close

Вход

Забыли?

вход по аккаунту

?

Тодд Варвары древние германцы

код для вставкиСкачать
Малькольм Тодд
ВАРВАРЫ
Древние германцы
Быт • Религия • Культура
Москва
Центрполиграф
2005
Тодд Малькольм
Т50Варвары. Древние германцы. Быт, религия, кульутра / Пер. с англ. Н.Ю. Чехонадской. – М.: ЗАО Центрполиграф, 2005. – 223 с.
ISBN 5-9524-1493-1
Автор этой книги попытался реконструировать социальную структуру и каждодневную жизнь варваров на основе обобщающих выводов археологов, наблюдений искусствоведов и лингвистов. Рассматривается промежуток времени от II в. до н.э., когда цивилизованные народы впервые обратили внимание на варваров, до периода Великого Переселения народов IV – VI веков н.э.
© Перевод, ЗАО «Центрполиграф», 2005
© Художественное оформление, ЗАО «Центрполиграф», 2005
ОГЛАВЛЕНИЕ
Введение.
Глава 1. Мир древних германцев. Глава 2. Структура общества Глава 3. Земля и поселения
Глава 4. Германцы у себя дома
Глава 5. Оружие и война
Глава 6. Религиозная жизнь Глава 7. Смерть и погребение Глава 8. Ремесленники .
Хронологическая таблица Посвящается Кейт и Ричарду
ВВЕДЕНИЕ
Историк, который пытается описать образ жизни древних германцев, обязан с самого начала четко определить, кого же он понимает под древними гер­манцами. Мои древние германцы — это люди, кото­рые обитали в Северо-Западной Европе за рубежа­ми Римской империи и позднее преобразили запад­ные провинции этой империи, расселившись там. В этой книге я старался избежать обилия дат, однако в целом мой рассказ охватывает промежуток време­ни от II в. до н. э., когда цивилизованные народы впервые по-настоящему обратили внимание на гер­манцев, и до периода Великого переселения наро­дов в IV, V и VI вв. н. э. С географической точки зрения мы имеем дело с весьма обширной терри­торией: область, где мы впервые встречаем герман­цев, — это Северогерманская равнина с большими долинами Эльбы и Везера, Ютландский полуост­ров, который занимает Дания, и южные Норвегия и Швеция. К VI столетию потомки этих народов про­никли практически во все уголки Европы, а неко­торые отважные смельчаки забрались и в более от­даленные пределы.
Сейчас за пределами Германии и Скандинавии мало кто знаком с культурой германцев до эпохи Великого переселения народов. Если кто-то и слы­шал о франках, аламаннах и готах, то эти названия кажутся нам такими же экзотическими, как какие-нибудь масаи или майя. Это печально, хотя совсем не удивительно. Германцы, так же как кельты и сла­вяне, никогда не выпадали из поля зрения истори­ков, чтобы потом оказаться вновь эффектным обра­зом открытыми, как шумеры и хетты. По крайней мере, с эпохи Возрождения германец был знакомой фигурой. Однако, как правило, внимание обраща­лось только на один аспект его жизни. Германец всегда появлялся на границах римского мира в качестве воина — противника Рима. Такая точка зрения на ранних германцев господствовала еще в XIX в., и понадобится немало времени, прежде чем она уйдет в прошлое. Даже современным германцам вплоть до начала XX столетия казалось, что их пред­ки-варвары стояли в стороне от поступательного движения мировой истории. Викторианцы думали примерно то же самое о древних бриттах (которые теперь, в свою очередь, стали вымирающей расой). Как и древним бриттам, древним германцам при­шлось ждать археологов XX в., которые обозначили их истинное место в истории человечества.
У каждой книги есть свой «уклон». У этой их даже два. Во-первых, она была написана с точки зрения человека, находящегося внутри Римской им­перии. Я думаю, что это неизбежно, потому что по­чти все письменные источники, рассказывающие о древних германцах, — греческие и римские. Во-вто­рых, я использовал в гораздо большей степени дан­ные археологии, чем литературные данные. Сегодня археология признана жизненно важным источни­ком информации не только о культуре германских народов, но также и об их древней истории. Одна­ко в практике привлечения археологических данных, даже в том, что касается повседневной жизни, есть существенные ограничения. С первого взгляда мо­жет показаться, что археология дает очень много, но на самом деле существует и множество аспектов, которые археология никогда не сможет раскрыть... Археология бесписьменных народов много говорит нам об их поселениях, домах, домашней утвари, о том, чем они питались, как воевали, об их погребе­ниях и, в ограниченной степени, об их представле­ниях о сверхъестественном. На этих аспектах я в основном и сосредоточился.
Глава 1
МИР ДРЕВНИХ ГЕРМАНЦЕВ
ПОЯВЛЕНИЕ ГЕРМАНЦЕВ
Первые сообщения о варварских народах на дале­ком севере Европы стали доходить до Средиземномо­рья в конце VI и V вв. до н. э. Мы знаем, что у древ­нейших греческих авторов были кое-какие сведения о Северной Европе. Правда, Гекатей в VI в. и Геродот в V о германцах не упоминают, для этих писателей северные варвары делились на кельтов на северо-за­паде и скифов на северо-востоке. Отдельные упоми­нания о народах, которые много позже были призна­ны германскими, начинают встречаться с IV в. до н. э. В первой половине этого столетия Пифей, греческий купец из Массилии (современный Марсель), совер­шил прославившее его путешествие на северо-запад, в ходе которого он обогнул Британию. Пифей также узнал кое-что о прибрежных районах северной Герма­нии, поскольку он упоминает тевтонов — германское племя, жившее в Дании, которое три столетия спустя обрушилось на Римскую империю и вызвало первое крупное столкновение между римскими легионами и германскими воинами. Очевидно, что многие более поздние писатели заимствовали сведения из рассказа Пифея, и возможно, что он записал многое о конти­нентальной Германии. К сожалению, ничего из этих записей до нас не дошло.
Великое вторжение народов, называвших себя кимврами и тевтонами, в Южную Европу в конце II в. до н. э. впервые заставило римлян осознать мощь северных народов и ту угрозу, которую они представляли для северных границ Рима. К несчас­тью, хотя мы и можем составить себе четкое пред­ставление о ходе этого короткого, но жестокого на­шествия, у нас нет никаких свидетельств того вре­мени о культуре и нравах агрессоров. Однако даже сам сюжет этой истории выглядит захватывающе. Кимвры и тевтоны начали массовое переселение со своей северной родины на юг. Это был не просто военный набег: варвары везли с собой в телегах жен и детей. Может быть, их заставило отправиться в путь обширное наступление на их земли моря, ко­торое, наверное, закончилось страшным наводнени­ем, таким, как наводнение октября 1634 г., ради­кально изменившее береговую линию Фрисландии (провинция Нидерландов. — Ред.) и ее островов.
Сначала дорога привела переселенцев в Богемию, а потом — на территорию современной Югославии. Вслед за тем они повернули на запад, и, поскольку теперь они направлялись к северным границам Ита­лии, римская армия двинулась на перехват. Римля­не потерпели сокрушительное поражение в Норее, близ современной Любляны, а германцы продолжа­ли свой путь на запад. Обойдя стороной Италию, к 110 г. до н. э. они дошли до восточной Франции, надеясь поселиться близ римской границы, охваты­вавшей тогда нынешний Прованс. Снова начался бой, и опять римские легионеры были посрамлены. После дальнейшего путешествия на север по доли­не Роны кимвры и тевтоны разгромили еще одну римскую армию у Оранжа. Чтобы победить варва­ров, потребовался один из величайших полководцев Рима и масштабная реформа армии. Все эти блуж­дания варварской орды наряду с тем, что во вторжении участвовали целые семьи, видимо, означают, что кимвры и тевтоны искали новую землю для по­селения. Действительно, по меньшей мере однажды они просили римлян предоставить им территорию, однако те ответили отказом. Таким образом, варва­ры отнюдь не пытались с ходу атаковать римские провинции.
Эта драматическая встреча севера и юга обострила интерес греко-римских авторов к северным варварам. Греческий писатель Посидоний, творивший в первой половине I в. до н. э., создал ныне утраченное пове­ствование о вторжении кимвров и тевтонов, которое было широко использовано в позднейших компиля­циях. Он был первым, кто отделил германцев, как особый варварский народ, от кельтов и скифов. В последние годы жизни Посидония произошло второе масштабное столкновение Рима с германцами — речь идет о кампаниях Юлия Цезаря в восточной Франции против орды германцев под предводительством Ари-овиста, намеревавшихся осесть в понравившейся ме­стности. Цезарь не только сам описал эти кампании, он также дал очерк социальной организации и обыча­ев германцев. Хотя очерк в некоторой степени, воз­можно, и основан на рассказах таких людей, как По­сидоний, у Цезаря сложился личный опыт общения с людьми, проживавшими на обоих берегах среднего Рейна. Однако следует помнить, что Цезарь отнюдь не был в первую очередь бесстрастным этнографом. Он стремился к высшей политической власти, а в ка­честве историков такие люди опасны. Естественно, в своих «Записках» Цезарь с самой лучшей стороны показал собственные достижения, изображая при этом германцев дикими и неукротимыми врагами римского государства. Подчеркивая дикость и могу­щество германских воинов, он ясно давал понять, какую службу сослужил Риму, остановив их вторже­ние в Галлию.
Цезарь был первым, хотя и не последним рим­ским автором, который называл германцев полны­ми дикарями — feri. Галлов можно было цивилизо­вать контактом с Римом, а германцы оставались feri. Цезарь особо подчеркивает различия между галлами и германцами. Он представляет Рейн как великую границу между Галлией и Германией, признавая при этом, впрочем, что в былые времена некоторые пле­мена переправлялись через Рейн из Германии и се­лились в северной Галлии. То, на чем Цезарь так настаивал, — что Рейн является четкой границей между кельтскими и германскими народами, теперь считается пропагандистской выдумкой Цезаря. На­роды, которые жили к востоку от среднего Рейна, никак нельзя было назвать ни чистокровными кель­тами, ни чистокровными германцами, хотя их мате­риальная культура была в большей степени кельт­ской, чем германской. К этому мы еще вернемся.
После Цезаря римская армия в течение почти со­рока лет не пересекала Рейн (теперь ставший север­ной границей Рима в Западной Европе) с захватничес­кими целями. Затем, примерно с 12 г. до н. э. по 9 г. н. э., император Август организовал серию кампаний, намереваясь провести границу к северо-востоку от долины Рейна, возможно по Эльбе. Это великое сра­жение выиграли варвары. Римские армии вынуждены были отступить на западный берег Рейна, и большое наступление римской державы за Рейн и Дунай было прекращено. После возобновления контакта с обита­телями областей к востоку от Рейна римляне начали приобретать новые сведения о германцах. В результа­те торговых отношений варвары севера стали гораздо ближе к Риму, и писатели I в. н. э., особенно Плиний Старший, постепенно знакомили с ними римскую публику. Почти в конце столетия, в 98 г. н. э., появи­лась одна из первых работ историка Тацита — корот­кий трактат о германской земле и ее обитателях. «Гер-мания», как обычно называют эту работу, была напи­сана на злобу дня, но в то же время это был самый детальный рассказ о германских учреждениях и обы­чаях, и это единственная подобная монография, по­священная варварскому народу, которая дошла от античности до наших дней. Ученые эпохи Ренессан­са называли «Германию» «золотой книгой», и она та­ковой и является. Тацит не был лично знаком с на­родами, которые он описывал, однако наблюдения римских офицеров и воинов дали ему информацию, которая не зависела от Посидония и Цезаря, и при этом, разумеется, не была устаревшей. Это наш ос­новной источник по ранним германцам.
После яркого света, который пролила на Германию «Германия» Тацита, наступили настоящие «темные века». Вплоть до IV в. дошедшие до нас литературные труды практически не говорят о германцах ничего достойного внимания. Поскольку в отмеченный пе­риод происходили широкомасштабные переселения и перегруппировки народов, для нас это невосполнимая утрата. Во II в. римляне установили искусственную границу, чтобы связать долину среднего Рейна с Ду­наем близ Регенсбурга. Эта граница, которую обычно называют лимесом Верхней Германии и Реции по римским провинциям Верхняя Германия и Реция, которые она опоясывала, простояла только до 260 г. Потом она рухнула под давлением варваров: это была первая римская граница в Западной Европе, которая не выдержала их напора.
АРХЕОЛОГИЯ И ГЕРМАНСКИЕ НАРОДЫ
Археология является богатым и постоянно расту­щим вместилищем информации о ранних германцах. Для многих регионов варварской Европы это еще и единственный источник. Сто лет назад мы могли бы сказать, что весь вклад археологии в изучение варва­ров ограничивается лишь впечатляющими находками из богатых погребений и вотивных1 приношений в торфяных болотах. Теперь в этой области появился целый набор техник полевых и лабораторных иссле­дований, которые можно применять в изучении боль­шинства аспектов деятельности древних людей.
Во-первых, что же выявилось в свете, который археология бросает на проблему происхождения гер­манцев? Эта тематика имеет собственную, достаточ­но сомнительную историю, особенно в Третьем рей­хе. Однако теперь возможно изучать проблему в бо­лее спокойной обстановке.
Более или менее стабильная сельскохозяйственная экономика появилась на юге Скандинавии и в север­ной Германии примерно в начале 3-го тысячелетия до н. э. Культуры неолита заменили мезолитических охотников и собирателей. Что именно вызвало это радикальное изменение в способе хозяйства — вопрос спорный. Возможно, сельское хозяйство принесли на север новые поселенцы с юга и юго-востока. Далее, в позднем неолите и в начале бронзового века, были и другие проникновения в те же самые области, в ре­зультате чего возникла особая культура бронзового века, основанная на многоотраслевом сельском хо­зяйстве. С тех пор и до самого римского периода нет данных о каких-либо существенных перерывах в куль­турной традиции. Типы поселений, формы погребе­ний и стиль керамики продолжали существовать, прак­тически не подвергаясь заметным влияниям извне. Создается впечатление, что население первоначаль­ной Германии в основном оставалось на своих местах. Подобную же картину дает и анализ скелетов с клад­бищ, относящихся к этому длительному периоду.
Все это согласуется с рассказом Тацита о проис­хождении германцев: «Что касается германцев, то я склонен считать их исконными жителями этой стра­ны, лишь в самой ничтожной мере смешавшимися с прибывшими к ним другими народами и теми пе­реселенцами, которым они оказали гостеприимст­во». И также: «Сам я присоединяюсь к мнению тех, кто полагает, что населяющие Германию племена, никогда не подвергавшиеся смешению через браки с какими-либо иноплеменниками, искони состав­ляют особый, сохранивший изначальную чистоту и лишь на себя самого похожий народ». Видимо, пос­ле того, как в периоде неолита произошло слияние различных этнических элементов, так оно действи­тельно и было.
Археологические данные о различных группах германцев являются еще более спорными. Археоло­ги потратили массу времени и чернил, пытаясь оп­ределить то, что они называют «культурами», то есть комплексы похожих металлических и керамических изделий, форм поселений, типов домов и других общих культурных черт. Как правило, можно видеть, что носители таких культур заселяли определенные области, и в прошлом археологи зачастую поддава­лись искушению отождествить эти «культурные про­винции» с определенными народами или племена­ми. Что касается германцев, то в начале XX в. это отождествление археологических культур с племен­ными группами, упомянутыми у римских писателей, было доведено поистине до крайних пределов круп­ным немецким ученым Густавом Коссинной и его учениками. Со взглядами Коссинны никто не со­глашался безоговорочно, однако оказалось, что их очень трудно искоренить полностью. На самом деле доказать тождество культурной провинции и опре­деленной группы населения в железном веке Север­ной Европы практически невозможно, и сейчас археологи предпочитают не касаться проблемы этни­ческого аспекта археологических данных. Когда ар­хеолог выделяет культуры, он в первую очередь де­лает это для того, чтобы получить удобную схему классификации данных.
По археологии ранних германцев существует ог­ромная литература, и было бы слишком смело пы­таться обобщить эти данные в одной книге, и более того — в нескольких абзацах. Достаточно лишь упо­мянуть об основных областях расселения германцев. Археологи выделяют четыре основные группы посе­лений: североморская группа в южной Скандинавии и на северном побережье Европы; западная группа между Рейном и Зале и от Везера до Майна; приэльбская группа, занимающая бассейн Эльбы и прости­рающаяся к востоку до Одера, и, наконец, восточ­ная группа между Одером и Вислой. Что представ­ляли собой эти группы, сказать трудно, но они не были племенными союзами. Скорее всего, это были группы племен, которых объединял обмен предме­тами материальной культуры. Рискованно было бы пытаться выделить в этих группах племена, упомя­нутые Тацитом и другими авторами, однако следу­ющая классификация не будет слишком далека от истины. В североморскую группы входили хавки, фризы и многие более мелкие племена, жившие к северу от Эльбы, к которым Птолемей причислял и саксов. Западная группа включала в себя многие пле­мена, знакомые римской пограничной администра­ции: хаттов, херусков, бруктеров и тенктеров. Среди германцев на Эльбе были семноны, лангобарды (лом­барды), гермундуры и маркоманны — до того, как они переселились в Богемию. Представители восточ­ной группы — бургунды, ругии, вандалы и готы — не слишком хорошо отражены в литературе.
Археология не только дает нам сведения о культур­ных и торговых взаимоотношениях между различными племенами Германии: она еще и оказывает нам неоценимую услугу, показывая материальное положе­ние народа. Как мы увидим далее (когда будем гово­рить о поселениях), раскопки середины XX в. заложи­ли твердую основу для критики утверждений древних писателей; возникли даже точки зрения, противореча­щие этим утверждениям. Было получено огромное количество информации о различных типах поселе­ний, типах домов и домашней утвари, технических достижениях, и прежде всего — об экономических условиях. Вспомогательные работы биологов позво­лили нам узнать больше о домашних животных древ­них германцев, а палеоботаники, изучая остатки рас­тений и пыльцы, помогли составить представление об окружающей среде того времени. Таким образом, год от года наше представление об условиях жизни в древ­ности становится все более четким и ясным.
ГЕРМАНЦЫ И КЕЛЬТЫ
Как никто из древних авторов, именно археоло­гия ясно показывает нам существование тесных контактов между германскими народами и кельта­ми. Они проявлялись не столько в области торгов­ли, сколько в широких культурных связях между Центральной и Северной Европой: в сходстве обыч­ных, для повседневного использования, металличе­ских изделий, брошей, булавок и бритв, а также ке­рамики. Поэтому очевидно, что в течение несколь­ких столетий до и после Рождества Христова между кельтами и германцами нельзя было провести чет­кой границы. Античные авторы, такие, как Цезарь и Тацит, существенно затушевали этот факт, наста­ивая на том, что Рейн якобы является культурной границей между кельтами на западе и германцами на востоке. То, что такое деление неверно, показывают не только археологические данные, но также и данные личных имен и географических названий. Люди, которые жили к востоку от Рейна и между долинами Майна на юге и Везера на севере, подвер­гались существенному влиянию кельтской культуры, хотя сами они кельтами не были. Но не были они — во время Цезаря и Тацита — и германцами. Их про­исхождение неясно; возможно, они представляли собой старые группы племен, которым удалось ус­тоять перед движением на запад германской культу­ры в конце бронзового и начале железного века.
