала общения. 6. Наблюдается предпочтительность общения не на литера-
турном языке, так как это считается более «крутым». 7. Появились специальные символы, передающие эмоцио-
нальное состояние (смайлики). 8. Появились многочисленные виртуальные друзья, среди ко-
торых встречаются как близкие друзья, так и едва знакомые и да-
же совсем незнакомые люди. Виды интернет-общения А. Аудио-визуальные. Лет 25 назад люди мечтали о телефо-
не, в котором появляется изображение собеседника во время раз-
говора. А сегодня это уже стало частью реальности. С помощью таких приложений, как skype, можно разговаривать и видеть че-
ловека, находящегося в нескольких тысячах километров от собе-
седника. Этот вид общения отличается от непосредственного об-
щения тем, что собеседник видит столько, сколько ему хотят по-
казать. Мы его называем псевдоконтактное общение, так как 163
присутствует возможность зрительного восприятия собеседника, но это не обязательно и может быть ограничено в зависимости от качества интернет-связи, и компьютерного оборудования. Участ-
ники разделены пространством, но связаны во времени. Б. Письменные. 1. Письма. Могут пересылаться с помощью почтовых ящи-
ков, так называемых «mail clients» (mail.ru, rambler, gmail, hotmail, yahoo и т.п.). Они могут быть официальные или неофициальные, и у каждой сферы есть свои стиль и специфика, которые соответ-
ствуют письмам этого жанра в неэлектронном виде, хотя сущест-
вуют и отличия, например, отсутствие подписи (хотя юридиче-
ские и другие официальные письма могут иметь электронную подпись). Письма бывают напечатанные или отсканированные, хотя отсканированные версии мы не рассматриваем как интернет-
общение, а всего лишь как способ передачи стандартного письма посредством Интернета. 2. Открытки. Главное отличие в том, что, в то время как раньше бумажные открытки отправляли по праздникам, в Интер-
нете популярные открытки рассылаются и без повода. Например, на таких сайтах, как americangreetings.com, yahoo.com/greetings и т.п., предлагаются открытки с пожеланием хорошего понедельни-
ка (и другие дни недели). Второе главное отличие в том, что одну открытку с теми же словами можно отправить сразу нескольким людям. Таким образом, этот процесс более имперсональный. Можно также поставить дату и время доставки по желанию адресанта – он может в начале месяца задать дату, с тем чтобы всем своим друзьям автоматически отправить открытку в определенное вре-
мя. Кроме того, адресат теряет 1) фазу догадки, потому что сразу получает информацию, что такой-то человек отправил письмо, 2) марки, 3) теплое чувство, возникающее при виде знакомого почерка. 3. Общение на форумах. Общение происходит в виде поли-
лога, где присутствует несколько участники которого 1) выража-
ют свое мнение – утверждение или возражение – по поводу уже процитированной точки зрения, 2) оказывают помощь или дают совет по запросу адресанта 3) предлагают так называемый новый «thread», т.е. новую тему для обсуждения. 4. Чат. Мы называем этот жанр письменным спонтанным диалогом. Общение может быть межличностное в форме диалога или полилога. 5. Сайты знакомств типа edarling, mail.ru-знакомства. На этих сайтах одинокие люди знакомятся друг с другим обычно в 164
поисках своей любви. Здесь очевиднее всего проявляются так на-
зываемые «виртуальные личности». Шестидесятилетний плотник может представить себя как двадцатипятилетнего футболиста, чтобы общаться с другим контингентом женщин. 6. Твиттер. Общение осуществляется в форме публичного или массового общения с возможностью вступать в диалог или полилог на данную тему. 7. Блог. Сайты типа livejournal дают возможность выложить свой открытый дневник в Интернет или завести свою страницу обычно на определенную тему, например, кулинарный блог, по-
литический блог, спортблог, фотоблог (типа Flickr). 8. Игровые сети. Это сайты типа playground.ru, games.com, gameshouse.com, где игроки выбирают себе так называемый «ава-
тар», т.е. некий образ, имеющий свой характер. Нужно отметить, что слово «аватар» заимствовано из санскрита и обозначает «спуск далеко». Можно сказать, что игроки настолько усваивают характер выбранного образа, что как бы переступают порог ре-
альности и входят в виртуальный мир. 9. Социальные сети: Фейсбук, Вконтакте, одноклассники или деловой networking Linkedin. Для этих сайтов характерно общение с большим количеством людей, при этом с мало- или незнакомыми. Общение осуществля-
ется в основном в виде диалога, полилога. Кроме того, участники могут подмигивать и ставить «лайк», т.е. выражать свою симпа-
тию. Возьмем один фрагмент общения на Фейсбуке (см. приложе-
ние 2). Анализ фрагмента Речевая интенция: Поздравить маму (но мамы нет на сайте). Итак, нарушается правило речевого акта – сообщение предназна-
чено адресату, до которого это сообщение не доходит. Мы пред-
полагаем, что цель общения другая. Адресант эксплуатирует день рождения мамы как повод возобновить свой «статус» и привлечь внимание к самому себе. Маловероятно, что при реальном обще-
нии адресант объявлял бы день рождения мамы, как это делается в реплике 1. Реплика 2 иллюстрирует, что эту «невидимую» маму поздравляют люди, которые даже не знали, что у нее день рожде-
ния, и едва ли поздравили бы ее при реальном общении. Реплики 4 и 8: появляются новые адресанты, которые поздравляют маму, несмотря на ее отсутствие и выражают радость (Ииииха). Репли-
ка 9 иллюстрирует, что эти участники, видимо, близки и сущест-
вуют в одном контексте. Употребляются нелитературные / сокра-
165
щенные формы слова (када – когда, Мск – Москва), т.е. наблюда-
ется письменная редукция. Реплика 10 нарушает этикет беседы, так как употребляется иностранный язык (вполне возможно, что «мама» этот язык даже не понимает). Рассмотрение виртуального общения свидетельствует о том, что сегодня благодаря Интернету рождается «виртуальная лич-
ность». Мы не можем согласиться со словами современного фи-
лософа и писателя Б. Кригера, который называет ее «фиктивной». Эта личность не фиктивная – она существует, но ее виртуальное поведение и психология слегка отступают от норм реального ми-
ра. Перед нами новая социопсихологическая личность, которая соблюдает неписанные правила виртуального речевого этикета. Таким образом, появляются новые правила игры, новые сте-
реотипы и новый этикет общения, которые требуют глубокого филологического рассмотрения. Литература Кригер Б. Виртуальная личность: мифы и реальность // Электронный ресурс: http://mirbudushego.ru/ram/kriger/ch3.htm. ПРИЛОЖЕНИЯ Приложение 1 (чат) [17/02/2013 23:10:47] Татьянка: алллллллооооо (hug) [17/02/2013 23:11:13] Татьянка: зайди к Томе!!! (wink) тебя ждет мой привет у нее (sun) [18/02/2013 00:19:22] nidhi: Sweetheart, солнышко, наверное, уже поздно – я только что увидела твое сообщение [18/02/2013 00:30:03] Татьянка: ну ничего, завтра забери! требуй подарок! (party) 166
[18/02/2013 00:30:36] nidhi: awwww.... [18/02/2013 00:31:40] nidhi: завтра скайпуем. я щас с братом раз-
говариваю. [18/02/2013 00:31:47] Татьянка: давай [18/02/2013 00:31:58] nidhi: соскучилась по тебе. [18/02/2013 00:32:12] Татьянка: я тооооже!!!! [18/02/2013 00:32:14] nidhi: вчера смотрела твои фотки на фэсбуке [18/02/2013 00:32:23] Татьянка: [18/02/2013 00:32:30] nidhi: [18/02/2013 00:32:39] Татьянка: (heart) завтра вечером буду в сети! [18/02/2013 00:33:24] nidhi: оки..целую [18/02/2013 00:33:39] Татьянка: (hug) [18/02/2013 00:33:51] nidhi: спокойной ночи бэбик!! [18/02/2013 00:34:00] nidhi: (hug) [18/02/2013 00:34:36] Татьянка: сладких снов, пупсик!
(party) 167
Приложение 2 (Фейсбук) 1. ЛЛ(ж): Политика, ядерные испытания КНДР, падения метео-
ритов и т.п. Все подождет. Мама, с Днем рождения! ♥ Like ∙ 10 2. ТС(м): У Татьяны Игоревны сегодня день рождения? Если так, то передай ей, пожалуйста, мои поздравления и самые наи-
лучшие пожелания, такие как: счастья, здоровья, успехов! 15 February at 17:18 ∙ Like ∙ 1 3. ЛЛ(ж): Да, день рождения! Спасибо большое! Обязательно передам! 15 February at 17:19 ∙ Like 4. МЛ(ж): С Днем Рождения!!! я еду) 15 February at 17:31 via mobile ∙ Like ∙ 2 5. ЛЛ (ж): 15 February at 17:31 ∙ Like 6. ГР (м): И от меня 15 February at 17:39 ∙ Like ∙ 1 7. ЛЛ(ж): Передам-передам. 15 February at 17:48 ∙ Like ∙ 1 8. АР (ж): Ииииха, с днем рождения! Здоровья маме! 15 February at 20:48 ∙ Like ∙ 1 9. АР (ж): Машик, а ты надолго? И када ты в Мск? 15 February at 20:48 ∙ Like 10. MMAd (ж): Liebe Mama, alles Gute zum Geburtstag! 15 February at 21:05 ∙ Like ∙ 1 11. ЛЛ (ж): Спасибо-спасибо!!!!!! 15 February at 22:59 ∙ Like ∙ 1 168
Гаврилова Татьяна Петровна (Россия, Москва; к.ф.н., доц. кафедры обучения русскому языку студентов и специалистов нефилологического профиля Гос. ИРЯ им. А.С. Пушкина) inbox@pushkin.edu.ru Игнатьева Маргарита Васильевна (Россия, Москва; к.ф.н., зав. кафедрой обучения русскому языку студентов и специалистов нефилологического профиля Гос. ИРЯ им. А.С. Пушкина) inbox@pushkin.edu.ru Из жизни заимствованных слов тариф и такса в русском языке Современный этап развития русского языка и особенно дело-
вого русского языка лингвисты определяют как «неологический взрыв», когда словарный запас языка активно пополняется за счет словообразования и иноязычного заимствования. Среди экономи-
ческих терминов в начале 90-х гг. XX в. исследователи насчиты-
вали более 60% терминов, заимствованных из английского языка, или англоамериканизмов [Бобылев 1992], что, во-первых, связано с объективными причинами: с интернационализацией всей жизни российского общества и коренными преобразованиями в полити-
ческом устройстве и экономике России; во-вторых, обусловлено особым положением английского языка в системе мировых язы-
ков и его экспансией на европейском пространстве, особенно ярко проявившейся на рубеже веков. Конечно, огромный поток иноязычных заимствований был отмечен и в другие периоды развития русского языка. Так, на-
пример, в Петровскую эпоху «перестройка России по сознательно выбранным передовым западным образцам открыла путь мощно-
му воздействию на русскую речь иностранных форм общения» [Биржакова и др. 1972, с. 5]. Нельзя не согласиться с мнением Л.П. Крысина, что «иноязычное влияние на русский язык в конце 169
XX – начале XXI веков более многообразно и интенсивно, чем в предшествующие периоды его развития», так как следует учиты-
вать не только «легко обнаруживаемые лексические заимствова-
ния, но и разные формы скрытого влияния других языков на рус-
ский, в частности, преобладающие в настоящее время семантиче-
ские и сочетаемостные кальки (теневой бизнес, отмывать деньги и др.)» [Крысин 2012, с. 52–57]. Нам хотелось бы обратить внимание на особенности употреб-
ления двух иноязычных, не английских по происхождению слов такса и тариф, синонимичных по значению: ‘точно установлен-
ная расценка чего-либо’. Поисковые запросы слов такса и тариф в Интернете в сис-
темах Google и Yandex выдают следующие результаты: Такса. Система Yandex выдает 2 000 000 словоупотреблений, а Google – 3 130 000. Тариф. Система Yandex выдает 14 000 000 словоупотребле-
ний, Google – 17 700 000. Из этого элементарного сравнения следует, что частотность экономического термина тариф увеличивается, а термин такса используется значительно реже. Оба слова попали в русский язык опосредованно из немецкого или французского языков в одно и то же время, но имеют различ-
ный язык-источник. Согласно М. Фасмеру, такса – это «расцен-
ка», известное уже в Петровскую эпоху, пришло через немецкое Taxe – объявление, оценка» из средне-латинского taxa «объявле-
ние, оценка» [Фасмер 1973, с. 13]. Судя по фиксации в словаре В.И. Даля, слово такса в русском языке XIX века имело терминологическое употребление и было лучше освоено словообразовательно, чем тариф. Ср.: такса – расценка, расписание ценам. Таксация – постановление цен ве-
щам; оценка, расценка. Лесная таксация. Такса на говядину. Так-
сировать угодья, ценить, оценять; Таксированье, Таксировка – действия по значению глагола, оценка, расценка. Таксационная комиссия, оценочная, расценочная комиссия. Таксатор, оценщик, расценщик [Даль 1998, с. 387]. Для слова тариф у В.И. Даля указано только значение «рос-
пись товарам, с расценкою пошлины на них». Торговый и став-
ший общеупотребительным термин тариф вошел во многие язы-
ки мира и в русский язык в частности несколько веков назад; пер-
вая письменная фиксация слова тариф встречается в Морском уставе 1724 года. А в наши дни это слово продолжает вести все более активную жизнь, особенно в связи с распространением мо-
бильной связи и Интернета. 170
Уже начиная с XIX в. русские словари иностранных слов фик-
сируют слово тариф и объясняют его как арабское по происхож-
дению, но пришедшее в русский язык опосредованно. Этимоло-
гия слова не оспаривается. Так, уже в словаре иностранных слов 1865 года указан арабский источник слова тариф: arafa «знать, объяснять, определять» и его отглагольное существительное ta’rif «объяснение, определение» [Михельсон, 1865]. Это подтвержда-
ется и в словаре М. Фасмера, где указан путь заимствования: че-
рез немецкий Tarif или французский tariff из итальянского – tariffa, от арабского арабского ta’rif (а) «объявление о пошлинных сборах» [Фасмер 1973, с. 13]. Следует напомнить, что арабские заимствования в русском языке немногочисленны, они попадали в русский язык в основ-
ном опосредованно и в разное время. Проследим, как торговый термин тариф становится одним из «ключевых слов» в настоящее время. Словари русского языка в XIX веке так объясняют значения слова тариф, изначально активно употреблявшегося в торговле: 1) «обнародованная роспись цен или платы за провоз» [Павленков 1907]; 2) «таблица с ценами, платимыми в таможнях с товаров, дозволенных к ввозу и вывозу» [Чудинов 1910]; 3) «роспись това-
рам, с расценкою пошлины на них» [Даль 1998]. Фиксируя языковые изменения русской лексики в 80–90 годы XX в., авторы Толкового словаря русского языка конца XX века отметили актуализацию общеупотребительного и давно освоенно-
го слова тариф со значением «официально установленный размер стоимости, оплаты, обложения чего-либо». Словарная статья ука-
занного словаря имеет свободные словосочетания: страховой та-
риф, экспортный и импортный тариф. Кроме того в иллюстра-
тивном материале из российской прессы отмечены и следующие словосочетания: обычный рублевый тариф, действующий тариф, тариф на коммунальные услуги, срочный тариф. Здесь же приве-
дены и родственные: тарификатор – «тот, кто занимается уста-
новлением тарифов на товары и услуги»; тарифный – «связанный с установлением и действием определенных тарифов». В «Современном толковом словаре русского языка», разрабо-
танном Институтом лингвистических исследований РАН и издан-
ном в 2004 году, слово тариф представлено двумя значениями: Тариф – а, м. [франц. tarif] 1. Официально установленный размер и система размеров стоимости и оплаты, обложения чего-
либо. Железнодорожный тариф. Таможенный тариф. Тарифы налогов. 2. Таблица, свод ставок обложения, оплаты чего-либо и т.п. Сверить сумму с тарифом. 171
Также Словарь приводит и однокоренные слова: прилагатель-
ные тарифный, -ая, -ое, -ые; тарификационный; существитель-
ное – тарификация; глаголы тарифицировать и тарифициро-
ваться [Современный толковый словарь русского языка 2004, с. 821]. В словарях делового русского языка фиксируются дополни-
тельные значения экономического термина и указываются сино-
нимы: 1. Любой перечень цен на товары и услуги. 2. Перечень нало-
гов или таможенных пошлин, подлежащих уплате с экспорта или импорта. Таможенное и акцизное управление устанавливает та-
рифы, конкретизируя, с каких товаров взимается таможенная по-
шлина и какова ставка пошлины. 3. Перечень цен в тех случаях, когда цена зависит от количества покупаемого товара либо наряду с платой, зависящей от количества. Существует некоторая посто-
янная плата, как например, в двойных тарифах на газ и телефон-
ные услуги [Бизнес. Толковый словарь. 1998]. Тариф –это «система ставок платы за различные производст-
венные и непроизводственные услуги, предоставляемые компа-
ниям, организациям, фирмам и учреждениям. К категории тарифа относится также система ставок оплаты труда. Синонимы: авиа-
тариф, спецтариф, ставка, такса, цена» [Словарь бизнес-терминов 2001]. Словарь синонимов называет синонимами единицы тариф, цена, стоимость, себестоимость, курс, ставка, такса, расценка, авиатариф [Словарь синонимов по смыслу выражений 1999]. Интернет представляет огромное количество активных сво-
бодных словосочетаний со словом тариф: железнодорожный, таможенный, тарифы налогов, тарифы связи, тарифы оплаты труда, составить тарифы, выравнивать тарифы, произвести оплату в соответствии с тарифом. Здесь можно найти родст-
венное прилагательное тарифный: тарифная система оплаты труда; тарифная ставка; тарифная сетка; тарифная полити-
ка; тарифное соглашение, тарифное выравнивание. Таким образом, констатируем следующее: 1. В отличие от слова такса иноязычный торговый термин тариф, давно освоенный русским языком, меняет и расширяет сочетаемость, становится все более актуальным в современном русском языке как в деловом общении, так и в общем употребле-
нии. 2. Значение слова тариф за два века его использования прак-
тически не изменилось, и сегодня тариф – это «официально установленный размер стоимости чего-либо...». 172
3. Тариф может действовать, расти, тариф устанавливают на что?, тариф можно составлять, выбирать или подбирать, выравнивать, производить оплату в соответствии с тарифом. 4. При объяснении значения слова тариф, обычно использу-
ют близкие по значению существительные расценка, ставка, такса, цена. Сейчас тарифы в центре внимания российского общества. О росте тарифов говорит радио, телевидение, пишет пресса, в Ин-
тернете обсуждаются проблемы роста тарифов. Счетная палата РФ предлагает заморозить тарифы ЖКХ на 3 года (информация «МК» от 21.05.13); Президент и правительство России разраба-
тывают меры по снижению темпа роста тарифов (информация «МК» от 17.05.13). Анализ различных текстов показал, что слово тариф активно функционирует в разных жанрах речи: в официальных докумен-
тах, в рекламе, в статьях и др., например: 1. Компания ОАО «Мосэнергосбыт» рассылает своим клиен-
там сообщения: «Многотарифный учет – выгодное решение по доступной цене. Многотарифный учет электроэнергии позволит экономить до 25%...». 2. На сайте МТС (www.mts.ru) предлагаются: тарифы на лю-
бую связь, мобильный тариф, выбор тарифа, подбор тарифа; выгодный, лучший, высокий, безлимитный, оптимальный, корпо-
ративный, действующий, молодежный тарифы. Вам подберут тарифный план или тарифные опции, т.е. ежедневную плату за услуги. На рынке действует тарифное регулирование. На этом сайте помещена реклама: «МТС – крупнейший игрок на рынке бизнес-связи, более 90% населенных пунктов РФ поль-
зуются услугами МТС... МТС представляет линейку тарифов МТС специально для доступа в мобильный Интернет. Как можно подключить Интернет МТС? Это очень просто. Для начала выбе-
рите наиболее подходящий Вам тарифный план. Скорость пере-
дачи данных зависит от тарифа, подключенных опций и силы сигнала...». 3. О тарифах рассказывают новые российские фильмы: «Та-
риф на любовь» и «Новогодний тариф». 4. В текстах СМИ: На заседании правительства 16 мая было решено принять за основу при формировании бюджета 2014–2016 годов умеренно-оптимистичный сценарий развития России. При этом особое внимание было уделено скандальному вопросу – росту тарифов ЖКХ. Дмитрий Медведев напомнил о поручении президента сдержать увеличение тарифов естественных монопо-
лий и попросил Минэкономразвития учесть это при формирова-
173
нии бюджета на будущую трехлетку. Правда, в этом году, 1 июля, тарифы все же вырастут в среднем на 10%, а на газ – на все 15%. Проблема роста тарифов ЖКХ все никак не утихает. Влади-
мир Путин поручил правительству разработать меры по сниже-
нию темпов роста тарифов на естественные монополии. Дмитрий Медведев указал министру экономического развития Андрею Белоусову учесть при формировании бюджета на буду-
щую трехлетку снижение темпов индексации тарифов (выдержки из статьи «Тарифам на ЖКХ приказано остановиться» в «МК» от 17.05.13). 5. Также анализируемое слово активно используется в заго-
ловках статей для привлечения внимания аудитории. В большин-
стве случаев при этом происходит семантический сдвиг в значе-
нии слова для создания определенного эффекта: К лету в столице введут единый тариф на такси; Один оператор, один тариф; Тариф, откройся; Тариф в адеквате; Тариф «Коррупционный»; Тариф бессистемный; Тариф в сухом остатке; Депутатам нра-
вится тариф «Столичный»; Тариф следствия – 5 млн. $ за спра-
ведливость; Тариф Хоттабыч, или предвыборные чудеса Влади-
мира Путина и др. Проведенный анализ жизни заимствованных экономических терминов тариф и такса в русском языке показывает, что специ-
фика экономической терминологии в ее социальном характере, так как все изменения, происходящие в ней, непосредственно свя-
заны с изменениями социально-экономической жизни общества, где она функционирует. Литература Бизнес: Толковый словарь. – М., 1998. Биржакова Е.Э, Войнова Л.А., Кутина Л.Л. Очерки по исторической лек-
сикологии русского языка. Языковые контакты и заимствования. – Л., 1972. Бобылев Ю.А. Словарь банковско-биржевой лексики. – М., 1992. Даль В.И. Толковый словарь живого великорусского языка: В 4 т. – М., 1998. – Т. 4. Крысин Л.П. Слова-чужестранцы в русском обличье // Русская речь. – 2012. – № 4. Михельсон А.Д. Объяснение 25 000 иностранных слов, вошедших в употребление в русский язык, со значением их корней. – М., 1865. Павленков Ф. Словарь иностранных слов, вошедших в состав русского языка. – СПб., 1907. Словарь бизнес-терминов // Электронный ресурс: http://dic.academic.ru/ contents.nsf/business/. – 2001. 174
Словарь синонимов по смыслу выражений / Под ред. Н. Абрамова. – М., 1999. Современный толковый словарь русского языка. – М., 2004. Толковый словарь русского языка конца XX века. Языковые измене- ния. – СПб., 1998. Фасмер М. Этимологический словарь русского языка: В 4 т. – М., 1973. – Т. 4. Чудинов А.Н. Словарь иностранных слов, вошедших в состав русского языка. – СПб., 1910. 175
Ерусланов Роман Яковлевич (Россия, Москва; ведущий редактор ИУЦ Гос. ИРЯ им. А.С. Пушкина) er-roman@rambler.ru Словари сокращений
1
русского языка: история возникновения и развития Бурное развитие аббревиации в течение XX столетия привело к чрезвычайному увеличению количества буквенных обозначений сокращаемых слов и словосочетаний в разных языках. Наиболее ярко и заметно это происходило в русском языке и не могло ос-
таться незамеченным лексикографами, филологами и даже от-
дельными гражданами, весьма далекими порой от лингвистики и лексикографии, в том числе иностранцами, в той или иной степе-
ни владеющими русским языком. Так или иначе, они оказались вовлеченными в деятельность по сбору, упорядочению, система-
тизации, научному рассмотрению корпуса сокращенных единиц русского языка. В результате было создано большое количество словарей сокращений. К классу словарей сокращений мы относим те печатные изда-
ния справочного характера, в которых основным объектом рас-
смотрения являются сокращения русского языка. Сюда же мы относим и электронные словари – динамично-развивающийся, доступный для всех новый вид справочного пособия. Общее количество словарей и справочных пособий словарно-
го типа, посвященных рассмотрению сокращений, приближается к 100 изданиям: книжных насчитывается свыше 80, размещенных 1
Общеизвестным терминологическим сочетанием «словарь сокращений» мы называем здесь словарные и квазисловарные произведения (даже если они таковыми не именуются), вышедшие в свет в виде отдельных печат-
ных книг и электронных изданий. Последние, как правило, существуют только в сети Интернет или, реже, представляют собой электронные версии первых. 176
в сети Интернет или в виде компьютерного файла на электронном носителе информации – не менее 10. К сожалению, теоретиче-
ские труды, посвященные словарям сокращений, как правило, ограничиваются перечислением лишь нескольких известных сло-
варей. Наиболее полный список словарей сокращений приведен, по нашим данным, в монографии С. Шадыко «Аббревиация в специальных языках»: в библиографическом разделе этой книги в разделе «Словари» перечислено около 30 печатных изданий (см. подр.: [Шадыко 2006, с. 308–312]). Несмотря на столь внуши-
тельное количество созданных и реально используемых словарей обсуждаемого жанра лингвистика до их пор не располагает их надежным аналитическим обзором, отсутствуют и серьезные на-
учные исследования (труды Д.И. Алексеева – счастливое исклю-
чение), посвященные всестороннему рассмотрению всего ком-
плекса проблем, связанных с историей, теорией и практикой лек-
сикографирования аббревиатур
1
. Это, впрочем, и неудивительно, поскольку сам поиск интересующих нас лексикографических произведений – очень трудоемкий процесс, а их общая классифи-
кация и описание каждого из них в рамках одного научного про-
изведения представляет собой предмет объемного монографиче-
ского исследования. В силу этих и ряда некоторых других причин в данной статье мы ограничимся кратким (пунктирным) изложе-
нием истории лексикографирования русских аббревиатур на про-
тяжении XX–XXI веков (первые, наиболее простые в оформлении справочные издания, содержащие списки русских сокращений, вышли в свет в двадцатых годах XX века)
2
. В целом словари сокращений характеризуются разным пони-
манием объекта описания, разным объемом; они составлены в разное время, на разном языковом материале, с разными целями. 1
О понимании термина «аббревиатура» см. нашу статью [Ерусланов 2013]. В настоящей работе термины «аббревиатура» и «сокращение», используе-
мые для указания на объект описания в тех или иных словарях, рассматри-
ваются как синонимичные. 2
Как отмечает Д.И. Алексеев, представление слов в сокращенном виде (т.е. аббревиация) началось еще в глубокой древности – примерно в X веке. Условно этот процесс ученый разделяет на три качественно отличающихся друг от друга этапа. Первые два он называет графическими, имея в виду этап титлованных аббревиатур (период с X до XVIII вв.) и следующий за ним этап, когда начали широко применяться точечные сокращения, который длился около 200 лет от начала использования гражданского шрифта в XVIII в. до XX в. Третий этап – лексический – связан с широким использо-
ванием аббревиации уже как способа словообразования (с конца XIX – на-
чала XX вв. по настоящее время; см.: [Алексеев 1979, с. 14]). Именно в этот период и начали создаваться словари сокращений русского языка. 177
Отметим три весьма любопытные особенности рассматриваемых словарей. Первая особенность состоит в выборе термина для обозначе-
ния объекта лексикографирования. Всего такого рода терминов оказалось шесть, в том числе: «сокращения» – 57 случаев упот-
ребления (65,5% от общего числа в 87 словарей), «аббревиату-
ры» – 14 (16,1%), «сокращения» и «аббревиатуры» – 9 (10,3%), «сокращенные наименования» – 3 (3,4%), «сокращенные слова» – 2 (2,3%), «сокращенные названия» – 2,3 (1,1%). Очевидно, что большинство авторов предпочитают слово «сокращение» как наиболее универсальное. Вторая особенность заключается в том, что в большинстве словарей так называемые лексические аббревиатуры, являющие-
ся, как известно, языковыми единицами (например: вуз – высшее учебное заведение; зав – заведующий; комсомол – коммунистиче-
ский союз молодежи; РФ – Российская Федерация), и аббревиату-
ры графические, называемые обычно графическими сокращения-
ми (например: зав. – заведующий, в. – век, гос-во – государство, б/у – бывший в употреблении), составляют единый организован-
ный по алфавиту словник. Разумеется, авторы поступают так, ве-
роятно, для того чтобы сделать словарь максимально простым для пользователя. Тем не менее подобное решение представляется вполне обоснованным и с точки зрения теории аббревиации, по-
скольку все сокращенные формы, выступающие в качестве заго-
ловочных единиц словарных статей, получают свое рождение в письме, как единственном «инструменте» фиксации материаль-
ной формы (буквенного облика) аббревиатуры. Игнорировать этот факт нельзя, поскольку именно в письме находит свое выражение «механизм» аббревиации
1
. Третья особенность касается страны издания. Из общего ко-
личества в 79 книжных изданий (84 с учетом шести переизданий четырех словарей) 37 были созданы за пределами СССР и России, 1
Поясним это на примере со словом заведующий и его вышеупомянутыми сокращенными обозначениями. Данное слово сокращается двояко: изна-
чально оно было сокращено до графической формы зав. (с точкой). Далее точка опускается и зав. становится разговорным словом зав, то есть пре-
вращается в лексическую единицу. Казалось, будучи уже фактом языка, но-
вое слово должно было вытеснить графическое сокращение, но этого не происходит: первая форма с точкой, продолжает активно использоваться в письме – наглядный пример вариативности, типичной и широко распро-
страненной в аббревиации. Нам не раз доводилось встречать данное сокра-
щение, например, в сочетании «зав. кафедрой». Оба варианта имеют полное право быть отраженными в словаре, особенно в словаре учебной направ-
ленности. 178
что, по мнению некоторых ученых, «никак нельзя признать нор-
мальным» [Ахманова 1964, с. 145]. В разное время за пределами СССР (в настоящее время России) словари выходили в свет в та-
ких странах, как Франция (1918, ...)