Кельтское влияние на германскую материальную культуру особенно очевидно в сфере вооружения. Щиты, мечи и наконечники копий на севере с I в. до н. э. зачастую происходят от кельтских типов. В этих регионах встречается и много оружия кельтского про­изводства. Это влияние было результатом войны и торговли между кельтами и германцами. Кельтское влияние очевидно и в других областях, особенно в обработке металлов. Многие из наиболее замечатель­ных образцов кельтского ремесла были обнаружены именно в Германии. Наиболее поразительные пред­меты были найдены в Дании: две богато украшенные колесницы из Деберга (Ютландия), серебряный котел из Гундеструпа (Химмерланд) и гигантский бронзо­вый котел из Бро (Ютландия). По любым стандартам это — великолепные изделия, и они представляют собой самое замечательное из того, что германцы за­имствовали у кельтов.
ГЕРМАНЦЫ И ИХ ВОСТОЧНЫЕ СОСЕДИ
Германцы контактировали и со своими восточны­ми соседями. Еще до Рождества Христова славяне начали двигаться на запад из восточной Польши, та­ким образом они вошли в контакт с готами и другими восточными германцами. О материальной культу­ре славян до того, как они осели на сегодняшних сла­вянских территориях, известно немногое. С юго-вос­тока пришли степные кочевники-сарматы, которые начали расселяться по Причерноморью примерно с 200 г. до н. э. Область их расселения протянулась от­туда до Днепра и далее — в сегодняшние Румынию и Польшу. К III в. н. э. этот регион стал удивительным тиглем, где сплавлялись культуры различных народов: греков, даков, сарматов, славян и готов. К северо-во­стоку от германцев жили балты восточной Пруссии, Польши и западной России. Этот регион контактиро­вал с Римской империей и германцами. Часто иссле­дователи не обращают внимания на балтов как на от­дельную группу. Хотя в какой-то степени на них и влияли восточные германцы, их культурное разви­тие не зависело от соседей. Обо всех этих восточных варварах античные писатели сообщают очень мало и касаются нашей темы только в этом пункте. Однако следует помнить о том, что восточные германцы со­прикасались с кочевыми и полукочевыми народами степей и что они должны были почувствовать на себе первый удар от их миграций.
Именно оттуда пришло самое разрушительное на­шествие. В 376 г. римские офицеры в гарнизонах на Дунае получили информацию о том, что среди гот­ских племен на севере происходят из ряда вон выхо­дящие по своему масштабу и охвату территорий беспо­рядки. Судя по всему, все племена причерноморского побережья пришли в волнение. Ходили слухи, что на них напал какой-то страшный народ с востока. Слу­хи о волнениях среди варваров были обычным делом, и римские гарнизоны сначала никак не отреагирова­ли на новую волну тревоги. Однако вскоре на берега Дуная стали прибывать группы беженцев-германцев. Количество беженцев росло и росло, и, наконец, це­лые полчища готов собрались на границах империи.
Варвары, которые напали на готов, оказались гуннами. Еще чуть меньше века гуннам предстояло терроризировать почти всю Европу, однако даже за такое сравнительно короткое время они успели за­помниться навеки своей дикой жестокостью. Гунны не были германцами, но, поскольку их история тес­но связана с историей готов и других германцев, их нельзя насильно исключить из нашего рассказа — точно так же, как было нельзя и выгнать их с земель римлян и готов.
Гунны вошли в контакт с готами примерно в 370 г. н. э. До этого времени их родиной были сте­пи южной России, где они, в полной нищете и су­ровых условиях, вели кочевую жизнь. Как ни стран­но, мы практически не знаем о них ничего опре­деленного до того момента, когда они напали на готов. Их происхождение неизвестно. Древнерим­ские авторы мало что могли сказать об этих кочев­никах такого, что сейчас можно воспринимать се­рьезно. Среди готов ходила легенда, что гунны — отродье ведьм и злых духов (неудивительно, если вспомнить, что готам пришлось от них пережить). Возможно, гунны контактировали с народами Даль­него Востока. Китайские летописи часто упомина­ют народ под названием «сюнну», и некоторые уче­ные полагают, что это и были гунны. Гуннов, как и всех кочевников, очень трудно «выследить», ис­пользуя обычные методы археологии. Кочевники практически не оставляют после себя поселений, а зачастую — и четко различимых погребений. Они могут использовать очень мало изделий из металла и керамики, и даже эти изделия зачастую приобре­таются у других народов. Все, что мы о них знаем, идет от римских писателей, а археология мало чем здесь может помочь.
Гунны жили скотоводством; дополнительные про­дукты давала им охота и собирательство. Их экономика позволяла им выживать, но не более того. С раннего детства они привыкали к тому, что голод и жажда — это часть жизни. Возможно, какое-то ко­личество продуктов они получали путем обмена с оседлыми сельскохозяйственными народами. Одеж­да, которую носили гунны, говорит об уровне их техники: это были льняные ткани и сшитые шкуры животных, эксплуатируемые до тех пор, пока не раз­валивались на кусочки.
Как и все степные кочевники, гунны были вели­колепными наездниками; римлянам казалось, что они живут в седле. «Они даже не могут твердо сто­ять ногами не земле, они живут и спят на лоша­дях», — утверждал Зосим. Поразительное кавалерий­ское искусство гуннов дополнялось умелым владе­нием луком. Все вместе, эти данные обеспечивали им успех в борьбе с римскими и германскими арми­ями пехотинцев. Некоторые воины носили не толь­ко луки, но и мечи, а иные ловко пользовались се­тью или лассо. Несмотря на крайнюю бедность и примитивную экономику, гунны представляли собой страшную военную угрозу для всех народов, с кото­рыми они сталкивались на западе. Даже их внешний вид шел им в зачет. Римляне считали, что на гун­нов и смотреть-то противно: непонятно, говорили они, люди это или звери.
У кочевников не было королей: во время войны ими правили вожди. Как они достигали такого вы­сокого положения, мы не знаем, но. возможно, от­вага на поле боя давала им власть. В мирное время воины и семейные люди не слишком различались между собой. Все мужчины принимали участие в бесконечной работе: следили за стадами и искали для них свежие пастбища.
Хотя у гуннов и не было королей, среди них по­являлись могущественные полководцы. Самым зна­менитым и удачливым полководцем был Аттила, который вместе со своим братом Бледой пришел к власти в 433 г. К этому времени гунны стали госпо­дами германских племен, которые занимали область между Альпами и Балтийским морем и от Рейна до Каспийского моря. Их армии состояли не только из гуннов, но и из подчиненных народов, которых увлекла гуннская волна: аланов, гепидов, славян и готов. Из своей ставки, которая находилась на тер­ритории современной Венгрии, Аттила, затмивший и, в конце концов, отстранивший от власти своего брата, угрожал Восточной Римской империи со сто­лицей в Константинополе и Западной, центром ко­торой была Италия. После 440 г. разразилась буря. Аттила устроил настоящую бойню на римской гра­нице на среднем Дунае, разрушая города и крепос­ти, и опустошил север Греции. Более амбициозная схема завоеваний начала осуществляться в 451 г., когда гунны пересекли Рейн и двинулись к Орлеа­ну. Близ Труа гунны потерпели первое крупное по­ражение от объединенных сил римлян и визиготов. Эта битва стала поворотным пунктом. Тем не менее, в следующем году Аттила начал вторжение в север­ную Италию, захватил Аквилею и другие крепости. Однако он вынашивал еще более амбициозные пла­ны: он хотел идти на Рим. Приход римских под­креплений с Востока, эпидемия среди самих гун­нов и — бич большинства варварских армий — го­лод помешали ему это сделать. В 453 г., в разгар приготовлений к походу на Константинополь, Атти­ла умер. После него великая империя, которую он создал, уже не смогла возродиться. Гунны и их под­данные начали уходить из великой конфедерации. И что было еще хуже для гуннов, после 460 г. из сте­пей вышли другие дикие орды кочевников. Банды гуннов продолжали угонять скот своих соседей и грабить их поселения, но теперь были только облом­ками необыкновенной империи.
ГЕРМАНЦЫ И РИМ
Отношения между германцами и Римом складыва­лись отнюдь не в историю бесконечных конфликтов и разрушений. Германцы и римляне встречались не только на поле боя. Уже на самых ранних этапах стро­ительства своей империи римляне поняли, что иметь в соседях союзные племена — гораздо более надежная гарантия безопасности провинций, чем обеспечивать военное присутствие на самих рубежах. На герман­ской границе всегда ощущалась потребность в мощ­ных военных гарнизонах, однако, как и на других тер­риториях, римляне возлагали надежды также и на племена, которые вступали в союзнические взаимо­отношения с Римом. Например, фризы на севере Нидерландов после первых столкновений с Римом в конечном счете утихомирились, и начался период долгого мирного сосуществования с правительством империи, принесший, помимо прочего, немалую ма­териальную выгоду. Одно из ответвлений свевов — свевы-никреты — с одобрения римлян поселились на плодородной земле долины Неккара, таким образом надолго образовав эффективный барьер против менее послушных варваров на востоке.
В последующие столетия германцы играли еще более активную роль в защите границ, как воины регулярных подразделений римской армии. Группы варваров служили как федераты (foederati): они по­лучали землю в обмен на обязанность нести воен­ную службу в той области, где их селили. Римляне надеялись, что если варвары будут иметь свою долю от плодов этой земли, то это заставит их защищать ее от внешних нападений. Такие группы федератов часто оказывались эффективными, особенно когда они представляли собой отряд, сплотившийся во­круг энергичного вождя. При этом целые племена или народы под командованием своих племенных лидеров терпели неудачи в деле защиты границ. В регулярной армии варвары служили не только рядо­выми солдатами. Напротив, из офицеров высшего ранга, из армейских командиров поздней империи многие были германского происхождения.
В период ранней империи многие германские вожди отслужили в римской армии до того, как до­бились могущества среди своего собственного наро­да. В некоторых случаях этим людям удалось осу­ществить значительные перемены в политической и социальной структуре отдельных народов. Как мы увидим в следующей главе, самым интересным из таких вот возвратившихся «эмигрантов» был власти­тель маркоманнов Маробод, и только лишь перечис­ление других показывает, сколь много германцы почерпнули на римской службе: Арминий, победи­тель злополучного, оказавшегося совсем не на сво­ем месте полководца Квинтилия Вара, Ганнаск, ко­торый успешно грабил галльский берег в I в. н. э., Крупториг, который руководил восстанием фризов, и, наконец, Юлий Цивилис, который стал душой крупного восстания батавов в 69—70 гг. н. э.
В области торговли и коммерции германцы и римляне также были знакомы друг с другом доста­точно хорошо. Уже ко времени вторжения Цезаря в Галлию римских торговцев влекла за Рейн перспек­тива коммерческой выгоды. Свевы — конфедерация племен, обитавших в долине Эльбы, — пускали к себе торговцев, но скорее для того, чтобы распро­дать излишки военной добычи, чем чтобы покупать предметы роскоши, привезенные с юга. Действи­тельно, в эпоху Цезаря они недвусмысленно запре­тили ввоз вина на свою территорию, считая, что оно ослабит их энергию и выносливость. Однако не все германцы были столь суровы. Уже в I в. до н. э. в домах богатых варваров появились римские предме­ты роскоши, в том числе и вино. Тогда, как и позднее, изящные сосуды из серебра, а иногда и из золота пересекали границы и в конце концов ока­зывались в гробницах вождей.
Такая могила, раскопанная в Хобю на датском ос­трове Лоланн, является наиболее ранним и выдаю­щимся примером подобного погребения. В могиле был обнаружен скелет мужчины средних лет и свиные ножки — доля вождя в варварском мире, а также ве­ликолепный столовый сервиз из импортных метал­лических сосудов. Самые великолепные из них — это пара серебряных чаш, украшенных рельефом, изобра­жающим сцены из греческих мифов, большой брон­зовый поднос, на котором стояли эти чаши, и множе­ство красивых бронзовых сосудов. В Северной Европе есть и другие, несколько более поздние находки вы­сококачественных металлических изделий из греко-римского мира, однако ни одна из них не могла срав­ниться с находкой из Хобю.
В купеческих тюках границы пересекали и более скромные предметы, иногда в больших количествах: стеклянная посуда, керамика, изделия из кожи, мо­неты, броши и другие украшения. Иногда бытовые предметы оказывали влияние, которое намного пре­вышало обычную сферу их применения, формируя стили варварского искусства, точно так же, как им­портные греческие изделия из бронзы вдохновляли кельтских ремесленников в V в. до н. э.
Естественно, не все из найденных предметов по­падали в руки германцам в результате международ­ной торговли. Огромный клад серебряной посуды, обнаруженный у Хильдесхайме, скорее всего, явля­ется военной добычей, которую собирали в течение долгого времени до того, как во II в. н. э. клад был захоронен. Еще более очевидный пример военного трофея — бронзовое ведро из погребального курга­на в Бьорске (шведская провинция Вастманланд). Ведро служило урной для кремированных останков местного вождя, однако его первоначальная функ­ция ясна из латинской надписи: «Посвящено Апол­лону Гранну Аммиллием Константом, хранителем его храма». Судя по всему, у этого предмета была бурная жизненная история: ему пришлось поспеш­но покинуть какой-то римский храм.
Помимо торговли и грабежа, был и еще один путь поддержания контактов между севером и югом: дип­ломатия. Вожди варваров, чью лояльность римляне считали ценным приобретением, получали серебря­ные или золотые сосуды в подарок или в виде подку­па. В некоторых случаях предпочитали более конкрет­ную финансовую помощь: в форме монет. Видимо, подобные «дотации» и подарки, путешествовавшие в «дипломатическом багаже», были обычным делом во взаимоотношениях римлян и многих германских вож­дей, особенно тех, что обитали ближе к границам и чью доброжелательность нужно было поощрять более щедро, чем обычно. Однако мы только что видели, что у римской внешней политики были длинные руки, которые доходили и до Скандинавии. Эта прак­тика продолжалась до самого крушения Римской им­перии на западе; следовательно, она, скорее всего, давала какие-то результаты. Клад IV в., состоящий из прекрасной серебряной посуды, был обнаружен в Кайзераутсте неподалеку от Базеля — возможно, па­мять об этой торговле, как и многочисленные находки римских золотых монет на территориях, занятых го­тами в конце римского периода. Обмен шел и в обрат­ном направлении. Кимвры, как рассказывает Страбон, подарили императору Августу в знак дружбы свой самый драгоценный котел.
Что Германия, в свою очередь, могла предложить римским купцам? Основными статьями германского экспорта в Римскую империю были рабы, меха и шку­ры животных, а также янтарь с побережья Восточной Пруссии и Дании. Янтарь пользовался огромной популярностью как материал для украшений уже в до­исторический период, и для приобретения этого кам­ня купцы уже давно проложили торговый путь к ян­тарному берегу — из долины Дуная близ Вены, через Богемию и центральную Германскую равнину. В рим­ский период товары продолжали путешествовать по этому «янтарному пути». Другие торговые дороги про­ходили по долинам, располагавшимся к востоку от Рейна, — долины рек Липпе, Рур и Майн, и далее вдоль Везера и Эльбы, которые текли на север. Ис­пользовались также морские пути вдоль берегов Ни­дерландов, северной Германии и Дании, и со време­нем германские моряки и купцы начали обретать в этих водах навигационное искусство.
Так что уже задолго до того, как варвары вошли в римские провинции в качестве завоевателей, у них был длительный опыт знакомства с материальным богатством римского мира. Можно представлять себе процесс переселения германцев как дикие, разруши­тельные набеги, но это значит слишком упрощать картину. Переселения не были результатом организо­ванных схем завоевания, и не многие из них были более разрушительны, чем средний проход армии в Древнем мире. Как выразился один современный ав­тор, эти вторжения были «золотой лихорадкой иммиг­рации из недоразвитых стран севера в богатые земли Средиземноморья». Длительные торговые и диплома­тические контакты с Римом показали германцам, что ждет их на юге. Пришло время взять это в свои руки.
НОВЫЕ СОЮЗЫ И ПЕРЕСЕЛЕНИЯ
В III в. н. э. среди германских народов происхо­дила значительная перегруппировка. Многие из со­здававшихся тогда племенных союзов переселялись, отходя далеко от территорий, на которых они сформировались, в основном в западные римские про­винции. Аламанны («все люди») стали после 200 г. н. э. силой, с которой стоило считаться: они заняли земли между Майном и римской границей. Шесть­десят лет спустя они снесли эту границу и посели­лись на плодородных землях между Рейном и Дуна­ем. Там они оставались в течение всего IV в., а по­том, в начале V, они стали продвигаться к западу, в Галлию, и к югу — в альпийские долины. В III в. на нижнем Рейне образовался другой союз племен — франки, которые на этом направлении тревожили Рим. Много раз они прорывались в Галлию, и в IV в. некоторые из них, с неохотного одобрения рим­ских командующих, поселились к западу от Рейна. А вот вдоль длинной дунайской границы империи приходилось иметь дело с менее грозными врага­ми — по крайней мере до конца IV в. Вскоре после 270 г. римляне ушли из своей провинции Дакия (со­временная Румыния), и эта территория была захва­чена готами. Готы, возможно, пришли из Сканди­навии, но им пришлось пройти огромное расстоя­ние на юго-восток: они поселились у Черного моря незадолго до III в. Здесь готы разделились на две ос­новные группы: визиготы, обосновавшиеся между Дунаем и Днестром, и остроготы, осевшие на се­веро-востоке от Днестра. Обоим народам предстоя­ли еще далекие странствия, и они сыграли огром­ную роль в преобразовании старой империи: остро­готы — оккупировав Италию, а визиготы — поселив­шись в южной Галлии и позднее в Испании. Однако еще до этого они совершили два «подвига», которы­ми и прославились германские варвары. В 378 г., после того как под растущим давлением гуннов им позволили поселиться в империи, они разбили рим­ские легионы в битве при Адрианополе. Еще бо­лее известен тот факт, что в 410 г. под предводи­тельством своего короля Алариха готы вторглись в центральную Италию, осадили Рим и захватили город. Для многих людей того времени весть о па­дении Рима пред северными захватчиками, казалось, предвещала конец мира, и последующие поколе­ния вплоть до сего дня придерживались той же точ­ки зрения. На самом деле взятие Рима было доста­точно незначительным событием даже только в по­литическом и военном аспекте римско-германских отношений. Однако его психологическое воздейст­вие было огромно. Обычно считается, что Аларих и его воины в 410 г. уничтожили город. На самом деле погибло не так уж много жителей: были разграбле­ны и разрушены в основном дома аристократии. Древние здания Рима не слишком пострадали, а то, что Аларих был христианином, спасло храмы.
Другим длительным переселением было переселе­ние вандалов, которые в I в. н. э. ушли из прибалтий­ских областей (теперь Силезия). Некоторые из них остались там: эту ветвь вандалов называли силингами. Другая группа — вандалы-асдинги — оказалась более подвижной и в конечном счете пересекла Дунай и попала на римскую территорию. Ненадолго вандалы стали федератами. В 406 г. вандалы и смешанная орда варваров воспользовались ослаблением границы на Рейне и тем, что сама река замерзла, и перебрались в Галлию. Примерно два года их банды без каких-либо помех совершали набеги по всей Галлии. Затем они преодолели Пиренеи и оказались в Испании. Только после еще двух лет разбоя римским властям удалось достичь временного примирения. Затем Рим послал против них армию визиготов, надеясь ослабить оба угрожавших ему племени варваров. Отчасти эта поли­тика оказалась успешной: силинги были почти унич­тожены. Асдинги, однако, были вытеснены в южную Испанию и там обрели новое оружие, до которого римляне прежде не допускали варваров, — флот. При­брежные города южной Испании оказались в руках вандалов, а вместе с ними — и корабли в их гаванях. В их власти оказалась Северная Африка со всеми сво­ими огромными ресурсами зерна: в 429 г. под предво­дительством Гейзериха они пересекли Гибралтар и захватили плодородные прибрежные долины. Римс­кие армии могли держаться в защищенных крепостях, однако в поле они оказались беспомощными против захватчиков. Риму пришлось признать вандалов феде­ратами, а позднее, в 442 г., их король был провозгла­шен независимым властителем Северной Африки.
Были и другие крупные предприятия, которые, соответственно, увенчались значительными успеха­ми. Мы оставили остроготов на территории Венгрии под властью гуннов. После смерти Аттилы они ста­ли заметными членами того союза племен, который разбил империю гуннов. Шанс захватить власть в средиземноморских землях выпал остроготам после того, как к власти у них в 471 г. пришел вождь Теодорих. Под его руководством остороготы захвати­ли власть на Балканах, а позже, в 488 г., — и в Ита­лии. С 476 г. полуостров контролировал некто Одоакр, предводитель войск варваров-федератов, однако справиться с армией Теодориха он не мог. К сере­дине 490 г. Теодорих властвовал в Италии, а Одоакр был осажден в Равенне. Штурмовать город было не­возможно, однако с помощью предательской «дип­ломатии» Теодорих нашел способ выманить своего врага из укрытия и убить его. Так Италия перешла под власть остроготов. Тем не менее, Теодорих пра­вил отнюдь не варварским королевством: он, как до него и Одоакр, был вице-регентом римского импе­ратора2. Сохранялись римские формы администра­тивного устройства. Римляне и германцы почти не смешивались между собой: существовал недвусмыс­ленный запрет на смешанные браки; интересы го­тов и римлян блюли разные чиновники. Продолжа­лись даже заседания римского сената, и законы все еще основывались на древних правовых нормах.
Самые северные переселенцы — фризы, саксы, англы и смешанные группы других прибрежных на­родов — нацелились на юго-восточное побережье Британии. Несмотря на мощную римскую защитную систему и хорошо экипированный флот, это побе­режье оказалось уязвимым, и в начале V в. в вос­точной Британии начали селиться германцы. Одна­ко главный поток германских переселенцев пошел только после 450 г.
Таким образом, к концу V в. все, некогда рим­ские, западные провинции империи перешли в ру­ки германских вождей и их дружин. Однако в боль­шинстве своем эти варварские державы были недол­говечными. Только франкам удалось основать дер­жаву, которая пережила окончательное разложение римской администрации и позднее заменила ее. Тем не менее, хотя франки и были достаточно страшны для римлян в III и IV вв., глядя на небольшие отря­ды франкских разбойников и поселенцев, которые пересекали Рейн в последние десятилетия существо­вания Римского государства, никто не мог бы пове­рить в то, что именно они станут наследниками римлян в этих землях. Но так оно и оказалось. Бес­порядочная масса незначительных воинских отрядов племен, обитавших в междуречье Везера и Рейна, захватила север Галлии и заложила там основы им­перии Каролингов.
Глава 2
СТРУКТУРА ОБЩЕСТВА
СОЦИАЛЬНАЯ ОРГАНИЗАЦИЯ
Древние германские народы (сivitates, как назы­вали их древние римляне) состояли из отдельных групп населения, которые обычно называли племе­нами (раgi) и которые, в свою очередь, объединяли многочисленные кланы или роды. Роды образовы­вали экономические единицы, занимавшиеся обра­боткой земли. Это были очень непрочные союзы, и в мирное время они редко действовали заодно. Не следует также думать, что племена являлись единым целым. На самом деле, когда во времена Цезаря и Тацита германцы появились в поле зрения истори­ков, их племенная организация была весьма при­митивной. Старейшины каждого племени образо­вывали совет, который разбирал жизненно важ­ные вопросы, связанные с разделом земли, и улажи­вал другие существенные разногласия. Возможно, в мирное время он и не имел других функций, хотя во время войны совету, наверное, приходилось решать и организационные проблемы. Вряд ли одно племя часто вступало в союз с другим для какой-то общей цели — таких данных у нас почти нет (если, конеч­но, речь идет не о войне).
Таким «естественным» формам организации, как племя и род, которые существуют у множества первобытных народов по всему миру, противостоял дру­гой общественный институт — дружина. Основой дружины был отряд воинов, сплотившихся вокруг вождя для какой-то особой цели, обычно для раз­бойничьего набега. После того как «предприятие» заканчивалось, его участники расходились, чтобы поодиночке насладиться добычей, а позднее — при­соединиться к другому отряду. Шло время, и состав отряда стабилизировался, а дружина начала прибли­жаться к тому, чтобы стать формальной организаци­ей. К концу I в. н. э. отношения между вождем и дружиной (по-латыни соmites или соmitatus) пере­росли в нечто более определенное. Теперь дружина жила за счет вождя не только во время военных дей­ствий, которые планировал вождь, но и в мирное время. Вступив в соmitatus, воин получал от вождя еду, средства к существованию, оружие и экипи­ровку.
Когда вождь вел свой отряд на войну, дружинни­ки сражались как отдельное подразделение — от­дельно от своих родов и других дружин того же пле­мени. Они подчинялись только своему вождю, а не избранному вождю всего племени. Таким образом, в военное время рост дружин подрывал обществен­ный порядок, поскольку воины из одного и того же клана могли служить в нескольких разных дружинах: клан терял своих самых энергичных сыновей. Чем успешней считалась дружина, тем больше в нее по­ступало знатных воинов и их сыновей; постепенно дружина становилась отдельным, элитным сегмен­том общества. Материальное положение позволяло этим людям посвящать все свое время войне. Бед­ный воин, который не мог оставить свое хозяйство и землю надолго, не мог надеяться стать дружинни­ком.
Таким образом, соратники вождя, из которых состояла дружина, начали превращаться в особый класс — воинскую аристократию, положение кото­рой гарантировала военная доблесть. Однако дру­жинники были не всемогущи. Засвидетельствовано множество случаев, когда дружине и ее вождю при­ходилось сталкиваться с враждебностью со стороны других воинов своего народа, в результате чего они должны были отправиться в изгнание. Одним из наиболее важных, имевших серьезные последствия свойств дружины было то, что лидер мог привлечь к себе на службу воинов из разных народов, так что некоторые небольшие племена должны были посто­янно терять своих лучших воинов, если только им не удавалось выдвинуть своих собственных харизма­тических лидеров. Такой широкий географический охват многих дружин, несомненно, был очень мощ­ным фактором, объединяя самых отважных людей из множества племен. Это были первые шаги к зна­чительной перегруппировке германских племен в III в. н. э., которая оказала столь существенное вли­яние на дальнейшую историю Европы.
ВОЖДИ
Кто и как правил германскими народами? Когда мы обращаемся к проблеме правления, перед нами встают значительные трудности. Юлий Цезарь гово­рит об этом мало, и ту информацию, которую он дает, сложно объединить с более поздними источни­ками — возможно, потому, что между I в. до н. э. и 100 г. н. э. в социальной жизни произошли значи­тельные перемены, особенно у тех народов, которые контактировали с римлянами на границах по Рейну и Дунаю. После «Германии» Тацита информация о том, как управлялось племя, на протяжении более чем двухсот лет практически отсутствует. Интерес­но, что, когда эти «темные века» закончились, оказалось, что многие из органов управления у герман­цев за эти двести лет практически не изменились.
В то время, когда писалась «Германия», у герман­ских народов было три главных органа управления: вождь, совет старейшин и общее собрание всех во­инов. Как и во многих других племенных обществах, мнение совета знати и народного собрания имело больший вес, чем авторитет вождя. Иногда вож­дей избирали, обычно за отвагу и престиж военно­го лидера. Обязанности такого вождя были преиму­щественно военными, и зачастую он занимал свою должность только на время какой-то чрезвычайной ситуации или во время войны. Таким образом, в на­чале войны народ избирал одного (иногда и двух) человек, которые руководили им. Избранный вождь заменял любого лидера, который мог быть у племе­ни в мирное время.
Был и другой тип вождя, которого Тацит называет «королем» (rех): он был обязан своим положением не процедуре выборов, а своему благородному, королев­скому происхождению. Не совсем понятно, каковы были его обязанности. Иногда он руководил своим народом во время войны, как и избранные вожди, ведь люди королевского происхождения могли стать вождями и благодаря избранию. С другой стороны, он обладал какими-то неясными религиозными или сак­ральными функциями. Наследник умершего или свер­гнутого короля избирался из всех, в ком текла ко­ролевская кровь. Автоматического наследования (от отца к старшему сыну) не было. Хотя римляне называли таких вождей «королями», не следует примеши­вать сюда средневековые и современные представле­ния о значении этого слова. Даже возможность вли­ять на собственную дружину у этих «королей» была ограниченной, а какого-либо права на принуждение у них почти не было. Власть вождя, в конечном сче­те, основывалась на его престиже или авторитете его личности. Если вождь старел или оказывался неспо­собным к руководству, его свергали. Его не отделяли от других людей, не считали каким-то особым суще­ством. В отличие от средневекового монарха он не был окружен божественным ореолом. Хотя на поле битвы король и должен был командовать, даже там его приказы могли быть оспорены.
В период Великого переселения народов избра­ние вождей продолжалось, а власть отдельных лиде­ров все еще была ограниченной. Засвидетельствова­но много случаев, когда даже наиболее удачливые вожди германцев обращались к совету выдающихся воинов или ко всему народу и были обязаны выпол­нять их рекомендации. Так, когда визиготы вошли в Римскую империю в 376 г., это решение было при­нято не только их королем, но общим собранием народа. Мало что известно о внутреннем управле­нии у франков, аламаннов и прочих племен. Одна­ко у визиготов вождя всего народа часто называли «судьей» (judex), а не «королем» (rех). Это название заставляет предполагать, что подобного типа вожди обладали некоей судебной властью, хотя мы точно не можем сказать какой. В других отношениях те правители периода Великого переселения народов, о которых хоть что-то известно, судя по всему, мало отличались от вождей времен Тацита. Только те, кто с успехом претендовал на императорскую власть, как Хлодвиг или Теодорих, отличались от других — благодаря своим беспримерным политическим дос­тижениям.
Исключения были и в более древние времена. Хотя большинство вождей правили опираясь на авторитет, иные (с переменным успехом) пытались присвоить диктаторские полномочия. Максимального успеха (хотя и временно) достиг в этом деле король маркоманнов Маробод, который жил на рубеже н. э. Он предложил своему народу новую концепцию управле­ния, контролируя все дела своим авторитетом. Наибо­лее значительным аспектом его «стиля руководства» была военная организация. Тогда в первый раз воз­никло нечто похожее на регулярную армию с соответ­ствующим обучением и дисциплиной. Воины выпол­няли приказы командования, заранее планировалась военная тактика. Не зря Маробод получил образова­ние в Римской империи! Все это было ново для гер­манцев, и (к счастью для римлян) опыт Маробода остался исключением. Другие пытались подражать Марободу, однако повторить его достижение уже ни­кто не смог. Видимо, у большинства германских наро­дов общественная организация была слишком прими­тивной и негибкой, чтобы вынести давление, которое оказывала на отдельные кланы монархическая систе­ма. Наконец самому Марободу пришлось в 19 г. н. э. бежать в Римскую империю, и прошло почти три сто­летия, прежде чем другому вождю удалось снова дос­тичь единоличной власти.
ЖРЕЦЫ
Как и у галлов, у германцев существовала формаль­ная организация жрецов под предводительством глав­ного жреца (sacerdos civitatis). Служители культа дол­жны были наблюдать за предзнаменованиями при разных общественных событиях (особенно при от­правлении на войну), исполнять роль «спикера» во время общего собрания племени, наказывать за серьезные прегрешения, охранять священные рощи и на­ходившиеся в них предметы культа. Хотя они и не были обязаны сражаться, жрецы присутствовали и на войне. Именно они (а не вожди) должны были выно­сить священные знамена из заповедных рощ на поле сражения. Несомненно, они также распоряжались об­щественными жертвоприношениями. Если говорить об их значении в обществе, то германских жрецов можно сравнить с кельтскими друидами, хотя у них было меньше судебных полномочий, чем у друидов.
Всю эту информацию дает нам Тацит. Поздние источники, к несчастью, очень скудны, однако в общем и целом религиозная организация герман­ских племен в более поздний период была похожа на описанную выше. Но есть и некоторые суще­ственные различия. Среди бургундов в IV в. глав­ный жрец, или sinistus, занимал свою должность пожизненно и сместить его было нельзя. Важное различие просматривается в визиготской системе жречества. В IV в. у визиготов у каждого рода или клана был свой жрец. Во всех других известных нам случаях жрец «обслуживал» целое племя.
РОД И СЕМЬЯ
Наиболее тесными связями в обществе древних германцев были связи родственные. Еще в период Великого переселения народов члены отдельных от­рядов воинов внутри более крупных групп племен были, как правило, связаны кровным родством. Бе­зопасность отдельного человека в основном зави­села от его рода. Весь род обязан был мстить и добиваться возмещения за преступление либо ос­корбление, нанесенное отдельному человеку, — и наоборот, весь род преступника был обязан загла­дить последствия преступления. Если род жертвы преступления не был удовлетворен условиями, кото­рые предлагал род преступника, возникала кровная месть. Кровная месть кажется нам в лучшем случае антиобщественным обычаем, который мог приво­дить к полному хаосу. На самом деле случаи, когда не удавалось договориться об объеме возмещения, скорее всего, были редки, и разрушительный демон кровной мести сравнительно нечасто вырывался на свободу.
Некоторые юридические вопросы держали в руках старейшины и вожди племен. Эти «судьи», как назы­вает их Цезарь, как кажется, не обладали какой-либо формальной властью. Они не могли заставить пре­ступников или даже тех, кто судился друг с другом, обращаться к ним за судебным решением. Они могли только пользоваться своим влиянием, чтобы уладить спорный вопрос. Цезарь ничего не слышал о суще­ствовании у германцев настоящих судов. Примирение или наказание зависело лично от судей или от самих спорящих сторон. К тому времени, как была написа­на «Германия» Тацита, дела, которые имели значение для всего народа, обсуждало народное собрание. Те­перь собрание должно было избирать какое-то коли­чество судей: эти люди путешествовали от общины к общине, решая судебные тяжбы. Каждый судья брал с собой сто человек, которые поддерживали его авто­ритет и помогали ему советами.
У нас очень мало данных о преступлениях, которые совершались в этот ранний период, и о наказаниях, которые за них полагались. За предательство или де­зертирство вешали. Трусов и тех, кто вступал в гомо­сексуальные отношения, бросали в болота и топи­ли. В торфяных болотах было обнаружено немало тел, которые, судя по всему, являются телами несча­стных, чья жизнь окончилась таким страшным обра­зом. Иногда находят ветки, которые придерживают руки и ноги утопленника или просто лежат вдоль тела.
Но за подавляющее большинство преступлений, ви­димо, полагались штрафы, которые взимались в ло­шадях или, чаще всего, в коровах. Часть штрафа по­ступала пострадавшим, часть — народу или вождю.
И Цезарь, и Тацит отмечают, что у германцев це­ломудрие было в почете. Тацит осуждал современ­ное ему римское общество, сопоставляя римское легкомыслие в сексуальных отношениях со строго­стью германцев. И в V в. этот аспект германского характера все еще был достаточно заметным. Сальвиан писал, что готы «предательский, но целомуд­ренный народ», а саксы отличаются не только «сви­репой жестокостью, но и удивительной непороч­ностью». Брачные узы, как отмечают все античные писатели, были для германцев священны. Супруже­ская неверность считалась позором, и, если адюль­тер был доказан, следовала суровая кара. Вплоть до эпохи Великого переселения народов нет никаких упоминаний о проституции. И мужчины, и женщи­ны обычно женились и выходили замуж позже, чем это было принято у римлян (то есть позже, чем в 12—16 лет). Не совсем ясно, насколько же «позже» это происходило, но, скорее всего, речь шла о 17— 22 годах. Воины не женились, пока не достигали пика своей физической силы и не доказывали свою отвагу на поле боя.
Возможно, античные писатели рисуют германский брак в чересчур розовых тонах. Из более поздних гер­манских источников очевидно, что в некоторых рай­онах Германии в Средневековье (и, несомненно, в более ранний период) к женам относились не лучше, чем к скотине. Их покупали, как рабынь, и даже не позволяли садиться за один стол со своими «господа­ми». Брак путем покупки зафиксирован у бургундов, лангобардов и саксов, и во франкских законах встре­чаются пережитки подобного обычая. Многоженство, о котором римские писатели обычно умалчивают, было в ходу у некоторых германских вождей в ранний период, а позднее — у скандинавов и обитателей бе­регов Балтики, в основном лишь у людей высшего сословия. Многоженство всегда было дорогостоящим делом. Среди некоторых племен было распростране­но «сати» — жертвоприношение вдовы после смерти вождя. Все это говорит о том, что почетное и самосто­ятельное положение женщины в обществе, о котором говорит Тацит, существовало в ранней Германии не везде и не всегда.
Из «Германии» Тацита очевидно, что прелюбодея­ние могли совершить только женщины. Мужчин за это никак не наказывали, однако неверным женам пощады не было. Муж сбривал такой женщине воло­сы, раздевал ее и выгонял из дома и из деревни. Ар­хеология заставляет полагать, что по крайней мере в некоторых районах практиковалась смертная казнь за прелюбодеяние. На многих женских телах, найденных в северных торфяных болотах, сбриты волосы, в неко­торых случаях — только с одной стороны. Один крас­норечивый пример — четырнадцатилетняя девушка из Виндебю в датском Шлезвиге. Она была найдена в яме на торфяном болоте обнаженной: на шее у нее был кожаный ошейник, а на глазах — узкая повязка. Бе­локурые волосы девушки на левой стороне головы были обриты почти наголо, на другой — коротко ост­рижены до длины примерно пять сантиметров. Не исключено, что она не была убита взбешенным суп­ругом, а стала жертвой какого-то религиозного риту­ала, хотя первое тоже вполне вероятно.