1
, Германия (1923, ...), Япония (1927, ...), Швейцария (1928), Китай (1933, ...), США (1937, ...), Швеция (1940), Чехословакия (1948, ...), Голландия (1968, ...), Ка-
нада (1969, ...), Польша (1991), Белоруссия (1996). Кстати сказать, два первых наименования из нашего списка представлены не-
большими по объему брошюрами, изданными, соответственно, во Франции
2
и Германии
3
. Словари сокращений русского языка, изданные за рубежом, являются обычно русско-иноязычными. Средством семантизации в них выступают иноязычные перевод-
ные эквиваленты исходных русских словосочетаний и слов, кото-
рые «расшифровывают» соответствующие аббревиатуры, высту-
пают в качестве их внутренней формы. Развитие словарного представления аббревиатурных образо-
ваний русского языка в XX–XXI вв. можно условно разделить на три периода. В первый период с 1920-х до начала 1960-х гг. было создано около 20 словарей и справочников, посвященных сокращениям. Они были наиболее простыми в оформлении. Вот что пишет Д.И. Алексеев о первых трех словарях сокращений
4
, изданных в СССР в 1924 году: «Это были несовершенные словари, со слу-
чайным подбором сокращений, ненаучным и неквалифицирован-
ным толкованием значений, исключительной неупорядоченно-
стью правописания аббревиатур и полных наименований» [Алек-
сеев 1963, с. 46]. Словари представляют собой небольшие по объему словника брошюры: например, общее количество пред-
ставленных сокращений в словаре И.М. Серокузова немногим больше 1000 единиц. 1
Расположены в хронологическом порядке; в скобках указан год издания первого словаря сокращений русского языка в этой стране. 2
Beaulieux Léon. Contribution au lexique des abréviations et mots convention- nels entrés dans l’usage russe depuis la Révolution de 1917. – Paris, 1918. – 74 p. 3
Сокращенные наименования советских учреждений, предприятий и про-
чие, вошедшие в обиход в Р.С.Ф.С.Р. – Берлин: Книга, 1923. – 51 с. 4
Краткий советский словарь общеупотребительных сокращений. – Таш- кент, 1924. – 38 с.; Серокузов Н.Н. Словарь вошедших в обиход сокращен- ных названий / Изд. И.М. Серокузов. – Владивосток, 1924. – 58 с.; Словарь советских терминов и наиболее употребительных иностранных слов: Объяснение сокращений и новых понятий, вошедших в разговорную и ли-
тературную речь при Советской власти / Под ред. П.Х. Спасского. – Н. Новгород: Школа-типография им. В.Г. Короленко, 1924. – 56 с. 179
Словари сокращений русского языка начинают регулярно по-
являться как в СССР, так и за рубежом. Однако, несмотря на воз-
росшие объемы словника, они мало чем отличались от первых словарей по качеству предъявляемого материала. Основными причинами этого явились практическая неизученность и слабая представленность сокращений в современных на то время лин-
гвистических словарях. Тем не менее следует отметить более вы-
сокий качественный уровень словарей, датированных началом 1960-х, например, словаря Э. Шейтза
1
. Словарные статьи некото-
рых из словарей снабжены переводом на иностранный язык (анг-
лийский, литовский, немецкий, французский, китайский, чеш-
ский, японский). Расширилась и география издания словарей, что может служить показателем постоянного интереса к аббревиату-
рам. Также необходимо упомянуть о появлении в этот период от-
раслевых словарей, в том числе словаря военных сокращений
2
и т.п. Основные недостатки этих словарей, как уже упоминалось выше, были связаны со слабой изученностью аббревиации как явления и соответственно отсутствием теоретической базы лекси-
кографирования аббревиатур. Эти проблемы начали решаться в начале 1960-х, с которых бе-
рет свое начало второй период в развитии словарного представ-
ления аббревиатур русского языка. Именно в это время начались теоретические исследования проблем аббревиации вообще и аб-
бревиатур как объекта системного лексикографирования в част-
ности. К этому периоду относятся словари, созданные с первой половины 60-х – до начала 90-х гг. прошлого столетия. Одним из самых ярких событий рассматриваемого периода стал выход в свет «Словаря сокращений русского языка», составленного Д.И. Алексеевым, И.Г. Гозманом и Г.В. Сахаровым под руково-
дством Д.И. Алексеева. Первое издание данного словаря увидело свет в 1963 году
3
, и с каждым последующим изданием словарь качественно только улучшался, а его словник увеличивался. Немалую роль в этом сыграли прекрасно разработанная теоретическая база словаря и 1
Scheitz E. Russische Abkürzungen und Kurzwörter: Russisch-Deutsch: mit etwa 20 000 Abkürzungen. – Berlin: Verlag Technik, 1961. – 728 S. 2
Glossary of Soviet military and related abbreviations: Technical Manual TM30-546, February 1957. – Washington: Department of the Army, 1957. – 184 p. 3
Алексеев Д.И., Гозман И.Г., Сахаров Г.В. Словарь сокращений русского языка. 12 000 слов / Под общ. ред. Б.Ф. Корицкого. – М.: Гос. изд-во иностр. и нац. словарей, 1963. 180
развернувшееся на страницах научных изданий тех лет обсужде-
ние проблем как данного словаря сокращений, так и аббревиации в целом. Определенную положительную роль сыграло и введение в 1956 году на законодательном уровне упорядоченных правил орфографии. Словарь оказал позитивное влияние на все после-
дующие словари сокращений и сегодня остается своеобразным эталоном для лексикографирования в области аббревиатур. Всего в период с 1963 по 1992 гг. были созданы 32 словаря (всего 37 изданий с учетом пяти переизданий трех из них). Третий период развития словарей сокращений начался в середине 1990-х гг. и продолжается в настоящее время. За этот период в свет вышли около 30 различных изданий, среди кото- рых следует отметить весьма качественно исполненные темати-
ческий словарь сокращений С.В. Фадеева, словарь сокращений Г.Н. Скляревской, словарь аббревиатур иноязычного происхожде-
ния Л.А. Барановой
1
и некоторые другие. Этот этап характеризуется появлением нового средства предъ-
явления необходимых читателю сведений о языковых объектах – электронного носителя информации. По нашим сведениям, появ-
ление первого словаря сокращений русского языка в сети Интер-
нет датируется 2000 годом
2
. Электронные словари сокращений часто размещаются в составе так называемых «сборников онлайн-
словарей». Существуют также: отдельные словари, имеющие свой адрес в Интернете
3
, отдельные оффлайн
4
-словари, состав-
ленные на базе «бумажного словаря»
5
. Предъявленный в статье и очень кратко прокомментирован-
ный массив имеющихся словарей сокращений нуждается во все-
стороннем теоретико-лингвистическом и словарно ориентирован-
ном анализе с целью выяснения таксономического распределения 1
Фадеев С.В. Тематический словарь сокращений современного русского языка. Около 20 000 сокращений. – М.: РУССО, 1998. – 538 с.; Склярев-
ская Г.Н. Словарь сокращений современного русского языка. Более 6000 сокращений. – М.: Изд-во «Эксмо», 2004. – 448 с.; Баранова Л.А. Словарь аббревиатур иноязычного происхождения. – М.: АСТ-Пресс; АСТ-Пресс Книга, 2009. – 320 с. 2
Sokr.ru – самый полный словарь сокращений, акронимов, аббревиатур и сложносоставных слов русского языка / Сост. Студия Артемия Лебедева // Электронный ресурс: http://www.sokr.ru/. 3
Например, Словарь сокращений S2 / Проект Дроздовского Михаила // Электронный ресурс: http://s2.artotron.com/ и вышеупомянутый Sokr.ru. 4
Оффлайн-словари обычно предлагаются пользователю в виде файла по электронной почте, на компакт-диске и т.п. 5
Коваленко Е.Г. и др. Словарь сокращений русского языка Polyglossum (на русском языке). – М.: Издательство ЭТС, 2004. 181
уже созданных лексикографических произведений (алфавитные vs. тематические, одноязычные vs. неодноязычные, общие vs. учебные, рецептивные vs. продуктивные и т.п.), установления их собственно лексикографического качества, определения наиболее перспективных направлений дальнейшего развития аббревиатур-
ной лексикографии. Литература Алексеев Д.И. О словаре сокращений русского языка // Лексикографиче-
ский сборник. – М., 1963. – Вып. VI. – С. 45–52. Алексеев Д.И. Сокращенные слова в русском языке. – Саратов, 1979. Ахманова А.С. «Словарь сокращений русского языка», сост. Д.И. Алек- сеев, И.Г. Гозман, Г.В. Сахаров, под руководством Д.И. Алексеева, под об-
щей ред. Б.Ф. Корицкого. – М., Изд-во иностр. и нац. словарей, 1963. 488 стр. // Вопросы языкознания, 1964. – № 4. – С. 144–146 (рецензия на словарь). Ерусланов Р.Я. О реабилитации исконного понимания термина «аббре-
виатура» // Вопросы языка в современных исследованиях: Материалы Меж-
дународной научно-практической конференции «Славянская культура: исто-
ки, традиции, взаимодействие. XIV Кирилло-Мефодиевские чтения». 14 мая 2013 года. – М.–Ярославль, 2013. – С. 17–24. Шадыко С. Аббревиация в специальных языках (на материале русского языка). – Варшава, 2006. 182
Жукова Арина Геннадьевна (Россия, Москва; к.ф.н., доц. кафедры общего и русского языкознания Гос. ИРЯ им. А.С. Пушкина) arinazhukova2013@gmail.com Прописная буква в многокомпонентных эргонимах: орфографическая практика и языковое сознание носителей языка Произошедшие за последние почти два с половиной постпе-
рестроечных десятилетия политические, экономические и соци-
альные изменения способствовали активному развитию имен собственных в русском языке, значительному увеличению их ти-
пов [Пахомов 2008]. Появилось и регулярно появляется большое количество единиц, написание которых не регламентируется ни в одном из современных пособий по орфографии. Необходимо учи-
тывать и влияние на русский язык англо-американской культуры, которое за указанный период значительно возросло. Одной из актуальных проблем современной русской орфогра-
фии является употребление прописных / строчных букв; сегодня мы можем наблюдать значительную вариативность в написании однотипных наименований. Орфографическая практика здесь значительно опережает теорию, поэтому справочники по право-
писанию характеризуются неполнотой описанного материала, отсутствием исчерпывающих рекомендаций по написанию и ак-
туальных примеров. В связи с этим переработка и дополнение существующих правил является важнейшей задачей современной орфографической науки. В связи с интересом к аксиологическому критерию языковой нормы, к «человеческому фактору» в последнее время появилось много работ, посвященных изучению языковых явлений с учетом позиций непосредственных субъектов деятельности (говорящих / пишущих, слушающих / читающих). Такой подход сегодня вос-
требован и при изучении орфографии: в его задачи входит описа-
183
ние реальной орфографической практики носителей языка. По мнению Н.Д. Голева, активно работающего в этой области, в тра-
диционной модели орфографии отсутствует узус, а важнейшая категория узуса – варьирование – трактуется как ошибка; между тем «предписательная модель орфографии не может успешно су-
ществовать без дополнения ее описательной моделью, поскольку всегда есть опасность предписывать то, что реально не выполня-
ется и существует лишь как идеальное представление, несмотря на кажущуюся ее безупречность» [Голев 1998, с. 83]. Важным также представляется выявление орфографических предпочтений носителей языка и тех «резонов», которые эти предпочтения оп-
ределяют. Одной из актуальных групп наименований являются эргони-
мы, под которыми мы понимаем собственные имена деловых объединений людей, в том числе союза, организации, учрежде-
ния, корпорации, предприятия, общества, заведения и т.д. [По-
дольская 1978]. Особенно активно сегодня развивается коммер- ческая эргонимия – названия магазинов и торговых центров, предприятий общественного питания, сферы бытовых услуг, коммерческих медицинских, образовательных и других учрежде-
ний и т.д. Большинство из них являются не только наименова-
ниями коммерческих организаций, но и элементами городской среды, что придает им дополнительную специфику [Шимкевич 2002]. Исследователи выделяют несколько функций эргонимов: номинативная (выделить данный объект из ряда подобных), ин-
формативная (ориентировать потенциального адресата прежде всего относительно сферы деятельности организации / предпри-
ятия), рекламная (привлечь внимание к поименованному объекту, создать его положительный образ). Отметим, что в доперестроеч-
ный период рекламная функция по понятным причинам не была актуальной, в настоящее же время она является очень важной: номинатор стремится сделать название фирмы / предприятия / учреждения запоминающимся и привлекательным в глазах по-
тенциального клиента. Именно усилением значимости рекламной функции эргонимов во многом обусловлены те орфографические явления, о которых пойдет речь ниже. Одной из «слабых» орфографических зон для эргонимов явля-
ется употребление в них прописной буквы. Именно здесь мы мо-
жем наблюдать формирование новых орфографических тенден-
ций, которые требуют отдельного исследовательского внимания. В настоящей статье мы остановимся на двух тенденциях: 1) на- писание с большой буквы каждого слова в многолексемном назва-
нии, в том числе при расшифровке аббревиатуры, 2) выделение 184
прописной буквой каждой части многокомпонентного (однослов-
ного) названия. 1. По правилам 1956 г., так же как в рекомендациях нового свода [Правила русской орфографии и пунктуации... 2007], в на-
званиях государственных учреждений, учебных заведений, про-
мышленных и торговых предприятий, учреждений культуры и других организаций с прописной буквы пишется первое слово за исключением имен собственных, входящих в их состав: Всемир-
ный совет мира, Государственная дума, Российская академия наук, Союз театральных деятелей России и т.д. Однако на прак-
тике ярко проявляет себя тенденция написания всех компонентов многолексемного эргонима с прописной буквы: Центр Новых Информационных Технологий, Центр Бизнеса и Туризма, Центр Оконных Технологий, Центр Информационных Систем, Сибир-
ский Компьютерный Центр, Международное Агентство Куль-
турно-Социальной работы (МАКСОРА), Сибирская Курьерская Служба, Региональный Сервисный Центр, Межрегиональная Ас-
социация Мониторинга и Статистики Образования (МАМСО). Отметим, что написания многих из приведенных эргонимов различаются в зависимости от типа текста, в котором они упот-
ребляются: написания по правилу встречаются в официальных документах – лицензии, а некодифицированные – в рекламных материалах, на сайте предприятия и т.д. Интересная ситуация на-
блюдается с названиями учебных заведений: в справочнике «Мо-
сковские вузы» встречаем такие написания, как Московский Госу-
дарственный Университет им. М.В. Ломоносова, Московский Государственный Строительный Университет. Далее, на стра-
ницах с подробной информацией о данных вузах, наименования этих учебных заведений пишутся в соответствии с установлен-
ными нормами. Но если в наименованиях государственных вузов ненормативное употребление прописной буквы встречается край-
не нечасто и по преимуществу в рекламных целях, то в названиях негосударственных учебных – регулярно, в том числе и в деловой документации, например, в договорах: Международный Незави-
симый Эколого-Политологический Университет, Современный Гуманитарный Университет, Академия Астрологии, Российская Академия адвокатуры, Институт Актуального образования, Первый Московский Юридический Институт, Институт Ин-
фраструктуры предпринимательства и др. Подобная тенденция объясняется стремлением номинатора подчеркнуть статус учеб-
ного заведения, доказать, что он достоин доверия. Большое влияние на орфографическое оформление многолек-
семных эргонимов оказывает англоязычная традиция написания 185
каждого компонента с прописной буквы. Это касается не только транслитерированных иноязычных эргонимов (в том числе и об-
разованных отечественными номинаторами путем транслитера-
ции отдельных иноязычных слов): Дент Арт Плюс, Топ Сикрет, Диамант Компани, Макси Пресс, Альянс Медиа, Алемар Консал-
тинг Групп, Грин Велли, Скай Лайн, Диджитл Коммуникейшн, Стар Трэвел, Некст Плюс, но и исконных: Ваш День (фабрика мебели), Старая Крепость (ресторан), Новые Лица (модельное агентство), Золотой Лев (отель), Пивная Штольня (клуб), при этом для второй группы подобные написания чаще характерны для рекламы и вывесок, в документах же могут использоваться кодифицированные варианты. 2. Иноязычным влиянием многие исследователи склонны объяснять появление заглавной буквы внутри слова. Подобные написания окружают нас повсюду: наряду с Автоград, Автореал, Агромонтаж, Аэросервис, Биоцентрплюс, Трансмебель, Фото-
ленд, Электросетьсервис в большом количестве встречаются АвтоАльянс, АвтоАудиоЦентр, АвтоГарант, АвтоСкан, Авто-
Профи, АэроМастер, АгроВетСервис, АгроСервис, АгроСибЛи-
зинг, БиоЛайн, ФотоДом, ЭлектроСервис, ТрансМега, ВладСпец-
Тур и т.д. Распространилась эта тенденция и на сложносокращен-
ные многокомпонентные эргонимы, столь распространенные в советский период (ср.: Роспромстальконструкция, Запсибгидро- маш, Росстроймонтажкомплект). Такие названия, очевидно, не претендовали на выполнение рекламной функции, в них преобла-
дала информативная. В настоящее время активно проявляется тенденция написания всех частей сложного слова с заглавной буквы: ЭлТехКом, ЛесТехКорпорация, НовоМедТех, ПластТех, ПромТехСпецМонтаж, СанТехСиб, РосИнКом, РосКомАвто, ИнтерСвязь и т.д. Поскольку главной целью владельца предприятия является привлечение клиентов, то необходимо изучать отношение потре-
бителя к многообразию существующих вариантов наименований, его восприятие тех или иных написаний. Нами совместно со сту-
дентами В. Благовой (Гос. ИРЯ им А.С. Пушкина) и М. Моркови-
ной (НГТУ) были проведены аналогичные социолингвистические эксперименты в двух городах: Москве и Новосибирске. Общее число опрошенных – 100 человек (по 50 в каждом городе) в воз-
расте от 18 до 55 лет. В Москве среди опрашиваемых были сту-
денты филологического факультета Государственного института русского языка им А.С. Пушкина (62%), преподаватели средних учебных заведений с высшим педагогическим образованием (20%), студенты математических и экономических факультетов 186
московских вузов (12%). В Новосибирске – студенты-филологи Новосибирского государственного технического университета (20%), студенты технических специальностей (25%), студенты специальности «связи с общественностью» (20%), а также инже-
неры, дизайнеры, чиновники – специалисты с высшим образова-
нием. Отметим, что сама анкета была идентичной, но материал использовался разный. В частности, помимо многолексемных на-
званий и многокомпонентных однословных эргонимов москов-
ским информантам были предложены другие случаи некодифи-
цированного употребления заглавных букв (ср.: АкадемиЯ, Мак-
сидоМ, БуБеН, МойДоДыр, аЛтын, ПланТация, миниСАМ). Анкета состояла из трех заданий: 1. а) Правильно ли, на ваш взгляд, пишутся следующие названия? б) Если нет, укажите пра-
вильный, с вашей точки зрения, вариант. 2. Выберите из предло-
женных ниже вариантов написания одного и того же названия тот, которым воспользовались бы вы сами. Аргументируйте свой вы-
бор. 3. а) Является ли употребление прописных букв в приведен-
ных ниже названиях оправданным, удачным (эстетичным / неэс-
тетичным, понятным / непонятным, ярким / скучным, другое)? Разделим примеры на три условные группы и рассмотрим ре-
зультаты эксперимента. Многолексемные наименования. В первом пункте анкеты московским респондентам были предложены написания: фабрика мебели «Ваш День», Современный Гуманитарный Университет, новосибирцам – Сибирское Страховое Агентство, ресторан «Тихая Площадь». Написание каждого слова с прописной буквы в наименовании Ваш День и Тихая Площадь примерно по 40% опрошенных при-
знали соответствующими норме, ссылаясь на заимствованную у английского языка традицию, широко распространившуюся в по-
следнее время в русской практике письма, однако 60% респон-
дентов оценили как верные кодифицированные варианты Ваш день и Тихая площадь. С употреблением заглавных букв в каждом слове в наименованиях Современный Гуманитарный Универси-
тет и Сибирское Страховое Агентство согласилось больше опрошенных: 52% и 55% респондентов соответственно. Коммен-
тируя свои ответы, некоторые информанты ссылались на то, что название с прописными буквами уместнее на вывеске или в рек-
ламном объявлении. Выбирая между вариантами Академия Астрологии – Академия астрологии (учебное заведение), практически все москвичи предпочли кодифицированный вариант; среди новосибирских информантов кодифицированный вариант Новосибирская ассо-
187
циация риэлтеров выбрали лишь 35%, остальные предпочли на-
писание с прописных букв либо предложили вариант Новосибир-
ская Ассоциация риэлтеров, оставляя прописную букву для ком-
понента, передающего статус организации. А вот в наименовании Центр Оконных Технологий более 70% респондентов в обоих го-
родах не нашли мотивировки написания всех компонентов с про-
писной буквы, выбрав кодифицированный с частой мотивиров-
кой: «так лучше смотрится», «нет необходимости писать все сло-
ва с большой буквы». Как видим, в оценках носителем языка орфографического оформления однотипных наименований нет последовательности, что можно считать следствием широкой вариативности написа-
ний и отсутствием у носителей языка четких представлений о кодификаторских требованиях. Наблюдается зависимость оценок как от сферы употребления варианта, так и от особенностей кон-
кретного наименования: количества входящих в него слов и нали-
чия «статусоопределяющих» компонентов. Многокомпонентные однословные наименования. В пер-
вом пункте анкеты москвичам были предложены: ПромСпецТех-
Монтаж, Росгосстрах (страховое общество), новосибирцам – СибМашТехКомплект, Сибсельмаш, АгроСервис, ДомоЦентр. Лишь чуть больше половины опрашиваемых (58%) отметили не-
нормативное употребление прописных букв в середине слова ПромСпецТехМонтаж и указали как правильный вариант Пром-
спецтехмонтаж. Остальных вариант с прописными буквами не смутил. При этом удовлетворяющим нормам правописания на-
звание Росгосстрах посчитали 94% анкетируемых, хотя 6% пред-
почли бы другие способы написания: РосГосСтрах (4%), РОС-
ГОССТРАХ (2%). Как видим, здесь есть определенное противоре-
чие, которое, возможно, объясняется большей привычностью наименования Росгосстрах. Около 40% новосибирских инфор-
мантов посчитали неправильным написание СибМашТехКом-
плект, исправив его на Сибмаштехкомплект, и примерно столько же наоборот, исправили вариант Сибсельмаш (известное в городе наименование, довольно крупный завод) на СибСельМаш. Инте-
ресно, что несколько человек предложили написать СибмашТех-
Комплект, потому что в первоначальном варианте «слишком много заглавных букв». При выполнении второго задания более 80% опрошенных москвичей предпочли варианты ЭлитСтройМаркет и АртИнда-
стри соответствующим нормативным рекомендациям написани-
ям Элитстроймаркет и Артиндастри (вспомним, что при вы-
полнении первого задания в качестве правильного аналогичный 188
вариант выбрали лишь 42%), мотивировав это наглядностью та-
кого названия, удобством чтения, поскольку прописные буквы помогают расставить смысловые акценты. Кроме того, по мне-
нию ряда информантов, в наименовании АртИндастри пропис-
ная буква, указывает, куда должно падать ударение в части инда-
стри, являющейся калькой английского слова «industry» – «инду-
стрия», а также разграничивает две части слова, указывает на то, что это слово сложное, что могло бы быть непонятным при отсут-
ствии прописной буквы в середине слова (отметим, что в данном случае выходом могло бы являться использование дефиса, однако никто из информантов на эту возможность не указал). Более 50% респондентов, выбирая вариант, обозначили сферу его употребления как рекламную (вывески, объявления, реклам-
ные щиты, баннеры) и ненормативные варианты выбрали со- знательно, потому что «симпатичнее смотрится», «больше при- влекает внимание». Особенно ярко это проявилось в примерах АгроСибЛизинг / Агросиблизинг и СибАртПак / Сибартпак, Ком-
пьютерград / КомпьютерГрад. Больше 60% опрошенных пред-
почли варианты с заглавными буквами в середине слова, потому что «сразу становится понятно, чем занимается фирма и не при-
ходится долго думать о смысле названия организации». При этом информанты часто осознают «неправильность» такого написания, но оправдывают его именно сферой функционирования, в кото-
рой появляется потребность выделить все информативные части слова или использовать логотип. Одним информантом был приве-
ден собственный пример названия на вывеске «Запсибгидровод-
хоз» и отмечено, что если бы номинатор выделил хотя бы какие-
то части прописными буквами, то воспринимать название было бы значительно удобнее и оно не выглядело бы таким «монст-
ром». В третьем пункте анкеты употребление заглавных букв в на-
именовании БигАвтоТранс было оценено большинством москви-
чей как уместное и понятное, а написание Ленмонтажремон-
тсервис в оценке 67% опрошенных выглядит «неэстетично и да-
же комично», «перегружено», «содержит труднопроизносимые сочетания согласных», «слишком длинное», «тяжело восприни-
мается» и нуждается в сокращении количества входящих в него частей. Информантами высказывались и замечания по поводу при-
надлежности подобных написаний к старшей / младшей норме (22% информантов считают, что написания вроде Ленмонтажре-
монтсервис – это «старая норма, так называли предприятия раньше», «раньше называли так, а сейчас владельцы пытаются 189
выделить свою фирму и поэтому пишут не по правилу»), а также по поводу их частотности (40% респондентов считают, что очень длинные названия чаще пишутся по правилу, т.к. большое коли-
чество прописных букв в одном слове также воспринимается плохо). В то же время вариант АвтоЦвет (фирма, специализи-
рующаяся на покраске машин) подвергся критике из-за «перебо-
ра» прописных букв в очень коротком слове. Другие случаи (материал предлагался только московским респондентам). Употребление прописной Я на конце названия АкадемиЯ признали ненормативным 50% московских респонден-
тов, 44% сочли подобное написание приемлемым, а 6% анкети-
руемых затруднились дать ответ. Показательно наличие в некото-
рых ответах комментариев относительно того, что прописная бу-
ква выделяет компонент Я для более сильного воздействия на адресата. Написание БуБеН признали неоправданным, необосно-
ванным и нарушающим правила русской орфографии 78% участ-
ников опроса, при этом часто встречался комментарий вроде: «непонятно, зачем написали именно так», «может, имена, фами-
лии владельцев зашифрованы?». Не всегда и легко дешифруемое использование прописных букв способствует успешному выполнению эргонимом рекламной функции. Так, излишним посчитали 47% опрашиваемых пропис-
ные буквы в середине в названии мойки машин МойДоДыр (в Москве есть и магазин техники для уборки дома с таким названи-
ем, на вывеске которого прописные буквы используются так же). Многие признали, что языковая игра была бы удачной, если бы заглавные буквы не расчленяли имя героя произведения К. Чуков-
ского на отдельные слова. В этом случае реклама получается со-
мнительной: вряд ли автомобилист захочет обратиться в фирму, где «моют до дыр» (Интересно, что имя собственное «умываль-
ников начальника и мочалок командира» многими информантами (преимущественно молодыми) воспринимается нерасчлененно). Однозначно негативную оценку вызвало написание имени собственного со строчной буквы в названии аЛтын, поэтому 100% участников опроса отдали предпочтение второму вари- анту – Алтын. Аргументация: некрасиво, когда название начина-
ется со строчной буквы, и непонятно, почему выделить надо было именно вторую букву. Подавляющее большинство опрошенных негативно оценили наименования ПланТация и МаксидоМ, в которых им не удалось найти мотивацию в употреблении прописной буквы и связь назва-
ния в целом с деятельностью организации. Во втором случае 25% участников опроса отметили, что признали бы мотивированным 190
выделение как заглавной буквы «д»: МаксиДом. Тогда название говорило бы о внушительных размерах магазина. Всего 5% оп-
рошенных увидели в написании МаксидоМ попытку номинатора симметрично оформить наименование. Более 90% участников опроса дали отрицательную оценку написанию наименования миниСАМ (окказиональное наименова-
ние по аналогии с универсам). Как и во втором задании, участни-
ками было высказано неприятие строчной буквы вместо пропис-
ной в начале слова, поскольку это нарушает одно из фундамен-
тальных правил орфографии и является «некрасивым». Кроме того, это написание, как и само наименование, было признано неудачным, поскольку оно с трудом поддается расшифровке. Анализ результатов анкетирования позволил прийти к сле-
дующим выводам. Носитель языка в целом лояльно относится к вариантности в сфере употребления прописных букв в эргонимах. Во-первых, он вполне допускает нарушение правил ради прида-
ния эргониму эстетичного внешнего вида, передачи дополнитель-
ных смыслов, согласен на языковую игру как средство привлече-
ния внимания к наименованию. Например, в названии пУХовик (фирма по производству зимней одежды, имеющая сеть одно-
именных магазинов) оригинальным и интересным было признано выделение междометия «ух», как отражение русского холода и русской удали, однако во многих ответах подчеркивалось, что эту часть можно было бы выделить какими-либо другими графиче-
скими средствами, а не за счет утраты начальной прописной бук-
вы. Главное требование, предъявляемое к креативным решениям номинатора, – чувство меры, чтобы название не выглядело неаде-
кватно; креативность должна быть мотивированной, смысл ее должен дешифровываться реципиентом. Негативно оцениваются те некодифицированные варианты написания, смысл и назначе-
ние которых остается неясным адресату. Во-вторых, можно говорить о положительном (или, по край-
ней мере, нейтральном) отношении большей части информантов к таким некодифицированным явлениям, как прописная буква в середине многокомпонентного наименования или в каждом слове многолексемного названия: в обеих группах информантов прак-
тически не было людей, отвергнувших подобные варианты во всех случаях, и в целом статистические данные в обоих случаях совпадали. Как уже отмечалось выше, здесь наблюдается опреде-
ленная непоследовательность: например, в задании на оценку правильности варианта выбор соответствует кодифицированной норме, а в задании, предполагающем выбор наиболее приемлемо-
го варианта – предпочтение отдается некодифицированному. Сле-
191
довательно, даже зная правило, носитель языка часто склонен выбирать вариант, ему не соответствующий, оправдывая такое употребление в одних случаях и критикуя в других. Это вполне согласуется с замечанием Л.Н. Крысина о том, что «даже внутри однородной социальной группы и в идиолекте одного и того же носителя языка разные языковые новшества оцениваются с раз-
ной степенью толерантности» [Крысин 2006, с. 181]. В-третьих, при аргументации выбора или оценке отдельных вариантов написания оказались задействованы такие критерии нормативной оценки, как: эстетический (так лучше смотрится, интереснее, красивее и т.д.); функциональный (наиболее часто встречались указания на то, что в рекламе, на вывеске так писать можно, в других случаях – нежелательно); прагматический (так понятнее, удобнее читать, больше привлекает внимание, лучше запоминается и т.д.); реже были задействованы ксеноразличи-
тельный (указание на англоязычную традицию, заимствованную русским языком), частотный (чаще пишут так, а так реже), а также хронологический (отнесение к старшей / младшей норме) критерии (использован набор критериев нормативной оценки, приведенный в [Ейгер 1990]. Менее всего в качестве аргументов приводится апелляция к правилу. Отметим также, что ксенораз-
личительный критерий оценки (влияние англоязычной орфогра-
фической традиции), задействованный многими нашими инфор-
мантами, сам по себе не служит основанием для неприятия ими конкретного варианта. Регулярность и многообразие ненормативных случаев напи-
сания прописных букв влияет на восприятие носителем языка этих написаний: он привыкает к ним, и даже знание правил не мешает ему выбирать некодифицированный вариант, если он яв-
ляется более понятным, удобочитаемым, ярким и т.д. При выборе и оценке вариантов написания эргонимов носитель языка в боль-
шей степени склонен опираться на эстетический, функциональ-
ный и прагматический критерии, нежели на критерий правильно-
сти. Немаловажное значение имеет учет сферы, в которой исполь-
зуется эргоним: официально-деловым документам необходима четко структурированная регламентация, нарушение которой бу-
дет расцениваться как явная орфографическая ошибка. Однако в активно развивающейся сфере рекламы, на наш взгляд, возможно допущение вариантов написания, поскольку создание эргонима – творческий процесс и ненормативное использование прописной буквы нередко является стилистическим приемом, языковой иг-
рой, привлекающей клиента. Такая лояльность к нормам письма в 192
рекламной сфере связана, на наш взгляд, с положительным отно-
шением адресата к новым тенденциям в создании эргонимов. Здесь очевидно проявляет себя «коммуникативная толерантность языковой нормы – использование вариативных средств языка в зависимости от коммуникативных целей, которые преследует го-
ворящий в тех или иных условиях общения [Крысин 2006, с. 179]. Как кажется, рассмотренные выше некодифицированные написа-
ния многокомпонентных однословных и многолексемных эрго-
нимов можно считать специфической функционально стилисти-
ческой нормой рекламы (см. подр.: [Кара-Мурза 2008]). Однако абсолютная свобода здесь неприемлема, поскольку: а) складывающееся в сознании носителя языка убеждение в воз-
можности свободного выбора написания на самом деле затрудня-
ет употребление в письменной речи однотипных наименований, создает излишний разнобой; б) эргоним выполняет не только рек-
ламную, но и прежде всего номинативную функцию и является официальным наименованием организации. Все это говорит о необходимости более глубокого изучения существующих тенден-
ций в целях совершенствования кодификации и практики ней-
минга. Литература Голев Н.Д. Русская орфография как «вещь в себе» // Человек. Коммуни-
кация. Текст / Под ред. А.А. Чувакина. – Барнаул, 1998. – Вып. 2. – Ч. 1 – С. 83–85. Ейгер Г.В. Механизмы контроля языковой правильности высказыва- ния. – Харьков, 1990. Кара-Мурза Е.С. Язык рекламы в нормативно-стилевом аспекте // Вест-
ник Московского университета. – 2008. – № 4. – С. 55–61. – Сер. 10: Журна-
листика. Крысин Л.Н. Толерантность языковой нормы // Язык и мы. Мы и язык: Сборник статей памяти Б.С. Шварцкопфа. – М., 2006. – С. 175–183. Пахомов В.М. Кавычки и смежные орфографические явления в сфере номинации: Автореф. дис. ... канд. филол. наук. – М., 2008. Подольская Н.В. Словарь русской ономастической терминологии. – М., 1978 // Электронный ресурс: http://rutracker.org/forum/viewtopic.php?t
=
2757691. Правила русской орфографии и пунктуации: Полный академический справочник / Под ред. В.В. Лопатина. – М., 2007. Шимкевич Б.Н. Русская коммерческая эргонимия: прагматический и лингвокультурный аспекты: Автореф. дис. ... канд. филол. наук. – Екатерин-
бург, 2002. 193
Кадырова Галина Рабиковна (Казахстан, Алма-Ата; к.ф.н., доц. Казахского национального педагогического университета им. Абая) rabikovna@mail.ru Сослагательное наклонение как отражение гипотетической семантики действия Многонаправленность исследований современной русистики предполагает разработку четкого понятийного аппарата, единооб-
разие обозначения традиционных и вновь вводимых грамматиче-
ских понятий. Вместе с тем современные научные и учебные тек-
сты пестрят многоплановостью терминологических обозначений, что противоречит сущности термина как такового. Это отнюдь не способствует адекватному восприятию теории научных текстов и ее усвоению в учебных текстах. Сказанное в полной мере отно-
сится к терминам, обозначающим предположительные действия, план выражения которых представлен в русской языковой систе-
ме формой глагола на -л в сочетании с частицей бы. Данная форма глагола в современных грамматиках не получи-
ла единообразного обозначения, что привело к терминологиче-
скому разнобою в вузовских и школьных учебниках. Так, в боль-
шинстве школьных учебников Республики Казахстан по русскому языку рассматриваемая граммема необоснованно, на наш взгляд, обозначена термином «условное наклонение». С целью выявле-
ния разнообразия терминологических обозначений проследим развитие теории ядра гипотетической семантики в русистике вто-
рой половины XX столетия. Априори заметим, что выбор кон-
кретного термина основывался в целом на грамматической се-
мантике и доминирующей семе предполагаемого действия, кото-
рая усматривалась в грамматике тем или иным исследователем. Авторы Лингвистического энциклопедического словаря выде-
ляют условно-предположительное наклонение, усматривая в этом 194
наклонении условно-предположительную семантику [Лингвисти-
ческий энциклопедический словарь 1990, с. 140]. Согласно ЛЭС, это наклонение передает значение желательности, предположи-
тельности, возможности и выражается глагольной формой, сов-
падающей с формой прошедшего времени (в иной терминологии элевым причастием), и частицей бы [Там же, с. 321]. Функционирование сослагательного наклонения начиная с древнерусского языка (ХIV в.) и кончая современным русским языком рассматривает в своих трудах Е.А. Нелисов. Как отмечает ученый, категориальным значением конструкций «лъ +
бы» в русском языке с ХIV века является нереальность совершения дей-
ствия [Нелисов 1989, с. 47]. Это значение воплощается, согласно исследованию ученого, в древнерусских речевых актах в вари-
антных значениях желания и условия. В современном русском языке к этим двум значениям добавляются предположительное значение, предположительно-оптативное, потенциальное, опта-
тивное, ирреально-гипотетическое, выделенные исследователем со ссылкой на работы В.Т. Володина [Там же, с. 50–52]. Таким образом, в качестве языкового значения сослагательного накло-
нения Е.А. Нелисов выдвигает значение ирреальности действия, присущее этому наклонению со времени его становления до на-
ших дней. Это категориальное значение проявляется в речи в вы-
шеперечисленных вариантных значениях. Более убедительной представляется точка зрения Б.В. Хрычи- кова, который выделяет значение предположительности. А значе-
ния желательности и условности, по мысли ученого, оформляют-
ся на почве этого инвариантного значения. Он объясняет свое мнение, в частности, тем, что условное значение можно транс-
формировать в изъявительное, поскольку предположительные факты могут стать реальными. Согласно исследователю, данное наклонение точнее было бы назвать предположительным [Хры-
чиков 1956, с. 138]. Отметим, что, рассматривая сослагательное наклонение в системе грамматической категории наклонения, мы считаем его грамматическим значением, участвующим в форми-
ровании оппозиций как обязательных компонентов этой морфо-
логической категории. При этом под грамматическим значением вслед за авторами Лингвистического энциклопедического словаря понимается «обобщенное, отвлеченное языковое значение, при-
сущее ряду слов, словоформ, синтаксических конструкций и на-
ходящее в языке свое регулярное (стандартное) выражение» [Лингвистический энциклопедический словарь 1990, с. 116]. Внутри грамматического значения могут иметь место различные его модификации. 195
Б.В. Хрычиков выделяет следующие модификационные зна-
чения сослагательного наклонения: 1) предположительное, выра-
жающее предполагаемый факт; 2) предположительно-оптативное, включающее предположительный факт в сочетании с волевым элементом; 3) обусловленной возможности; 4) предположения с оттенками: а) долженствования; б) желания; в) побуждения; г) совета; д) просьбы; е) приказания; ж) сравнения [Хрычиков 1956, с. 138]. В основе грамматического значения сослагательного наклоне-
ния, как и любого грамматического значения, лежит лексическая семантика. Однако, по наблюдениям Е.А. Нелисова, если в изъ-
явительном и повелительном наклонениях лексический элемент, выступающий в качестве постоянного в парадигматическом ряду, равен основе слова, то в сослагательном наклонении он представ-
лен в виде ‘основа глагола +
суффикс л’. Чередующимся элемен-
том в парадигматическом ряду категории наклонения оказывается компонент бы. Его функцию ученый справедливо приравнивает к функции окончаний в синтетической форме глагола [Нелисов 1989, с. 30]. В связи с этим возникают вопросы о статусе компо-
нентных составляющих сослагательного наклонения, относитель- но которых в лингвистической литературе последних лет не об-
наруживается единства взглядов. Традиционно ученые относят компонент бы к формообразующим частицам. Наиболее же точно статус компонента бы определяет В.В. Ви- ноградов, относя его к частицам-морфемам и характеризуя как «формальный знак ирреальности и гипотетичности» [Виноградов 1986, с. 488]. Е.А. Нелисов считает форму сослагательного наклонения ана-
литичекой, имеющей свои специфические черты, отличающие ее от других аналитических форм русского языка. В частности, если в форме будущего времени «буду +
инфинитив» вспомогательный компонент кроме значения времени выражает лицо, число и вид, то частица бы в составе сослагательного наклонения никаких других грамматических значений не выражает [Нелисов 1989, с. 30]. В отдельных исследованиях форма с суффиксом -л в составе сослагательного наклонения трактуется как форма прошедшего времени [Юрик 1959, с. 159], что, на наш взгляд, представляется необоснованным, если говорить о грамматической форме. Еще А.А. Потебня отмечал: «Необходимо раз и навсегда отделаться от ложного понимания грамматической формы... Необходимо твердо знать, что при счете форм должно стремиться к тому, чтобы счи-
тать за единицу действительную форму, а не абстракцию. Мы 196
привыкли, например, говорить об одном творительном падеже в русском языке, но на деле этот падеж есть не одна грамматиче-
ская категория, а несколько различных, генетически связанных между собою. Всякое особое употребление творительного есть новый падеж...» [Потебня 1977, с. 406]. Таким образом, если каж-
дое употребление какой-то формы представляет собой новое зна-
чение, то трактовка омонимичной формы в качестве формы, тож-
дественной по значению, представляется неправомерной. Обра-
зуемый из древнерусского элевого причастия компонент на -л в составе сослагательного наклонения представляет собой, соглас-
но справедливому утверждению А.Н. Гвоздева, общую с про-
шедшим временем форму с суффиксом -л [Гвоздев 1958, с. 310]. Как подчеркивает Е.А. Нелисов, «перед нами налицо факт исто-
рически развившейся грамматической омонимии глагольной формы на -л» [Нелисов 1989, с. 32], неслучайно трактуемой П.С. Кузнецовым как мнимая форма прошедшего времени [Юрик 1959, с. 167]. Актуальным является определение статуса частицы-морфемы бы в составе союзов, образующихся путем сращения, типа что-
бы. А.А. Потебня полагает, что союз чтобы в сочетании с формой прошедшего времени образует особое наклонение [Потебня 1958, с. 24]. А.М. Пешковский рассматривает это сочетание как «со-
ставную форму подчинительного наклонения», отмечая, что бо-
лее оправданным в языке было бы сочетание союза чтобы с фор-
мой будущего времени, поскольку оно выражает цель как пер-
спективу будущего действия [Пешковский 1956, с. 11]. Указывая на такую позицию ученого, В.А. Юрик, однако, подчеркивает, что новое наклонение в данном случае выделяется не на основе мо-
дальности, а по функции (показатель придаточности) и поэтому его выделение оказывается необоснованным. Данное сочетание, по его мнению, представляет собой вариант формы сослагатель-
ного наклонения [Юрик 1959, с. 169]. Согласно Б.В. Хрычикову, «морфологическое единство чтобы сочетает две функции: под-
чинительную (союзную) и модальную (сослагательного наклоне-
ния) [Хрычиков 1956, с. 211]. И только с утратой значения пред-
положения бы в составе чтобы в предложении выступает как со-
юз с целевым значением [Нелисов 1989; Золотова 1981, с. 46; Хрычиков 1956, с. 219]. Относительно сочетаний компонента бы с союзами если, хотя представляется правомерной точка зрения тех лингвистов, кото-
рые не усматривают в них семантического единства, поскольку частица бы сохраняет модальное значение предположительности. Исходя из этого можно утверждать, что в структуре придаточной 197
части сказуемое выражено формой сослагательного наклонения [Нелисов 1989, с. 41; Хрычиков 1956, с. 211]. Семантический фактор, положенный в основу такой позиции, предполагает рас-
смотрение взглядов относительно терминов, передающих грам-
матическое значение предположительности в составе категории наклонения. В.В. Виноградов предлагает термины «предположительное», «гипотетическое» наклонение и, лишь ссылаясь на традиционную терминологию, называет его условным [Виноградов 1986, с. 488]. С опорой на исследования А.А. Потебни и А.А. Шахматова уче-
ный подчеркивает, что в аналитической форме, включающей гла-
гол на -л и частицу бы, объединены значения трех разных накло-
нений: условного, желательного и сослагательного. При этом он полагает, что формы и функции их должны рассматриваться в синтаксисе, а термин «сослагательное наклонение» относится исключительно к синтаксическим [Там же, с. 489]. Уточняя эту характеристику, Русская грамматика-80 выделяет на уровне морфологии сослагательное наклонение, используемое в значениях, о которых говорилось выше, а на уровне синтакси- са – три значения наклонения, соответствующих классификации В.В. Виноградова [Виноградов 1986, с. 625; Русская грамматика 1982, с. 102–110]. Совершенно обоснованно дифференцируются грамматическое значение формы сослагательного наклонения как «значение возможности в неопределенном временном плане» [Там же, с. 102]; значение формы условного наклонения – как «значение стимулирующей причины, отнесенной в неопределен-
ный временной план» [Там же, с. 104]; а значение формы жела-
тельного наклонения – как отвлеченной устремленности «к ка-
кой-то действительности», которая «может мыслиться как неоп-
ределенно отнесенная и в будущее, и в настоящее (осуществление возможно), и в прошлое (осуществление невозможно)» [Там же, с. 106–107]. Категориальное значение сослагательного наклонения опреде-
ляется как «значение возможности, предположительности». Тер- мин «сослагательное наклонение» в наибольшей степени переда-
ет тот семантический аспект, который соответствует функцио-
нально-семантическому полю гипотетичности. Кроме того, дан-
ный термин в большей мере соответствует модальной иерархии в составе грамматической категории наклонения, представленной в исследованиях С.С. Ваулиной: действительность (возможность) необходимость, являясь вторым ее компонентом [Ваулина 1988, 144]. Другие значения, на основе которых в изложенных теориях выделяются отдельные наклонения, на наш взгляд, представляют 198
собой вариантные значения сослагательного наклонения, реали-
зуемые в определенном контексте. Термин «условное наклонение» представляется узким, по-
скольку охватывает предполагаемые действия, реализация кото-
рых возможна при определенных условиях, например: Если бы меня послали учиться в Англию, я оправдал бы надежды госу-
дарства. Анализ данного высказывания позволяет усомниться в обоснованности термина «условное наклонение»: во второй (главной) предикативной части высказывания форма глагола на -л и частица бы передают исключительно гипотетическую семанти-
ку. И лишь контекстные составляющие формируют условную се-
мантику, которая, однако, не является превалирующей относи-
тельно второй предикативной части. Кроме того, если брать за основу обозначения гипотетическо-
го действия термин «условное наклонение», то изолированно взя-
тые формы глагола типа читал бы следовало бы интерпретиро-
вать с позиции препятствия обозначенному действию. Иными словами, читал бы – предполагаемое действие осуществляется при определенных условиях которые, возможно, отсутствуют. В то же время превалирующей может выступать семантика жела-
тельности осуществления действия. Подтверждением этому слу-
жит употребление данных форм в конструкциях, в которых выра-
жается желание от лица говорящего: Я бы всю жизнь посвятила этому. При этом, если в приведенной конструкции выражается гипотетическая семантика с оттенком желательности, то в выска-
зывании: Он бы так никогда не сделал передается семантика аб-
солютной гипотетичности действия, имплицитно сопровождае-
мая сопоставлением с произведенным действием некоего другого субъекта. Желаемое действие также выражается лексически с помощью модальных глаголов хотеть, желать: Он тоже хотел бы пойти с нами на концерт; Ты бы желала ему только добра; возможное действие передается модальным глаголом мочь, сметь: Она не смогла бы устоять перед таким соблазном / Она не устояла бы перед таким соблазном. Как видим, приведенные высказывания, равно как и высказы-
вание Я, пожалуй, пошел бы на этот концерт, далеко не всегда предполагают условную валентность (если бы...). Модальные оттенки гипотетической семантики действия вне определенного условия его осуществления в значительной мере обнаруживаются в разговорной речи. В частности, значение по-
желания действия, направленного на адресата, отмечается в вы-
сказываниях тип: Шел бы ты лучше домой. В данном случае фор-
199
ма глагола на -л с частицей бы передает предполагаемое действие, влекущее за собой стабилизацию некоей негативной ситуации. Она используется с целью выражения совета, следовательно, си-
нонимична форме повелительного наклонения иди. Заключенная в ней же функция выражения желательности осуществления дей-
ствия делает ее более оптимальной в употреблении. Интерес представляют собой высказывания с имплицитно представленной условной семантикой. Облигаторными состав-
ляющими в них является расположенная в абсолютном начале частица как бы и глагол, передающий предполагаемое действие, с отрицательной частицей не: Как бы я (ты, он) не угодил в эту лужу. Частица бы в подобного рода высказываниях выполняет двоякую функцию: она включена в состав частицы вопроситель-
ного характера как бы и выполняет роль формообразующего эле-
мента формы глагола сослагательного наклонения. Это позволяет избежать ее повторного употребления с целью экономии речевых средств, ср.: Как бы я не угодил бы в эту лужу. Экспликация конструкции позволяет обозначить негативный исход в случае положительного осуществления действия, разре-
шение ситуации отнюдь не в пользу субъекта действия. Поэтому высказывания такого рода трансформируемы в придаточные час-
ти со значением условия: Если я угожу в эту лужу... Однако в це-
лом семантика желательности действия превалирует, поскольку субъект ищет пути предотвращения действия. Вариантные значения предположительной семантики дейст-
вия в русской разговорной речи актуализируются за счет двойно-
го использования в высказывании частицы бы. Расположение од-
ной из них тяготеет к началу высказывания, а вторая употребля-
ется непосредственно в постпозиции к глаголу на -л, благодаря чему подчеркивается информативная значимость предполагаемо-
го (желаемого) действия: Ремонт бы в квартире за лето сделали бы; Я бы на ткань крестик наложила бы. Как констинуент категории наклонения сослагательное накло- нение передает нереальную модальность. Таким образом, по се-
мантической характеристике отношения высказывания к действи-
тельности с точки зрения говорящего сослагательное наклонение оказывается в одном ряду с повелительным наклонением, состав-
ляя единый компонент оппозиции грамматической категории на-
клонения по признаку реальности / нереальности. С точки зрения функционально-семантической, по мнению целого ряда лингвис-
тов, в частности В.Н. Бондаренко, Т.П. Ломтева [1956, с. 24], С.С. Ваулиной [1988, с. 144], констинуенты категории наклонения нерядоположены. Изъявительное и сослагательное наклонения 200
выполняют функцию квалификатора действия, а через него и все-
го высказывания с позиций реальности / нереальности, в то время как функция повелительного наклонения сводится к тому, чтобы «фиксировать, с какой целью совершается акт речи» [Ваулина 1988, с. 12]. На основании выявленного различия в функциональ-
ном назначении грамматических значений категории наклонения С.С. Ваулина делает вывод о том, что повелительное наклонение относится к прагматическому аспекту, поскольку выражает не действие, а волю говорящего, а изъявительное и сослагательное наклонения определяют действие и через него всю ситуацию в целом, следовательно, носят денотативный характер. Таким обра-
зом, ученый вслед за целым рядом лингвистов противопоставляет констинуент категории наклонения на основании двух аспектов: номинативного, содержащегося в изъявительном и сослагатель-
ном наклонениях, с одной стороны; коммуникативно-прагматиче- ского, содержащегося в повелительном наклонении, с другой сто-
роны [Там же, с. 12–16]. Такой взгляд на сослагательное наклонение в системе катего-
рии наклонения опровергается в исследованиях Л.Т. Килевой. Она усматривает противоречие в данной позиции. Категория на-
клонения относится к классификационным грамматическим кате-
гориям. При классификации одни действия рассматриваются как реальные, а другие – как возможные, соответствующие опреде-
ленным целям. Последние по значению ирреальности объединя-
ют действия, передаваемые сослагательным и повелительным наклонениями [Килевая 2003, с. 27]. К сказанному следует доба-
вить, что данные наклонения отмечаются большей модальностью по сравнению с изъявительным наклонением. Предположитель-
ная семантика сослагательного наклонения обеспечивает его ядерное положение в функционально-семантическом поле гипо-
тетичности по отношению к другим компонентам поля. Таким образом, гипотетическая семантика ирреального дейст-
вия, сопровождаемая оттенками желательности, условности, воз-
можности, сосредоточена в термине «сослагательное наклоне-
ние», охватывающем весь аспект обозначенных смыслов, что позволяет отвести ему приоритетную позицию в канве предла-
гаемых терминологических обозначений. Литература Ваулина С.С. Эволюция выражения средств модальности в русском язы-
ке (ХI–ХVII вв.). – Л., 1988. Виноградов В.В. Русский язык (грамматическое учение о слове). – М., 1986. 201
Гвоздев А.Н. Современный русский литературный язык. – М., 1958. – Ч. 1: Фонетика и морфология. Золотова Н.О. О ходе исследования специфики ядра // Психолингви-
стические исследования в области лексики и фонетики. – Калинин, 1981. – С. 45–48. Килевая Л.Т. Становление категории наклонения славянского глагола: Дис. ... д-ра филол. наук. – Алма-Ата, 2003. Лингвистический энциклопедический словарь. – М., 1990. Ломтев Т.П. Очерки по историческому синтаксису русского языка. – М., 1956. Нелисов Е.А. Сослагательное наклонение в русском языке (значение и употребление). – Таллин, 1989. Пешковский А.М. Русский синтаксис в научном освещении. – М., 1956. Потебня А.А. Из записок по русской грамматике. – М., 1977. – Т. 4. – Вып. 2: Глагол. Русская грамматика. – М., 1982. – Т. 1. Хрычиков Б.В. Значение форм сослагательного наклонения в сложно-