РАБСТВО
В древней Германии существовало рабство, но нам трудно определить, насколько же оно было распространено. В некоторых областях рабов было больше, чем в других: например, у маркоманнов во II в. и у аламаннов в IV. Эти области находились неподалеку от римских границ: возможно, имен­но в силу географической близости общественная структура племен оказалась более развитой. Во вре­мена Цезаря и Тацита рабский труд, судя по все­му, применялся не так уж часто. Работу, которая обычно выпадает на долю рабов, то есть самую чер­ную работу в поле и по дому, выполняли женщи­ны и старики. Римских военнопленных держали в качестве рабов, но этих несчастных было не так уж много, чтобы они могли играть значительную роль в экономике повседневной жизни.
Условия рабства в Германии очень отличались от рабства в Римской империи. Рабы имели собственные дома, стоящие отдельно от домов их хозяев. Они были обязаны время от времени отдавать своему хозяину определенное количество зерна, тканей или скота. В этом отношении германский раб напоминал римско­го крестьянина-арендатора — с той только разницей, что раб не был свободен. Рабы занимались крестьян­ским трудом, однако здесь мы не увидим ничего по­хожего на целые «бригады» рабов, которые в Риме трудились в мастерских, рудниках и на плантациях. Рабов редко наказывали, избивая или связывая их, но Тацит дает понять, что хозяин мог совершенно безна­казанно убить раба. Возможно, рабов было так мало именно потому, что внутри германского экономиче­ского порядка для них не было места. Они были прак­тически не нужны, поскольку с работой в отдельных хозяйствах справлялись женщины и дети. Не суще­ствовало крупномасштабной индустрии, где удалось бы с пользой применять рабский труд. Хотя рабы и могли вносить свой вклад в экономику сельской об­щины, они все равно оставались бы лишними ртами. В недоразвитой крестьянской экономике Германии от рабов не было бы никакого проку.
В эпоху Великого переселения народов ситуация почти не изменилась. Однако очевидно, что, когда германцы поселились в западных римских провин­циях, число рабов в германских хозяйствах возрос­ло. Вдобавок к существовавшим ранее источникам порабощения, теперь человека мог превратить в раба закон. Чаще всего порабощение являлось наказани­ем за кражу. Кодексы законов говорят о том, что цены на рабов были высокими по сравнению со сто­имостью животных и другого имущества. Едва бы это было так, если бы рабов было очень много. Пос­ле германского поселения в пределах империи изме­нились и занятия рабов. В то время как до Великого переселения рабы делали самую черную домашнюю работу, тяжело трудились в поле, в бургундских за­конах они фигурируют как ювелиры, работавшие по золоту и серебру, кузнецы, обрабатывавшие бронзу, плотники, башмачники и даже портные. Несомнен­но, значительную часть этих рабов-мастеров состав­ляли греческие и римские ремесленники. Очевидно, варвары с головой окунулись в море наслаждений цивилизованной жизни.
Глава 3
ЗЕМЛЯ И ПОСЕЛЕНИЯ
ЗЕМЛЯ
Для римских писателей слово «Германия» было почти синонимом слов «лес» и «болота». Тацит крат­ко сформулировал впечатление, которое оставалось у римлян от земель, населенных северными варва­рами: «Хотя страна кое-где и различается с виду, все же в целом она ужасает и отвращает своими лесами и топями».
Эта картина нуждается в существенной корректи­ровке. Конечно, в то время довольно значительные территории были заняты лесами. Еще в XI столетии Адам Бременский мог с полным правом заметить, что вся Германия покрыта лесом. И долгое время спустя леса продолжали занимать обширные площа­ди. Часть этих лесов дожила до наших дней и наго­няет уныние на тех, кто путешествует по централь­ной Германии. Однако в то же время было и много областей, где люди заставили леса далеко отступить еще задолго до эпохи Тацита и даже еще до Цеза­ря. Лес расчищали, срубая и выжигая определенные участки; так поступали за тысячи лет до того нео­литические поселенцы в Европе и до совсем недав­него времени жители некоторых районов Швеции. Такое подсечно-огневое земледелие (в Германии его называют Rodung) не только освобождает землю из- под покрова леса, но и на какое-то время обогаща­ет почву минеральными солями (из пепла деревьев). После того как в течение нескольких лет на этой земле собирали урожай, минеральных запасов ста­новилось недостаточно для подкормки. Тогда поле оставляли под паром, и возделывали снова через десять или более лет, когда на нем снова возникала поросль. Когда в VI в. до н. э. в Северной Европе появилось железо, расчистка леса продолжилась с удвоенной силой, но началась она еще задолго до этого.
По своему составу леса Германии были очень разными. На востоке и юге росло множество сосен и елей, в то время как на западе и на прибалтий­ских возвышенностях преобладал лиственный лес, в основном березы. В областях хавков и фризов на се­веро-западе росли смешанные леса. Значительные области Германии, Дании и Голландии занимали не только густые леса, но и болота и вересковые пус­тоши. Вересковые пустоши в значительной степени являются творением рук человека, а не его природ­ным врагом. Вереск обычно появляется, когда леси­стая местность дегенерирует под влиянием хозяй­ственной деятельности людей. Таким образом, боль­шая часть вересковых пустошей возникла еще при римлянах, в железном веке. Очевидно, так было со многими пустошами Дании и центральных областей Нидерландов. Сегодня, проходя по этой земле, мы видим, что она бесполезна для фермера, однако чет­кие следы древних границ полей показывают, что когда-то здесь пахали и выращивали урожай. Нам может показаться, что болото — это последнее мес­то, в котором древние германцы могли бы пытаться поселиться. Однако на границах некоторых заболо­ченных мест встречаются прекрасные пастбища для скота, так что и такие области были заселены. Са­мая важная из них — это прибрежные болота северной Германии и Нидерландов. То, как человек справлялся с такими природными условиями, мы увидим из более подробного рассказа ниже.
Мы все еще мало знаем о природном окружении, в котором обитали древние германцы, поскольку археологи только начали широкомасштабное кар­тографирование районов поселений. Ученые спра­ведливо считают неправильным переносить на еще не исследованные районы данные о природных ус­ловиях и образцах поселений, обнаруженных в дру­гих местах. Самая полная информация у нас есть об Ангельне и Голыятейне — родине англов, которые владели этой землей в течение столетий до того, как в V в. н. э. переселиться в восточную Британию. В Ангельне область, заселенная германцами, состояла из негустого леса, в котором было сделано множе­ство расчисток, и лугов, которые были усыпаны ро­щицами и отдельными деревьями: они возникли в результате слияния расчисток за долгий период. У земледельцев не было цели сводить весь лес, по­скольку свиньи и другая скотина могли в определен­ное время года самостоятельно кормиться в лесу. Таким образом, мы не должны буквально воспри­нимать то, что древние писатели говорят о глухих лесах Германии. Конечно, здесь имелись большие леса, которые не были заселены в тот период, о ко­тором мы говорим. Однако во многих областях че­ловек стал хозяином природы уже задолго до того, как римляне впервые познакомились с германцами.
ЗЕМЛЕВЛАДЕНИЕ
Данные римских историков помогают нам соста­вить определенное представление о системе земле­владения у древних германцев. Однако зачастую нам трудно понять, что же именно хотят сказать нам древние писатели. Еще труднее бывает прими­рить их информацию с данными археологии. Авто­ры, которые дают нам больше всего сведений, это Юлий Цезарь, описавший народы, с которыми он встретился к востоку от Рейна во время своих двух кратких поездок туда, Тацит, чей рассказ очень от­личается от рассказа Цезаря, и автор IV в. Аммиан Марцеллин: он единственный, кто дает нам суще­ственную информацию о германских племенах в то время, когда начиналось их великое переселение. Будем надеяться, что когда-нибудь археология по­может нам пополнить скудные сведения об этом важном предмете.
К несчастью, «немые» данные археологии не по­зволяют нам узнать, кто же владел землей. Хотя пол­ные раскопки поселений приносят огромное коли­чество сведений по самым разным вопросам, ответа на этот вопрос они не дают. Изучение обширных областей расселения германцев, а также полные рас­копки отдельных деревень и хуторов, несомненно, помогут многое прояснить, однако это еще дело будущего. Пока основным источником наших зна­ний остаются труды древних авторов.
Среди тех германцев, с которыми встречался Це­зарь, частная собственность на землю была прак­тически еще неизвестна: «У них вовсе нет земель­ной собственности, и никому не позволяется боль­ше года оставаться на одном месте для обработки земли». Цезарь описывает народ, который владеет элементарными приемами земледелия и занимается крестьянским трудом, который, по сути, не изме­нился с эпохи позднего неолита. Вожди общины ежегодно встречаются, чтобы решить, какие участ­ки земли следует запахать и засеять. Затем этот уча­сток делят на равные доли, которые распределяют­ся между всеми семьями — членами общины. В сле­дующем году эти участки пахотной земли временно оставляют под паром и делят новые площади. Расчистку леса и кустарника, пахоту и жатву первобытные общины обычно производят коллективно, и именно такую жизнь и описывает Цезарь.
Если строго придерживаться такой системы и че­стно делить продукты сельского хозяйства между всеми членами общины, то отдельному человеку было бы очень трудно превзойти своих соседей ма­териально, и внутри общества не должны были по­являться классы. Но можно ли доверять тому, что говорит Цезарь? Ведь даже для племен, не умевших возвращать земле плодородие, не было необходимо­сти регулярно, каждый год оставлять пашню под паром. Более того, в другой части своего сочинения Цезарь ясно говорит, что существовали германцы, у которых сельское хозяйство организовано совсем по-другому. Например, менапии, которые обитали в дельте Рейна, жили не только деревнями, но и от­дельными хозяйствами, а наличие хуторов говорит скорее об индивидуальном, а не о коллективном владении землей. Таким образом, можно сомне­ваться в достоверности сообщений Цезаря вообще. Более того, то, что происходило среди племен, с которыми Цезарь был знаком и о которых слышал, не обязательно имело место у всех германцев. Най­дено много указаний на частное землевладение в период, падающий на несколько более позднее вре­мя. К несчастью, очень немногие поселения эпохи Цезаря или непосредственно после нее были тща­тельно раскопаны.
Тацит, который писал на полтора столетия поз­же Цезаря, в своей «Германии» сообщает, что, хотя землю, которую надлежало обработать в определен­ный год, все еще выбирали вожди, делили ее уже согласно положению человека в общине, причем вожди получали участки лучше и больше, чем у остальных. Этот пассаж в «Германии» вызвал у ис- ториков больше вопросов, чем какая-либо другая часть книги. Действительно, такой раздел земли должен был вызывать бесконечные междоусобицы. На большем участке не обязательно вырастет боль­ший урожай, чем на меньшем участке. Относитель­ное плодородие различных участков земли, которые обрабатывались в таких примитивных условиях, оце­нить было очень трудно. Решения в пользу вождей должны были приниматься уже после того, как ста­новился известен точный объем полученного уро­жая.
Как бы ни решались эти проблемы, очевидно, что к тому времени, когда жил и работал Тацит, у германцев появилось частное землевладение. Есть несколько указаний на то, что этот процесс начал­ся уже раньше. Около 70 г. н. э. великий вождь Цивилис, возглавивший на нижнем Рейне восстание германских народов против римских хозяев, владел землей и фермами близ римских границ. Можно подумать, что, поскольку Цивилис вполне усвоил римский образ жизни (он долго служил в римской армии), его представления о собственности были более сложными, чем у прочих германцев. Однако мы увидим, что далеко к северу от римских границ в то же самое время существовало поселение, где, как мы можем подозревать, главную роль играл ка­кой-то состоятельный человек; об этом подробнее ниже.
Археологические данные, к которым мы теперь обратимся, позволяют нам сделать несколько ра­зумных предположений относительно землевладе­ния, однако эти данные не могут стать решающи­ми. Археология поможет нам увидеть существенную разницу в размере и характере жилищ в некоторых германских поселениях, и эти различия, скорее все­го, указывают на разницу в положении и богатстве внутри германского общества.
ПОСЕЛЕНИЯ
Римлян поражало заметное различие в поселени­ях германцев и кельтов. В Германии не было боль­ших, похожих на города поселков, которые можно было бы сравнить с оппидумами галлов и кельтов — обитателей Центральной Европы. Еще маловероят­нее в этих землях было увидеть что-либо похожее на город в римском или современном смысле этого сло­ва. «Селятся же германцы каждый отдельно и сам по себе», — говорил Тацит о том, как расположены гер­манские поселения. Насколько это верно? Если у германцев действительно не было крупных поселе­ний, то какими же они были и какие социальные единицы они представляли? Последняя часть этой главы посвящена анализу археологических данных.
Некоторые области Северной Европы дают огром­ное количество информации о характере германских поселений, некоторые не дают ее вовсе. В области нижнего Рейна в Нидерландах (Фрисландия) и у се­верного побережья Германии, Дании (особенно Ют­ландия) и южной Швеции наблюдается наибольшая концентрация известных нам поселений, и, к счас­тью, работающие в этих районах археологи уже давно поняли, как важно ставить поселения людей в геогра­фический и экологический контекст, изучая матери­альные остатки на фоне климата, ландшафта и расти­тельности. Впервые такие исследования стали прово­диться на севере Нидерландов, и, таким образом, нам лучше всего начать именно с прибрежных областей.
Терпы
В течение позднего римского железного века море начало наступать на побережье Нидерландов и северной Германии. С конца III в. н. э. до 650 г. прибрежные области страдали от постоянных на­воднений. Катастрофическое наводнение в той же самой области, которое случилось сравнительно не так давно, в 1953 г., может дать представление о разрушительной силе таких потопов. В результате наступления моря в железном веке условия хозяй­ствования на прибрежных глиноземах резко изме­нились, что оказало глубокое воздействие на сами германские поселения. Вместо того чтобы уйти из этих мест, оставив глиноземы с их плодородными пастбищами, крестьяне изобрели тип поселений, ко­торый мог помочь выжить даже при самом страш­ном наводнении и вокруг которого можно было вести хозяйство.
Вот какое решение нашли местные жители- они стали насыпать искусственные холмы, на которых ставили все хозяйственные постройки. На эти хол­мы во время наводнений можно было завести скотину. Побережье от устья Рейна до Шлезвиг-Голь­штейна изобилует такими жилыми курганами. Их высота составляет от 1,8 до 6 метров над поверхно­стью земли. Распределены они неравномерно: обыч­но, как можно видеть на карте, встречаются плот­ные скопления. Такие холмы в Нидерландах на­зывают терпами; в Германии — по-разному, чаще всего вурт (Wurt). Другие названия остались в мест­ных топонимах на «-верфт», «-варф» и «-вирде». Появление терпов отчасти, конечно, было вызвано тем, что за долгое время, пока люди жили на одном месте, там накапливался домашний мусор, однако прежде всего они появлялись все-таки потому, что жители, сознательно воздвигая кучи навоза и глины, создавали широкие платформы для постройки ферм и других хозяйственных сооружений. Размер терпов мог быть самым различным — от больших, площа­дью в целый акр, до небольших холмиков, на ко­торых едва помещались один-два дома. Возможно, именно терпы имел в виду Плиний Старший, когда называл дома хавков, занимавших часть прибреж­ных областей Германии, «платформами, построен­ными вручную».
Не все терпы относятся к одному и тому же пе­риоду. Среди них можно выделить несколько «поко­лений». Древнейшие насыпи принадлежат ранне­му железному веку и датируются примерно VI в. до н. э. Наиболее хорошо известный пример таких ранних сооружений — терп в Эзинге (Фрисландия, см. с. 57), на котором люди жили веками. Вторая важная группа относится уже к началу римского же­лезного века — с I в. н. э. Феддерзен-Вирде дает нам наиболее полное представление о терпе этого пери­ода. Самые поздние терпы появились в VIII в. и продолжали строиться еще в XI в. На многих из та­ких холмов все еще находятся деревни, и во многих случаях можно полагать, что это место было посто-янно заселено уже в железном веке, то есть с рим­ских времен или еще раньше.
В недавнее время многие терпы серьезно постра­дали, а некоторые были совсем срыты. В XIX и на­чале XX в. их раскапывали, чтобы добыть... древний навоз, на котором они большей частью были пост­роены! Во время этого массового уничтожения на многих терпах удалось обнаружить и спасти огром­ное количество хорошо сохранившихся предметов — небольшое утешение, если подумать о том, какие важные свидетельства далекого прошлого Нидерлан­дов были навеки утрачены. Разрушение терпов про­должалось до Второй мировой войны, однако теперь у оставшихся холмов есть будущее. К счастью, в последние полвека на многих терпах были проведе­ны умелые и тщательные раскопки.
Постоянное затопление низин и, соответствен­но, засоленность почвы, как может показаться, бы­ли смертным приговором для сельского хозяйства на этой части германской территории. Но на самом деле подобного не случилось. Глинозем был и ос­тается весьма плодородной почвой. Успешно разво­дили крупный рогатый скот; держали и овец, од­нако коровы были гораздо важнее. Среди других домашних животных можно назвать свиней, лоша­дей, коз, кур и собак. Дополнительным источником питания служила рыбная ловля, а вот охота вряд ли играла какую-либо роль в жизни обитателей терпов. Они главным образом были крестьянами-скотово­дами, поскольку земли для пахоты было немного. Однако выращивали и некоторые сельскохозяй­ственные культуры, в частности ячмень, пшеницу, лен, горох и бобы.
Вокруг каждого терпа огораживались обширные выгоны для скота, а дальше находились сенные лу­га, на которых после летней жатвы пасли молодняк. На склонах терпов и на некоторых достаточно высоких холмах, образованных отложениями ила (houwen), делать посадки было практически невозможно. Само положение терпов создавало такие усло­вия, при которых земля должна была быть в руках целых семей, а не отдельных хозяев. Есть основания яать, что по крайней мере некоторое количество драгоценной пастбищной земли должно было быть. В общем владении нескольких семей в деревне, и каждая семья имела право на несколько снопов сена, полученного общими усилиями всех жителей.
Из множества поселений всех времен, которые когда-либо раскапывались в Европе, терпы дают едва ли не наибольшее количество информации. Поселения Эзинге и Феддерзен-Вирде дали наибо­лее детальное представление о типах домов и исто­рии терпов.
Эзинге
Первое поселение в Эзинге на маленькой речке Хюнзе состояло из небольшой группы деревянных жилищ. В двух вместительных домах на одном кон­це располагался коровник, на другом — жилые помещения. От большого прямоугольного строения остались пять рядов деревянных столбов. В каждом ряду было по пять столбов, и все столбы были глу­боко вбиты в землю. Такая мощная основа для де­ревянного здания предполагает, что проектирова­лось нечто тяжелое, и, видимо, это был дом на сваях (с фальшполом). Скорее всего, здесь находил­ся амбар, а сваи помогали уберечь зерно от сырос­ти и вредителей. Группа зданий окружена деревян­ным забором или палисадом. Это поселение датиру­ется VI в. до н. э.