подчиненных предложениях с придаточными, присоединенными союзом «чтобы», условными и уступительными // Уч. зап. Новгородского гос. пед. ин-та. – 1956. – Т. 2. – Вып. 2. – С. 209–220. Юрик В.А. К вопросу о составе и функционировании форм сослагатель-
ного наклонения глагола в современном русском литературном языке // Уч. зап. Латвийского гос. у-та. – Рига, 1959. – Т. 30. – С. 159–170. 202
Караджев Багаудин Ибрагимович (Россия, Москва; к.ф.н., доц. кафедры обучения русскому языку студентов и специалистов нефилологического профиля Гос. ИРЯ им. А.С. Пушкина) baga10@mail.ru Некоторые подходы к проблеме адресации и адресата в современной лингвистике Современный этап развития лингвистической науки характе-
ризуется разноаспектным и всесторонним изучением человече-
ского фактора в языке. Ориентация современной лингвистической парадигмы на изучение человеческого фактора в языке и речи способствует тому, что адресат как один из главных антропоком-
понентов коммуникативного акта становится объектом современ-
ных лингвистических исследований. Адресация речи – это учет адресантом уровня культуры, зна-
ний, интересов, социального статуса и других качеств адресата, умение вовлечь его в процесс общения, достичь определенного уровня воздействия на адресата. Адресат при этом становится существенно значимым участником общения. От понимания со стороны адресата во многом зависит эффективность коммуни-
кации. Особенно активно проблема адресации стала изучаться, когда от исследования речи как реализации языка лингвисты перешли к исследованию общения, в котором адресация как коммуникатив-
ное проявление активного субъекта является важнейшим отличи-
ем общения от речи. «Категория прагмасемантического адресата возникает только тогда, – пишет А.В. Полонский, – когда мы пе-
реходим от языка как структуры к языку как средству общения, т.е. выходим за пределы внутриязыкового пространства в функ-
ционально-коммуникативное, в котором реализуется диалоговая природа слова» [Полонский 1999, с. 37]. В исследованиях речи 203
адресация лишь постулируется как явление, а в теории общения адресация конкретизируется, т.е. адресат исследуется уже как второй активный субъект коммуникативных взаимодействий. Проблеме адресации посвящено множество широко извест-
ных работ таких ученых, как Н.Д. Арутюнова, А.В. Полонский, Н.И. Формановская, Л.А. Азнабаева и др. Ученые анализируют роль фактора адресата в актах речево- го общения (Н.Д. Арутюнова; М.М. Бахтин), уделяют внимание вопросам коммуникативной типологии адресата (Н.И. Форма- новская, В.В. Богданов), типам номинации адресата; исследуют категориальную и функциональную сущность адресованости (А.В. Полонский, О.П. Воробьева), изучают характер репрезента-
ции образа слушателя в речи (Ю.Д. Апресян; Н.И. Форманов-
ская), анализируют варианты коммуникативного поведения адре-
сата (Т.Г. Винокур; И.А. Стернин), способ выражения коммуника-
тивного намерения адресата (Н.И. Формановская). Несмотря на наличие работ, ориентированных на различные аспекты исследования фактора адресата в коммуникации, ком-
плексное изучение проблемы адресации и адресата (речевого вы-
ражения статуса адресата) в лингвистике отсутствует. Адресант и адресат прямо и косвенно воздействуют друг на друга. Степень удовлетворительности решения ими коммуника-
тивных задач определяет успех речевого взаимодействия. Задачи, стоящие перед коммуникантами, различны. Задача адресанта – отобрать наиболее целесообразные в конкретной коммуникатив-
ной ситуации языковые средства, отвечающие его замыслу и наи-
более полно отражающие его позицию, способные максимально активизировать внимание, мыслительную деятельность, а иногда и чувства адресата. Задача адресата состоит в восприятии, понимании и в адек-
ватной интерпретации полученного сообщения. Степень понима-
ния и приемлемости высказывания говорящего демонстрируется адресатом в ответной реакции речью или действием. Вопрос о роли фактора адресата, о принципе взаимодействия адресанта и адресата в коммуникативном акте решается неодно-
значно. Сторонники социолингвистического подхода Д.Х. Хаймс и С.М. Эрвин-Трипп акцентируют зависимость распределения коммуникативных ролей адресанта и адресата от культуры, веро-
ваний, обычаев каждой определенной группы людей и экстралин-
гвистической ситуации [Хаймс 1975; Эрвин-Трипп 1975]. Распределение ролей зависит от ситуации, общественного статуса участников (пол, возраст, занятие), специфических ролей, 204
характеризующих конкретную социальную ситуацию (хозяйка – гость, учитель – ученик, покупатель – продавец), их ролей отно-
сительно друг друга (наниматель – служащий, муж – жена). Социальные взаимоотношения коммуникантов выстраивают-
ся по координатам вертикали – вышестоящий – равный – ниже-
стоящий по статусу и роли и свой – чужой – по горизонтали, по степени близости, доверительности отношений. Симметрия или асимметрия статусно-ролевых взаимоотношений адресанта и ад-
ресата находит непременное отражение в коммуникации. Прагматический подход в изучении роли фактора адресата в речевом общении связывается с понятием «интерпретатор» [Morris 1938]. При построении высказывания адресант учитывает способность адресата интерпретировать высказывание. Адресат – это не просто коммуникант, которому непосредст-
венно направлено высказывание, это – интерпретатор сообщения, применяющий правила ведения разговора и опирающийся на со-
отнесение говорящим используемых им знаков со своим «Я» и на семантику высказывания. Интерпретация осуществляется на фо-
не информационного запаса включая коммуникативные знания, в результате чего выявляются схемы прагматических видов интер-
претации и возможности их заполнения. Модель возможного мира адресата, существующая в сознании адресанта, помогает ему выбирать адекватные языковые средства для реализации своих интенций. Рассмотрение взаимодействия возможных миров адресанта и адресата возможно с точки зрения теории пресуппозиций. Личный опыт каждого человека фиксиру-
ется в сознании как система пресуппозиций. Возможный мир ка-
ждого человека основывается на его собственной системе пре-
суппозиций, которая, как правило, не совпадает полностью с сис-
темами пресуппозиций других людей. В связи с этим адресант строит гипотезу о возможном мире адресата как определенном наборе пресуппозиций и на основе этого выбирает адекватные языковые средства. Чем больше у говорящего информации об ад-
ресате, тем эффективнее достигается цель коммуникации. С точки зрения теории речевых актов адресант и адресат рас-
сматриваются как абстрактные индивиды, носители определенных психолингвистических и социальных характеристик. Н.Д. Ару- тюнова пишет, что «адресат, как и говорящий, вступает в комму-
никацию не как глобальная личность, а в определенном своем аспекте, амплуа или функции, соответствующих аспекту говоря-
щего» [Арутюнова 1981, с. 357]. Функция адресата не сводится к роли воспринимающего и интерпретирующего сообщение. Оппо-
зиция «говорящий – адресат» органически связана с оппозицией 205
«коммуникативный стимул – ответная реакция» [Арутюнова 1981, с. 359]. От фактора адресата в немалой степени зависит, каким обра-
зом участники коммуникации будут воздействовать друг на друга, осуществлять свои коммуникативные цели, эксплицировать и им-
плицировать свои намерения. «Неотделимость адресата от рече-
вого произведения обусловлена тремя факторами: 1) связью адре-
сата с перлокутивным эффектом; 2) игровым принципом речи, постоянно меняющим местами собеседников и создающим «ин-
вертированного адресата»; 3) принадлежностью речевого акта к сфере межличностных отношений» [Там же, с. 361]. Среди лингвистов нет единства мнений в отношении участни-
ка коммуникативного акта (имеются в виду адресант и адресат), в большей степени влияющего на выбор типа адресата выска- зывания и способ представленности определенного смысла в язы-
ковых средствах. Ряд ученых, признавая тесную взаимосвязь дея-
тельности адресанта и адресата в речевой коммуникации, указы-
вают на различие выполняемых ими функций, а также на различ-
ную трактовку смысла одного и того же высказывания. Исходя из этого следует различать два аспекта информации, извлекаемой из сообщения: 1) информация с точки зрения адресанта; 2) инфор-
мация с точки зрения адресата. Так, М.М. Бахтин утверждает, что: 1) адресат является основ-
ным критерием завершенности высказывания; 2) прагматическая адекватность сообщаемого эксплицируется при «встрече» с «чу-
жим» смыслом: «Смысл потенциально бесконечен, но актуализо-
ваться он может лишь соприкоснувшись с другим (чужим) смыс-
лом, хотя бы с вопросом во внутренней речи понимающего... Актуальный смысл принадлежит не одному, а только двум встре-
тившимся и соприкоснувшимся смыслам» [Бахтин 1979, с. 350]. Автор речи и ее адресат – обязательные структурные компо-
ненты как межличностного, так и опосредованного текстом ком-
муникативного акта, поскольку, по мнению Н.И. Формановской, «адресант и адресат теснейше связаны: интенция / иллокуция говорящего устремлена к адресату, и его (адресата) реагирова- ние может быть и в замыслах адресанта» [Формановская 2007, с. 68]. А.В. Полонский характеризует участников коммуникативного акта следующим образом: «...адресант – первый субъект коммуни-
кативно-речевого акта, реализующий свои личностные, социаль-
но-психологические и ролевые особенности» в речевом произве-
дении, направленном конкретному получателю – адресату, кото-
рый понимается как «второй субъект коммуникативно-речевого 206
акта, реализующий свои личностные, социально-психологиче- ские и ролевые особенности в ответной реакции» на полученное от адресанта речевое произведение [Полонский 1999, с. 8]. Адресат в свою очередь имеет собственную точку зрения на высказывание собеседника, а также характеризуется определен-
ным отношением (позитивным или негативным) к адресанту. От-
ношение адресата к содержащейся в сообщении информации оп-
ределяется целым рядом факторов: его предыдущим знанием о предмете коммуникации и его собственным мнением о нем, уров-
нем его интеллектуального развития, образования, отношения адресата к адресанту (симпатия или антипатия). Кроме того, да-
леко не последнюю роль при этом играет возрастной критерий, а также социальная стратификация. Это означает, что при проведе-
нии прагматически ориентированных исследований важно учи-
тывать социолингвистический аспект. Общий интерес к «человеку в языке», по определению Э. Бевениста, и к «человеку в коммуникации» в современном языкознании нашел свое отражение прежде всего в особом вни-
мании к изучению диалога и диалогической речи, теории и прак-
тики коммуникации, речевого этикета, прагматики речевых актов. Ученые обращаются также к социолингвистическим и психоло-
гическим проблемам формирования текста. «При этом, – пишет Н.И. Формановская, – заметно выдвигаются аспекты исследова-
ния, в которых лингвисты не обходятся без учета говорящего ли-
ца и производителя текста, коммуникативных намерений (интен-
ций) говорящего, фактора адресата речи, достижения согласован-
ности в речевом акте между «я» и «ты» и мн. др., что в свою очередь влияет на организацию модусного плана предложения-
высказывания, его социального и субъективного смысла, а в ко-
нечном итоге и на организацию текста в целом» [Формановская 1984, с. 67]. Как утверждает А.В. Полонский, «говорящий будучи субъек-
том речи учитывает свойства своего партнера, наделенного свой-
ствами субъекта, каузируя его и ожидая прогнозируемую неза-
медлительную реакцию» [Полонский 1999, с. 38]. Другими сло-
вами, адресант прогнозирует в адресате определенный образ, ориентируясь на который он использует общий фонд знаний, об-
щую апперцепционную базу, тематический пласт и т.д. «Адресат – это та фигура, которая определяет природу обще-
ния как коммуникативного взаимодействия» [Формановская 2007, с. 174]. Вслед за Н.И. Формановской мы различаем три функции адресата как активного субъекта общения: 1) адресат как мыс-
ленный образ в речевом сознании адресанта; 2) адресат как субъ-
207
ект восприятия и интерпретации дискурса / текста; 3) адресат как субъект реакции на дискурс / текст. В этой связи целесообразно говорить о прагматике адресанта и прагматике адресата. Прагма-
тика адресанта связана прежде всего с иллокутивной силой вы-
сказывания, то есть с намерением говорящего произвести опреде-
ленное впечатление на адресата и вызвать у него определенную реакцию. Прагматика адресата заключается в восприятии и деко-
дировании адресованной ему информации с учетом отношения к ней адресанта, что в итоге предполагает ту или иную реакцию на конкретное сообщение. Это значит, что прагматика адресата свя-
зана в первую очередь с перлокутивным эффектом. Можно сделать вывод, что действия адресата предопределяют действия говорящего, обработка речи происходит под давлением фактора адресата [Арутюнова 1981, с. 358]. Итак, адресат – неотъемлемый компонент речевого акта, без него язык не выполняет коммуникативную функцию, и, хотя ад-
ресат не участвует в акте номинации, его отношение к говоряще-
му, его возможный мир опосредуются говорящим. Содержатель-
ный аспект акта речи, его внешние условия отражает корреляция «адресант – адресат». Субъекты речи всегда представлены как носители социальных и индивидуальных (личностных) характеристик, как «носители определенного континуума знаний о мире и конкретной комму-
никативно-речевой ситуации, представленной в их всегда несов-
падающих тезаурусах» [Полонский 1999, с. 38], то есть, адресант и адресат – языковые личности, несущие в себе, с одной стороны, типизированные, обобщенные черты своего народа, своей культу-
ры и своей социальной среды, с другой стороны – личный опыт знаний, мнений, предпочтений, оценок, отношений. Таким образом, адресацию следует признать важной, сущно-
стной характеристикой эффективного общения, которое по своей сути диалогично. Так или иначе, этот вопрос стоит того, чтобы им заняться вплотную и в теоретическом и тем более в практическом плане. Литература Арутюнова Н.Д. Фактор адресата // Изв. АН СССР. Сер. лит. и яз. – 1981. – Т. 40. – № 4. – С. 356–367. Бахтин М.М. Эстетика словесного творчества. – М., 1979. Бенвенист Э. Общая лингвистика. – М., 1974. Полонский А.В. Категориальная и функциональная сущность адресатно-
сти (на материале русского языка в сопоставлении с польским): Дис. ... д-ра филол. наук. – Белгород, 1999. 208
Формановская Н.И. Речевое взаимодействие: коммуникация и прагма-
тика. – М., 2007. Хаймс Д.Х. Этнография речи // Новое в лингвистике. – М., 1975. – Вып. 7: Социолинвистика. – С. 42–95. Эрвин-Трипп С.М. Язык. Тема. Слушатель. Анализ взаимодействия // Новое в лингвистике. – М., 1975. – Вып. 7: Социолингвистика. – С. 336–362. Morris Ch.W. Foundations of the Theory of Signs // International Encyclope-
dia of Unified Science. – Chicago, 1938. – Vol. 1. – № 2. – Р. 1–59. 209
Котлярова Ирина Васильевна (Казахстан, Алма-Ата; преп. кафедры русского языка Казахского Национального медицинского университета им. С.Д. Асфендиярова) kotlyarova_1984@mail.ru Моделирование результатов номинативной деятельности в языковом сознании Моделирование результатов номинативной деятельности в языковом сознании представляет собой установление и описание совокупности языковых средств, номинирующих концепт и его отдельные признаки. В построении когнитивно-номинативной парадигмы концепта исследователь может пойти двумя путями. Во-первых, можно сосредоточиться на выявлении только пря-
мых номинаций концепта – ключевого слова и его синонимов (как системных, так и окказиональных, индивидуально-авторских), это приведет к построению ядра номинативного поля [Попова, Стернин 2007, с. 176–177]. Например, ядро номинативного поля концепта женщина составят такие единицы (синонимы): 1) женщина, лицо женского пола, дама, дамочка, баба, бабен-
ка, бабешка, жена, телка, тетка, тетенька, тетя, слабый пол, дочь дьявола; 2) жена, супруга, благоверная, половина, подруга, спутница жизни, супружница, хозяйка, баба, жинка, женка [Горбачевич 2006, с. 168–170; Евгеньева 2007, с. 139]. Во-вторых, можно не ограничиться прямыми номинациями и выявить все доступное исследователю номинативное поле кон-
цепта включая номинации разновидностей денотата концепта (гипонимов) – жена, супруга, благоверная, половина, подруга, спутница жизни, супружница, хозяйка, мать, родительница, бо-
гиня, бабушка, ведьма, колдунья, фурия, мегера, девчонка, девуш-
ка, девица, барышня, дева, девка, деваха, дивчина, юница, фифа, 210
мымра, леди, бизнес-леди, мадам, мадемуазель, мисс, миссис, ко-
ролева, старуха, старая карга [Ожегов 1989, с. 39–863] и под. и наименования различных отдельных признаков концепта, обна-
руживающихся в разных ситуациях его обсуждения, – красивая, изящная, пикантная, очаровательная, добрая, сердечная, ласко-
вая, нежная, чуткая, гордая, властная, самолюбивая, вздорная, веселая, строптивая, умная, бойкая, молодая, хитрая, лукавая, капризная, скандальная, незамужняя, одинокая, преданная, вер-
ная, любящая, неверная, гулящая, хозяйственная, работящая, за-
ботливая, внимательная, светская, благородная, респектабель-
ная, эффектная, элегантная, чопорная, церемонная, незнакомая, замужняя, рожает детей, сплетничает, убирает, стирает, рев-
нует, ругает мужа, заботится о семье, любит тратить деньги, следит за мужем, чинит одежду и т.д. [Горбачевич 2006, с. 168–
170; Евгеньева 2007, с. 139]. Наиболее часто номинируемые гипонимы оказываются ти-
пичными представителями концепта в коммуникации, наиболее часто номинируемые признаки – яркими признаками концепта, обсуждаемыми в коммуникации. И те и другие позволяют попол-
нить наши представления о структуре изучаемого концепта [По-
пова, Стернин 2007, с. 177]. Для выявления когнитивных признаков исследуемого концеп-
та паремии, содержащие ключевое слово-репрезентант концепта, его синонимы или характеризующие концепт описательно, упо-
рядочиваются в паремиологическое поле. Источником паремий являются словари пословиц, поговорок, крылатых выражений и афоризмов [Попова, Стернин 2007, с. 183]. Ср., например, рус-
ские пословицы, объективирующие концепт женщина: Муж да жена – одна сатана (муж и жена – одно целое, со-
ставляющее семью). Жена – не рукавица, с белой ручки не стрях-
нешь (от жены просто так нельзя уйти) [Горбачевич 2006, с. 168]. Бабьи сборы – гусиный век (женщины очень долго собираются для выхода в свет). Бабе дорога – от печи до порога (о роли жен-
щины дома). Где баба, там рынок; где две, там базар. Бабьи-то промыслы, что неправые помыслы. Бабий кадык не заткнешь ни пирогом, ни рукавицей. Вольна баба в языке, а черт в бабьем ка-
дыке. Баба – что жаба. Женское слово, что клей, пристает (женщины любят поговорить, посплетничать). Бабе хоть кол на голове теши. С бабой не сговоришь. Бабу не переговоришь. За бабой покидай последнее словцо. Стели бабе вдоль, она меряет поперек (женщина все равно сделает по-своему, что бы ей ни го-
ворили). У бабы семь пятниц на неделе. Женские умы – что та-
тарские сумы (переметны). Перекати-поле – бабий ум. На жен-
211
ский нрав не угодишь. На женские прихоти не напасешься. Деви-
чьи (Женские) думы изменчивы (женщины часто меняют свое мнение, решение). Баба пьяна, а суд свой помнит (женщина все помнит). Баба, что глиняный горшок: вынь из печи, он пуще ши-
пит. Курица не птица, а баба не человек. Баба да бес – один у (в) них вес (женщина ругает мужа). Женский обычай – слезами беде помогать. Без плачу у бабы дело не спорится (женщины любят поплакать). Баба что мешок: что положишь, то и несет. Куда черт не поспеет, туда бабу пошлет (о силе женщины) [Даль 1957, с. 350–352]. Лексико-фразеологическое поле, репрезентирующее концепт женщина: Женский род – грамматическая категория: 1) у имен (в 6 знач.): класс слов, характеризующийся своими особенностями склонения, согласования и (в части слов, называющих одушев-
ленные предметы) способностью обозначать отнесенность к жен-
скому полу, напр., (добрая) жена, (сырая) земля, (темная) ночь; 2) у глаголов: формы ед. числа прош. времени и сослагательного накл., обозначающие отнесенность действия к имени (в 6 знач.) такого класса или к лицу женского пола, напр., зима наступила, дочь пришла (пришла бы) [Ожегов 1989, с. 195]. Базарная баба – о грубой и крикливой женщине. Баба с возу – кобыле легче – если кто-либо уйдет или откажется от чего-либо, то оставшимся будет от этого только лучше [Фразеологический словарь русского язы-
ка... 2005, с. 11]. Каменная баба – древнее каменное изваяние в виде человеческой фигуры. Снежная или снеговая баба – челове-
ческая фигура, слепленная из комков снега [Ожегов 1989, с. 39]. Бабье лето – 1. ясные, теплые дни в начале осени; 2. период рас-
цвета женщины в зрелом возрасте. Бабушка (еще) надвое сказала (гадала) – 1. еще неизвестно, сбудется ли предполагаемое, желае-
мое; 2. неизвестно, соответствует ли действительности то, о чем идет речь. Бальзаковский возраст – возраст женщины от 30 до 40 лет. Девичья память шутл. – о плохой памяти [Фразеологический словарь русского языка... 2005, с. 11–12, 70]. Старая дева (разг.) – о немолодой девушке, не вступавшей в брачные отношения. Ки-
сейная барышня (разг.) – жеманная девушка с мещанским круго-
зором. Телефонная барышня (устар.) – то же, что телефонистка [Ожегов 1989, с. 43, 158]. В чем (как) мать родила – 1. прост. го-
лый, без всякой одежды; 2. без денег, средств к существованию [Фразеологический словарь русского языка... 2005, с. 159]. По-
маминому (разг.) – 1. по маминой воле, желанию; 2. так, как по-
ступает мама. Мать честная! (разг.) – восклицание, выражающее удивление, радость, огорчение. Мать моя! (разг.) – то же, что 212
мать честная [Ожегов 1989, с. 339, 344]. И на старуху (старушку) бывает проруха – и опытный, бывалый человек может ошибиться [Фразеологический словарь русского языка... 2005, с. 336]. Здрав-
ствуйте, я ваша тетя! (разг. шутл.) – выражение удивления и несогласия, насмешки по поводу чего-нибудь неожиданного. До-
машняя хозяйка – женщина, которая нигде не служит, а занимает-
ся только домашним хозяйством, семьей [Ожегов 1989, с. 795, 863]. Построение и изучение деривационного поля ключевого слова позволяет выявить когнитивные признаки исследуемого концепта [Попова, Стернин 2007, с. 182]. Например, лексема женщина имеет следующие однокоренные слова: женский, женственный [Словообразовательный словарь русского языка... 2004, с. 112]. Данные лексемы позволяют выявить когнитивный признак кон-
цепта – «качества, свойства женщины». В «Толковом словаре русского языка» С.И. Ожегова [1989, с. 194–195] приводятся и другие однокоренные единицы: жена, женка, женушка, женин, женатик, женатый, женить, жениться, пожениться, жених, женишок, жениховский, женихаться, женолюб, женолюбивый, женолюбие, женоненавистник, женоненавистнический, женоне-
навистничество, женоненавистнический, женоподобный, жено-
подобность, женоубийство, женоубийца, которые также верба-
лизуют названный когнитивный признак. Это будет расширенное описание номинативного поля, построение полного номинатив-
ного поля концепта [Попова, Стернин 2007, с. 177]. Номинативная парадигма Опор-
ное слово Номинативные единицы Зоны номинативной парадигмы ЖЕНЩИНА Женщина: 1. «лицо, противоположное мужчине по полу, та, которая рожает детей и кормит их грудью». 2. «лицо женского пола, вступившее в брачные отношения». Дама: 1. «женщина из интеллигентских, обычно обеспеченных городских кругов (устар.)». 2. «по отношению к иностранкам: форма вежли-
вого обращения, упоминания (вообще о женщинах разг.)». 3. «женщина, танцующая в паре с кавалером». 4. «игральная карта с изображением женщины». Баба: 1. «замужняя крестьянка, а также вообще женщина из простонародья (прост.)». 2. «вообще о женщине (иногда с пренебр. или шутл. оттенком; прост.)». Лексическая зона 213
Опор-
ное слово Номинативные единицы Зоны номинативной парадигмы ЖЕНЩИНА 3. «то же, что жена (в 1 знач.) (прост. и обл.)». 4. «то же, что бабушка (во 2 знач.) (прост. и обл.); в детской речи – то же, что бабушка (в 1 знач.)». 5. «перен. о робком слабохарактерном мужчине (разг.)». Бабенка (прост.): «молодая бойкая женщина». Жена: 1. «женщина по отношению к мужчине, с которым она состоит в официальном браке (к сво-
ему мужу)». 2. «то же, что женщина (в 1 знач.) (устар. высок.)».
Тетка: 1. «сестра отца или матери, а также жена дяди». 2. «вообще женщина (чаще пожилая)». Тетя: 1. «то же, что тетка (в 1 знач.)». 2. «в сочетании с именем собственным: уважи-
тельно о простой немолодой женщине (разг.)». 3. «то же, что женщина (в 1 знач. в детской речи и прост. шутл.)». Слабый пол: «о женщинах; шутл.». Дочь: 1. «лицо женского пола по отношению к своим родителям». 2. «перен. женщина как носитель характерных черт своего народа, своей среды (высок.)». Супруга (устар., теперь офиц. и прост. или ирон.): «то же, что жена (в 1 знач.)». Благоверная (разг. шутл.): «жена, супруга». Половина: 1. «одна из двух равных частей, вме-
сте составляющих целое». 2. «середина какого-н. расстояния, промежутка времени». 3. «отдельная часть помещения (устар.)». 4. «с определением. о жене (разг. шутл.)». Подруга: «девочка, девушка или женщина, со-
стоящая в дружеских, близких отношениях с кем-н.». Спутница жизни: «перен.: о жене». Супружница (прост. шутл.): «то же, что жена (в 1 знач.)». Хозяйка: 1. «см. хозяин». 2. «то же, что жена (в 1 знач.) (прост.)». 3. «о женщине, хорошо ведущей домашнее хозяй-
ство (разг.)». 4. «то же, что домашняя хозяйка (разг.)». Женка (уменьш.-ласк.): «то же, что жена (в 1 знач.)». Лексическая зона 214
Опор-
ное слово Номинативные единицы Зоны номинативной парадигмы ЖЕНЩИНА Женский род «грамматическая категория: 1) у имен (в 6 знач.): класс слов, характеризующийся своими особенностями склонения, согласования и (в части слов, называющих одушевленные предме-
ты) способностью обозначать отнесенность к жен-
скому полу, напр. (добрая) жена, (сырая) земля, (темная) ночь; 2) у глаголов: формы ед. числа прош. времени и сослагательного накл., обозна-
чающие отнесенность действия к имени (в 6 знач.) такого класса или к лицу женского пола, напр. зима наступила, дочь пришла (пришла бы)». Базарная баба «о грубой и крикливой женщине». Каменная баба «древнее каменное изваяние в виде человеческой фигуры». Снежная или снеговая баба «человеческая фигура, слепленная из комков снега». Баба с возу – кобыле легче «если кто-либо уйдет или откажется от чего-либо, то оставшимся будет от этого только лучше». Бабье лето «1. ясные, теплые дни в начале осени; 2. период расцвета женщины в зрелом возрасте». Бабушка (еще) надвое сказала (гадала) «1. еще неизвестно, сбудется ли предполагаемое, желае-
мое; 2. неизвестно, соответствует ли действитель-
ности то, о чем идет речь». Бальзаковский возраст «возраст женщины от 30 до 40 лет». Девичья память (шутл.) «о плохой памяти». Старая дева (разг.) «о немолодой девушке, не вступавшей в брачные отношения». Кисейная барышня (разг.) «жеманная девушка с мещанским кругозором». Телефонная барышня (устар.) «то же, что телефо-
нистка». В чем (как) мать родила «1.
прост.