Как и многие другие деревни на терпах, почти все следовавшие одно за другим поселения в Эзинге строились по радиальному плану. Дома с коровни­ками были «направлены» к центру деревни, как спи­цы колеса — к оси. Двери коровников выходили с противоположной стороны домов на окружную до­рогу, так называемую «бычью дорогу» (ахwei), кото­рая совпадала с периметром деревни. В центре де­ревни обычно находился пруд с питьевой водой. Ра­диальный план деревни сохранился в Нидерландах и северной Германии вплоть до нашего времени. Некоторые из современных деревушек, построенных на терпах, повторяют планировку, которая была из­вестна германцам уже в железном веке.
Достоверно установлено, что древнейшее поселе­ние в Эзинге было основано в VI в. до н. э. Во вре­мя дорийского и римского железного века на холме последовательно были сооружены четыре деревни, состоявшие из маленьких групп построек. Размеры поселений, видимо, были различными, однако мож­но считать, что в них одновременно проживало от пяти до десяти семей. Последняя из четырех дере­вень погибла около 400 г. н. э. в результате страш­ного пожара, после которого остался густой слой пепла и угля. На руинах появилась новая дерев­ня, но она была настолько непохожа на все преды­дущие, что археологи решили, что ее основали те, кто уничтожил предшествующее поселение. Теперь строения стали совершенно другими: уже не было разделенных на отдельные помещения домов и ра­диального плана. Их место заняли многочисленные землянки, которые были в беспорядке рассеяны по всему холму. Кроме немногих черепков, которые указывают на наличие импорта из Галлии и даже из стран Средиземноморья, материал, относящийся к этой фазе истории Эзинге, целиком состоит из анг­лосаксонской керамики с шишками и насечками, которая находит свои ближайшие соответствия на кладбищах близ устья Эльбы и Везера, а также не- скольких крестообразных фибул, видимо из того же региона. Таким образом, перед нами — поселение англосаксов, которые в начале V в. покинули свою родину, уничтожили фризскую деревню и сами по­селились на этом месте. Однако могло быть и так, что несчастье, которое постигло первоначальную деревню, произошло от вполне естественных при­чин: летний пожар вполне мог быстро уничтожить группу крытых соломой деревянных домиков, а по­том жители Эзинге просто стали вести совсем дру­гой образ жизни.
Феддерзен-Вирде
Поселения, где одно строение очевидно господст­вует над другими, встречаются редко, однако имен­но так выглядит наиболее тщательно раскопанный терп северной Германии — Феддерзен-Вирде. Здесь первые поселения похожи на поселение в Эзинге и экономической основой жизни все еще является скотоводство. Однако в I в. н. э. планировка посе­ления резко изменилась. Появился большой дом с отдельными помещениями, огороженный забором и рвом. Он доминирует на плане деревни: несомнен­но, его владелец занимал в обществе господствую­щее положение. Вокруг дома находились несколь­ко хижин, которые использовались как мастерские: здесь производились предметы из дерева, кожи, же­леза и бронзы. Мастерские построены по соседству с «барским» домом и, видимо, были под контролем вождя общины.
Размер Феддерзена, его очевидная самодостаточ­ность в отношении металлообработки и некоторых других ремесел, участие его жителей в торговле на дальних расстояниях с Римской империей показы­вают значительную степень социальной организа- ции. Помимо крестьян, которые могли отдавать ка­кое-то время занятиям ремеслами, связанными с сельскохозяйственным трудом, какая-то часть насе­ления (по крайней мере в римский период) спе­циально занималась обработкой железа и бронзы. Другой необычный момент — это то, что жители Феддерзен-Вирде располагали большим обществен­ным зданием или «клубом»: его, возможно, постро­ил вождь. Не менее удивительным фактором в жиз­ни этой деревни была ее очевидная стабильность.
Люди жили здесь вплоть до V в. Потом произошло наводнение, и поселение снова ожило только в ран­нем Средневековье.
Фохтело
Еще одну резиденцию знатного или, во всяком случае, богатого человека можно увидеть в посе­лении в Фохтело (Фрисландия). Здесь полностью раскопана небольшая ферма I в. н. э. Центром ее служил небольшой дом с несколькими комната­ми, вокруг которого располагались всего три-четы­ре скромные хозяйственные постройки — сарайчи­ки, амбары, конюшня. Непосредственно около дома небольшой участок был разделен плетнями на ухо­женные грядки и выгоны с травой. Примерно в по­лукилометре к северо-западу находилось совершен­но другое поселение той же эпохи. Это небольшая деревня, состоявшая по меньшей мере из двух жилищ, вместе со связанными с ними конюшнями, ко­лодцами, амбарами для хлеба и сена. Очевидно, что два поселения не были независимы друг от друга. Есть основания полагать, что человек, который жил на большой, компактно расположенной ферме в Фохтело, являлся землевладельцем, чье богатство основывалось на стадах коров, за которыми при­сматривали по большей части его дружинники, жив­шие в соседней деревеньке. То, как большой дом был подчеркнуто отделен от скромной деревни, на­поминает богатые погребения вождей, которые на­ходились вдалеке от могил обычных людей (это яв­ление ярче всего проявляется на кладбищах в доли­не Эльбы и среди восточных германцев).
По тому, что Тацит рассказывает о германских общинах, мы не могли бы догадаться о существова­нии таких деревень, как Феддерзен-Вирде и Эзинге. Он описывает поселения со свободной плани­ровкой, в то время как археологи находят деревни, построенные по определенному плану. Не говорит он и о больших домах, которые могли принадлежать вождям, таких, как дома в Фохтело и Феддерзене.
Хотя Эзинге и Феддерзен часто перестраивались, они, тем не менее, существовали веками на одном и том же месте. У другой группы поселений совсем другая история. Достаточно полно исследованный пример такого поселения дали раскопки в Гамбург-Фармзене. Деревня была заселена в течение всего римского железного века, однако отдельные здания существовали, как кажется, не больше ста лет. Они разрушались, и их заменяли дома, которые строи­лись на расстоянии 50—100 метров от старого мес­та. Налицо огромный контраст между таким «пере­движным» планом деревни и почти неизменными терпами. Возможно, терпы были не совсем обычны­ми поселениями, и их статичность обуславливалась их положением.
Поселения с палисадами
Другое поселение, которое со временем переме­щалось, было раскопано не так давно в Грентофте (Рингкебинг, в Ютландии). В III в. до н. э. здесь было примерно шесть зданий. Все они были ориен­тированы в одном и том же направлении, и у всех были отдельные помещения в торце. Когда это по­селение было оставлено, его заменило другое, рас­положенное несколько в стороне; оно датировано II—I вв. до н. э. Снова обычные дома с комнатами (на этот раз пять) были ориентированы примерно в одном и том же направлении. Однако это поселение отличалось тем, что вокруг него был бревенчатый палисад; общая площадь огороженной земли состав­ляла 100 на 30 метров. Палисад создает впечатление, что деревня была маленькой крепостью, однако это впечатление ошибочно. На самом деле это был лишь крепкий забор, который должен был защищать по­селение от диких зверей, а не от врагов-людей.
Подобные же огороженные деревни были обнару­жены в Зейене (Дренте в центральных Нидерландах) и Берхорст-бай-Науен в Бранденбурге (Восточная Германия). Обе эти деревни были почти квадратными в плане; внутренние строения ориентированы по тем же самым линиям, что и ограды. Зейен был защищен весьма мощным бревенчатым палисадом, достаточно прочным, чтобы удержать как нападающих, так и вол­ков. Непосредственно внутри палисада располагались основные жилища и стойла для животных, так что центр поселения в основном оставался открытым. Возможно, он выполнял одну из первоначальных функций деревенской лужайки деревни, служа вре­менным пастбищем3. Деревня в Берхорсте была также окружена частоколом, но здесь дома стояли близ­ко друг к другу в центре ограды, так что в середине оставалось лишь небольшое место. В Берхорсте на­считывалось 25—30 домов, в отличие от Зейена, где их было всего восемь.
Пока, за исключением огороженных деревень в Зейене, Грентофте и Берхорсте, мы не встречались с огороженными поселениями. На самом деле ук­репленные поселения в интересующий нас период были достаточно редки. Наиболее известный слу­чай — это крупная деревня в Борремосе (Химмер-ланн в Дании). Деревня находилась на небольшом острове в болоте и была связана с материком до­рогой, вымощенной камнем. На пространстве при­мерно 150 на 100 метров было обнаружено 22 дома, но не все они существовали в одно и то же время: одновременно были заселены примерно 18 домов. Деревня датируется I в. до н. э., однако укрепле­ния, которые ее окружают, — вал и два рва снару­жи — датируются более ранним временем. Община не стала строить свои собственные укрепления, а, скорее всего, воспользовалась более древней крепо­стью. Все дома в Борремосе были ориентированы в одном направлении, и торцы многих из них выхо­дили на узкую мощеную улицу, которая проходила через центр деревни, связывая его с дорогой через болото.
Вепстер
Наиболее хорошо изученное поселение древних германцев — это поселение в Вейстере близ Бейлена в центральном Дренте. Здесь голландские архео­логи в 1958—1961 гг. провели самые тщательные раскопки, приложив все свое мастерство для восста­новления следов, которые оставили в почве бревен­чатые дома. Результат их работы, наверное, надолго останется наиболее полной картиной развития по­селения в течение длительного периода,
В общем и целом, поселение было постоянно за­селено со II в. н. э. до начала V. За эти три столе­тия в планировке деревни произошли значительные изменения. Древнейшее поселение выглядело как отдельный хутор, на котором, возможно, жили одна или две семьи. Вокруг жилых помещений группи­ровались хозяйственные постройки и обычные зем­лянки. Возможно, по соседству находились такие же хутора, и семейные группы постепенно росли, образовывая деревенские общины, подобные тем, что мы находим на следующей фазе поселения. В следующей фазе возникла достаточно большая деревня, где дома стояли не совсем правильными ря­дами. Позднее такое простое планирование стало еще более заметным. Наблюдается явственный раз­рыв между старой застройкой и новым периодом, когда появилось большое количество домов и зем­лянок. Строения, стоявшие плотными группами, были окружены бревенчатым палисадом. Наиболее интересная из этих групп, образовывавшая квад­ратный в плане «квартал» в самом центре деревни, включала в себя несколько очень больших домов с коровниками. Существовало по крайней мере еще три таких «блока», два из которых были отделены от центральной группы узкими улицами или проул­ками. Создается впечатление, что перед нами — упорядоченное поселение, тщательно спланирован­ное с самого начала, которое развивалось по зара­нее предусмотренной схеме.
Как и в других поселениях первых веков н. э., по­мимо домов и землянок археологи обнаружили ам­бары на деревянных сваях, большие печи или очаги в ямах, колодцы с деревянной или плетеной опалуб­кой и прямоугольные ямы-хранилища, обложенные плетенкой, в которых должно было храниться зер­но и другие продукты. Есть много примеров того, что расположение этих вспомогательных сооруже­ний также было спланировано. Многие из амбаров на сваях стояли вблизи отдельных домов, как если бы там хранились припасы одной семьи. Ямы-хра­нилища встречаются и группами, например двумя рядами внутри ограды центрального блока. И как и во многих германских деревнях, рядом с домом находились небольшие скопления землянок, пред­ставлявших собой хозяйственные постройки и мас­терские. Сами дома в Вейстере отличаются интерес­ными особенностями, и одним из типов домов фак­тически является дом с двускатной крышей, о чем мы поговорим позже.
Основой экономики в этом любопытном поселе­нии было смешанное хозяйство. Среди домашнего скота главную роль играли коровы. В некоторых, са­мых крупных домах жили до двадцати и больше буренок. Держали и лошадей, мясо которых шло в пищу. В ритуальных погребениях животных, которые закла­дывались в основания многих зданий, чаще встреча­ются лошади, чем коровы. Свиней было не так мно­го, в то время как овец и коз или вообще не было, или они были исключительно редки. Поскольку в Вейстере занимались прядением и ткачеством, жители дол­жны были получать шерсть посредством обмена из соседних общин. Выращивали пшеницу, ячмень и лен, а возможно, и другие культуры. Ряды следов от лопаты внутри огороженных канавками участков — вероятно, следы наличия огорода.
Эта деревня особенно интересна тем, что община живших в ней варваров обитала очень близко к рим­ской границе в нижней Германии. Внешним проявле­нием контактов с Римской империей являются кера­мика, стекло и броши, однако пограничные провин­ции могли оказывать и более глубокое воздействие на северные земли. Регулярная планировка поздних де­ревень могла быть следствием знакомства с римски­ми поселениями, и сам размер общины (возможно, около 500 человек в период ее расцвета) мог быть ре­зультатом влияния римских стандартов жизни на гер­манских вождей. В то же самое время эта большая крестьянская община не стояла на пути к преобразо­ванию в городское поселение. Общественных зданий не было, как и организованной торговли и экономи­ки. Тем не менее, Вейстер представляет собой первую стадию развития города и, как таковой, является уни­кальным для незанятой римлянами территории Гер­мании. Несомненно, что близость Вейстера к грани­цам империи, где существовали настоящие города, обусловила его преждевременное развитие.
СКАНДИНАВСКИЕ ПОСЕЛЕНИЯ
До сих пор мы рассматривали в основном Нидер­ланды и северную Германию. Что же происходило в Скандинавии? Письменные источники ничего не говорят о существовавших там условиях, но, к сча­стью, результаты умелых раскопок в Дании и Шве­ции дали обильную информацию. Ландшафт и кли­мат Скандинавии были неблагоприятны для жизни людей более, чем где-либо в Европе. Из-за долгих, суровых зим коровам и другим домашним животным нужно было обязательно предоставить искусствен­ное укрытие. Прочные, защищенные от непогоды стойла занимали очень важное место во всех посе­лениях этого региона. Возможно, потребность стро­ить стойла подтолкнула к появлению более оседлых форм поселения, чем в предшествующие, теплые периоды бронзового века, когда животных можно было оставлять на пастбище почти на весь год. Не­обходимость заготовлять на зиму корм для живот­ных неизбежно должна была заставить крестьян придумывать совершенные постройки для его хра­нения. Именно в этот период, в конце доримского железного века, впервые появляются следы амбаров и других сараев для хранения продуктов. Еще одно усовершенствование сыграло решающую роль, плот­но привязав человека к месту обитания: люди ста­ли охотнее культивировать доступные им пахотные площади и сконцентрировались на улучшении мето­дов выращивания урожая.
Два наиболее хорошо известных в этом отноше­нии региона Дании — это Ютландия и остров Бор­нхольм. Некоторые поселения Ютландии представ­ляли собой компактные деревни с рядами домов в окружении полей. Лучше всего из таких поселений известны Скорбек-Хеде и Остербелле. В Остербел-ле поля, судя по всему, были связаны с отдельными хозяйствами и, таким образом, находились скорее в частном, нежели в коллективном владении. На Борнхольме, напротив, обитали фермеры, чьи ху­тора стояли по отдельности на плодородных полях. Вплоть до сего дня на острове почти не было дере­вень и деревенской жизни как таковой. Поселения на Борнхольме, особенно Дальсхей, оставили мно­го данных о выращивании зерновых, прежде всего овса, ячменя и пшеницы-эммера, в то время как на песчаной почве Ютландии возможностей для хлебо­пашца было гораздо меньше.
Валльхагар
На расположенном далее к востоку шведском ост­рове Готланд было обнаружено наиболее информа­тивное из всех известных скандинавских поселений — Валльхагар. Здесь ученым представилась первая воз­можность детально изучить поселение эпохи Велико­го переселения народов. Было обнаружено 24 пост­ройки, составлявшие шесть или семь отдельных ферм. На каждой ферме находился главный дом и хозяй­ственные сооружения. Возможно, здесь мы имеем дело с большой группой родственных семей, каждая из которых проживала на собственном хуторе, а для каких-то важных работ они объединялись под предво­дительством старейшины. Очистка новой земли для пахоты, сама пахота и сбор урожая должны были тре­бовать объединенных усилий всех жителей.
Экономика Валльхагара основывалась на смешан­ном хозяйстве: скотоводство, видимо, играло боль­шую роль, чем земледелие. Море лежало лишь в трех километрах от поселения, однако рыбы здесь не ели. Это одна из очень немногих деревень эпохи Велико­го переселения народов, где сохранилось достаточ­но остатков зерновых, чтобы четко определить, что именно выращивали крестьяне Готланда. Культиви­ровались самые разные зерновые: шестирядная пше­ница, пшеница-однозернянка, пшеница-эммер, пше­ница-спельта (полба) и рожь. Больше всего было обнаружено ячменя. Жители собирали и ели также дикие семена, обычно в виде каши. Выращивали лен и рыжик посевной4 — несомненно, ради семян, из которых получали масло. Любопытно полное отсут­ствие овса, хотя он хорошо засвидетельствован в дру­гих поселениях Скандинавии того времени.
Наличие в образцах пыльцы значительного коли­чества пыльцы растений, характерных для пастбищ­ных лугов, — лютика, подорожника и клевера — го­ворит о важности скотоводства. Множественные на­ходки костей животных помогают определить, каких именно животных здесь выращивали. Главным об­разом — коров и овец. Держали также кур и свиней. В распоряжении местных жителей были стада полу­диких деревенских лошадок: они паслись сами по себе в лесу, а раз в год их сгоняли в одно место. Иногда ели конину, как и в Вейстере. Наличие жи­вотных старше пятнадцати лет говорит о том, что лошади использовались и для сельских работ. Зиму животные проводили в стойлах, где их кормили се­ном. Из части коровьего молока делали сыр (как можно судить по керамическим цедилкам в форме бутыли).
Несомненно, жители Валльхагара целиком обес­печивали себя едой, но это не было в полной мере самодостаточное поселение. Инструменты и керами­ку приобретали путем торговли с другими областя­ми Скандинавии. Доказательством контактов с бо­лее далекими странами служат стеклянные сосуды для питья из стеклодельных мастерских Кёльна и Верманда. Готланд был идеально расположен для того, чтобы использовать пути торговли как с севе­ра на юг, так и с запада на восток, а у его жителей хватало продуктов сельского хозяйства, чтобы обме-нять их на керамику, стекло и изделия из металла. Валльхагар просуществовал примерно с 400-го по 550 г. н. э. Примерно в это время поселению вне­запно пришел конец. Данные о более ранних пост­ройках, обнаруженных под деревней эпохи Велико­го переселения народов и рядом с ней, говорят о том, что жители были вынуждены изменить место­положение своих полей, когда земля, которую они год за годом распахивали, истощилась. Пахотные земли зачастую располагались на склонах (видимо, чтобы облегчить сток воды), и постоянное распа­хивание такой земли могло привести к истончению слоя гумуса. Относительно небольшое количество семян как культурных, так и диких растений гово­рит о том, что сама земля была не очень высоко­го качества. Возможно, этот район Готланда уже не обладал достаточными ресурсами и не мог обеспе­чивать сельское хозяйство в том виде, в котором им занимались жители деревни. Но какой бы ни бы­ла причина перемещения ферм в эпоху римского и послеримского железного века, одно лишь обедне­ние почвы не объясняет того, что в конечном счете Валльхагар был оставлен. На острове Готланд было обнаружено много кладов римских золотых монет, но их закладка внезапно заканчивается незадолго до 550 г. н. э. Это явление, которое имело место в раз­ное время в различных областях северной Германии, скорее всего, является результатом страхов, которые возникали вследствие войны или постоянных набе­гов, и именно в такой обстановке последним крес­тьянам, наверное, и пришлось бросить деревню в Валльхагаре.