голый,
без всякой
одежды»; 2. без денег, средств к существованию». По-маминому (разг.) «1. по маминой воле, жела-
нию; 2. так, как поступает мама». Мать честная! (разг.) «восклицание, выражающее удивление, радость, огорчение». Мать моя! (разг.) «то же, что мать честная». И на старуху (старушку) бывает проруха «и опытный, бывалый человек может ошибиться». Здравствуйте, я ваша тетя! (разг., шутл.) «выра-
жение удивления и несогласия, насмешки по пово-
ду чего-нибудь неожиданного». Домашняя хозяйка «женщина, которая нигде не служит, а занимается только домашним хозяйст-
вом, семьей». Фразеологическая зона 215
Опор-
ное слово Номинативные единицы Зоны номинативной парадигмы Жен-ск (ий) 1) «см. женщина»; 2) «такой, как у женщины, характерный для жен-
щины». Жен-ственн (ый) «с качествами, свойствами жен-
щины, мягкий, нежный, изящный». Словообразова-
тельная зона ЖЕНЩИНА Красивая, изящная, пикантная, очаровательная женщина Добрая, сердечная, нежная, чуткая женщина Гордая, властная, самолюбивая женщина Вздорная, капризная, скандальная женщина Незамужняя, одинокая женщина Незнакомая женщина Замужняя женщина Любовь, уважение к женщине Любить, уважать женщину Ухаживать за женщиной Забота о женщине Извиниться перед женщиной Уступить место женщине Равноправие женщин и мужчин Женщина-мать. Женщина-врач Женщина рожает детей, сплетничает, убирает, стирает, ревнует, ругает мужа, заботится о семье, любит тратить деньги, следит за мужем, чинит одежду Светская, благородная дама Респектабельная, эффектная, элегантная дама Чопорная, церемонная дама Ухаживать за дамой Уступить место даме Дама сердца (о возлюбленной) Форма вежливого обращения: Дамы и господа! Бойкая, веселая, работящая баба Смазливая, пригожая баба Разбитная, взбалмошная, строптивая баба Смазливая, пригожая бабешка Верная, любящая, нежная жена Неверная, гулящая жена Хозяйственная, работящая жена Любить, ценить жену Заботиться, грустить о жене Ревновать жену Поссориться, помириться с женой Развестись с женой Законная супруга Преданная, верная, заботливая, внимательная супруга Синтаксическая зона 216
Опор-
ное слово Номинативные единицы Зоны номинативной парадигмы ЖЕНЩИНА В саду почти никого нет; какой-то пожилой гос-
подин... делает моцион для здоровья, да две... не дамы, а женщины, нянька с двумя озябшими до синевы в лице детьми (И. Гончаров. Обломов) Порою, особенно в гостях, среди чужих, она дер-
жала себя с нарочитой чопорностью, как свет-
ская дама высокого тона (К. Чуковский. Об Ахма-
товой) Женщина, ждавшая мужчину с Востока, не заме-
чала холодного презрения школьных дам... и уха-
живаний школьных рыцарей (О. Ермаков. Афган-
ские рассказы) У другой бабы, молодой женщины лет двадцати пяти, глаза были красны и влажны (И. Тургенев. Касьян с Красивой Мечи) Женские умы – что татарские сумы (перемет-
ны). (Пословица) На женский нрав не угодишь (Пословица) На женские прихоти не напасешься (Пословица) Девичьи (Женские) думы изменчивы (Пословица)
Женский обычай – слезами беде помогать (По-
словица) Женское сердце, что котел кипит (Пословица) Женское сердце – что ржа в железе (Пословица)
Женское слово, что клей, пристает (Пословица) Женская лесть без зубов, а с костьми сгложет (Пословица) Бабьи сборы – гусиный век (Пословица) Бабе дорога – от печи до порога (Пословица) Где баба, там рынок; где две, там базар (Посло-
вица) Бабе хоть кол на голове теши (Пословица) У бабы семь пятниц на неделе (Пословица) С бабой не сговоришь (Пословица) Бабу не переговоришь (Пословица) За бабой покидай последнее словцо (Пословица) Стели бабе вдоль, она меряет поперек (Пословица)
Баба пьяна, а суд свой помнит (Пословица) Бабьи-то промыслы, что неправые помыслы (По-
словица) Баба, что глиняный горшок: вынь из печи, он пуще шипит (Пословица) Перекати-поле – бабий ум (Пословица) Бабий кадык не заткнешь ни пирогом, ни рукави-
цей (Пословица) Вольна баба в языке, а черт в бабьем кадыке (По-
словица) Без плачу у бабы дело не спорится (Пословица) Синтаксическая зона 217
Опор-
ное слово Номинативные единицы Зоны номинативной парадигмы Курица не птица, а баба не человек (Пословица) Баба что мешок: что положишь, то и несет (По-
словица) Баба – что жаба (Пословица) Баба да бес – один у (в) них вес (Пословица) Куда черт не поспеет, туда бабу пошлет (Посло-
вица) Бабий быт – завсе бит (Пословица) Баба у меня – жена то есть – простая тоже (И. Тургенев. Несчастная) – Была у меня одна бабенка, пригоженькая (Ю. Домбровский. Факультет ненужных вещей) Хитрая, лукавая бабешка из богатого высокого дома согласилась дать [молока] (Д. Фурманов. Мятеж) Муж да жена – одна сатана (Пословица) Жена – не рукавица, с белой ручки не стряхнешь (Пословица) Жена виновата искони бе (Пословица) Пойдемте, я представлю вас своей благоверной... – продолжал он, представляя доктора жене (А. Чехов. Ионыч) – Если пожелаете получать от нас харчи, мило-
сти просим, поговорим об этом с моей супружни-
цей (В. Набоков. Дар) Нежный супруг сопутствует своей дражайшей половине..., заботливо охраняя ее от толчков (И. Кокорев. Фомин понедельник) Синтаксическая зона ЖЕНЩИНА – Характера русской женщины мы не учитыва-
ем... – продолжал полковник. – Русская баба, как ни смотри, по натуре своей однолюбка (С. Баруз-
дин. Повести о женщинах) И женщина, которая была за рулем, предложила нас подвезти. Интересная дама! Впрочем, все женщины за рулем кажутся мне такими (А. Алексин. Здоровые и больные) – Какая ты баба! – вздохнул я. – Умная женщина, а бредишь, как нянька (А. Чехов. Шампанское) Ну и бабы же там, на рыбных промыслах!... От-
личные бабы (К. Чуковский. Дневник) Там [в городе] я вдоволь насмотрелся на этих женщин... – А если война? Что тогда с этих женщин? Слезы лить да помирать. В той войне нам наполовину бабы помогли победить. А теперь уж и баб-то не остается (В. Распутин. Послед-
ний срок) Текстовая зона 218
Опор-
ное слово Номинативные единицы Зоны номинативной парадигмы ЖЕНЩИНА Еще есть другая загадочная личность – это тетя, которая подарила Грише барабан. Она то появля-
ется, то исчезает (А. Чехов. Гриша) Пиши мне..., не стесняйся. Ведь ты можешь пи-
сать мне все, что угодно, потому что ты жена, супруга (А. Чехов. Письма) Она мне не жена! – резко ответил Башилов. – Хорошо еще, что вы не сказали «супруга»... – Она – все! Вся моя жизнь (К. Паустовский. Дождли-
вый рассвет) – По сердцу я нашла бы друга, Была бы верная супруга и добродетельная мать (А. Пушкин. Ев-
гений Онегин) [Лаптева] стесняло то, что она [Юлия] уже готовится к роли «верной и преданной» жены, – скорее супруги, чем жены, – и даже обнимая ее и испытывая восторг, он не мог забыть, что она его не любит (А. Чехов. Три года) Так у вас, оказывается, супруга-то... – спохва-
тившись, после долгого молчания начинает Иван. – Жена, а не супруга, – посмеиваясь, тихо по-
правляет капитан-лейтенант. Супруга – это слишком, как бы сказать, парадно (Н. Мамин. Знамя девятого полка) Текстовая зона Таким образом, номинативное поле концепта строится из ключевого слова-репрезентанта, его синонимического ряда, еди-
ниц, выявленных в художественных и публицистических текстах, фразеологических единиц, лексико-фразеологического, дериваци-
онного, паремиологического полей ключевого слова-репрезентан- та концепта [Попова, Стернин 2007, с. 186]. Если номинативная сторона, представляющая языковое соз-
нание, состоит из номинативных парадигм: опорных слов – но-
минативных единиц – зон номинативных парадигм (лексическая, фразеологическая, словообразовательная, синтаксическая, тек-
стовая), то когнитивная сторона, представляющая когнитивное сознание, включает понятийную категорию и систему концептов, которые затем вербализуются номинативной стороной. 219
Фрагмент когнитивно-номинативной парадигмы понятийной категории «пол» Когнитивная сторона (когнитивное сознание) Номинативная сторона (языковое сознание) Номинативные парадигмы Поня- тийная катего- рия Система концептов Опорные слова Номинатив-
ные единицы Женщина:
1. «лицо, противо-
положное мужчине по полу, та, которая рожает детей и кормит их грудью». 2. «лицо женского пола, вступив-
шее в брачные отноше-
ния» Женщина 1) женщина, лицо женско-
го пола, дама, дамочка, баба, бабенка, ба-
бешка, жена, телка, тетка, тетенька, тетя, слабый пол, дочь дьявола; 2) жена, суп-
руга, благо-
верная, поло-
вина, подруга, спутница жизни, суп-
ружница, хо-
зяйка, баба, жинка, женка Зоны номинативной парадигмы: лексическая фразеологическая словообразовательная
синтаксическая текстовая (см. выше) Пол Мужчина:
1. «лицо, противо-
положное женщине по полу». 2. «такое взрослое лицо, в отличие от мальчика, юноши» Мужчина 1) мужчина, муж, лицо мужского пола, мужик, сильный пол, дядя, дядька; 2) муж, суп-
руг, благовер-
ный, полови-
на, спутник жизни, суп-
ружник, хозя-
ин, мужик Данный фрагмент когнитивно-номинативной парадигмы «пол» представляет собой объединение номинативных парадигм с категориально сгруппированными опорными словами женщина и мужчина. В когнитивной части общая категория «пол» пред-
ставлена концептами «женщина» и «мужчина». Когнитивный классификационный признак «пол» конкретизируется в структуре 220
соответствующих концептов «женщина» и «мужчина» дифферен-
циальными когнитивными признаками «мужской пол» и «жен-
ский пол». В языковой части за концептами идут выражающие их слова, которые выполняют роль опорных слов. А опорные слова объединяют номинативные парадигмы. Проведенный семантико-когнитивный анализ позволил ис-
следовать концепт «женщина» через значения номинирующих их языковых единиц, так как номинация выступает основным сред-
ством материализации языкового сознания. Литература Горбачевич К.С. Словарь синонимов русского языка. – М., 2006. Даль В.И. Пословицы русского народа. – М., 1957. Евгеньева А.П. Словарь синонимов русского языка. – М., 2007. Ожегов С.И. Толковый словарь русского языка. – М., 1989. Попова З.Д., Стернин И.А. Когнитивная лингвистика. – М., 2007. Словообразовательный словарь русского языка для школьников. – М., 2004. Фразеологический словарь русского языка для учащихся. – М., 2005. 221
Мандрикова Галина Михайловна (Россия, Новосибирск; д.ф.н., зав. кафедрой филологии Новосибирского государственного технического университета) mandricova@mail.ru Что такое коммуникативная власть? Власть дается только тому, кто посмеет наклониться и взять ее. Ф.М. Достоевский Мы привыкли к тому, что в процессе коммуникации часто играем роли «подчиняющего» и «подчиняющегося», то есть стал-
киваемся с ситуацией проявления так называемой коммуника-
тивной власти. Это явление еще недостаточно изучено в лин-
гвистике, но, несомненно, «является объектом исследовательского интереса для ученых – представителей гуманитарных наук – со-
циологии, психологии, философии, политологии» [Копылова 2007, с. 162], а также таких наук, как теория коммуникации, рито-
рика, психолингвистика и др. Проведенный анализ исследовательской литературы показал, что разные исследователи вкладывают в «коммуникативную власть» разное содержание. Так, это понятие было определено Е.И. Шейгал и И.С. Черватюк как «специфический набор прав – прав на осуществление определенных речевых действий, на употребление того или иного типа языковых единиц, на опреде-
ленный тип коммуникативного поведения, а также на право рас-
поряжаться коммуникативными действиями партнера по обще-
нию» [Шейгал, Черватюк 2007, с. 63–64]. Таким образом, основ-
ными признаками коммуникативной власти, по мнению данных авторов, являются следующие: а) коммуникативная власть при-
надлежит определенной личности, но сама по себе не возникает; б) это определенные права, которыми личность наделена и кото-
рыми может пользоваться в той или иной ситуации; в) набор этих 222
прав специфичен, не каждый человек обладает ими и, следова-
тельно, способен проявлять коммуникативную власть по отноше-
нию к другим. Эти признаки особенно проявляются в умении распоряжаться коммуникативными действиями партнера по общению: не всякая личность способна повлиять хотя бы на одного человека, не гово-
ря уже о большом количестве собеседников. Так возникает тер-
мин «коммуникативный лидер» (Е.И. Шейгал и И.С. Черватюк): «...коммуникативный лидер обладает свободой выбора из набора вариативных средств, предлагаемых языком на каждом этапе об-
щения» [Шейгал, Черватюк 2007, с. 64]. Из этого следует, что че-
ловек, проявляющий власть в коммуникации, должен обладать качествами лидера, а тот человек, который под этой властью на-
ходится, таковыми обладать не будет или обладает в меньшей степени. Заметим, что человек, находящийся в данной речевой ситуации в зависимой позиции, не обязательно будет занимать такую позицию в другое время в другой коммуникативной ситуа-
ции. То есть мы должны говорить о степени обладания качества-
ми лидера: в одной ситуации их может быть достаточно, в дру- гой – уже нет, и тогда коммуникативные роли будут меняться, на-
пример: Ситуация деловой игры. А: Я предлагаю петь! Давайте петь, ведь никто не говорил, что именно делать! В: Не думаю... Все поют.(прошло некоторое время) В: Так, хватит петь уже! Мы так никогда отсюда не выбе-
ремся! Надо звать на помощь! Все: Помогите! Диспетчер! Обладание коммуникативной властью не является постоян-
ным свойством языковой личности. Чем более целесообразную для слушающих информацию сообщает говорящий, тем более велика вероятность осуществления этим говорящим коммуника-
тивной власти. Но если появляется еще более важная и подходя-
щая информация от другого адресанта, то коммуникативная власть может перейти к новому лидеру. Обратимся к исследованиям Р. Блакара, который рассматривает речевое взаимодействие в определенных социальных сферах. Ав-
тор выделяет не само интересующее нас понятие «коммуникатив-
ная власть», а инструменты власти, определяя их как выбор слов и выражений, позволяющий выразить свое отношение к референ-
ту, создание новых слов и выражений, выбор определенной грам-
матической формы, влияние суперсегментных и композиционных 223
характеристик высказывания [Блакар 1987]. Из этого следует, что коммуникативную власть стоит понимать как умение пользоваться приведенными выше инструментами в ситуации общения. Ис-
пользование названных Р. Блакаром инструментов часто происхо-
дит на подсознательном уровне, однако и целенаправленное упот-
ребление тех или иных инструментов также имеет место, что под-
тверждается активным функционированием различных тренингов и курсов по обучению коммуникативному лидерству. Рассматривая понятие коммуникативной власти, необходимо привлечь работы О.С. Иссерс. Автор изучает проблему речевого воздействия, лишь косвенно затрагивая коммуникативную власть. В сущности, два этих понятия О.С. Иссерс объединяет и, рассуж-
дая об инструментах данных типов коммуникации, часто подме-
няет одно понятие другим. Например, глава, посвященная описа-
нию языковых инструментов воздействия, называется «Языковые “инструменты власти”», а далее следуют рассуждения о влиянии на «понимание сущности процессов речевого воздействия» спо-
собов осуществления этого воздействия [Иссерс 2002]. Как уже было сказано, четкого определения коммуникативной власти в соответствующей литературе найти не удалось, хотя от-
дельные авторы так или иначе касаются этого понятия в своих исследованиях, посвященных различным аспектам коммуника-
ции. Так, Н.В. Муравьева, описывая причины коммуникативных конфликтов, выделяет такой критерий распределения ролей, как «правило влиятельности». Автор пишет: «В ситуации общения знаком авторитета является право быть источником информации, а также изменять позицию собеседника» [Муравьева 2002, с. 60]. Вышесказанное соотносится с мыслью, высказанной Е.И. Шейгал и И.С. Черватюк, о том, что власть – это право, обусловленное различными факторами. Одним из таких факторов, на наш взгляд, и будет выделенный Н.В. Муравьевой авторитет человека, его влиятельность. В.И. Карасик и Г.Г. Слышкин также не говорят напрямую о понятии «коммуникативная власть», касаясь обсуждаемой нами проблемы через понятие запрета и его нарушения: «В системе ценностей любого общества существуют запреты на совершение определенных действий», значит, нарушая те или иные запреты, человек будет проявлять свою власть [Карасик, Слышкин 2005, с. 17]. В связи с затронутой проблемой системы ценностей и запре-
тов обратимся к понятию лингвокультурного контекста. Смысл такого обращения видится нам в том, что именно лингвокультур-
ный контекст определяет возможности возникновения тех или 224
иных проявлений власти в данном обществе. Например, ситуация «начальник – подчиненный» во французской лингвокультуре не требует отличных от повседневных проявлений вежливости, то-
гда как в российском обществе такая ситуация является особой ситуацией, в которой социальные статусы очень явно различают-
ся и проявление вежливости будет иным, нежели в обычной жиз-
ни. Также в сферу понятия «лингвокультурный контекст» входит определение тех речевых действий, которые в данном обществе являются запрещенными. Нарушая подобные запреты, человек проявляет свою власть в коммуникации: если какой-либо запрет нарушит человек, обладающий определенным влиянием в данном обществе, то никаких пагубных последствий для нарушителя не наступит. Если то же самое попытается осуществить человек, та-
ким влиянием не обладающий, то скорее всего его действия под-
вергнутся осуждению в обществе. Рассмотрев различные взгляды, близкие понятию «коммуни-
кативная власть», а также выявив важность такого фактора, как лингвокультурный контекст, мы пришли к нескольким выводам. Во-первых, соглашаясь с Е.И. Шейгал и И.С. Черватюк, счи-
таем, что коммуникативная власть – это набор прав, которым мо-
жет обладать человек. Но степень владения этими правами у раз-
ных людей будет разной, что, несомненно, дает возможность быть или не быть коммуникативным лидером. Во-вторых, по Р. Блака- ру, существуют различные лингвистические инструменты власти, которыми личность пользуется как сознательно, так и бессозна-
тельно. В-третьих, немаловажным для рассматриваемой нами проблемы является «правило влиятельности» (Н.В. Муравьева), которое определяет для каждого человека конкретные возможно-
сти в проявлении власти. В-четвертых, понятие коммуникативной власти тесным образом связано с нарушением определенных коммуникативных запретов, что обусловливается лингвокультур-
ным контекстом. Обобщив сделанные выводы, попытаемся дать определение понятию «коммуникативная власть» – это специфический набор прав личности, умеющей пользоваться определенными лингвис-
тическими инструментами для осуществления власти над собе-
седником, личности, обладающей влиятельностью в данном со-
циуме или конкретной ситуации; данный набор прав определяет-
ся лингвокультурным контекстом и правилами, установленными в данном обществе. Когда человек вступает в коммуникативные отношения, он принимает на себя определенную роль, которая в данной кон-
кретной ситуации может быть обусловлена различными фактора-
225
ми, например, возрастом участников общения, социальным стату-
сом каждого из них, часто – внушительными внешними данными и др. Несомненным является и тот факт, что владение речевыми инструментами и манера произнесения слов влияют на позицию, занимаемую тем или иным участником коммуникативного акта, а также на то, как эта позиция в ходе общения может меняться. Причем меняться она может как стихийно, так и под воздействи-
ем кого-либо из участников коммуникации. Такую перемену обычно называют результатом речевого воздействия. Речевое воздействие, по О.Ю. Найденову, это «регуляция пси-
хической деятельности адресата и отправителя, их социальной деятельности в акте речевой коммуникации через изменение уста-
новок, вызываемое в результате восприятия / порождения текста» [Найденов 2000, с. 7]. Таким образом, при взаимодействии адре-
сата и адресанта адресат изменяет какие-либо установки и эти изменения принимаются адресантом. Цель речевого воздейст- вия – с помощью речи убедить собеседника «сознательно принять нашу точку зрения» [Стернин 2003, с. 12], т.е. изменить мнение, позицию по тому вопросу, который затрагивается в ходе комму-
никации. Давая определение коммуникативной власти, мы обратили внимание на сходство данного понятия с понятиями «речевое воздействие» и «манипуляция». Следовательно, необходимо вы-
яснить, что такое коммуникативная власть – один из вариантов существующих явлений или иной феномен? Коммуникативная власть и речевое воздействие. Еще раз вспомним признаки коммуникативной власти: она принадлежит определенной личности, наделенной специфическими правами, которыми может пользоваться в различных ситуациях, но обла-
дать этими правами может не каждый человек. Речевое воздейст-
вие большинством лингвистов понимается как любое речевое общение, направленное на регуляцию действий собеседника. Итак, первым отличием коммуникативной власти от речевого воздействия будет наличие специфических прав у определенной личности, тогда как речевое воздействие может осуществить лю-
бой носитель языка. Вторым критерием различения двух понятий является опре-
деление цели осуществления коммуникативного акта. Цель рече-
вого воздействия, как уже было обозначено, – с помощью речи убедить собеседника «сознательно принять нашу точку зрения»; цель коммуникативной власти – доказать ту власть, которую дан-
ный индивид имеет в речевой ситуации над другим, для того что-
бы добиться своей цели (материальной или моральной). 226
Отсюда следует, что речевое воздействие является более мяг-
ким, нежели коммуникативная власть. «Эффективное речевое воздействие – это такое воздействие, которое позволяет говоря-
щему достичь поставленной цели и сохранить баланс отношений с собеседником (коммуникативное равновесие), то есть остаться с ним в нормальных отношениях, не поссориться» [Стернин 2001, с. 67]. В ситуации проявления коммуникативной власти редко можно наблюдать такое взаимодействие собеседников, при кото-
ром ставится цель «не поссориться». Коммуникативный лидер имеет «право распоряжаться коммуникативными действиями партнера по общению (принуждать к определенным действиям, ограничивать его вклад в коммуникацию, навязывать определен-
ный тип коммуникативного поведения, исполнение определенных коммуникативных ролей и т.д.)» [Шейгал, Черватюк 2007, с. 64], следовательно, так или иначе один из участников коммуникации находится в такой позиции, в которой за него делает выбор тот, кто обладает коммуникативной властью. Рассмотрев понятия «коммуникативная власть» и «речевое воздействие», можно сказать, что они различаются 1) наличием / отсутствием определенных прав на проявление власти и 2) ком-
муникативными целями. Таким образом, речевое воздействие и коммуникативная власть – это два различных феномена в сфере коммуникации. Коммуникативная власть и манипулирование. Проблемы манипулирования сознанием стали особенно популярными после выхода перевода книги Э. Шостром «Анти-Карнеги: Человек-
манипулятор» [1992], в которой автор рассуждает о продуктивной и непродуктивной манипуляции. Ориентируясь на такое разделе-
ние, можно соотнести коммуникативную власть с двумя приве-
денными типами манипуляции. Непродуктивная форма манипулирования направлена на то, чтобы вызвать у личности «внутренний конфликт... между ее на-
правленностью и объективными возможностями, с которыми личность не согласна» [Платонов 1984, с. 162]. Коммуникативная власть такой направленности не имеет. Если все же дискомфорт возникает, то скорее всего он будет носить не преднамеренный характер, а спонтанный, зависящий от психического состояния адресата (например, преподаватель отправляет студента на пере-
сдачу; студент может отреагировать нейтрально – согласиться и уйти, а может вспылить, заплакать и проч.). Продуктивная форма манипулирования имеет своей целью «расположить к себе коммуникативного партнера, используя его слабости» [Седов 2003, с. 23]. Коммуникативная власть чаще все-
227
го направлена не на расположение собеседника к себе, а на реали-
зацию тех прав, которыми обладает личность, проявляющая ком-
муникативную власть. Вышестоящий ограничивает коммуника-
тивный вклад нижестоящего, и «коммуникативное поведение ни-
жестоящего полностью соответствует ожидаемой реакции на властный ход» [Шейгал, Черватюк 2007, с. 66], то есть слабости собеседника заранее определены как для властвующего, так и для подвластного, например: Ситуация на остановке общественного транспорта. Подъ-
езжает маршрутка. Двое крепких парней рвутся через толпу и кричат: «Впереди два заняты!» Остальные не садятся вперед, пропускают этих парней, те садятся на передние места. Следовательно, коммуникативная власть отличается от про-
дуктивной манипуляции своей предсказуемостью и отсутствием цели расположения к себе собеседника. Манипуляция и коммуни-
кативная власть схожи по такому признаку, как направленность на выполнение собеседником какого-либо действия. Коммуникатив-
ная власть – открытое проявление своего намерения, заявление о своих целях в определенной ситуации (ситуация «преподава-
тель – студент»). Манипуляция – скрытое воздействие, застав-
ляющее партнера по общению неосознанно выполнить то, чего хочет адресант (см.: [Грайс 1985, Стернин 2001, Шейнов 2002]). Рассмотрение явления коммуникативной власти невозможно без учета информации о социальном положении носителя языка. В.И. Карасик дает такое определение понятия «социальный ста-
тус»: «...термином социальный ст атус обозначается... соот-
носительное положение человека в социальной системе, вклю-
чающее права и обязанности и вытекающие отсюда взаимные ожидания поведения» [Карасик 2002, с. 5]. Статус, так же как и коммуникативная власть, сам по себе не возникает, это приоб-
рет аемая категория. Выбирая профессию, место работы, нала-
живая деловые связи, человек достигает определенной социаль-
ной значимости и занимает свое место в коммуникативной среде. По В.И. Карасику, «без учета социального статуса участников общения само по себе общение носит искусственный либо прово-
кационный характер» [Там же, с. 6], то есть, не учитывая соци-
ального статуса, мы не сможем полностью оценить ситуацию об-
щения, не поймем предпосылки и условия общения. Социальный статус играет большую роль в межличностном взаимодействии, так как предполагает некие рамки общения, определяя тем самым возможности для каждого из участников коммуникации. В ситуации коммуникативной власти – это право 228
проявлять ее, право пользоваться теми или иными инструментами власти, или наоборот – отсутствие таких прав. Примером здесь может послужить общение в ситуации «начальник – подчинен-
ный» (правда, не для всех культур), когда начальник имеет право на распоряжение коммуникативными действиями подчиненного, не рискуя при этом лишиться должности, в то время как подчи-
ненный таких прав не имеет, а вот получить выговор или навлечь на себя неудовольствие со стороны начальника может. Статус при проявлении коммуникативной власти может вы-
ступать в различных своих разновидностях. Е.Д. Поливанов от-
мечает существование помимовольного статуса человека [1968] и намеренного. Помимовольный статус – это совокупность всех вербальных выражений, из которых складывается коммуникатив-
ная позиция человека. Намеренный статус – это стилизация речи по модели поведения какой-либо социальной группы. Нас инте-
ресует помимовольный статус – ведь именно такой статус и пока-
зывает, какой степенью коммуникативной власти обладает ком-
муникант, например: Ситуация общения студентов между собой в группах: А: Нам нужно составить вопросы другим группам. О чем бу-
дем спрашивать? В: Давайте спросим про этическую сторону искусства! А: Нет, зачем?! Мне эта тема кажется неинтересной, да-
вайте лучше про психологическое содержание произведения! Группа соглашается со студентом А, который по своей приро-
де является человеком со взрывным характером, громким голо-
сом, всегда настаивающим на своем. Статус этого человека по-
мимовольный, поскольку в обществе к нему прислушиваются благодаря его активности в общении. Студент В такими качест-
вами не обладает, не привлекает к себе внимания, значит его по-
мимовольный (ведь скорее всего такое положение его не устраи-
вает) статус здесь ниже, чем у студента А. Коммуникативная власть – это ситуативное явление, то есть, если в одной ситуации коммуникант не сможет проявить власть, то в другой, возможно, ему это удастся. Социальный статус также можно рассматривать как ситуативную, т.е. изменчивую катего-
рию. Это подтверждается тем, что «социальный» означает «об-
щественный», а общество, в котором носитель языка может ока-
заться в ситуации проявления коммуникативной власти, всегда различно. Например, бизнесмен на работе распоряжается подчи-
ненными, дает указания, руководит процессом: Так, Иванова ко мне, пусть с отчетом разберется! Так, Петрова, что это та-
229
кое? Почему пробелы? Придя домой, он встречает свою жену, но ею командовать он уже не может. Она в данной ситуации облада-
ет более высоким социальным статусом, поскольку в семье ее ав-
торитет выше, чем у мужа: Так, пришел? Давай бегом руки мыть! Иди с собакой погуляй! Я устала, надо посуду помыть! Таким образом, попадая в различную коммуникативную сре-
ду, человек меняет свой статус, значит и способность проявлять коммуникативную власть. Из всего вышесказанного можно сделать вывод, что проявле-
ние коммуникативной власти зависит от социального статуса коммуниканта, а также от наличия качеств, этим статусом опре-
деляемых. Но следует также отметить, что социальный статус участников общения известен не всегда, а ситуация коммуника-
тивной власти все же имеет место. В этой связи следует назвать такой важный для ситуации вла-
сти аспект, как коммуникативное лидерство. В.В. Богданов рас-
крывает понятие «коммуникативное лидерство» следующим об-
разом: «Коммуникативный лидер – это человек, который обладает нетривиальной информацией с точки зрения данной ситуации общения, умеет выразить эту информацию в наилучшей форме и довести ее до сведения адресата посредством оптимального язы-
кового контакта» [Богданов 1990, с. 30]. В этом определении можно выделить те качества, которые близки человеку, проявляющему коммуникативную власть, – пра-
во выражения информации и донесение ее до слушающего, а не наоборот (слушающий до говорящего). Залогом лидерства и пра-
вом влияния на внимание и точку зрения слушающего является обладание информацией, распоряжение ею в своих коммуника-
тивных целях. Е.И. Шейгал отмечает: «Слово первоначально было командой для других (первые протовысказывания, предположительно, были императивами). Первобытный лидер воспринимается как источ-
ник авторитетного Слова, значимого для выживания группы. Неудивительно, что слово лидера и в современном обществе об-
ладает особым авторитетом и служит мощным инструментом со-
циальной власти» [Шейгал]. Согласимся с таким замечанием, по-
скольку в рамках проблемы коммуникативной власти такие поня-
тия как «авторитет», «императивы» и проч. играют важную роль при выявлении причин и условий возникновения ситуации власти вообще. Словарь современного русского литературного языка среди предлагаемых значений лексемы «лидер» дает следующее: «тот, кто пользуется наибольшим авторитетом, влиянием в каком-либо 230
коллективе, группе лиц / тот, кто добился наибольших успехов, первенствует, превосходит других в какой-либо сфере» [БАС 2007, с. 185], то есть человек, обладающий перечисленными каче-
ствами лидера, способен открыто проявлять коммуникативную власть, причем бесспорно принимаемую остальными участника-
ми общения как истину, например: Ситуация деловой игры среди студентов. Задается тема об-
суждения. Начинается работа в группах. А: Давайте все по порядку
. Сколько у нас есть волонтеров? (другие начинают перебивать, перекрикивать) А: Так, друзья
, давайте не будем ругаться. Выслушайте мой вариант (все затихают). Я предлагаю дать возможность
людям с активной гражданской позицией ее проявить. То есть предла-
гать состоять в патруле тем, кто видит в этом свой долг. Надо указать людям на то, что они будут ПОМОГАТЬ! В рассмотренной ситуации, по нашему мнению, человек об-
ладает качествами коммуникативного лидера: он смог применить нужное обращение (друзья), заинтересовать собеседников чем-то необычным (дать возможность), то есть в данном конкретном случае проявить по отношению к остальным участникам общения коммуникативную власть. Говоря о речевом воздействии, О.С. Иссерс отмечает связь феномена речевого воздействия с целевой установкой говоряще-
го: «Быть субъектом речевого воздействия – значит регулировать деятельность своего собеседника» [Иссерс 2002, с. 21]. В ситуа-
ции проявления коммуникативной власти мы можем наблюдать подобное в отношении коммуникативного лидера: лидер обладает правом ставить определенные цели и добиваться их через влия-
ние на слушающего, а также, как уже было сказано, регулировать не только действия, но и высказывания собеседника, например: Мама отправляет дочку на собеседование для устройства на новую работу: «Так, чтобы все удалось
, скажи, что денег боль-
ших не требуешь, что согласна на 12-часовой рабочий день. И не забудь спросить про расходы на транспорт!» Как можно видеть, мать в силу возраста, опыта дает распоря-
жения дочери, что и как сказать начальнику, то есть она ставит определенные цели и посредством указания на правильные язы-
ковые единицы побуждает дочь использовать именно их. Коммуниканты, обращаясь друг к другу, определяют возмож-
ность устанавливать контакт. Н.В. Муравьева определяет три пра-
вила, на наш взгляд, помогающие выяснить, кто в ситуации 231
общения будет коммуникативным лидером: 1) правило коммуни-
кативной инициативы, 2) правило влиятельности и 3) правило представительства [Муравьева 2002]. Правило коммуникативной инициативы говорит о том, что «потребность в общении может проявляться вовне в разной сте-
пени» [Там же, с. 60] у разных людей и в зависимости от ситуа-
ции, следовательно, из этого правила можно вывести такое поло-
жение: каждый человек в зависимости от своих потребностей в общении и от возможностей его поддерживать может быть или не быть коммуникативным лидером. «Правило влиятельности имеет характер взаимного соглашения, и это соглашение может удосто-
верять равные или неравные возможности быть влиятельным и для адресата, и адресанта», – отмечает Н.В. Муравьева. Правило представительства оперирует понятием «открытости» человека, его искренности, откровенности, желании «показать собственную позицию, свое видение мира и языка» [Там же]. Именно послед-
нее толкование открытости представляется важным при исследо-
вании феномена коммуникативной власти и проявления коммуни-
кативного лидерства. Человек, открытый к обмену информацией, которой он обладает, чаще всего склонен четко обозначать свою позицию по тому или иному вопросу или вообще позицию в об-
ществе. Это можно заметить при описании ситуаций, касающихся общения людей с разными социальными статусами. Коммуникативный лидер – это человек, мнение которого яв-
ляется авторитетным, тот, к кому прислушиваются. Такой носи-
тель языка способен проявлять коммуникативную власть, он об-
ладает для этого практически всеми необходимыми качествами. Власть для лидера – это нечто ему внутренне присущее, то, что может проявиться в любой ситуации общения. Стоит также отметить, что в разных ситуациях с участием од-
них и тех же коммуникантов лидер может меняться, например: Деловая игра. Все находятся в равных условиях, но по заданию необходимо выбрать лидера. Первый раз лидером становится человек, который предложил лучшую тему проекта. В следую-
щий раз лидером стал человек, предложивший наиболее разумный и рациональный способ разрешения проблемы. Таким образом, коммуникативный лидер – обладает информацией и правом доступно передать ее со-
беседнику; – своими речевыми действиями способен вести за собой ос-
тальных участников общения; – ставит цели и добивается их; 232
– является непосредственным участником ситуации комму-
никативной власти. При этом в разных ситуациях лидерство может переходить от одного коммуниканта к другому. В качестве вывода можно сказать, что проблема коммуника-
тивной власти остается во многом дискуссионной, пока она, ско-
рее, заявлена в качестве актуальной на современном этапе изуче-
ния особенностей процесса коммуникации. Коммуникативная власть – это языковой феномен, отличающийся от таких явлений, как речевое воздействие и манипуляция, во-первых, необходи- мостью для адресанта обладать специфическими правами на проявление коммуникативной власти; во-вторых, целью проявле-
ния – доказав свою власть, добиться личной выгоды; в-третьих, открытостью и предсказуемостью, т.е. адресат видит и осознает намерения адресанта. Проявление коммуникативной власти зависит от социального статуса коммуниканта, а также от наличия качеств, этим статусом определяемых. Но наиболее интересным в исследовательском отношении мы считаем проявление коммуникативной власти в тех ситуациях, когда социальный статус участников общения не-
известен / не определен. Коммуникативное лидерство – важное понятие, которое сле-
дует рассматривать в рамках изучения проблемы проявления коммуникативной власти как обусловливающее распределение ролей между участниками общения. Литература Блакар Р.М. Язык как инструмент социальной власти // Язык и модели-
рование социального взаимодействия. – М., 1987. – С. 88–125. Богданов В.В. Коммуникативная компетенция и коммуникативное ли-
дерство // Язык, дискурс и личность. – Тверь, 1990. Большой академический словарь русского языка / Под ред. К.С. Горба- чевича. – М.–СПб., 2007. – Т. 9. (БАС). Грайс П. Логика и речевое общение // Новое в зарубежной лингвистике. М, 1985. – Вып. XVI. Иссерс О.С. Коммуникативные стратегии и тактики русской речи. – М., 2002. Карасик В.И. Язык социального статуса. – М., 2002. Карасик В.И., Слышкин Г.Г. Запрет и нарушение запрета как коммуни-
кативные действия // «Злая лая матерная...»: Сб. статей / Под ред. В.И. Жельвиса. – М., 2005. – С. 17–34. Копылова Н.В. Стратегическое взаимодействие говорящих в условиях реализации отношений власти и подчинения (на материале диалогов) // 233
Прагмалингвистика и практика речевого общения: Сб. научн. тр. междуна-
родной научной конференции (24 ноября 2007 г.). – Ростов н/Д, 2007. Муравьева Н.В. Язык конфликта. – М., 2002. Найденов О.Ю. Прагматические аспекты оптимизации речевого воздей-
ствия печатных средств массовой коммуникации (на материале торговой рекламы в российских печатных изданиях): Автореф. дис. ... канд. филол. наук. – М, 2000. Платонов К.К. Краткий словарь системы психологических понятий. – М., 1984. Поливанов Е.Д. Статьи по общему языкознанию. – М., 1968. Седов К.Ф. О манипуляции и актуализации в речевом воздействии // Проблемы речевой коммуникации: межвузовский сб. научн. тр. / Под ред. М.А. Кормилицыной. – Саратов, 2003. Стернин И.А. Введение в речевое воздействие. – Воронеж, 2001. Стернин И.А. Практическая риторика: Учебное пособие. – М., 2003. Шейгал Е.И. Власть как концепт и категория дискурса // Электронный ресурс: http://www.gumer.info/bibliotek_Buks/Polit/Article/scheig_vlast.php]. Шейгал Е.И., Черватюк И.С. Типы жанров и градация коммуникатив-
ной власти // Жанры речи: Сб. научн. ст. – Саратов, 2007. – Вып. 5: Жанр и культура. – С. 63–81. Шейнов В.П. Психология влияния. – М., 2002. Шостром Э. Анти-Карнеги, или Человек-Манипулятор. – М., 1992. 234
Милованова Мария Станиславовна (Россия, Москва; д.ф.н., проф. кафедры общего и русского языкознания Гос. ИРЯ им. А.С. Пушкина) mashamilov@yandex.ru Пушкин и Ахматова: синтаксические параллели Ахматова – пушкинист, что в данном случае означает не толь-
ко и не столько исследование жизни и творчества Пушкина, но любовь к Пушкину, глубокое восприятие его поэтических тради-
ций, его видения и ощущения мира. По словам Б. Эйхенбаума, «лаконизм и энергия выражения – основные особенности поэзии Ахматовой» [Эйхенбаум 2001, с. 493], что по сути является продолжением и развитием мысли А.С. Пушкина о выразительной краткости повествования. Б. Эйхенбаум прямо считал именно синтаксис индивидуальной особенностью стиля Ахматовой [Там же, с. 496]
1
. Приемы и сред-
ства, освоенные, введенные и узаконенные Пушкиным для созда-
ния энергичной, логически прозрачной прозы
2
, наследует Анна Ахматова и переносит их в текст малой формы – лирического стихотворения. Это недлинные, неразвернутые предложения, бы-
страя смена фраз (ср. пушкинское хрестоматийное: Колокольчик зазвенел, лошади тронулись, кибитка понеслась), переход пред-
ложения на новую строку (часто – в варианте точки перед концом строки), что придает поэтической речи разговорный, «прозаиче-
ский» характер: Казалось мне, что туча с тучей / Сшибется где-
то в высоте...; Бессмертник сух и розов. Облака / на свежем небе 1
Далее Б. Эйхенбаум развивает эту мысль: «Недаром подражателей Ахма-
товой узнаешь не столько по словам, сколько по синтаксису» [Эйхенбаум 2001, с. 496–497]. 2
Любопытно замечание Л.Н. Толстого (Дневники, 31 октября 1853): «По-
вести Пушкина голы как-то». 235
вылеплены грубо...; Я очень спокойная. Только не надо / со мною о нем говорить...; Для детей, для бродяг, для влюбленных / Вырас-
тают цветы на полях... Однако представляется, что характерным синтаксическим приемом, унаследованным Ахматовой от Пушкина, становится присоединение
1
. О сути и характере этого явления В.В. Вино- градов пишет в работе «Стиль Пиковой дамы»: «Смысловая связь основана не на непосредственно очевидном логическом соотно-
шении сменяющих друг друга предложений, а на искомых, подра-
зумеваемых звеньях, которые устранены повествователем, но лишь благодаря которым стало возможно присоединение» [Вино-
градов 1936, с. 140]. Ахматова воспринимает сам способ синтаксического по-
строения – присоединение, оформленное сочинительными сою-
зами, однако в ее творчестве находит отражение не логика собст-
венно мысли, как у Пушкина, а логика мысли о чувстве («логика чувства»), его движении и развитии: «формы логические вступа-
ют в своеобразное сочетание с формами эмоциональными» [Жирмунский 2001, с. 718]. Именно в логических формах синтак-
сической связи, показателем которой становятся союзы (много-
союзие), В.М. Жирмунский видит основу композиции ее стиха. Такие синтаксические конструкции в лирике Ахматовой В.М. Жирмунский охарактеризовал как «логический синтаксис»
2
. В.В. Виноградов, не принимая термина «логический синтак-
сис», в книге «Поэзия Анны Ахматовой» раскрывает и детализи-
рует именно эту чрезвычайно важную мысль В.М. Жирмунско- го – о внешних логических формах и диссонирующим с ними внутренним содержанием. Для описания случаев нарушения ло-
гических связей, представляющих собой некоторое несоответ-
ствие, В.В. Виноградов всякий раз находит новые определения: «логически контрастная связь», «эффектная антитеза», «контраст- ная внезапность», «резкость переходов», поэтическая манера Ах-
матовой «контрастно-обрывна», «диссонансно-лаконична» и т.д. 1
Современный исследователь синтаксиса романа «Евгений Онегин» Л.Д. Беднарская примеры присоединения (союзного и не только) рассматри-
вает в параграфе «Прерванный текст» [Беднарская 2008, с. 116], но, на наш взгляд, именно термин присоединение, внутренняя форма которого подчер-
кивает не разрыв, а связь – дополнительную связь, – является наиболее под-
ходящим, раскрывающим восприятие мира обоими поэтами. 2
В.М. Жирмунский впервые так определил специфику построения лириче-
ских стихов Анны Ахматовой в работе «Валерий Брюсов и наследие Пуш-
кина» [Жирмунский 1922, с. 100]. 236
Внимание В. Жирмунского (1, 2) и В.В. Виноградова (3, 4) привлекают объединенные союзом, однако семантически трудно сочетающиеся фрагменты стихотворного текста: О, как сердце мое тоскует! Не смертного ль часа жду? А та, что сейчас танцует, Непременно будет в аду. (1) И я стану – Христос помоги! – На покров этот светлый и ломкий. А ты письма мои береги, Чтобы нас рассудили потомки... (2) Бухты изрезали низкий берег, Все паруса убежали в море, А я сушила соленую косу За версту от земли на плоском камне. (3) Все как раньше: в окна столовой Бьется мелкий метельный снег, И сама я не стала новой, А ко мне приходил человек... (4) По словам В.М. Жирмунского, «употребление союза а в слу-
чаях мнимого логического противопоставления выражает неожи-
данный капризный поворот мысли» [Жирмунский 2001, с. 718]. Для самой же героини это естественный ход мысли – не нелогич-
ной, просто иной по своему характеру, основанием которой явля-
ется не противоречие, а соединение. Это не бессвязность, как мо-
жет показаться вначале, но связь, основанная на других принци-
пах – включения в один ряд кажущихся разнородными предметов и явлений, однако объединенных одной мыслью – о любви и о любимом человеке. Это предчувствия, ассоциации, воспомина-
ния. В.В. Виноградов подобные противоречия объясняет особен-
ностью восприятия мира лирической героини Ахматовой [Вино-
градов 1925, с. 81]. Такое соединение элементов, с позиции современного ratio не способных к соединению, «обусловливает остроту восприятия стихов Ахматовой» [Виноградов 2001, с. 325]. Собственно, син-
таксическая композиция ее стихов – это проявление диахронии в синхронии
1
, это наивный взгляд на мир в современную эпоху раз-
1
Элементы пралогического мышления (Леви-Брюль Л. Первобытное мыш-
ление. – М., 1930), в основе которого принцип партиципации (сопри- частности = приобщения, включения), можно обнаружить в детской речи. 237
витого логического мышления, в основе которого обязательные оппозиции – дихотомии, антиномии и пр. При таком «несвоевременном» характере мысли ведущим приемом становится присоединение; сигналом присоединения – многочисленные сочинительные союзы и, а, но; актуализирую-
щей присоединение позицией – начало нового, структурно само-
стоятельного предложения, открывающего строку, строфу или даже стихотворение. Причем присоединительная функция не может нейтрализо-
вать семантические тонкости каждого союза, и даже при возмож-
ной взаимозамене каждый из союзов сохраняет свое оттеночное значение. Однако идеальным воплощением присоединения как абсолютной связи становится союз а – на необыкновенную час-
тотность его употребления неоднократно обращали внимание первые исследователи творчества Ахматовой [Жирмунский 2001(б), с. 115–116; Жирмунский 2001, с. 717; Эйхенбаум 2001, с. 497–498; Виноградов 1925]. У Ахматовой союз а синкретичен настолько, насколько ему было свойственно, например, в эпоху создания «Слова о полку Игореве» [Колесов 1995, с. 60], и может быть равен по значению современным союзам и, да, но. Ахматовский союз а один может охватить весь спектр значений, представленных в современном русском языке другими сочинительными союзами, и при этом универсален в выполнении главной роли – присоединения: Вме-
сто мудрости – опытность, пресное, / Неутоляющее питье. / А юность была – как молитва воскресная... / Мне ли забыть ее?; Но звезды синеют, но иней пушист, / И каждая встреча чудес-
ней, – / А в Библии красный кленовый лист / Заложен на Песне Песней; Тихо в комнате просторной, / А за окнами мороз... Дистанция между присоединяемыми смысловыми компонен-
тами может быть разной. Например, она невероятно велика в сти-
хотворении Он любил...: мысль о трагическом несочетании харак-
теров и судеб двух любивших друг друга людей оформлена тра-
диционной присоединительной конструкцией с союзом а, многоточие же скрывает логический пропуск и логическую связь, существующую «только для любящей женщины» [Жирмунский 2001, с. 718]: Речь ребенка проходит этап многосоюзия (употребление сочинительных союзов или союзов-частиц), причем с бесконечным повторением слов и или а, выполняющих функцию присоединения, или подключения, одной мысли к другой. Такой «детский синтаксис» находит отражение, например, в произ-
ведениях для детей Д. Хармса, С. Михалкова, В. Драгунского. 238
Он любил три вещи на свете: За вечерней пенье, белых павлинов И стертые карты Америки. Не любил, когда плачут дети, Не любил чая с малиной И женской истерики. ...А я была его женой. Так лаконично и сдержанно Ахматова описывает боль раз рыва. Е.В. Падучева определяет союз а как «первичный эгоцентри-
ческий элемент», отражающий стихийное эмоциональное состоя-
ние сознания субъекта, в то время как но – «вторичный эгоцен-
трик», свидетельствующий о продуманности оценки, мнения, позиции говорящего [Падучева 1997]. Другими словами: логиче-
ский компонент в семантике союза но сильнее, союз а отражает «логику чувств». Эти тонкие семантические различия двух про-
тивительных союзов определяют выбор Ахматовой, предпочи-
тающей союз а, и выбор Пушкина: в «Евгении Онегине» при оформлении присоединения безусловное первенство принадле-
жит союзу но – в инициальной позиции (начало строфы) он встречается 33 раза, союз а – только 8. В творчестве Ахматовой синтаксический композиционный прием присоединения с участием сочинительных союзов стано-
вится основным не только в создании конкретного лирического стихотворения, но и в создании, возможно, дискурса (любовного или эпического) – если союзом стихотворение начинается: А ты теперь, тяжелый и унылый...; А Смоленская нынче именинни-
ца...; А я росла в узорной тишине...; А в книгах я последнюю страницу...; А вы, мои друзья последнего призыва...; А человек, который для меня...; А тот, кого учителем считаю...; ...И кто-
то, во мраке дерев незримый...; И с тобой, моей первой причу-
дой...; И та, что сегодня прощается с милым...; И в День Побе-
ды, нежный и туманный...; И в пестрой суете людской все изме-
нилось вдруг...; И наконец ты слово произнес... (ср. стилизованное «зачинательное» и в начале каждого стихотворения из цикла «Библейские стихи»). В стихотворении Я пришла к поэту в гости... традиционные «присоединительные» союзы а, и, вынесенные в начало строк (Тихо в комнате просторной, / А за окнами мороз / И малиновое солнце...), актуализируют присоединение, однако наиболее силь-
ную позицию занимает но – начало последней строфы, то есть «там, где сгущается смысл стихотворения» [Эйхенбаум 2001, с. 497]: Но запомнится беседа... Ср. также начало последней 239
строфы в классическом любовном стихотворении А. Ахматовой Двадцать первое. Ночь. Понедельник..: Но иным открывается тайна... У Ахматовой в позиции абсолютного начала стихотворения союз но не встречается: видимо, он проигрывает в конкуренции с более экспрессивным отрицательным словом нет (Нет, царевич, я не та...; О нет, я не тебя любила...). О том, что такая семантиче- ская конкуренция (между семантикой противопоставления, вклю-
чающей отрицание, и собственно отрицанием) в действительности все же существует, говорит факт, отмеченный В. Жирмунским [2001(а), с. 429], – общая синтаксическая структура начала строфы у Блока: Нет, с постоянством геометра... (1909) и Ахматовой: Но с любопытством иностранки... (1929). Таким образом, даже союз участвует в создании контекста всей лирики А. Ахматовой: новое стихотворение присоединяется к уже написанным и оказывается включенным в дискурс – лю-
бовный или эпический. Интересно, что рассмотрение такой частной синтаксической проблемы, как присоединение, позволяет говорить о характере лирики Анны Ахматовой: поэзия Ахматовой – это всеобщая связь, а не отдельность, фрагментарность или прерывистость. В таком стремлении к целостности и гармонии Анна Ахматова – прямой наследник Пушкина, его мировидения и мировосприятия. Литература Ахматова А. Подорожник. – Петроград, 1921. Ахматова А. Стихотворения и поэмы. – М., 1989. Ахматова А. Узнают голос мой... Стихотворения. Поэмы. Проза. Образ поэта. – М., 1989. Ахматова А. В то время я гостила на земле. Избранное. – М., 1991. Ахматова А. Сероглазый король. Стихотворения 1909–1919. – М., 1995. Беднарская Л.Д. Синтаксис романа А.С. Пушкина «Евгений Онегин». – Орел, 2008. Виноградов В.В. Поэзия Анны Ахматовой. – Л., 1925. Виноградов В.В. Стиль «Пиковой дамы». – М.–Л., 1936. Виноградов В.В. О символике А. Ахматовой // Анна Ахматова: pro et contra. – СПб., 2001. – С. 260–329. Жирмунский В.М. Валерий Брюсов и наследие Пушкина. Опыт сравни-
тельно-лингвистического исследования. – Петроград, 1922. Жирмунский В.М. К вопросу о синтаксисе А. Ахматовой // Анна Ахма-
това: pro et contra. – СПб., 2001. – С. 716–719. Жирмунский В.М. Анна Ахматова и Александр Блок // В. Жирмунский. Поэтика русской поэзии. – СПб., 2001(а). – С. 412–454. 240
Жирмунский В.М. Мелодика стиха // В.М. Жирмунский. Поэтика рус-
ской поэзии. – СПб., 2001(б). – С. 111–161. Колесов В.В. Антитезы в «Слове» // Энциклопедия «Слова о полку Иго-
реве»: В 5 т. – СПб., 1995. – Т. 1. – А–В. – С. 60. Падучева Е.В. Эгоцентрическая семантика союзов а и но // Славянские сочинительные союзы. – М., 1997. – С. 36–47. Эйхенбаум Б.М. Анна Ахматова. Опыт анализа // Анна Ахматова: pro et contra. – СПб., 2001. – С. 481–545. 241
Ольховская Александра Игоревна (Россия, Москва, аспирант Гос. ИРЯ им. А.С. Пушкина) aleksandra_olhovskaya@mail.ru О природе метафорической регулярности Регулярная многозначность как обстоятельство, доказыва- ющее системность лексико-семантического уровня и его изо-
морфность словообразовательной подсистеме, в настоящий мо-
мент серьезным образом занимает умы лингвистов, в особенно-
сти лингвистов лексикографического профиля (ср. создающиеся в Институте русского языка им. В.В. Виноградова каталоги и базы данных). Первым исследователем, обратившимся к этому вопро- су со всей основательностью, был, насколько нам известно, Ю.Д. Апресян, составивший каталог регулярных семантических трансформаций, насчитывающий 88 моделей (79 метонимических и 9 метафорических). Существенный вклад в изучение регуляр-
ной полисемии внесли также такие исследователи, как Д.Н. Шме- лев, Е.Л. Гинзбург, Г.Н. Скляревская, И.А. Мельчук, Дж. Лакофф и М. Джонсон, И.Г. Ольшанский и В.П. Скиба и др. В настоящий момент изучением регулярной семантической деривации занима-
ются А.Л. Новиков, Г.И. Кустова, Е.В. Падучева, Анна А. Зализ-
няк, Т.А. Кукса, В.А. Плунгян, Е.В. Рахилина, Р.И. Розина и др. Достаточно распространенным в лингвистической литературе является представление об идеографической природе лексико-
семантической регулярности. Говоря о регулярной многозначно-
сти, имеют в виду прежде всего сопряженность определенных тематических классов. В отношении метонимических сдвигов это положение, по-видимому, действительно справедливо. Регуляр-
ные метонимические преобразования могут быть относительно исчерпывающе описаны с помощью указания на тематическую принадлежность исходного и производного значений (даже актантные, т.е. грамматические, метонимии вроде «действие → 242
объект действия» тематичны в широком смысле слова, и их отли-
чие от традиционных тематических сдвигов состоит лишь в том, что они осуществляются в идеографических классах более высо-
кого уровня абстракции). Так, модель «растение → его плод» дает достаточно определенное представление и об исходном значении, и о производном значении, и о свершившемся преобразовании. Однако с метафорическими переносами дело обстоит, как ка-
жется, несколько иначе. Подтверждением этого является хотя бы то, что лишь единицы метафорических транспозиций можно представить в виде тематических переходов. Но и те из них, кото-
рые все же поддаются тематической обрисовке, во-первых, затра-
гивают часто не именно тематический класс, а только его часть или несколько тематических классов вместе, а во-вторых, едва ли могут быть охарактеризованы с помощью такого рода квалифика-
ции. Для наглядности приведем здесь, насколько это возможно, полный перечень обнаруженных в лингвистических исследовани-
ях моделей метафорических изменений, основанных на идеогра-
фическом расслоении лексики (расположим их в последователь-
ности от абстрактных к конкретным). 1. Предмет → предмет, ср.: водопад
слез, снежная каша
, коп-
на
волос. 2. Предмет → человек, ср.: тюфяк, сокровище, куколка. 3. Предмет → физический мир, ср.: волна
света, комок
в гор-
ле, град
ударов. 4. Предмет → психический мир, ср.: обывательское болото
, гранит
науки, духовная пища
. 5. Предмет → абстракция, ср.: бездна
дел, цепь
событий, кру-
пинка
радости. 6. Животное → человек, ср.: жук, кабан, ишак. 7. Человек → человек, ср.: младенец, ведьма, растрепа. 8. Физический мир → психический мир, ср.: весна
жизни, жар
сердца, нервная встряска
([Скляревская 1993, с. 80–95], а также в отношении моделей 1, 2, 7 [Ольшанский, Скиба 1987, с. 83–101]. 9. Пространственные отношения → временные отношения, ср.: длинный
перерыв, время течет
, около
трех часов [Гак 1977, с. 115]. 10. Физическое состояние → эмоционально-психическое со-
стояние, ср.: дрожать от холода – дрожать от страха, помор-
щиться от горького вкуса – поморщиться от отвращения, боль пронзила сердце – жалость пронзила сердце, гореть от темпе-
ратуры – гореть от страсти [Апресян В.Ю., Апресян Ю.Д. 1993]. 243
11. Мыслительная деятельность человека → деятельность компьютерных устройств, ср.: память
компьютера, компьютер думает
/ решает задачу
, искусственный интеллект
[МакКормак 1990]. 12. Неживые предметы и их свойства → физическое состоя-
ние человека, ср.: лицо перекосило
, пышное
тело, кубышка (о тол-
стом человеке). 13. Животные и их внешние характеристики → физическое состояние человека, ср.: бык, жеребец, лось (о молодом физиче-
ски сильном человеке), вобла, выдра (о худой женщине). 14. Человек и его действия → физическое состояние челове- ка, ср.: в ухе стреляет
, победить
болезнь, поражение
сетчатки глаза. 15. Явления растительного мира → физическое состояние че-