ПОСЕЛЕНИЯ ЭПОХИ ВЕЛИКОГО ПЕРЕСЕЛЕНИЯ НАРОДОВ
Раскопки деревень, основанных в эпоху Велико­го переселения народов, все еще редки во всех об­ластях Западной Европы. Несколько таких пунктов недавно были изучены в Англии, однако эта фаза заселения острова все-таки еще очень мало извест­на. Деревни, состоящие из землянок, известны в Кассингтоне (Оксфордшир), Саттон-Куртенэ (Бер­кшир) и Макинге (Эссекс), однако раскопки в Вест-Стоу (Саффолк) показали, что существовали и дру­гие здания. Здесь было найдено несколько прямо­угольных построек из бревен, которые отличались от континентальных домов отсутствием отдельных комнат. Дома сопровождались вездесущими землян­ками. Самые большие пробелы в наших знаниях касаются Испании, Италии и Франции. До сих пор не опубликованы результаты раскопок ни одного хорошо засвидетельствованного германского посе­ления в этих странах. Можно только предполагать, что, когда доходившие сюда варвары основывали новые поселения, они воспроизводили деревни сво­ей родины.
Даже в Германии было раскопано не так уж много деревень эпохи Великого переселения наро­дов. На территории франков наиболее ясную кар­тину пока дает поселение в Гладбахе близ Неувида. Поселение было основано в VI в. и состояло из большого центрального жилого дома, окруженного множеством небольших землянок. Всего здесь рас­копали не менее 50 построек, и если все они суще­ствовали в одно время, то речь идет о достаточно большой деревне.
В общем и целом поселения франков, аламаннов и саксов мало чем отличались от поселений более раннего римского железного века, и в течение многих столетий особого прогресса заметно не было. Поселение VII—VIII вв. в Варендорфе близ Мюнстера представляет собой большую деревню, которая легко могла бы датироваться и IV в.
Мы уже говорили о том, что в римском железном веке редко встречались укрепленные поселения. В континентальной Германии в более позднее время они также редки. Однако в одном из районов Скан­динавии мы видим значительную концентрацию ук­реплений эпохи Великого переселения народов с мощными защитными сооружениями. Этот район включает в себя центр и юг Швеции и балтийские острова Готланд и Эланд. Такие поселения, распо­ложенные на вершине холма, были окружены по периметру оборонительными сооружениями в виде стен из дикого камня. Реже они располагались на ровной земле. Хорошо сохранились лишь очень не­многие такие крепости: две из них — Исманторп и Экеторп на Эланде.
Исманторп представлял собой круглую крепость около 140 метров в диаметре. Высота оборонитель­ной стены в некоторых местах доходила до 4,5 мет­ра. Крепость отличалась тщательно разработанным внутренним планом: каменные стены были располо­жены в радиальном направлении к оборонительно­му валу: получилось не менее 88 строений. Построй­ки были сгруппированы в четыре блока с улицами между ними. Несмотря на всю тщательность и ог­ромный труд, потребовавшийся для строительства крепости, во время раскопок было сделано не так много находок, и, возможно, здесь жили не так долго.
Еще один круглый форт — Экеторп — был снаб­жен такими же каменными зданиями с радиальной планировкой, стоявшими «спиной» к оборонитель­ной стене. Вне Эланда таких необычных постро­ек не найдено. Пока Экеторп остается источником наиболее надежных данных по происхождению по­добных скандинавских крепостей. Наиболее ранний материал восходит к V в., хотя время от времени форты оказывались заселенными вплоть до Средне­вековья.
Такие крепости, разумеется, не имели ничего об­щего с теми спокойными крестьянскими деревнями в других регионах, которые мы уже рассматривали. Очевидно, они были убежищами для местного насе­ления на случай нападения или беспорядков. Обна­ружение множества кладов золотых предметов на Готланде и Эланде говорит о том, что в V—VI вв. острова пережили очень бурный период, что, на­верное, и послужило причиной возникновения этих удивительных крепостей.
ТИПЫ ПОСЕЛЕНИЙ
Из этой главы очевидно, что очень многого о поселениях древних германцев мы пока не знаем. Прежде всего это касается экономики и развития отдельных поселений в течение длительного перио­да. Особенно поражает разнообразие планировок, которое требует какого-то объяснения. Позднее, когда период Великого переселения народов уже давно закончился, в Северной Европе появилось множество различных типов деревень. Главным кри­терием их классификации служит расположение до­мов по отношению к центральной лужайке или до­роге. Может ли какой-то из типов ранних поселе­ний, которые мы рассматривали, служить предком этих средневековых деревень? Гипотеза пока не до­казана, однако будет очень интересно заглянуть из периода Великого переселения народов на несколь­ко столетий вперед, в Средневековье, и посмотреть, действительно ли на протяжении веков сохранялись определенные типы поселений. В раннем Средневе­ковье Северной Европы выделяют несколько основ­ных типов деревень:
1. Деревня с круговым расположением дворов («рундлинг»): дома стоят по кругу вокруг централь­ного пространства. Двери хозяйственных построек и стойл выходят на периферийную «аксвей», или «до­рогу для коров». Очень похожая форма поселения распространена и среди примитивных сельскохозяй­ственных общин вне Европы.
2. Деревня «с тупиками» («сакдорф» или «сакгас-сендорф»): дома расположены по прямоугольному плану по обеим сторонам улицы, один конец кото­рой заканчивается тупиком.
3. Группа четырех—десяти хуторов со свободной планировкой вокруг центрального общего пастбища («друббель»). Вне деревни лежит общая пашня.
4. Деревня с лужайкой («грин-виллидж»): дома группируются вокруг центральной открытой лужай­ки. Лужайка может представлять собой широкий прямоугольник или узкую полоску земли, а иногда даже одну сторону главной улицы.
5. Деревня, где дома расположены свободными группами без всякого плана, но, как правило, вдоль улицы («хауфендорф»).
Эти типы деревень в их развитой форме можно наблюдать примерно с 1000 г. н. э., однако резуль­таты археологических раскопок все больше и боль­ше заставляют полагать, что многие из них восхо­дят еще к периоду Великого переселения народов, а некоторые — и к еще более раннему. Поселение в Эзинге с радиальной планировкой, которое датиру­ется доримским и римским железным веком — оче­видно, ранний «рундлинг». В Феддерзен-Вирде «сак­дорф» заменил «рундлинг» примерно в 100 г. н. э., и примерно в то же время в Зейене существовало нечто вроде «грин-виллидж». Очевидно, что в север- ной Германии в то время существовали как круглые, так и прямоугольные поселения.
Мы видели, что развитые поселения (а значит, ви­димо, и развитая общинная жизнь) определенно су­ществовали в древней Германии. Размер этих дере­вень мог быть различным: от трех-четырех семей до двадцати—тридцати или больше. Однако во многих областях Германии таких общин вообще не существо­вало. Например, значительная часть населения неко­торых территорий, где проживали аламанны, была рассеяна по маленьким деревушкам, в каждой из ко­торых было только два-три хозяйства. К такому зак­лючению археологи пришли уже давно, основываясь на небольшом размере кладбищ. Так что, хотя по меньшей мере с самого начала римского железного века существовали довольно большие деревни, в не­которых районах какая-то часть земли обрабатыва­лась жителями отдельных хуторов и маленьких дере­венек. Не следует забывать, что деревенские общины, о которых мы говорим, появились у германцев не вне­запно. Один шведский ученый кратко выразил суть вопроса: «Общинная организация германских дере­вень не появилась внезапно в полном своем развитии в самом начале истории этих поселений. Она стала ре­зультатом длительного процесса».
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
Деревни, о которых мы говорим, были поселени­ями зажиточных крестьян, и уместно закончить эту главу рассмотрением имеющихся данных о ведении сельского хозяйства. Каким бы кратким ни был рас­сказ о сельском хозяйстве древних германцев, мы не можем опустить упоминание о таком важном вопро­се, как системы полей. Поля, которые находили ар­хеологи вблизи древних поселений, оказываются очень разными. Обычно с воздуха они выглядят как группы оград в виде неправильных прямоугольни­ков, которые лежат под разными углами друг к дру­гу, без всякого намека на общую планировку. Все это очень похоже на поля доисторической и рим­ской Британии (которые не совсем удачно именуют «кельтскими»). Хорошо сохранившиеся группы этих полей все еще можно видеть на вересковых пусто­шах Нидерландов и Ютландии: их границы отмече­ны стенами из земли или камня. Довольно часто встречаются и группы спланированных квадратных и прямоугольных полей, как, например, в Скорбек-Хеде (Дания), Зейене (Нидерланды) или в Фохтело. На последнем объекте археологи обнаружили огоро­ды и небольшие поля рядом с самим поселением; они были огорожены плетнями. Реже археологи обнаруживают поля позднерим-ского железного века и эпохи Великого переселения народов, но они, скорее всего, мало чем отличались от полей предыдущих эпох. Поля Валльхагара, на­пример, по планировке почти ничем не отличаются от небольших, в виде неправильных прямоугольни­ков, полей Ютландии эпохи римского железного века. В других районах Швеции, а также в Норве­гии идентифицированы многие деревни эпохи Вели­кого переселения народов, и они ничем не отли­чаются от поселений предыдущих эпох. Считается, что в Нидерландах и на севере Германской равни­ны длинные и узкие поля, которые внешне напоми­нают средневековые поля-полоски, могут восходить к этому времени, однако прямых доказательств то­му нет, и нет пока оснований говорить, что система открытых полей восходит к VI в. Фактически в Гер­мании она появляется только в XIII в. Поэтому сле­дует отбросить распространенное убеждение, что система общинных полей была завезена в Британию англосаксами: напротив, она появилась в результа­те длительного процесса, который, возможно, на­чался лишь тогда, когда сами переселения закончи­лись. В любом случае в период Великого переселе­ния народов никаких следов существования системы общинных полей нет.
Самым главным сельскохозяйственным орудием, использовавшимся в поле, был плуг. О его важности свидетельствует то, что многие экземпляры обнару­жены в вотивных приношениях. Очевидно, плуг счи­тался священным, как орудие плодородия. Во многих областях Европы первая пахота была священнодей­ствием, как и начало нового сельскохозяйственного года. В древней Северной Европе пользовались двумя видами плуга: ард («ард» — это скандинавский тер­мин, которым обычно называют ранние формы плу­га) и плуг с отвалом. Ард — очень простое орудие: в сущности, это сетка с крюком, приделанная к длин­ной ручке, к которой, в свою очередь, привязывают тягловых животных. Плуг с отвалом — более эффек­тивное орудие: лемех в форме стрелы прикрепляют к плугу под косым углом, так что при пахоте он отвали­вает землю на одну сторону. Борозда также получает­ся более глубокой, в то время как ард лишь царапает землю. Еще более прогрессивный колесный плуг и плуг с железным лемехом, как кажется, появились по­зднее, возможно, уже после периода Великого пере­селения народов.
Два показанных здесь образца происходят из Хим-мерланда (Дания). Простой ард из Веббеструпа дати­руется примерно 500 г. до н. э. и сделан из цельного березового ствола. Грядиль, длиной более 130 санти­метров, слегка изогнут. Лежень заострен с обоих кон­цов, более острый конец был «носовым», поскольку именно он служил в качестве лемеха. На «подошве» была вертикальная дыра или паз, куда вставлялась деревянная стойка или ручка.
Хорошо сохранившийся плуг с отвалом из Дест­рупа — более крупное и сложное орудие. Он состо­ит из пяти тщательно обработанных частей: грядиля, связующей части, вогнанной в передний конец, стойки, снабженной отдельной ручкой, и переднего лемеха. Грядиль из ольхи длиной около 2,7 метра к передней части сужается. Справа плуг сильно сно­шен — видимо, при употреблении он наклонялся именно в этом направлении. Грядиль плуга был сде­лан из твердой ольхи, а материалом для ручки по­служила мягкая древесина липы, и, поскольку руч­ка изношена меньше, это означает, что грядиль по крайней мере один раз меняли. Плуг относится при­мерно к тому же времени, что и плуг из Веббеструпа, — около 500 г. до н. э., однако оба типа орудия могли использоваться еще столетия спустя.
Может показаться, что такие простые деревянные плуги были не очень эффективны при обработке твердой почвы, и современные археологи все еще часто говорят, что такой ард можно использовать только на легкой песчаной почве и гравии. Однако это совсем не так, и у нас есть яркое тому доказа­тельство. Под многими погребальными курганами неолита и бронзового века были обнаружены следы древних борозд. На фоне подпочвы они выглядят как светлые полосы. Борозды сохранились пото­му, что поверхность земли, на которой они были прорезаны, оказалась «запечатанной» курганом и, таким образом, в дальнейшем была защищена от распахивания и естественных процессов эрозии. Во многих случаях земля, в которой древний ард про­резал борозды, была тяжелой глиной: следователь­но, ардом можно было вспахать и такую почву. Эк­сперименты на тяжелых почвах с современными копиями плуга железного века приводят нас к тому же выводу.
Глава 4
ГЕРМАНЦЫ У СЕБЯ ДОМА
ЖИЛЫЕ ДОМА
У нас собралось огромное количество сведений о жилищах эпохи римского железного века и Велико­го переселения народов в германских землях (осо­бенно в Скандинавии, северной Германии и Нидер­ландах) — пожалуй, больше, чем о жилищах како­го-либо другого периода древней истории Европы. Дело в том, что очень многие поселения были рас­копаны целиком или почти целиком. Кроме того, в терпах и других поселениях в заболоченных местах дома и хозяйственные постройки на протяжении минувших веков зачастую оказывались в сырой по­чве или вообще под водой, так что археологи иной раз обнаруживают бревенчатые стены или плетни высотой метр-полтора практически в их первона­чальном состоянии. Поэтому в данном случае в рас­поряжении ученых, которые занимаются историей и техникой постройки деревянных зданий, оказалось необыкновенно много подробностей, которые обыч­но ускользают от археологов.
Во всей истории древнегерманских домов просле­живаются некоторые общие элементы. Преобладают два вида зданий, причем другие почти не встречают­ся: во-первых, это дом с комнатами, или, как его обычно называют, «длинный дом», во-вторых, землянка («грубенхаус»). «Длинный дом» — это прямоугольное здание, которое двумя параллельными ря­дами бревенчатых столбов делится по длине на цен­тральный «зал» и два «крыла»; в каждом ряду обыч­но бывает три или больше столбов. «Крылья» или отдельные их части обычно делились на небольшие стойла для животных, прежде всего коров; перед стойлами находились невысокие кормушки из досок и лозы, в которых лежал корм. В конце дома рас­полагались жилые помещения для семьи: обычно это была одна большая комната без каких-либо от­делений. Некоторые «длинные дома» были предназ­начены только для скота и по всей длине «крыльев» были разделены на стойла.
Размер домов мог быть самым разнообразным. Маленькие дома — в среднем 7,5—9 метров в дли­ну и 6 метров в ширину. Большие достигали до 24— 27 метров в длину и до 9 метров в ширину.
У этого типа домов была долгая история. Наи­более ранние образцы в Европе встречаются еще в бронзовом веке. Однако широко распространился этот тип только в начале железного века. Еще дли­тельное время спустя после Великого переселения народов подобные дома продолжали строить в Се­верной Европе. Основная форма такого дома была
Реконструкция «длинного дома» в Айнсвардене проста и неизменна: в одном конце — очаг и жи­лье, в другом — скот и запасы. Однако во многих деталях могли быть варианты: разные материалы использовались для постройки стен, крыша лежала на разных типах подпорок; вход тоже мог распола­гаться в разных местах. Описанные ниже «длинные дома» показывают, какими были эти различия.
Другим обычным типом древнегерманского дома была землянка, или «грубенхаус», — простое бревен­чатое здание, поставленное над выкопанной в зем­ле неглубокой ямой. Надстройка могла состоять из наклонных балок, привязанных к коньковому бру­су, которые образовывали остроконечную крышу. Крышу поддерживали два, четыре или шесть стол­бов либо ряд кольев или веток, наклоненных к краю ямы. На этой основе ставились стены из досок или строилась мазанка. Такие хижины, площадью всего 3 на 1,8 метра или меньше, зачастую использовались как кузницы, гончарные или ткацкие мастерские, пекарни и тому подобное, но в то же время они могли служить и жилищами. Планы деревень в се­верной Германии показывают наличие землянок на­ряду с «длинными домами», однако деревня могла состоять и из одних землянок — как в Германии, так и в Британии.
Нам может показаться, что землянка — очень при­митивный тип жилья, скорее лачуга, а не дом. Од­нако не все землянки были примитивными, как по­казывает, например, небольшой аккуратный домик в Эмеланге (Фрисландия), построенный около 400 г. Здесь мы наблюдаем более современные приемы строительства: для котлована был вырыт сплошной ров, а стены укреплены подсыпкой земли. Чтобы ре­конструировать дом в Эмеланге, нам придется обра­титься к традиционным фризским домам из досок и торфа XVIII—XIX вв., или домам, которые рисовал в Дренте Ван Гог. Единственная разница та, что в [современных домах есть комнаты. Вход в землянку обычно был снабжен небольшим портиком, как в Гладбахе. В другие дома входили по небольшому пандусу или земляному спуску. В обоих случаях такая конструкция должна была предотвратить сквозняк и позволить стряхнуть большую часть уличной 'грязи перед тем, как войти в жилое помещение. Иногда яму покрывал пол из досок, а подпол ис­пользовали как кладовку или сбрасывали туда му­сор. Стены могли быть очень разными. Иногда ис­пользовали торф или землю, выброшенную из ямы, чтобы вкопать в нее опорные столбы. Столбы мог­ли стоять внутри ямы или вне ее. Столбов внутри дома было обычно два, четыре или шесть. В хижи­нах с двумя столбами они поддерживают коньковый брус, в других крыша представляет собой просто ба­лочное перекрытие.
Лес, подходящий для постройки домов, был ре­док (за исключением некоторых районов Сканди­навии): поэтому дома обычно представляли собой мазанки с использованием бревен. Крышу покры­вали соломой. Фрагменты домов могли сохранить­ся, только если они были пропитаны водой, и то в таких случаях мы можем видеть нижние части стен и полы. Обычный тип «длинного дома» представлен в домах Эзинге, Феддерзен-Вирде и Айнсвардена. Длина постройки вдвое и больше превышала шири­ну. Стены состояли из кольев, переплетенных прутьями. Высота стен составляла около 1,8 метра. Ко­лья были на 30—60 сантиметров вкопаны в землю, а ряд наклонных кольев снаружи здания придавал ему дополнительную прочность. Две основные бал­ки, поставленных на внутренние столбы и, возмож­но, связанных короткими поперечинами, поддер­живали крышу. Сама крыша состояла из ряда коль­ев, прикрепленных к верху стены с одного конца и к коньковому брусу — с другого. Крышу покрыва­ли соломой или торфом. Часто углы дома были за­круглены. Вход находился с одной из длинных сто­рон, реже— в одном из торцов. Пол обычно был глиняным или земляным. Детали конструкции стен и крыш варьировались от деревни к деревне и от дома к дому, однако такие вот мощные, прочно по­строенные жилища были типичны для континен­тальной Германии.