ловека. 15.1. Недостаток влаги, приводящий к гибели растения или его части → атрофированность мышц, частей тела человека, ср.: сухая
рука, нога отсохла
. 15.2. Утрата свежести растением → утрата здоровья, силы, красоты человеком, ср.: вялый
человек, увядшие
губы, чахлая грудь. 15.3. Стадия цветения растения → здоровье, красота, моло-
дость человека, ср.: цвести
здоровьем, девушка расцвела
, краса-
вица отцвела
. 15.4. Утрата влаги растением → худой человек, ср.: болезнь его подсушила
, высохшая
женщина. 15.5. Ствол обрубленного дерева → особенности телосложе-
ния человека, ср.: был хрупким мальчуганом, а смотри, какой кряж
вырос!, куда ты меня такую колоду
спрячешь? 15.6. Гриб → старый дряхлый человек, ср.: пора бы старому грибу
о здоровье подумать, старик-мухомор
имел измученный вид. 15.7. Большой плод растения → большая часть тела человека, ср.: ну и арбуз
ты отрастил!, надень кепку, а то дыню
напечет. 15.8. Степень готовности плода → физическое развитие чело-
века, его возраст, ср.: зрелая
женщина, зеленая
молодежь, краса-
вица поспела
[Кукса 2007]. 16. Часть тела животного → часть тела человека, ср.: брюхо, грива, морда. 17. Животное, насекомое → человек, похожий на него, ср.: баран, ворона, обезьяна. 18. Предмет → то, что похоже на этот предмет по форме, ср.: трамвайное кольцо
, коробка
дома, пулеметная лента
. 244
19. Издавать характерный (для определенного животного) звук → говорить, издавая подобные звуки, ср.: блеять, верещать, каркать. 20. Перемещаться определенным способом → проходить (о времени) → перемещаться → пролегать (о дороге), ср.: лошадь идет – время идет – тучи идут – тропка идет по склону горы. 21. Больше нормы Х-а → высокая степень, ср.: глубокие
зна-
ния, крайняя
нужда, крепкий
сон. 22. Больше <меньше> нормы Х-а → положительная <отрица-
тельная> оценка, ср.: богатый
язык, низкие
мысли, тяжелое
чув-
ство. 23. Относящийся к Х-у → похожий на Х, ср.: бархатная
ко-
жа, деревянное
лицо, железные
нервы. 24. Относящийся к Х-у → похожий на Х цветом, ср.: василь-
ковое платье, лимонные перчатки, огненные волосы [Апресян 1974, с. 193–215]. 25. Часть тела (человека или животного) → деталь механизма, палец, колено, головка 26. Животное → приспособление, ср.: журавль, козлы, кошка [Гак 1977, с. 113–114]. Что может сказать о метафорическом переносе его принад-
лежность к модели «мыслительная деятельность человека → дея-
тельность компьютерных систем»? Только то, что названия каких-
то действий человека используются для наименования каких-то действий компьютера. Но и только. Какие это названия, почему они используются в такой функции и что несут в себе – остается неизвестным. Еще менее информативны обобщенные переходы типа «предмет → предмет» или «предмет → абстракция». Что они могут сообщить? Сама суть метафорического переноса оста-
ется за рамками таких моделей. Представляется, что из трех бытующих способов описания регулярных метафорических трансформаций – концептуального (как в [Лакофф, Джонсон 1990]: «счастье – верх; грусть – низ»), посемемного (как в [Зализняк Анна А. 2001] ‘схватить’ → ‘по-
нять’, ‘пустой’ → ‘тщетный’, ‘стоять’ ↔ ‘стоить’) и идеографиче-
ского – последний является наименее удачным, поскольку порож-
дает неверное представление о существе метафорического пере-
носа. Сложно вообразить, что в момент зарождения метафоры снежная каша было хоть сколько-нибудь значимо, что каша ‘ку-
шанье из сваренной крупы’ и каша ‘вязкая, липкая субстанция’ относятся к предметным разрядам. Трудно также представить, например, что метафора гореть от страсти создавалась хоть с какой-то оглядкой на то, что гореть от температуры / лихорадки 245
относится к тематической (даже логической) группе «физическое состояние человека». Куда важнее в этом случае конкретные сходства индивидуальных объектов – каши, потребляемой в пищу, и снежной каши под ногами; страсти и болезни / агонии / лихо-
радки; куда важнее та концептуальная вспышка, которая привела к сближению этих объектов; куда важнее способность метафоры творить в языке «человеческий» мир, в котором сваренная крупа и снежная субстанция под ногами – одно и то же. Напротив, возникновение метонимических сдвигов всегда со-
отнесено с логической категоризацией действительности и отра-
жающей ее идеографией. При возникновении метонимии весь класс встал важно и, главное, в первую очередь важно, что класс ‘помещение’ и класс ‘люди в помещении’ состоят в отношениях «помещение → люди в помещении». В соотнесенности идеогра-
фических групп и состоит сама суть и возможность метонимии. Разумеется, логическая и тематическая отнесенность членов ме-
тафорического переноса также небезынтересна и в какой-то сте-
пени информативна (она, в частности, может свидетельствовать об устройстве концептосферы человека), однако к природе мета-
форы она, как кажется, не имеет непосредственного отношения. Метафора чрезвычайно индивидуальна и работает не на базе групповых соотношений и классификаций, а на базе ощущения единства (возможно, даже тождества) двух конкретных явлений. Такие единичные ощущения, конечно, не могут быть бесконечно многообразными и поддаются типизации, уместной в метаязыко-
вых и в особенности педагогических построениях. Но метафоре чужд групповой характер метонимии; идеографическая сетка слишком жестка для ее образной природы. Метафора есть твор-
ческий ответ человека структуре объективного мира, может быть, даже протест против этой структуры, инструмент креации сугубо «человеческой» реальности, в какой-то степени чудесной, по-
скольку в ней, вопреки законам логики, случается то, чего в дей-
ствительности не существует. За рамками автоматического вос-
приятия передвигающееся время не менее чудесно, чем передви-
гающийся по воздуху ковер-самолет, дорожное полотно – чем скатерть-самобранка, а рыба-меч – чем конек-горбунок. Мы жи-
вем в чудесной реальности, сами того не замечая, и этому во мно-
гом способствует метафора (но никак не метонимия). Таким образом, метафора не может быть регулярной в том тематическом плане, который часто ей приписывается. Из этого положения может вытекать два вывода: 1) метафорические изме-
нения принципиально иррегулярны, 2) метафорические измене-
ния регулярны, но природа их регулярности основана не на 246
логической категоризации действительности, запечатленной в идеографической сетке, а на категоризации иного характера, ко-
торая, хотя и может быть соотнесена с идеографической, но имеет совершенно иные основания. Верно, как кажется, второе. Отлич-
ная от логической категоризация действительности может быть названа метафорической. В целях разграничения логической и метафорической катего-
ризации действительности обратимся к обоснованному Э. Касси-
рером противопоставлению способов создания понятий. По мне-
нию ученого, в мышлении человека действуют два разнонаправ-
ленных механизма концептуализации – логически-дискурсивный (интеллектуальный) и лингво-мифологический (мифо-поэтиче- ский). Первый движется от частного единичного случая эмпирии к обобщениям высокого уровня абстракции за счет постепенного «пробегания» мысли по всей известной области бытия (отсюда – дискурсивное). Данное обобщение происходит на основе прин-
ципа синтетической дополнительности, благодаря которому от-
дельное в составе общего не теряет своей индивидуальности и не сливается с ним. Ярче всего результат этого типа мышления отражается в ие-
рархических отношениях, образующих роды и виды. В родо-
видовой сетке все понятия равномерно освещены и каждое обла-
дает собственной сферой. «Эти сферы могут многообразно пере-
крываться и пересекаться друг с другом, и тем не менее каждая из них занимает строго определенное место в понятийном простран-
стве. В этой сфере понятие сохраняется и при синтетической взаимодополнительности: новые отношения, в которые оно всту-
пает, не ведут к размыванию границ, а, наоборот, способствуют его более четкому узнаванию и вычленению» [Кассирер 1990, с. 37]. Коль скоро логически-дискурсивный способ есть способ создания понятий за счет концентрического расширения представ-
лений о предметах и явлениях, его можно назвать экстенсивным. В противоположность ему лингво-мифологический путь ин-
тенсивен. Отправным пунктом для него служит некоторое качест-
венное единообразие явлений, позволяющее свести концепт в единую точку. Свет концентрируется в этой точке качественного совпадения и не распространяется на все, что выходит за его пре-
делы. Соответственно, различия между объектами оказываются окутанными тьмой и как бы невидимыми. Благодаря этому возни-
кает известное метафорическому переосмыслению тождество между абсолютно различными на первый взгляд явлениями. Опираясь на высказанные Э. Кассирером мысли, можно пред-
положить, что в сознании бытуют две языковые (если только есть 247
еще какие-то другие) модели действительности – иерархическая сетка логических классов (по большей части общечеловеческая) и континуальное понятийное полотно, усыпанное световыми вспышками (национально специфичное). Поскольку любое явле-
ние имеет свою клеточку в иерархической сетке понятий, свето-
вая вспышка, вызывающая метафорический перенос в принципе поддается идеографическому описанию. Другое дело, что идео-
графическое описание для нее – нечто привнесенное извне, или, попросту говоря, что-то «из другой оперы». Обратимся теперь к природе метафорической регулярности. Ее специфику следует искать, как кажется, во все том же лингво-
мифологическом мышлении: регулярным метафорическим пере-
осмыслением можно считать то, что переосмысляется в рамках световой точки и качественно соответствует этой точке. В этом плане метафорические переносы, традиционно считающиеся ре-
гулярными («животное → человек», «физический мир → психи-
ческий мир», «пространство → время»), по-видимому, нельзя считать регулярными, поскольку названные таким образом ком-
поненты имеют целое множество фокусов или – что в нашем слу-
чае одно и то же – не имеют ни одного единого фокуса. Так, в рамках тематического перехода «животное → человек» существует множество световых точек (символов метафоры в терминологии Г.Н. Скляревской): глупость, упрямость (осел, осли- ный, ослик, ослица); неуклюжесть (медведь, медвежий, медвежо-
нок, косолапый); верность (пес, собачий) и др. И в каждом случае мы имеем дело с новой метафорой, а не с реализацией абстракт-
ной модели «животное → человек». Представляется, что метафор всегда столько, сколько есть световых точек. Если световая точка фиксируется лишь в одной языковой единице, следует говорить о нерегулярной метафоре; ср.: голова сыру – формальное подобие головы и куска сыра запечатлено лишь в слове голова. Регулярная же метафора возникает тогда, когда световую точ-
ку обслуживает более одной языковой единицы, при этом неваж-
но, являются эти единицы одно- или разнокоренными, лексиче-
скими или грамматическими, знаменательными или служебными, относятся к одной или разным частям речи. Идеальным способом представления регулярной метафоры является, на наш взгляд, указание на 1) объединенные в метафорическом переносе объек-
ты, 2) обнаруженное между ними качественное единство, 3) все языковые единицы, воплощающие это единство, ср. перемещение физического объекта → [скорость изменения] ← протекание вре-
мени: идти, ползти, лететь, бежать, стоять, остановиться, плыть, тащиться, влачиться, нестись, движение, двигаться, 248
течь, неподвижность, неподвижный, скорость, ход, быстрый, быстро, стремительный, стремительно, медленный, медленно, ускорение, ускорять, замедление, замедлять и проч. Эта метафо-
ра, как видно из количества реализующих ее лексем, чрезвычайно регулярна. Она, по-видимому, является надстройкой над более глубинной метафорой «пространство → [онтологическая приро-
да] ← время: безграничный, бесконечный, непрерывный, граница, точка, сфера, с, по, между, от, до, в, на, вперед, назад, длина, длинный, быть и др. Так метафоры накладываются друг на друга и образуют системы, моделирование которых представляется де-
лом чрезвычайной сложности. Таким образом, есть сущностное различие между метонимией и метафорой, которое предопределяет различие в природе регу-
лярности метонимических и метафорических изменений. Мето-
нимия есть явление в первую очередь языковое, а не концепту-
альное; сама не создавая понятия, она пользуется понятийной сеткой, выстроенной на основании логически-дискурсивного мышления. Поэтому регулярность метонимических сдвигов легко описывается в терминах идеографии и даже самые эти сдвиги мыслятся как сдвиги в идеографической плоскости. Метафора же есть в первую очередь средство концептуальное – она творит по-
нятия и категории, основываясь на лингво-мифологическом мышлении, которое работает за счет схлестывания качественно однородных объектов. Тематическая отнесенность этих объектов на фоне тождества их индивидуальных свойств оказывается вто-
ричной и несущественной, и потому идеографическая классифи-
кация оказывается не по размеру метафорической регулярности: она или оказывается внутри ее рамок, или выходит за ее рамки. На языковом уровне метафорическую регулярность следует рас-
сматривать как ориентированность различных единиц языка на выражение обнаруженного в каком-либо отношении тождества объектов. Литература Апресян Ю.Д. Лексическая семантика: синонимические средства язы- ка. – М., 1974. Апресян В.Ю., Апресян Ю.Д. Метафора в семантическом представлении эмоций // Вопросы языкознания. – 1993. – № 3. – С. 27–35. Гак В.Г. Сопоставительная лексикология (на материале французского и русского языков). – М., 1977. Зализняк Анна А. Семантическая деривация в синхронии и диахронии: проект «Каталога семантических переходов» // Вопросы языкознания. – 2001. – № 2. – С. 13–25. 249
Кассирер Э. Сила метафоры // Теория метафоры. – М., 1990. – С. 33–43. Кукса Т.А. Метафорические модели как компонент идеографического поля (на материале слов, определяющих физическое состояние человека): Автореф. дис. ... канд. филол. наук. – Ростов н/Д, 2007. Лакофф Дж., Джонсон М. Метафоры, которыми мы живем // Теория метафоры. – М., 1990. – С. 387–415. МакКормак Э. Когнитивная теория метафоры // Теория метафоры. – М., 1990. – С. 358–386. Ольшанский И.Г., Скиба В.П. Лексическая полисемия в системе языка и тексте (на материале немецкого языка). – Кишинев, 1987. Скляревская Г.Н. Метафора в системе языка. – СПб., 1993. 250
Толстова Наталья Николаевна (Россия, Москва; ассистент кафедры обучения русскому языку студентов и специалистов гуманитарного профиля Гос. ИРЯ им. А.С. Пушкина) tolstova.natalia@mail.ru Фигуры непрямой коммуникации: уклонения в русскоязычном дискурсе Сегодня большое внимание лингвисты уделяют проблеме ре-
чевого взаимодействия, дискурсу, в том числе проблеме понима-
ния скрытых смыслов. Действительно, из множества смыслов, идущих из сознания говорящих, поверхности достигают, т.е. вер-
бализуются, лишь некоторые, а остальные остаются невысказан-
ными [Плотникова 2003]. Однако «то, что не сказано открыто, может оказаться более важным, чем то, что выражено эксплицит-
но или открыто подразумевается» [Ван Дейк 2000, с. 132]. Очевидно, что для понимания метасмысла, т.е. дополнитель-
ной, вербально не выраженной в словах собеседника информа-
ции, которую необходимо осознать слушателю, если он хочет по-
нять смысл сказанного, нужны не только знания о системе языка, но и представление о теме разговора, о намерениях собеседника, знания о конвенциях и т.п. Все эти знания запечатлены в мен-
тальных матрицах, фреймах. Инструментом, синхронно и асин-
хронно извлекающим метасмысл, служит рефлексия говорящих и метанаблюдателя, т.е. лингвиста-исследователя. В когнитивно-
коммуникативной парадигме ей отводится ведущая роль как «способности человека думать о языке и о том, что было сказано, как было сказано и зачем» [Шляхов 2010, с. 6]. Действительно, человек способен вкладывать в язык и его использование, а также извлекать из него гораздо больше информации, чем представлено в явном виде [Рябцева 2005]. Именно языковая рефлексия поло-
жена в основу экспланаторных практик дискурс-анализа, которые направляют мысль исследователя от поверхностных структур к 251
их семантике, смысловому наполнению, к исходным ментальным структурам или фреймам
1
и позволяет извлечь метасмысл. Важно обратить внимание на то, что у носителей языка когни-
тивные операции, предназначенные для планирования и осущест-
вления рефлекторных действий, формируются естественно в ходе освоения речевых практик в детстве, т.е. они ими пользуются без участия сознания. Очевидно, что латентное состояние рефлектор-
ных умений не может устраивать организаторов обучения ино-
странным языкам. Таким образом, одна из основных задач, стоя-
щих сегодня перед теоретиками и практиками, – вывести в об-
ласть сознания когнитивные приемы и способы опознания и интерпретации составляющих дискурса. Другими словами, необ-
ходимо обнаружить интерпретационные правила, направленные на элиминирование метасмысла, и на их основе построить систе-
му заданий и упражнений для того, чтобы иностранцы понимали, как создаются и как понимаются стратегии, иносказания, фигуры непрямой коммуникации в русском речевом общении. Ниже мы предлагаем модель упражнений, направленных на выявление и интерпретацию уклончивых ответов, неотъемлемым свойством которых является осложненность семантики имплицитным со-
держанием. Значительный интерес к уклончивости проявился прежде все-
го в исследованиях по обманчивой коммуникации [Экман 2009; Bradac 1983 и др.], в которых уклончивые сообщения понимаются как средство, позволяющее человеку избегать говорить правду или удерживать какую-либо релевантную информацию
2
. И это не случайно, поскольку «язык – не только средство формирования и выражения мыслей, но и средство их сокрытия» [Шаховский 2008, с. 129]. Однако представляется, что уклончивость может выступать и как средство «защиты», и как средство «манипуля-
ции». В связи с этим мы подразумеваем под уклончивым ответом тактику, к которой прибегает коммуникант, реализующий страте-
гию сопротивления словесному воздействию. Последнее, как из-
вестно, имеет своей целью повлиять на адресата в «выгодном» 1
Заметим, значительный вклад в развитие алгоритма формирования рефлек-
сии внесла лингвистическая теория Н. Хомского. Прежде всего важны его выводы о том, что применять рефлексию можно в обратном порядке, т.е. производить трансформационные операции, продвигаясь от поверхностной структуры к глубинному уровню [Хомский 1972]. 2
Под релевантностью в данном случае понимается смысловое соответствие между информационным запросом и полученным сообщением; выдвижение лишь тех суждений, которые не нарушают логичности начатого разговора [Орлов 1991, с. 105]. 252
направлении. При этом воздействие может быть направлено как на информационные структуры (например, подтвердить инфор-
мацию, доказать ее правдивость / ложность, изменить мнение со-
беседника), так и на эмоции, которые, несомненно, играют доми-
нирующую роль в человеческом сознании: «...человек далеко не только homo sapiens, но и homo sentis, поскольку многими его действиями руководят эмоции» [Шаховский 2009, с. 29]. Уклончивый ответ как реплика-реакция обязательно предпо-
лагает инициальную реплику-стимул, т.е. рассматривается в диа-
логическом дискурсе. Как известно, развитие диалога может быть гармоничным, а может осложняться и обостряться. Это зависит от интенции и психологического состояния каждого коммуникан-
та, от умения понять другого, от меры готовности к компромиссу. В частности, нарушение диалогического единства наблюдается, когда реплика-реакция, следующая за репликой-стимулом, не вы-
полняет ни одну из первичных задач, а именно: не подтверждает, не уточняет и не разъясняет факт, выраженный содержанием во-
проса, или же делает это в завуалированной форме. Итак, уклончивые ответы рассматриваются с учетом функций как инициирующего, так и реагирующего высказывания. Исходя из того, что жизненный контекст дискурса моделируется в форме сценариев, делающих акцент на развитие ситуаций, можно пред-
ставить следующий общий сценарий реализации тактики уклон-
чивого ответа: адресант (К1) запрашивает информацию у адреса-
та (К2) с целью заполнения лакуны или побуждает его к дейст- вию / активности, воздействуя на его сознание. К2 воспринимает реплику-стимул в общем социально-культурном и конкретном ситуативно-коммуникативном контекстах. При этом К2, осозна-
вая, что не хочет / не может выполнить то или иное действие, что настоящее положение вещей требует изменения в какой-либо сво-
ей составляющей, прибегает к тактике уклончивого ответа. То, каким образом К2 уклоняется от ответа – смена темы, переадре-
сация вопроса, снижение значимости запрашиваемой информа-
ции и пр. – зависит от его индивидуального опыта, намерений, убеждений, мотивов, физического и психического состояния на данный момент. Уклончивый ответ К2 не является ожидаемой реакцией для К1, который надеется получить прямой ответ, что соответственно производит эффект нарушенного ожидания. Дальнейшие действия К1 также зависят от его индивидуального опыта, намерений, убеждений, физического и психического со-
стояния. Можно предположить два пути последующего развития сюжета сценария. Во-первых, щадящего для К2, т.е. К1 несмотря на некоторое разочарование от недостигнутой цели (требуемый 253
ответ не получен) принимает уклончивость собеседника как пра-
вомерную и прекращает общение на провокативную тему, что позволяет остаться в рамках так называемой кооперативной ком-
муникации. Во-вторых, нежелательного для К2: в этом случае К1 может упрекнуть К2 или произвести настойчивый запрос конкре-
тизации, т.е. с помощью серии вопросов снять неопределенность и добиться информативной конкретности. При этом К1 должен отдавать себе отчет в том, что подобные речевые действия спо-
собны вызвать противодействие, так что уклончивое поведение К2 может перерасти в конфликт. Нельзя не согласиться с тем, что мы часто прибегаем к уклон-
чивым ответам, например, в этикетном общении: на вопрос «Как дела?» нередко отвечают «Ничего», «Все по-прежнему». Подоб-
ные уклончивые ответы можно назвать «самодостаточными» [Матвеева 2011], они носят универсальный характер и не требуют специального обдумывания, что отчасти связано с традициями русского общения: на этикетные вопросы не принято отвечать в слишком «розовых» тонах, распространяться о своих успехах или высказывать жалобы на свои житейские трудности всем знако-
мым. Заметим, что такие уклонения можно вводить в процесс обучения на начальных стадиях изучения русского языка. Однако, как было сказано ранее, уклончивые ответы как реплики-реакции не могут возникнуть спонтанно. В связи с этим больший интерес представляют случаи, в основе которых лежит та или иная при-
чина маскировки намерений. При этом уклончивость может соз-
даваться разнообразными способами [Матвеева 2011]. Рассмот-
рим следующие случаи: 1. Уклончивость как неосведомленность коммуниканта в ка-
ком-либо вопросе / нежелание продемонстрировать свою неосве-
домленность зачастую создается за счет расширения зоны неоп-
ределенности или завышения значимости запрашиваемой инфор-
мации. Например: – Что там, в самом деле невозможно пройти? – спросил ком-
бат. – Вода там, товарищ капитан. Не замерзла. Мы попробовали, провалились, насилу вылезли. – А те как же прошли? – А кто их знает. Может, где и есть проход. А ночью как найдешь? [Быков]. Комментарий. Перед нами разговор между комбатом Волошиным и вернувшимися разведчиками, которые доложили, что на «Малой» высоте 254
свои. Разведчикам не удалось войти в контакт с бойцами на высоте, они лишь слышали разговор на русском языке. Волошину не понравилась такая приблизительная разведка. Однако желая «защитить» себя, разведчики ут-
верждают, что подойти ближе невозможно из-за глубины и отсутствия льда. На последующий вопрос комбата, в котором завуалирован упрек: «Вы не смогли, а другие это сделали» – они отвечают уклончиво, поскольку не зна-
ют о местонахождении возможного прохода. 2. Уклончивый ответ может быть мотивирован нежеланием коммуниканта поддаваться словесному воздействию, т.е. неже-
ланием что-либо сделать, объяснить или поступить так, как хочет собеседник. Такой ответ часто связан с созданием эффекта всеобщности, с попыткой переключить внимание собеседника на другой объект, со снижением значимости запрашиваемой инфор-
мации, может сопровождаться упреком в адрес собеседника; кро-
ме того говорящий может прибегать к приему откладывания отве-
та. Рассмотрим следующий эпизод речевого общения: А между тем Марья Тимофеевна <...> нимало не конфузясь рассматривала прекрасную гостиную Варвары Петровны <...> – Так и ты тут, Шатушка! – воскликнула она вдруг <...> и ве-
село рассмеялась. – Вы знаете эту женщину? – тотчас обернулась к нему Варва-
ра Петровна. – Знаю-с, – пробормотал Шатов, тронулся было на стуле, но остался сидеть. – Что же вы знаете? Пожалуйста, поскорей! – Да что... – ухмыльнулся он ненужной улыбкой и запнулся, – сами видите. – Что вижу? Да ну же, говорите что-нибудь! – Живет в том доме, где я... с братом... офицер один. – Ну? Шатов запнулся опять. – Говорить не стоит... – промычал он и решительно смолк. Даже покраснел от своей решимости. – Конечно, от вас нечего больше ждать! – с негодованием оборвала Варвара Петровна. Ей ясно было теперь, что все что-
то знают и между тем все чего-то трусят и уклоняются пред ее вопросами, хотят что-то скрыть от нее [Достоевский 2005, с. 146–147]. Комментарий. Варвара Петровна пригласила к себе в дом Марью Ти-
мофеевну Лебядкину. Поняв, что Шатов знает гостью, Варвара Петровна пытается разузнать как можно больше информации о ней. Однако Шатов 255
пытается уклониться от расспросов («Да что... сами видите»), не желая исполнять волеизъявление собеседника – рассказывать то, что ему известно: разглашать историю, в которой оказался замешан сын Варвары Петровны, – это может задеть ее чувства. Поэтому он снова прибегает к уклончивому ответу («Говорить не стоит...»). Ставрогина понимает интенцию Шатова и прекращает «допрос», хотя очевидно, что она осталась разочарована пове-
дением Шатова. 3. Уклончивость, в основе которой лежит желание говорящего замаскировать истинные чувства, переживания, как правило, создается за счет перевода разговора в эмоционально-оценочную сферу или за счет критики вопроса партнера по общению. На-
пример: Галя. Тебе нравится Андрей? Алексей. Да. Галя. А Вадим? Алексей. Умный. Галя. А я? Алексей. Слушай, что ты все время ломаешься? [Розов 2008, с. 42]. Комментарий. Галина понравилась Алексею с первого взгляда, хотя он не показывает своих чувств. Наедине с ней он ведет себя достаточно вспыльчиво, недружелюбно, что, как свидетельствует пример, является «маской». На вопросы девушки Алексей отвечает либо утвердительно, либо высказывает «общее» мнение через характеристику лица («Умный»). Одна-
ко когда Галя спрашивает о себе, он дает уклончивый ответ, прибегая к кри-
тике вопроса собеседника и тем самым скрывая свое личное отношение. 4. Уклончивый ответ, мотивированный неприятной темой или нежелательным / неподобающим вопросом, также, как правило, связан с переводом разговора в эмоционально-оценочную сферу или с его переключением на другую тему. Обратимся к следую-
щему примеру: Потоцкий выдумал новый трюк: за деньги предлагал экскур-
сантам указать истинную могилу Пушкина. Уводил группу в лес и показывал невзрачный холмик. Иногда какой-нибудь дотошный турист спрашивал: − А зачем скрывают настоящую могилу? − Зачем? – сардонически усмехался Потоцкий. – Вас интере-
сует – зачем? Товарищи, гражданина интересует – зачем? − Ах, да, я понимаю, понимаю, – лепетал турист... [Довла-
тов]. 256
Комментарий. Потоцкий любит украшать свои экскурсии «фантасти-
ческими деталями». Описанный выше трюк Потоцкого, несомненно, вызы-
вает у туристов любопытство – и, конечно же, вопросы. Но он смог укло-
няться от нежелательного вопроса, прибегая к «зачем»-реплике, которая в функции интеррогатива зачастую используется адресатом в диалоге, если он возмущен, недоволен или удивлен. Важно отметить то, как он произносит свои слова, а именно язвительно, «сардонически». Тем самым адресат на глазах у других присутствующих дает понять адресанту, что его вопрос не-
приемлем. Адресант, в свою очередь, осознает нелепость своего положения и, не желая окончательно упасть в глазах окружающих, делает вид, что до-
гадывается об истинном ответе. 5. Уклончивость как способ эмоционального воздействия на собеседника позволяет коммуниканту, с одной стороны, уберечь собеседника от неприятных сведений, т.е. «не навредить» ему. В этом случае говорящий занижает значимость запрашиваемой ин-
формации или меняет тему разговора. С другой стороны, с помо-
щью уклончивого ответа он может упрекнуть партнера по обще-
нию, например, за бестактное поведение. Следующий эпизод де-
монстрирует уклончивый ответ альтруистического толка: Федор. Ну ничего! Вот засяду за свою «заветную» – я еще по-
кажу им себя! Я докажу... Клавдия Васильевна (с грустью). Ничего и никому ты уже не докажешь, Федя. Федя. Почему это? Клавдия Васильевна. Потому что все меняется на свете. Федор. Что? Клавдия Васильевна. Все. Федор. Нет, ты договаривай. Клавдия Васильевна. Так я постараюсь, чтобы дети ничем не досаждали Леночке. Федор. Я знаю, что ты подразумеваешь: я переменился? Да? Клавдия Васильевна. Вы будете ужинать? [Розов 2008(а), с. 224]. Комментарий. Выше приведен разговор между Клавдией Васильевной и ее старшим сыном Федором, который недавно женился и, в определенной степени попав под влияние супруги, немного изменился. Из-за того что те-
перь ему приходится много работать, Федор перестал писать свою диссер-
тацию, однако надеется, что обязательно ее завершит и докажет всем в пер-
вую очередь то, что он не «слабый». Клавдия Васильевна, будучи мудрой женщиной, понимает, что этому не суждено сбыться, что Федя уже не будет прежним – «все меняется на свете». Уклончивость в данном случае создает-
257
ся за счет информационной всеобщности. Обратим внимание на то, что от-
вет Клавдии Васильевны содержит в себе также намек, о котором догадыва-
ется ее сын. Однако мать продолжает уходить от ответа. Такое поведение объясняется ее стремлением не задеть, не обидеть сына. В противном слу-
чае возможен конфликт, что понимает Клавдия Васильевна. Однако ей как матери важно не испортить отношения с сыном, несмотря на произошедшие с ним изменения, важно, чтобы он не отдалился от нее. Итак, мы рассмотрели основные причины, по которым ком-
муникант прибегает к тактике сопротивления словесному воздей-
ствию. Тем не менее зачастую довольно трудно однозначно опре-
делить причину уклончивости, поскольку встречаются ситуации, когда в основе уклончивого ответа лежит совокупность причин. Заметим, что экспланирование причин уклонений – это первый шаг к изучению их скрытых смыслов (их намного больше). Для создания целостной картины необходимо, например, учитывать проблему эмотивности, которую мы лишь затронули. Перейдем к модели упражнений. Заметим, что в ней отраже-
ны основные этапы работы со сценариями речевого взаимодейст-
вия [Шляхов 2010]: опознание сценария и его номинация; выяв-
ление схемы сценария; наполнение данной схемы речевым мате-
риалом. Что касается уровня владения языком, то в связи с осложненностью семантики уклончивых ответов имплицитным содержанием, они должны изучаться в первую очередь «продви-
нутыми» пользователями русского языка. Тем не менее, как было сказано ранее, не исключается знакомство иностранных учащихся с уклончивыми ответами на первых стадиях изучения русского языка. Мы склонны считать, что целесообразно начать формирова-
ние умения идентифицировать уклончивые ответы, опираясь на речевые стереотипы, и постепенно переходить к таким уклон- чивым ответам, лингвистическая реализация которых обеспечи-
вается возможностью креативных речевых конструкций. Пред-
ставляется, что наглядным образцом подобных ответов служит художественная литература, являющаяся «слепком реальной ком-
муникации, реального языка Homo loquens и его реального пове-
дения» [Шаховский 2008, с. 173]. Мы предлагаем модель упражнений и заданий на основе эпи-
зода речевого общения из пьесы В.С. Розова «В поисках радо-
сти». Цель этих упражнений – научить учащихся «выпрямлять» уклонения, выявлять причину, по которой коммуникант использу-
ет данную тактику маскировки своих намерений, а также в зави-
симости от выявленных параметров общения определять даль-
нейшее развитие диалога. 258
Задание 1. Прочитайте фрагмент из пьесы В.С. Розова. Примечание. Вероятно, иностранные учащиеся не знакомы с данным произведением. По этой причине можно предложить им догадаться, в каких отношениях находятся действующие лица и в чем заключается конфликт. Таня. Я позанимаюсь за этим столом, Федор? Федор. Только не испачкай. Таня. Ты говори прямо – можно или нет? Федор. Можно. Таня (ставя на стол пузырек с чернилами, раскладывает тет-
ради). Да, за таким столом и мысли в голову должны приходить благородные. Федор, у тебя для этого стола останутся мысли? Федор. Что вы все ко мне цепляетесь? Что вас не устраивает? Я, кажется, как проклятый, преподаю, пишу, выступаю – без вы-
ходных дней! Я знаю – это из-за Леночки. Обычное явление. Сна-
чала она вам всем понравилась, она органично вошла в нашу се-
мью <...> Меня утешает мысль – в августе мы будем на разных квартирах.(Ушел.) Таня. Мама, неужели он из-за Елены так меняется? Клавдия Васильевна. У него слабая воля. К тому же влюблен без памяти. Таня. Муж-тряпка – это, по-моему, и для жены должно быть противно. Клавдия Васильевна. Разные женщины бывают, Таня. Кстати, если не секрет, тебе нравится Леонид Павлович? Таня. А тебе? [Розов 2008(а), с. 200]. Примерный ответ. Из текста очевидно, что разговор ведется между членами семьи: Клавдия Васильевна – мать, Таня – дочь, Федор – сын, Елена – жена Федора. Вероятно, конфликт заключа-
ется в том, что Федор сильно изменился после женитьбы. Эти перемены заметили его родные. Примечание. После того как учащиеся высказали свои догадки, жела-
тельно объяснить поведение персонажей, показать параметры ситуации об-
щения. А. Как вы можете описать состояние героев? Почему вы так считаете? Примерный ответ. Федор, с одной стороны, раздражен («Что вы ко мне все цепляетесь? Что вас не устраивает?»), с другой – пытается «защитить» себя («Я, кажется, как проклятый, препо-
даю, пишу, выступаю – без выходных дней!»). Вероятно, он осоз-
нает, что в семье складывается неблагоприятная обстановка и во многом из-за того, что родные недолюбливают Елену. Она умеет 259
манипулировать Федором, который, по словам матери, отличается слабохарактерностью. Таня не может понять, почему Елена оказывает на него такое влияние. Она не приемлет поведение брата и то, что он оставил свою диссертацию, ради того чтобы угодить жене («Муж-тряп- ка – это, по-моему, и для жены должно быть противно»). Клавдия Васильевна, будучи матерью четырех детей, безус-
ловно, желает им только лучшего. Она пытается найти объектив-
ные причины такому поведению старшего сына, но за ее словами скрываются переживания, неуверенность в том, что Федор будет прежним. Желание скрыть свои чувства доказывает ее попытка сменить тему разговора. Б. В каких случаях герои прибегают к тактике уклончивого ответа? Чем мотивирована уклончивость? За счет чего она созда-
ется? Примерный ответ. Как только Таня намекает брату о его дис-
сертации («Федор, у тебя для этого стола останутся мысли?»), Федор уклоняется от ответа, осознавая, что причиной возникшей неблагоприятной семейной атмосферы является разочарование родных в Леночке. Он упрекает их за то, что они не могут понять его положение («Что вы все ко мне цепляетесь?»). После ухода Федора разговор продолжается между матерью и дочерью. Клавдия Васильевна не отвечает прямо на вопрос Тани, с чем связаны произошедшие с братом изменения, а приводит объективные причины (слабая воля, влюбленность), пытаясь тем самым «оправдать» сына, поскольку как мать она, несомненно, за него переживает. Ответ Тани указывает на невозможность / неже-
лание принять названные причины как повод для брата резко из-
менить свое отношение и поведение. Особенно Таня не приемлет слабоволие брата («Муж-тряпка – это, по-моему, и для жены должно быть противно»). Однако реакцией Клавдии Васильевны на данное утверждение также является уклончивый ответ, связан-
ный с созданием эффекта расширительности, всеобщности («Раз-
ные женщины бывают»). Очевидно, что разговор о старшем сыне для нее неприятен, так как воспитание детей – ее заслуга и, сле-
довательно, она отчасти чувствует вину за бесхарактерность Фе-
дора и его потворство всем прихотям, желаниям, взглядам Леноч-
ки. По этой причине Клавдия Васильевна меняет тему и заводит разговор о Леониде Павловиче, который довольно часто бывает у них в гостях. Кроме того, именно он помог Федору с устройством на работу. В связи с этим можно предположить, что Леонид Пав-
лович, будучи аспирантом, перспективным молодым человеком, 260
может составить хорошую партию для Тани, что прекрасно по-
нимает Клавдия Васильевна. Уклончивый ответ Тани представляет собой «возвращение вопроса» («А тебе?»). Вероятно, переадресация вопроса свиде-
тельствует о том, что Татьяна сомневается в своих чувствах. Воз-
можно, она боится, что ее жизнь может оказаться похожей на жизнь старшего брата. Можно также предположить, что, возвра-
щая вопрос, девушка ожидает услышать мнение матери, которое для нее является немаловажным. В. Запишите / расскажите, что произошло во время приведен-
ного выше разговора. Сверьте свои записи / свое мнение с пред-
ложенным ниже комментарием. Примерный ответ. Таня просит разрешения у Федора пора-
ботать за новым столом, за которым, по ее мнению, в голову должны приходить только благородные мысли, тем самым наме-
кая брату о диссертации. Он в ответ пытается «защитить» себя, ссылаясь на то, что он работает «как проклятый». Но на самом деле он понимает, что все намеки и упреки в его адрес вызваны тем, что в семье складывается неблагоприятная атмосфера, в ча-
стности, из-за его жены. Действительно, перемены в Федоре по-
сле свадьбы заметили все родные. Клавдия Васильевна приводит объективные причины произошедших с сыном изменений, тем самым пытаясь его «оправдать». Ответ Тани свидетельствует о ее нежелании / невозможности принять эти причины как повод для брата резко изменить свое поведение и отношение к близким лю-
дям. Для Клавдии Васильевны данная тема неприятна, так как Федор ее сын, а значит его воспитание – это ее заслуга. По этой причине она переключается на другую тему – отношение Тани к Леониду Павловичу, который довольно часто бывает у них в гос-
тях. Как мы видим, в разговоре между матерью и дочерью уста-
навливается неопределенность: Таня уклоняется от ответа, «воз-
вращая вопрос». Такой шаг свидетельствует о ее сомнениях в своих чувствах, о боязни, что ее жизнь может оказаться похожей на жизнь старшего брата. В то же время такой шаг можно расце-
нивать как желание услышать мнение матери. Г. Как вы думаете, является ли уклончивый ответ Тани ожи-
даемой реакцией для Клавдии Васильевны? Почему? Примерный ответ. По-видимому, нет. Клавдия Васильевна ожидала от дочери разъяснений или признаний. Об этом свиде-
тельствует ее вопрос: «Кстати, если не секрет, тебе нравится Ле-
онид Павлович?». 261
Д. Предположите возможное развитие сюжетной линии дан-
ного сценария. Примерный ответ. а) Клавдия Васильевна, ожидавшая от до-
чери признаний, может попытаться добиться информативной конкретности с помощью ряда вопросов. Таня отвечает прямо, что соответственно приводит к остановке речевых событий. б) Клавдия Васильевна может высказать собственную точку зрения или призвать дочь к откровенности (например, Мне ка-
жется, он положительный молодой человек). в) Клавдия Васильевна может упрекнуть Таню в нежелании сказать правду. г) Клавдия Васильевна также может прибегнуть к уклончиво-
сти (например, Не хочешь ответить?). При этом и Таня может продолжать придерживаться тактики уклончивого ответа. В дан-
ном случае либо один из коммуникантов примет уклончивость собеседника правомерной, либо будет продолжать оказывать сло-
весное / эмоциональное давление, следствием чего может стать коммуникативный конфликт. Примечание. После этапа идентификации и редуцирования сценария следует один из самых важных этапов – этап наполнения сценарной модели различным речевым материалом. Необходимо помнить о том, что одна мат-
рица сценария может иметь несколько вербализаций. Для формирования навыка и умения вербально реализовать сценарную модель желательно предложить учащимся определенные параметры ситуации. Задание 2. Используя известные вам средства выражения ук-
лончивых ответов, предложите ваши варианты развития следую-
щей ситуации: Представьте, что К1 разговаривает с К2 (мамой, сестрой, подругой...). К2 хочет узнать, как относится К1 к кому-либо. В свою очередь, К1 уклоняется от ответа, поскольку... (считает вопрос неприемлемым, не желает рассказывать об истинных чувствах / переживаниях...). Примерные ответы. К примеру, рассмотрим разговор между двумя подругами: а) – Он тебе нравится? – А тебе? – Вопросом на вопрос не отвечают. – А ты больше ничего не придумала спросить? Комментарий. К1 хочет узнать у К2 отношение к кое-кому. К2 прибега-
ет к уклончивому ответу, в основе которого лежит интенция «Я не хочу го-
ворить о своих чувствах», и возвращает вопрос. К1 пытается «преодолеть» 262
уклончивость. Однако К2 применяет критику вопроса, возлагая тем самым вину на собеседника, задающего неподобающий вопрос. б) – Он тебе нравится? – Вечное твое любопытство! – Так да или нет? – Давай в другой раз об этом. Комментарий. К1 хочет выяснить у К2 отношение к определенному лицу. Однако К2 вместо прямого ответа прибегает к критике вопроса, что свидетельствует о нежелании говорить о своих чувствах (вероятно, эта тема для коммуниканта неприятна). К1 продолжает «наступательную» тактику, усиливает воздействие на собеседника (ставит перед выбором), но К2 по-
прежнему придерживается линии уклончивости, применяя прием отклады-
вания ответа. После знакомства учащихся с разнообразными вербальными реализациями рассматриваемой нами тактики, можно предложить им задание, цель которого заключается в том, чтобы обеспечить формирование умений самостоятельного использования уклончи-
вых ответов
1
. Подведем итоги. Нельзя не согласиться с тем, что развитие методики преподавания РКИ зависит от того, насколько полно и точно новые знания, полученные в когнитивно-коммуникативной парадигме, найдут место в технологии обучения, в ее эксплана-
торных практиках. К уклончивому ответу как тактике сопротивления словесному воздействию коммуникант может прибегать по ряду причин, на-
пример: неосведомленность, неприятная тема, желание завуали-
ровать переживания, истинные чувства, желание «не навредить» собеседнику или, наоборот, упрекнуть его. Предложенная выше модель упражнений и заданий, безусловно, не отличается закон-
ченностью, поскольку в наши задачи не входило описание работы с лексико-грамматическим материалом, наполняющим уклончи-
вые ответы. Однако очевидно, что для создания целостного пред-
ставления данная работа должна иметь место, тем более что лин-
гвистическая реализация уклончивых ответов обеспечивается как большим количеством речевых стереотипов, так и возможностью креативных речевых конструкций. 1
Подобное задание, например, предлагается в следующем пособии: [Попо-
ва, Юрков 2000, с. 117–121]. 263
Литература Быков В.В. Его батальон // Электронный ресурс: Книгосайт: http:// knigosite.ru/library/read/15959. Ван Дейк Т.А. Язык. Познание. Коммуникация. – Благовещенск, 2000. Довлатов С.Д. Заповедник // Электронный ресурс: Книгосайт: http:// knigosite.ru/library/read/17637. Достоевский Ф.М. Бесы. – М., 2005. Матвеева Т.В. Уклончивый ответ // Речевое общение: специализиро-
ванный выпуск / Под ред. А.П. Сковородникова. – Красноярск, 2011. – Вып. 12 (20). – С. 51–61. Орлов Г.А. Современная английская речь. – М., 1991. Плотникова С.Н. Непрямое общение в беседе // Прямая и непрямая коммуникация: Сборник научных статей. – Саратов, 2003. – С. 263–273. Попова Т.И., Юрков Е.Е. Поговорим? Пособие по разговорной практике. Продвинутый этап. – СПб., 2000. Розов В.С. В добрый час! // В.С. Розов. Вечно живые: Пьесы. – М., 2008. – С. 5–96. Розов В.С. В поисках радости // В.С. Розов. Вечно живые: Пьесы. – М., 2008(а). – С. 175–258. Рябцева Н.К. Язык и естественный интеллект. – М., 2005. Хомский Н. Язык и мышление. – М., 1972. Шаховский В.И. Лингвистическая теория эмоций: Монография. – М., 2008. Шаховский В.И. Эмоции как объект исследования в лингвистике // Во-
просы психолингвистики. – М., 2009. – Вып. 9. – С. 29–43. Шляхов В.И. Сценарная основа речевого общения: Технология обуче-
ния. – М., 2010. Экман П. Психология лжи / Под науч. ред. В.В. Знакова. – СПб., 2009. Bradac J. The language of lovers, flowers and friends: Communicating in social and personal relationships // Journal of language and social Psychology. – 1983. – Vol. 2. – № 3–4. – P. 141–162. 264
Ясинская Милена Борисовна (Россия, Москва; к.ф.н., проф. кафедры философии, культурологии и политологии Московского гуманитарного университета) yassinska@gmail.com Лексический повтор как средство передачи имплицитного намерения автора «...и прошедшее в воображении мешалось с тем, что будет...» А.П. Чехов. «Дама с собачкой» Традиционно
смысл
/
смыслы
рассказа
А.П.
Чехова
«Дама
с
собачкой»
декодируется
как:
«...рассказ
в
действительности
не
кончается»
[Набоков
2001,
с.
330–338];
«...пошлый
банковский
служащий
под
влиянием
глубокой
любви
к
женщине
становится
подлинно
человечным»
[Белкин
1973,
с.
190–192];
«Чехов
рисует
драму
обездоленности
и
бесприютности
человека,
сбросившего
с
себя
обывательское
забытье.
Но,
утратив
свою
безмятежность,
Гу-
ров
стал
не
беднее,
а
богаче.
Большая
любовь
очеловечила
его»
[Бердников
1984,
с.
413–414.];
Любовь,
поднявшая
их
высоко
над
миром,
подобном
сумасшедшему
дому,
дает
им
нравственную
силу
поставить
вопрос
об
освобождении.
Чехов
показывает,
что
«жизнь
начинает
требовать
от
людей
каких-то
решительных
действий,
разрыва
с
привычным
существованием»
[Бялый
1981,
с.
68–69]. Представляется, что смысл / смыслы чеховского рассказа можно расшифровать иначе, используя метод декодирования под-
текстового смысла при помощи выделения значений ключевых лексем / частиц и определения лексико-семантических групп (ЛСГ) в соотношении с интенциональной направленностью ав-
торского художественного текста
1
и восприятия его реципиентом. 1
Художественный текст – это «объективный» мир, общезначимый для двух субъектов (говорящего и слушающего). Каждый из них конструирует личность другого субъекта и моделирует взаимоотношения себя и другого (Э. Гуссерль). 265
Объектом исследования послужили элементы речевой струк-
туры несобственно-прямой речи (интегрированное слово персо-
нажа и повествователя), которые являются ядром коммуникатив-
ной экспрессивности. В процессе исследования были выделены ЛСГ, определяющие скрытый, психологически обусловленный подтекстовый смысл, отраженный через импликацию
1
. Отметим также, что в результате выявления импликации воз-
можно выяснение смысловых соответствий / несоответствий чи-
тательских проекций. Импликативная лексика текста отражена через экспрессивные лингвистические единицы, репрезентирующие компоненты зна-
чения слова, позволяющие не только конденсировать смыслы тек-
ста, но и определять подтекст. В чеховском тексте импликативные лексические единицы реализуются через лексемы / частицы, характеризующиеся прие-
мом лексического повтора как средства имплицитного информа-
ционного воздействия на реципиента. Так, например, лексема уже воспроизводится в тексте 31 раз, еще – 21 раз, казаться – 17 раз, хотеться – 14, говорить – 47 и т.д. В процессе анализа текста были выделены следующие ЛСГ: 1) ‘иллюзорности’ / ‘неуверенности’ / ‘неопределенности’ / ‘пред-
положительности’ / ‘сомнения’ / ‘вероятности’ / ‘возможности’ / ‘ощущения потребности восстановления в памяти’ / ‘конечности чего-л., протекающего во времени’ / ‘отсутствия состояния удов-
летворенности в жизни’ / ‘повторяемости’ (далее – ЛСГ ‘иллю-
зорности’ / ‘неуверенности’); 2) ‘свершенности’; 3) ‘возможно-
сти’ / ‘предположительности’ / ‘дополнительности’; 4) ‘говоре-
ния’
2
. Рассмотрим ЛСГ ‘иллюзорности’ / ‘неуверенности’, пред-
ставленную лексическим повтором, отражающим, на наш взгляд, авторскую интенцию. ЛСГ включает в себя следующие лексемы: казаться, хотеть-
ся, мечтать / воображать, неизвестно, непонятно, никто, 1
Под импликацией мы понимаем сложное лингвистическое образование, отражающее: номинативную сущность языка; структурно-семантическую организацию высказывания; формирование логико-смысловых отношений внутри фразы (при взаимодействии содержательного центра и периферии); создание дополнительных семантических значений фрагмента текста, спо-
собствующих раскрытию скрытой информации как процесса построения имплицитного пространства того или иного эпизода / текста. 2
В задачи статьи не входил анализ всех ЛСГ чеховского текста, характери-
зующихся лексическим повтором. 266
нельзя, туман, какой-то / какая-то / как-то / кто-то, вспоми-
нать, возможно / вероятно / должно быть / быть может, буд- то / точно / словно / как-бы, случай / случайный, никто / никогда, конец, (не)счастье, (не)любовь и др., повторяющиеся во всех 4 главах текста свыше 315 раз. Например, лексема казаться повторяется 18 раз, лексема хо-
теться – 15: «Но при всякой новой встрече с интересною жен-
щиной этот опыт как-то ускользал из памяти, и хотелось жить, и все казалось так просто и забавно» [Чехов 1977, I, с. 129]
1
; «Все время она называла его добрым, необыкновенным, возвышен-
ным; очевидно, он казался ей не тем, чем был на самом деле, зна-
чит, невольно обманывал ее... [Там же, II, с. 135]; Хотелось по-
жить! [Там же, II, с. 132]; «Закрывши глаза, он видел ее, как жи-
вую, и она казалась красивее, моложе, нежнее, чем была; и сам он казался себе лучше, чем был тогда, в Ялте» [Там же, III, с. 136]; «Ему хотелось повидаться с Анной Сергеевной и поговорить, устроить свидание, если можно» [Там же, III, с. 137]; «Анна Сер-
геевна и он любили друг друга, как очень близкие, родные люди, как муж и жена, как нежные друзья; им казалось, что сама судьба предназначила их друг для друга, и было непонятно, для чего он женат, а она замужем; и точно это были две перелетные птицы, самец и самка, которых поймали и заставили жить в отдельных клетках» [Там же, IV, с. 143]; «Прежде, в грустные минуты, он успокаивал себя всякими рассуждениями, какие только приходи-
ли ему в голову, теперь же ему было не до рассуждений, он чув-
ствовал глубокое сострадание, хотелось быть искренним, неж-
ным...» [Там же, IV, с. 143] и мн. др. Лексическое значение казаться определяется в Толковом сло-
варе: «1. Иметь какой-л. вид, производить впечатление; 2. безл. кому. Представляться воображению, мысли. // безл. Чудиться, ме-
рещиться» [Большой толковый словарь... 1998, с. 409]. В комму-
никативном пространстве текста лексема казаться реализована во втором значении, что позволяет предположить воображаемые, иллюзорные и неуверенные представления персонажей о своих отношениях. Безличная словоформа казаться семантически ука-
зывает на страдательное значение, что также указывает на некую пассивность персонажей рассказа. Лексема хотеться – «нсв. безл. Ощущается как желание, по-
требность, стремление» [Там же, с. 1409]. В тексте лексема хо-
теться реализуется в представленном словарем значении, что 1
Римская цифра, в соответствии с композицией чеховского рассказа, обо-
значает его части. 267
также определяет характер отношений героев как невнятный, не-
определенный, безличный. Лексемы, представленные ЛСГ ‘иллюзорности’ / ‘неуверенно-
сти’, структурно / композиционно распределены по частотности повторяемости следующим образом (см. схему 1): Схема 1 Из схемы 1 видно, что через весь текст проходят композици-
онно рассредоточенные посредством лексического повтора лек-
семы ЛСГ ‘иллюзорности’ / ‘неуверенности’ (более 315 раз), ко-
торые, отражая имплицитный смысл авторской интенции, по сути являются концептуальным коммуникативным ядром единого це-
лого текстового пространства, актуализируя иные смыслы: отно-
шения между персонажами скорее представляются им в вообра-
жении, они «живут» лишь в мечтах и воспоминаниях; герои со-
мневаются в истинности своих чувств; «любить» для персонажей значит ощущать и желать любовь; постоянное самоповторение внутренней речи героев направлено на подтверждение того, что любовь еще живет в их памяти, в прошлом; им свойственно со-
стояние неудовлетворенности жизнью и ощущение конечности их отношений. Проанализируем ЛСГ ‘свершенности’, представленную лек-
семой / частицей уже, и ЛСГ ‘возможности’ / ‘предположитель-
ности’ / ‘дополнительности’, представленную лексемой / части-
цей еще. Для уточнения лексических значений обратимся к слова- рю: уже – «I. нареч. Случилось наступило, свершилось (какое-л. действие, состояние). II. частица. 1. Усиливает значимость 268
сообщаемого о продолжительности какого-л. отрезка времени, подчеркивает его длительность. 2. Усиливает значимость сооб-
щаемого о количестве чего-л., подчеркивает значительность со-
общаемого. 3. Усиливает значимость слов и словосочетаний, с которыми связано по смыслу» [Большой толковый словарь... 1998, с. 1377]. В чеховском тексте наречие / частица уже функ-
ционирует в значении: ‘случилось, наступило, свершилось’ и в значениях: усиления значимости и значительности сообщаемого, усиления значимости слов и словосочетаний, с которыми связано по смыслу. Например: «Ему не было еще сорока, но у него была уже дочь двенадцати лет и два сына-гимназиста» [Чехов 1977, I, с. 128]; «Еще одно похождение или приключение, и оно тоже уже кончи-
лось, и осталось теперь воспоминание... [Там же, II, c. 135]; И в эту минуту он вдруг вспомнил, как тогда вечером на станции, проводив Анну Сергеевну, говорил себе, что все кончилось и они уже никогда не увидятся» [Там же, III, c. 140]; «Он почувствовал сострадание к этой жизни, еще такой теплой и красивой, но, ве-
роятно, уже близкой к тому, чтобы начать блекнуть и вянуть, как его жизнь» [Там же, IV, c. 142] и др. Лексема / частица еще имеет значение: «I. нареч. 1. Дополни-
тельно, вдобавок к тому же. / Снова, опять. 2. До сих пор. Пока что. 3. (при обозначении времени, места). Уже. 4. Указывает на наличие возможности, достаточных оснований для совершения, осуществления чего-л. 5. (при сравнит. ст. прил. и нареч.). Более, в большей степени. 6. Указывает на предположительность усло-
вия или на его соотносительность с чем-л.; в какой-то мере, хоть. III. частица. 1. Употр. при местоимениях и наречиях для подчер-
кивания какого-л. признака, факта, для придания выразительно-
сти высказываемому. 2. Употр. для уточнения, подчеркивания ка-
кого-л. признака, факта» [Большой толковый словарь... 1998, с. 298]. Лексема / частица еще функционирует в коммуникативном пространстве текста в значениях: ‘дополнительно, вдобавок к то-
му же’ / ‘снова, опять’; указывает на наличие возможности, дос-
таточных оснований для совершения, осуществления чего-л.; ука-
зывает на предположительность условия или на его соотноси-
тельность с чем-л.; ‘в какой-то мере, хоть’; употребляется при местоимениях и наречиях для подчеркивания какого-л. признака, факта, для придания выразительности высказываемому; употреб-
ляется для уточнения, подчеркивания какого-л. признака, факта. Например: «И узнал еще Гуров, что ее зовут Анной Сергеев-
ной» [Чехов 1977, I, с. 130]; «Нарядная толпа расходилась, уже не 269
было видно лиц, ветер стих совсем, а Гуров и Анна Сергеевна стояли, точно ожидая, не сойдет ли еще кто с парохода» [Чехов 1977, II, с. 131]; «Но как еще далеко было до конца!» [Там же, III, с. 140]; «Для него было очевидно, что эта их любовь кончится еще не скоро, неизвестно когда» [Там же, IV, с. 142] и др. Лексический повтор ЛСГ ‘свершенности’ и ЛСГ ‘возможно-
сти’ / ‘предположительности’ / ‘дополнительности’ композицион-
но представлен следующим образом (см. схему 2): Схема 2 На основании композиционного строения текста можно за-
ключить, что ЛСГ ‘свершенности’ и ЛСГ ‘возможности’ / ‘пред-
положительности’ / ‘дополнительности’ являются оппозицион-
ными и в то же время амбивалентными, равноположенными по отношению как к композиционной модели текста, так и к импли-
цитному смыслу текста, сконденсированному в коммуникативных приядерных центрах уже и еще. Лексема / частица уже и лексема / частица еще ЛСГ ‘свершен- ности’ и ЛСГ ‘возможности’ / ‘предположительности’ / ‘дополни-
тельности’ формирует экспрессивные коммуникативные блоки на уровне подтекста. Кроме того, они способны вызывать в сознании реципиента определенные ассоциации с контекстом. По сути, они «перебрасывают крючки когезии» [Гальперин 1981] как компо-
ненты экспрессивной актуализации, сообщают дополнительные смыслы на уровне подтекста: еще – уводит повествование в план I глава II глава III глава IV глава ЛСГ ‘свер-
шенности’ уже – 6 раз
ЛСГ ‘свер-
шенности’ уже – 12 раз
ЛСГ ‘свер-
шенности’ уже – 12 раз
ЛСГ ‘свер-
шенности’ уже – 5 раз
ЛСГ ‘воз-
можности’ / ‘пред-
положи-
тельности’ / ‘дополни-
тельности’ е
щ
е –
7 р
аз
ЛСГ ‘воз-
можности’ / ‘предполо-
жительности’ / ‘дополни-
тельности’ еще – 12раз
ЛСГ ‘воз-
можности’ / ‘предполо-
жительно-
сти’ / ‘до-
полнитель-
ности’ е
щ
е –
6 р
аз
ЛСГ ‘воз-
можности