В Швеции и Ютландии из-за недостатка леса в строительстве чаще употребляли камень и торф. Нижние части стен в этих местах строили из дикого камня или торфяных брикетов, и на этом прочном основании покоились балки крыши. Например, тор­фяные стены в домах в Гиннерупе (Ютландия) пер­воначально возвышались на несколько футов. По­скольку дома были уничтожены огнем в то время, когда они еще стояли и были обитаемы, это сохранило для археологов некоторые детали конструкции, которые обычно утрачиваются. Части крыши упали на пол, их остатки обуглились, но, тем не менее, вполне распознаваемы. Исследования показали, что крыша состояла из слоя тонких прутьев, покрытых соломой, которая, в свою очередь, покрыта слоем вереска и торфа. Такие фрагменты из дерева и тор­фа из этого и других поселений, которые закончи­ли свое существование в огне пожара, говорят о том, что мы напрасно недооцениваем искусство деревен­ских строителей. Большие бревна были плотно со­единены деревянными колышками; некоторые из них были аккуратно обрублены и обработаны.
Дома с каменными фундаментами в Валльхагаре показывают более длинный и узкий вариант основ­ного типа «длинного дома»; размеры определялись отсутствием бревен длиннее 4 метров. Как и везде, животные жили под одной крышей с людьми. До­ма Валльхагара могут показаться топорными и не­красивыми, но некогда деревянные панели скрыва­ли грубый каменный фундамент, а простая мебель делала эти крестьянские жилища достаточно уют­ными.
Хотя «длинный дом» с перегородками был самым обычным типом жилья, он не был единственным. Известны небольшие прямоугольные дома без каких бы то ни было перегородок. В таких домах вес кры­ши полностью лежал на стенах, которые подкрепля­ли снаружи, чтобы они смогли выдержать напря­жение. Есть все основания полагать, что в древней Германии существовали дома с двускатной крышей, хотя детальную их историю пока писать еще рано. В таком здании крыша покоилась в основном на верхних частях больших изогнутых бревен, основы которых были врыты в землю снаружи линии стен. Каждая пара противоположных бревен соединялась у конькового бруса. Пока только на двух древнегер- майских поселениях— в Вестике близ Камена и в Вейстере — были обнаружены достоверные образцы таких домов. Оба датируются римским железным веком: Вейстер— I в. н. э., а Вестик— III или IV. Отсутствие домов такого типа в других раскопанных поселениях весьма примечательно, и хотя подобные здания были весьма распространены в средневе­ковой Европе, их «родословную» пока еще нельзя с уверенностью возводить к домам варварской Гер­мании.
МЕБЕЛЬ
Наши знания о внутреннем убранстве и мебели в германских домах, безусловно, ограничены: от­дельные вещи сохраняются редко, и ни один рим­ский автор не озаботился тем, чтобы описать такие детали повседневной жизни варваров. Большинство авторов, чьи работы дошли до нас, в любом случае и не могли ничего знать о том, что находилось внутри германского дома. Тацит безо всяких цере­моний говорит о грубости германских домов, и, не­сомненно, он считал, что и мебель внутри них бы­ла ничем не лучше и столь же не достойна описа­ния. То, что нам известно, связано в основном с более высокими слоями общества и базируется на находках из богатых погребений и нескольких во-тивных приношениях. Следовательно, высокое ка­чество многих дошедших до нас изделий было от­нюдь не обычным для всей мебели. Как всегда, крестьянские дома дают мало материала, и об их обстановке можно только догадываться.
В позднейших сагах часто говорится о скамейках, которые стояли вдоль стен дома или зала, как о самом обычном виде сидений, однако, несомненно, отдельные стулья также были известны и в описы­ваемый период и позднее. Маленький складной стульчик великолепной работы был обнаружен в погребении бронзового века в Дании: он весь сде­лан из дерева, а сиденье — из шкуры выдры. Разу­меется, такие стулья существовали и позднее. Не­большое кресло из богатой гробницы мальчика под Кёльнским собором позволяет нам представить се­бе, какой мебелью пользовались знатные франки. Высота креслица — около 60 сантиметров, его ра­ма целиком сделана из дерева, а сиденье — из ко­жи. Ножки были аккуратно обточены и украшены изящными вертикальными балясинами. Задняя часть креслица украшена рядом миниатюрных перекла­дин. Как и подобало собственности маленького принца или вождя, это была вещь, выполненная с необыкновенным мастерством. В гробнице было об­наружено еще маленькое деревянное ложе или кро­ватка, также украшенное по бокам рядом маленьких балясин. Существовали и отдельные столики, осо­бенно ценившиеся воинами. В этом отношении гер­манские вожди напоминали греческих вождей эпо­хи Гомера и кельтских героев.
В наиболее богатых домах могли находиться го­белены или ковры; конечно, до нашего времени они почти не дошли. Редчайший образец такого ковра был найден в богатой гробнице женщины, также обнаруженной под Кёльнским собором, но это, скорее всего, импортная вещь, пришедшая из Восточного Средиземноморья. Вероятно, в домах обычных германцев было гораздо меньше мебели, чем нам может показаться необходимым. Видимо, как и в крестьянских домах современной Централь­ной и Восточной Европы, здесь были только посте­ли, скамейки и, может быть, коврики из шкур жи­вотных.
ДОМАШНЯЯ УТВАРЬ
Домашнюю посуду и принадлежности для готов­ки и хранения еды делали из керамики, бронзы, железа и (не забудем) из дерева. Дерево обычно со­храняется только во влажной почве терпов и низко лежащих поселений, однако огромное разнообразие известных нам деревянных сосудов — ведра, тарел­ки, блюда, подносы — говорит о том, каким важным материалом в германском доме было дерево. Брон­зовые ведра, кубки, сита и сковородки (ра1егае) в огромных количествах импортировали в Германию из римских провинций. Их часто находят в погре­бениях, особенно в северной Германии и в Дании.
Изящные серебряные сосуды также пересекали границы — как добыча, как товар, как дипломати­ческие подарки германским вождям. Ими пользо­вались на пирах самые богатые воины, и, наконец, они служили украшением погребального обряда. Если, как уверяет нас Тацит, для германцев сереб­ряные сосуды были не более привлекательны, чем глиняные, то стоит удивиться тому, сколько сереб­ряных предметов обнаружено в Германии и что в числе этих предметов — едва ли не наиболее кра­сивые и искусно сработанные вещи того времени. В 1868 г. в Хильдесхайме близ Ганновера обна­ружен огромный клад серебряной посуды — более 70 предметов. Может быть, это были трофеи раз­бойничьего набега (или набегов) на римские кре­пости или города, которые позднее были захоро­нены для надежности сбережения, однако другие серебряные предметы были найдены в богатых по­гребениях и, очевидно, были положены туда как драгоценные вещи, приличествующие рангу вождя. Эта «серебряная река» иссякла еще задолго до кон­ца римского железного века, однако импорт изящ­ных бронзовых сосудов продолжался в ограничен- ном масштабе во время всей эпохи Великого пе­реселения народов. Некоторые из этих предметов пришли из далеких стран Восточного Средиземно­морья и даже из Египта.
Изготовление керамики для домашнего употреб­ления в большей части Германии было местным ре­меслом. Большую часть керамики делали вручную крестьянские женщины. Изготовление простых со­судов ручной работы требует не так много умения и скромной подготовки. Основой может послужить любая глина достаточно однородного состава, и, после того как сосуду придана желаемая форма, до­статочно сильного огня домашнего очага, чтобы придать ему достаточно прочный обжиг. Форма и орнамент сосудов могли сильно различаться даже в пределах одного региона. Для украшения сосуда гончары римского железного века использовали не­сколько простых приемов: гребенчатый орнамент, наколотые узоры или штампы, которые наносились отдельными секторами; прокатывание диском, на­давливание пальцами, меандр и шеврон, а иногда и налепной орнамент. Как и во многих других отношениях, здесь очевидно влияние латенских5 кель­тов, — как в форме сосудов, так и в их украшении. Особенно это справедливо для западной и централь­ной Германии, а также Дании. Образцом служили и импортные римские сосуды, как металлические, так и керамические. Подавляющее большинство извес­тной нам керамики этого и более позднего перио­да, было обнаружено не в поселениях, а на клад­бищах, и мы не должны думать, что использование декорированной посуды было обычным делом. Во многих областях керамика для погребений, очевид­но, изготавливалась специально. Домашняя посуда, обнаруженная в поселениях, зачастую гораздо про­ще по форме и ничем не украшена.
Начиная с позднеримского периода в ряде облас­тей все больше и больше стали использовать штамп. Самые изящные из таких штампованных изделий позднеримского периода и эпохи Великого пересе­ления народов — это сосуды, обнаруженные на бал­тийских островах Готланд и Борнхольм. Однако еще более известны сосуды со штампованным орнамен­том, зачастую в сочетании с круглыми налепами, которые находят в области нижней Эльбы и Везера, на территории обитания саксов. Именно сравнив такие сосуды из Стаде на нижней Эльбе с другими, обнаруженными в Восточной Англии, Д.М. Кембл в 1855 г. впервые показал, что существуют археологи­ческие данные о переселении англосаксов из обла­сти Эльбы в восточную Британию.
В других регионах употреблялись другие виды орнамента. Например, в Ангельне англы наносили на штампованный узор желобки и ямки. Еще даль­ше к востоку предпочитали нарезные шевроны и полукружия. Франки и аламанны часто использова­ли штамп и орнамент, наносившийся с помощью диска, однако у них штампы были обычно гораздо меньше, чем у саксов, и применялись менее обиль­но. На формы франкских сосудов начиная с IV в. оказала огромное влияние позднеримская индуст­рия керамики в северной Галлии и Рейнской обла­сти, однако в то же время франки принесли с со­бой в римские провинции и множество собст­венных форм. Характерны глубокие килевидные сосуды со штамповкой на верхней части тулова, высокие фляжки или бутылки и мелкие тарелки или подносы.
В эпоху римского железного века германцы (и не только в регионах близ римских границ) иногда пользовались для изготовления керамики гончар­ным кругом. Однако посуда, изготовленная на гончарном круге, в большинстве областей играла вто­ростепенную роль по отношению к изделиям мест­ных ремесленников и тех, кто занимался домашним трудом. В германской керамике зачастую заметно римское влияние, особенно в форме сосудов. В пер­вую очередь это происходило потому, что в «свобод­ную Германию» импортировалось значительное ко­личество высококачественной римской керамики, особенно во II и в III вв. Кроме того, германские гончары копировали в глине формы импортных ме­таллических и стеклянных сосудов. После расселе­ния варваров в пределах римских провинций в кон­це IV и в V в. германские традиции керамики во многих местах сильно изменились благодаря кон­такту со все еще живой традицией римской индуст­рии. Прежде всего это произошло с франками, ко­торые расселились в Рейнской области и в северной Галлии. Здесь они столкну­лись с галло-римскими фаб­риками и мастерскими, ко­торые производили огромное количество домашней посу­ды. Новые хозяева сохранили технику производства, и но­вый штампованный орнамент на сосудах отражает новый порядок вещей, а сами формы сосудов восходят к римским образцам.
В ранний период стеклян­ные чарки, кубки и чаши им­портировали в свободную Гер­манию с прирейнских фабрик; обычно их находят среди по­гребального инвентаря бога­тых варваров. Под франкским господством в V—VI вв. эти фабрики продолжали произво­дить хорошее стекло, особен­но чарки и кубки. Зачастую у этих сосудов было закруглен­ное донышко, и, следователь­но, они не могли стоять на столе. Музейные хранители решают эту проблему, ставя их на проволочные подставки, однако франкам приходилось либо держать кубок в руках между отдельными глотками, либо выпивать его одним ма­хом. Другим популярным у германцев типом стеклянного сосуда был рог для питья — для нас самый германский из всех сосудов. Уже с I в. н. э. римские ремесленники производили такие стеклянные рога и экспортиро­вали их в варварские земли, где они использовались наряду с настоящими рогами.
ЕДА И ПИТЬЕ
Рассказы древних авторов о том, что ели и пили варвары, обычно подчеркивают разницу между их диетой и диетой римлян. Так обстоит дело с выска­зыванием Тацита о еде германцев, и у нас есть все основания полагать, что он отнюдь не дает нам пол­ной картины: «Пища у них простая: дикорастущие плоды, свежая дичина, свернувшееся молоко». Дан­ные из раскопок поселений и из такого жуткого, но удивительно интересного источника, как внутренно­сти людей, чьи тела были обнаружены в торфяных болотах севера, говорят о том, что на самом деле картина была гораздо более сложной.
Главную роль в питании германцев, судя по все­му, играло зерно, особенно ячмень и пшеница, а также разные другие злаки. Помимо культурных зер­новых, собирали и ели дикорастущие злаки, види­мо с тех же полей. Желудок и кишечник знамени­того «человека из Толлунда» дали необыкновенно подробную информацию о последнем обеде несчас­тного, который он съел (и отчасти переварил) мень­ше чем за день до гибели. Обед состоял в основном из сваренной на воде каши из ячменя, льняного се­мени и горца наряду с семенами других сорняков, которые обычно растут на полях. Мяса или фраг­ментов костей обнаружено не было. Желудки других «болотных тел», например тел из Борремосе и Грау-балле, также содержали чисто вегетарианскую еду, которую они ели незадолго до смерти. Человек из Граубалле съел не менее 63 различных видов злака и семян растений. Конечно, вполне возможно, что последняя еда этих жертв религиозных обрядов была по сути своей жертвенной, но в то же время она могла быть и достаточно типичной для северных германцев.
Кости животных из поселений показывают, что мясо также было частью питания древних герман­цев, хотя, возможно, и не самой важной. Потребля­ли и другие продукты животного происхождения, в том числе молоко и сыр. О присутствии сыра гово­рят обнаруженные в поселениях прессы для сыра. Присутствие железных вертелов в некоторых посе­лениях заставляет предполагать, что мясо запека­ли или жарили. Судя по количеству раздробленных костей, ели и костный мозг. Дичь обеспечивала раз­нообразие питания. В Валльхагаре на стол попада­ли водяные птицы, в том числе дикие утки, чирки и кайры. В Дальсхее охотились на тюленей — види­мо, как ради мяса и жира, так и ради тюленьей кожи. Как на островах Скандинавии, так и на боль­шой земле было распространено рыболовство. Не­которым жителям Дальсхея удавалось поесть сельдь и лосося. Во II в. н. э. даже римские купцы интере­совались фризской рыбой, которая ловилась далеко за границами империи.
Среди диких плодов Германии отмечаются ябло­ки, сливы, груши и, возможно, вишня. Ягоды и оре­хи встречались в изобилии. Однако овощей герман­цам явно не хватало. Они выращивали горох и бобы, однако большинство наших современных овощей развились из своих диких предков в результате це­лых веков кропотливой работы. Древние германцы ценили различные травы. Из льна и рыжика полу­чали растительное масло.
Как и другие народы древней Европы, германцы высоко ценили соль, особенно за то, что она помо­гала сохранять мясо. Иногда племена даже воевали за права на соляные источники. Такая война про­изошла в 359 г. н. э. между аламаннами и бургундами. Люди, которые жили у морского побережья или вблизи его, часто получали соль, выпаривая мор­скую воду в керамических сосудах.
Мы многое знаем о том, что пили германцы, — вполне естественно, поскольку они имели неизмен­ную и заслуженную репутацию горьких пьяниц. Любимым напитком германцев (как и галлов и ибе­рийцев) было пиво. Пиво варили из ячменя и, воз­можно, приправляли ароматными травами. Кроме простого пива, на столах аристократии фигурировал алкоголь, изготовленный из самых разных ингреди­ентов. В одном из богатых погребений в Юэллинге (Лоланн) был найден бронзовый сосуд со следа­ми напитка, сброженного на диких ягодах несколь­ких видов. Видимо, это было что-то вроде крепко­го плодово-ягодного вина. В другом погребении в Скридструпе (Хадерслебен, Дания) находились два рога для питья. В одном были остатки напитка типа медовухи, сделанного из меда, а в другом — следы пива. Если вспомнить о том, как была популярна медовуха в последующие эпохи и как просто сде­лать этот напиток, то можно предположить, что и в римском железном веке медовуха была широко распространена. Известно, что в Германию попада­ло и вино из римского мира, хотя, возможно, и не в очень большом количестве. Некоторые из изящ­ных привозных сервизов для вина, как, например, сервиз из Хобю, могли были быть использованы по прямому назначению. Однако вряд ли их вла­делец-варвар по римскому обычаю разбавлял вино водой!6
ИГРЫ И РАЗВЛЕЧЕНИЯ
Германские развлечения были очень похожи на кельтские — пиры, музыка, танцы и азартные игры. Одно из развлечений, скорее напоминавшее зре­лищный вид спорта, состояло в исполнении обна­женными юношами танца среди мечей и копий. К I в. н. э. это был уже только спорт, хотя очевидно, что в основе обычая лежал религиозный обряд. Та­цит замечает, что описанное действо — единствен­ное зрелище, которое может привлечь германцев, но вряд ли его нужно понимать буквально. Танец с копьями показан на бронзовых пластинках эпохи Великого переселения народов, найденных в Скан­динавии, и, возможно, он произошел от тех самых танцев, о которых рассказывает Тацит. У многих народов древней Европы были свои собственные танцы с мечом и копьем; некоторые из них дожили до Средневековья. Поединки между молодыми вои­нами, вероятно, были частью военной подготовки, однако такие состязания, как бокс, борьба и другие виды спорта, очевидно, германцам были неизвест­ны. Охота для германцев также была скорее не раз­влечением, а способом разнообразить свое меню.
Археология дает нам дополнительные сведения о развлечениях рядовых германцев. Азартная игра в кости была любимым времяпрепровождением мно­гих варваров, особенно дружинников. В богатых по­гребениях конца римского железного века часто встречаются игральные кости. Они ничем не отли­чаются от тех игральных костей, которые употреб­ляли кельты и римляне и которые используются до сих пор; сумма очков на противоположных сторонах кубика равна семи. Несомненно, германцы переня­ли эту игру у кельтов в Центральной Европе. Игры фишками на доске в клетку практиковали герман­цы, проживавшие близ устья Эльбы, а позднее — франки и аламанны. Популярны были зимние игры на льду. Во многих терпах находят костяные конь­ки; еще один экземпляр обнаружен в Валльхагаре. Они напоминают плоские костяные коньки, кото­рыми до недавнего времени пользовались в Сканди­навии и Исландии. Древние германцы знали и дру­гую зимнюю забаву — кегли на льду; в них играли на севере Нидерландов вплоть до XIX в. Вместо кег­лей употребляли кости ног крупных животных (как правило, коровьи или лошадиные). Их сбивали дру­гим куском кости, который пускали по льду.
Однако в общем и целом организованные игры и спорт занимали не так уж много времени в досу­ге германцев. Те, у кого было больше досуга, чем у других, воины, как и воины во всех первобытных обществах, проводили свободное время весьма при­ятно — они пили до бесчувствия, угощали своих товарищей и принимали ответные приглашения, играли в азартные игры, хвалились, и при всем при том беспрерывно ссорились.
В то же время есть указания и на существование других, более творческих увеселений. Частые наход­ки небольших костяных концевых флейт говорят об интересе к музыке. Множество таких флейт было обнаружено в терпах. Их довольно трудно датиро­вать, однако многие из них, видимо, принадлежат к римскому периоду и к эпохе Великого переселения народов. Некоторые из них — всего лишь свистки без дырочек для пальцев, однако в отдельных число дырочек доходит до шести: таким образом, на них можно было играть простые мелодии. Неизвестно, были ли у таких инструментов язычки. С уверен­ностью можно говорить о существовании струнных инструментов, хотя древних образцов пока обнару­жено не было. На позднем аламаннском кладбище в Оберфлахте (Вюртемберг) были обнаружены две лиры: одна с шестью струнами, другая, возможно, с восемью. Другая шестиструнная лира найдена во франкском погребении на кладбище Санкт-Северин в Кёльне. Хотя все три лиры датируются VIII в., и в более древние времена музыканты могли пользо­ваться такими же инструментами.
ВНЕШНИЙ ВИД
Римские писатели увлеченно описывали внешний вид германцев. Многочисленные скульптурные ре­льефы греков и римлян, на которых германцы чаще всего показаны как враги империи, дополняют за­частую полные ужаса письменные рассказы. Но у нас есть и другой источник, который дает нам то, чем мы не располагаем в отношении какого-либо другого древнего народа Европы, — «подлинных людей» в виде сохранившихся в торфяных болотах тел. Сообщалось, что в Скандинавии и Северной Европе было сделано более 400 таких находок, боль­шая часть которых датируется (если они вообще поддаются датировке) между 100 г. до н. э. и 500 г. н. э. Как мы увидим, когда разговор зайдет о гер­манской религии, многие люди, погибшие в боло­тах, были принесены в жертву, зачастую для искуп­ления преступления. Во многих случаях тела необыкновенно хорошо сохранились, как, например, хорошо известный человек из Толлундского болота: все еще видны даже самые мелкие детали его лица.
В глазах римлян типичный германец был огром­ным человеком с мощными руками и ногами, голу­быми глазами и рыжими или белокурыми волосами. Высокий рост германских воинов всегда обращал на себя внимание, и скелетные останки на кладбищах железного века и римского периода говорят о наро­де с длинным черепом и крупными руками и нога­ми. Кроме того, римляне обращали внимание на свирепый, наводящий ужас взгляд германцев; о том же самом говорят и более поздние свидетельства германских авторов саг. Почти все жители Среди­земноморья, писавшие о германцах, обращают вни­мание на их огромную силу в первой боевой атаке и отсутствие выдержки, если первый наскок не дал результата. Отмечали также цвет волос и вид при­чески. Считалось, что для германцев обычны рыжие или белокурые волосы; однако это нравилось не только самим германцам — их шевелюре завидова­ли римские модники и модницы. Некоторым гер­манцам, которые не были белокурыми, приходилось пользоваться краской. Однажды, когда римская ар­мия застала группу германских варваров в прибреж­ном лагере, одни выпивали, другие мылись, а тре­тьи занимались окраской волос. Для этих воинов рыжие волосы, очевидно, были доказательством во­инской доблести. Нет достоверных данных о том, что женщины тоже красили волосы. Воины отпус­кали длинные волосы в знак того, что принесли обет, и не обрезали их, пока им не удавалось выпол­нить свою клятву. Позднее, у франков, длинные волосы стали признаком королевского рода.
К тому же существовали самые разные причес­ки. У «человека из Толлунда» были коротко стри­женные волосы, а у другого мужского тела из того же болота — пряди аккуратно скручены в «конский хвост». Тацит рассказывает, что свободные члены племени свевов использовали весьма индивидуаль­ные прически: волосы собирали и связывали в узел, как правило, выше или за правым ухом. Это сооб­щение подтверждают каменные рельефы с изобра­жением германских воинов и несколько тел. Тацит говорит, что этот узел служил отличительным при­знаком свободнорожденного свева, однако приме­ры такого «свевского» узла были обнаружены дале­ко за пределами бассейна Эльбы, где жили племена свевов. На женских телах или женских изображени- ях на римских рельефах таких узлов никогда заме­чено не было. Женщины чаще всего изображаются с длинными распущенными волосами, и если у тел, найденных в болотах, можно различить цвет волос, то они оказываются каштановыми или белокурыми; темные волосы очень редки. Мужчины обычно бри­лись (о чем свидетельствуют частые находки бритв), хотя на рельефах можно видеть и германцев с уса­ми и бородами.
ОДЕЖДА
Как и во многих других отношениях, литература и археология говорят нам об одежде состоятельных чле­нов общества, а не о том, что носили обычные люди. Универсальной повседневной одеждой германцев в железном веке был «сагум» или короткий плащ: он служил будничной одеждой воинов и крестьян. «Са­гум» представлял собой прямоугольный кусок шер­стяной ткани типа пледа, который можно было обер­нуть вокруг тела в плохую погоду, использовать как одеяло в холодную ночь или накинуть на одно или оба плеча. Обычно его закрепляли на правом плече с по­мощью металлической фибулы (броши) или деревян­ной шпилькой. Короткие одеяния типа пелерины, зачастую из кожи, также часто можно разглядеть на римских изображениях германцев и на болотных те­лах. Такие пелерины покрывали только плечи и грудь, а остальную часть тела зачастую оставляли обнажен­ной. Судя по находкам в болотах и римским релье­фам, мужчины обычно носили штаны и похожие на рубашки туники. Как правило, и штаны, и рубашки были прилегающими, что естественно для одежды, которую носят северной зимой.
Штаны впервые появляются на «болотных телах» в конце I в. до н. э. Возможно, их появление в Европе связано с контактами между германцами и ко­чевниками Востока, которые большую часть своего времени проводили в седле. Однако штаны не были исключительно германской одеждой. Кельты (да и китайцы) также заимствовали штаны у тех же самых кочевников. Подлинные образцы, найденные в тор­фяных болотах, отличаются разнообразием фасонов. Есть короткие бриджи, которые доходят только до колена. Другие штаны покрывают и нижнюю часть ноги, а в одной паре закрыты даже стопы. На рим­ских изображениях германцы нередко одеты в одни штаны. Если нужно было прикрыть верхнюю часть тела, надевали тунику — как правило, шерстяную. Туника могла быть с рукавами или без и доходить до пояса или до бедер. Иногда находят и туфли из овечьей или коровьей шкуры, а в областях близ римских границ носили туфли из качественной вы­деланной кожи. В других местах кожаная обувь счи­талась, видимо, роскошью.
Германский гардероб вбирал не только шерстя­ную, но и кожаную одежду, прежде всего из кож ягнят, овец и коров. Реже использовались шкуры волков и оленей, а возможно, и медведей. Обычно из кож шили простые одеяния в форме трапеции: отдельные шкуры не носили. Как ни странно, хо­тя Тацит подчеркивает, что германцы использова­ли меха морских животных, прежде всего тюленей, пока ни в захоронениях, ни в болотах одежда из таких мехов не обнаружена. Некоторые германцы эпохи Великого переселения народов, в том чис­ле готы и франки, казались своим врагам-римля­нам одетыми в кожу, однако у них была и тканая одежда. Иногда вместе с шерстью использовался мех животных, который вплетали в ткань вместе с пряжей.
Качество большинства дошедших до нас предме­тов одежды высокое, а некоторые являются выда­ющимися произведениями ткацкого искусства, по­казывая наличие развитой техники и высокой ком­петенции в исполнении. Практиковалась окраска и нанесение узоров. Одежда из болота в Торсбьерге была окрашена в цвет индиго. В поселении Гинне-руп (Ютландия) был обнаружен сосуд с раститель­ной краской, предназначенный для окрашивания ткани в синий цвет. К несчастью, лен не сохраня­ется даже во влажном торфе, так что подлинные льняные ткани изучить невозможно.
Как мы уже видели, мужская одежда состояла в основном из «сагума», пелерины, штанов или брид­жей, туники и (по крайней мере иногда) обуви. Как же одевались германские женщины? Тацит создает впечатление, что они носили ту же одежду, что и мужчины, — правда, при этом женщины пользова­лись льняным бельем и оставляли верхнюю часть груди и руки непокрытыми. Это не совсем так. Нет никаких данных о том, что женщины носили брю­ки. Если в болотах на теле обнаруживают штаны, то это всегда тело мужчины. Когда в болотах находи­ли одетые тела женщин, то их одежда, как правило, резко отличалась от мужской. Чаще всего женщины одеты в шерстяные юбки различной длины.
Наиболее полную картину женской одежды же­лезного века дают два костюма из Хульдремосе в Дании. На одной женщине было две обычные кожа­ные пелерины, тканая юбка и шарф или шаль, за­крепленная костяной булавкой. На юбке был клет­чатый узор, сотканный из двух разных нитей: одна темно-коричневая, другая более светлая. Другой костюм, обнаруженный неподалеку, оказался совер­шенно другим. Это было сшитое из цельного куска ткани платье длиной от плеч до ступней. По форме оно было похоже на мешок, однако, если его акку­ратно надевали и собирали на плечах и талии, по­лучалась вполне привлекательная и в то же время универсальная одежда. Под шеей можно было оста­вить большую складку и накидывать ее, как капю­шон, в холодную или мокрую погоду. По форме это платье очень похоже на пеплосы, которые носили греческие женщины в V в. до н. э. То, что такие платья были обычной одеждой германских женщин, очевидно из рельефов на колонне Марка Аврелия в Риме, на которых многие варварские женщины по­казаны именно в таких одеяниях.
И мужчины, и женщины носили на одежде раз­ные простые украшения. Самым обычным украше­нием был такой полезный предмет, как фибула, или брошь. Ею закалывали складки платья или скалы­вали два разных предмета одежды. Броши раннего римского железного века обычно были железными или бронзовыми. В значительной степени, как по­казывает их форма, эти броши были заимствова­ны у кельтов. Чаще всего встречаются изогнутые и скрученные модели, которые первоначально импор­тировались из Центральной Европы. Позднее заим­ствовали многие римские типы брошей, а также привозили настоящие римские броши. В конце III и IV в. римские броши в форме арбалета и броши с выпуклой головкой пересекли границы и попали в Германию, где они оказали большое влияние на развитие германских типов брошей.
Орнаменты как на брошах, так и на других пред­метах лишь изредка отличались богатым декором. Прекрасный пояс-цепочка I в. до н. э. из Свихюма во Фрисландии — редкость. Обычными украшени­ями германцев были бронзовые браслеты с простым орнаментом, булавки с шарообразными или коль­цевидными наконечниками и ожерелья из бус. Не­которые мужчины носили пояса с красивыми брон­зовыми пряжками или орнаментами. В IV в. этой простоте пришел конец, и в период Великого пере­селения народов вожди варваров и их дружинники украшались едва ли не самыми великолепными ювелирными изделиями, когда-либо известными в Европе.
Украшения на платьях и личные украшения, прежде всего броши, должны были обращать на себя внимание. Броши имели практическое применение: они были нужны для того, чтобы скреплять одежду и удерживать на месте плащ, но их также носили на видном месте — на плече или на груди, поэтому они должны были быть богато украшены. Фасоны бро­шей были самыми разнообразными — от очень про­стых с грубой отделкой до великолепных золотых украшений с тонким орнаментом или инкрустаци­ей из драгоценных камней. Броши носили все чле­ны общества — от простого крестьянина до вождя. Возможно, они были чем-то большим, чем просто обозначение ранга и престижа. Чем более дорогими и красивыми были украшения, тем более могуще­ственным считался их владелец. Однако броши — это не только символ статуса. Короли и вожди, сто­явшие на вершине социальной лестницы, обязаны были награждать своих дружинников драгоценными вещами — кольцами, брошами, ожерельями и тому подобным. Если сам король или знатный аристок­рат носил такие украшения, то это был своего рода показатель его авторитета, гарантия того, что он мо­жет заплатить своей дружине за верную службу. То же можно сказать о высококачественном оружии.
Основной разновидностью брошей эпохи Вели­кого переселения народов были броши-арбалеты. У этого типа брошей — долгая родословная, которая прослеживается вплоть до дорийского железного ве­ка. Брошь состояла из куска металла в форме лука, который связывал две плоские пластинки, одна у го­ловки, другая у ножки броши. Булавку прикрепля­ли к пружине за головкой и, прикалывая к одежде, заводили за защелку на ножке броши. Было мно­го вариантов этой основной формы. Самой простой остается крестообразная брошь с крестовидной го­ловкой, ножку которой обычно украшали стилизо­ванной головой животного. В V в., особенно в Ют­ландии, крестовидную головку часто заменяли пря­моугольной пластинкой, покрытой звериным орна­ментом и орнаментом с завитками, — получалась квадратную брошь. Со временем головка, ножка и даже перекладина стали еще шире, и наиболее изящные образцы стали покрывать сложным стили­зованным звериным орнаментом. С V по VII в. та­кие броши-арбалеты были распространены по всей Западной Европе. Затем они начали уступать дисковидным брошам, особенно среди франков, аламаннов и лангобардов.
Другим представителем семейства брошей-ар­балетов была равноплечая брошь. В таких брошах можно было пропустить в верхнюю часть конструк­ции складку материи и закрепить ее булавкой. По­добный тип отличается широкой плоской головкой и ножкой. На этих частях броши часто фигуриру­ют спиральный орнамент и извивающиеся звери, созданные под существенным влиянием провинци­альных римских ремесленников. Равноплечные бро­ши относятся к V в. Они появились в саксонских землях северо-западной Германии. Гораздо более обычной в тот период была круглая брошь-блюдеч­ко, как правило украшенная нарезными спиралями. Чрезвычайно широко распространены были бро­ши в виде хищных птиц. Наиболее изящные образ­цы составляют целую серию богато орнаментиро­ванных украшений, инкрустированных гранатовой перегородчатой эмалью. Готы и лангобарды в Ита­лии носили самые великолепные образцы этого типа, однако он был известен также франкам и аламаннам.
Птичий мотив, в конечном счете, пришел к гер­манцам от степных кочевников, возможно при посредстве гуннов. Другая модель, заимствованная из искусства кочевников, — брошь в форме всадни­ка на коне. Прекрасный образец — брошь VI в. из Ксантена на нижнем Рейне. Позолоченное серебря­ное украшение изображало воина в шлеме на ска­чущей галопом лошади. Хотя масштаб всадника и лошади сильно искажен, фигуры показаны в живом движении.
Наряду со всеми этими сложными формами, продолжали носить и совсем простые броши. Наиболее устойчивой формой была небольшая полукольцевая или кольцевая брошь — обыкновенное кольцо, пе­ресеченное булавкой. Известно много вариантов ос­новной формы. Интересный вариант кольцевой бро­ши встречался у аламаннов и во Фризии. В ней была прорезь для булавки, и рядом с прорезью брошь бы­ла украшена головами животных или орнаментом-насечкой.
Знатные германские женщины носили многие другие украшения. Находки в погребениях позволя­ют составить исчерпывающее представление о том, что хранилось у них в ларцах. Пояса или кушаки зачастую были дополнительно украшены; к ним не­редко подвешивались какие-нибудь небольшие по­брякушки. Пряжки изготавливались из литого золо­та или серебра; и концы ремня, и накладки на поясе делали из того же металла. К поясу могли прикреп­ляться бусы или стеклянные украшения, а иногда с него свисали хрустальные шарики в золотой или бронзовой оправе. Возможно, это были амулеты, обладавшие магической силой, а не просто украше­ния. Ожерелья также были очень разнообразными. Среди наиболее изящных — золотые и серебряные цепи с золотыми подвесками; зачастую это были старые римские монеты. Другие ожерелья с брон­зовыми подвесками и стеклянными бусинами дела­ли из проволоки, а самые обычные состояли просто из стеклянных бус. Существовало и множест­во видов браслетов — от скрученных из бронзовой проволоки до литых золотых колец с утолщенны­ми концами. Такие браслеты и перстни носили как женщины, так и мужчины. Дорогие серьги могли быть очень сложными. Наиболее роскошные серь­ги состояли из больших колец золотой проволо­ки, пропущенных через мочки ушей, а с этих ко­лец свисали тяжелые золотые украшения, зачастую отделанные филигранью и с инкрустацией из гра­ната или стекла. Похожими массивными орнамен­тами украшали головки серебряных и золотых бу­лавок для волос.
Наиболее значительным новшеством в V в. стало появление «полихромного» стиля ювелирных изде­лий, который попал на запад из Причерноморья. Зо­лотые броши и другие украшения обильно инкрусти­ровались драгоценными и полудрагоценными камня­ми, гранатом и стеклом. Этот стиль становился все
более и более популярным, пока в VII в. он не стал господствующим стилем франкских ювелирных из­делий. Полихромный орнамент оказался наиболее прочным наследием варварских ремесленников, по­скольку он определял фасон наиболее изящных юве­лирных изделий вплоть до династии Отгонов.
Наиболее искусными из всех украшений были массивные золотые шейные кольца, или торквесы, и ожерелья, которые пользовались популярностью среди богатых жителей южной Швеции и балтий­ских островов Готланд и Эланд. Впервые они по­явились в позднеримский период, однако своего расцвета ожерелья достигли в конце V и в VI вв. Наиболее выдающиеся экземпляры — великолепные ожерелья из Ферьестадена, Мене-Кирхе и Оллеберга и торквес из Турехольма. Швеция может похвас­таться поразительным количеством золотых украше­ний этого времени. Помимо ожерелий, было обна­ружено множество золотых спиральных браслетов для запястий и предплечий, а также массивных зо­лотых перстней, нередко с большими полудрагоцен­ными камнями.
Ювелиры скандинавского золотого века приобре­тали свое золото не из местных источников, а из римского мира, возможно в виде золотых монет — солидов. Многочисленные клады таких монет были найдены на Готланде, Эланде и Борнхольме. Неко­торое представление об огромном богатстве, сосре­доточившемся в Скандинавии в это время, можно составить, переведя один из золотых кладов — клад из Турехольма — в римские солиды. Этот клад был эквивалентен примерно трем тысячам солидов. Ко­нечно, это не грандиозное состояние, но, тем не менее, вполне приличная сумма, особенно если вспомнить, что Римская империя могла выкупить у варваров пленного римского воина всего лишь за восемь солидов.
Глава 5
ОРУЖИЕ И ВОЙНА
РИМСКИЙ ПЕРИОД
После стабилизации римской границы по Рейну в начале I в. н. э. в течение многих десятилетий се­верное пограничье империи не подвергалось серьез­ной угрозе. Только в III в. н. э. под давлением вар­варов граница начала угрожающе трещать по всем швам. К тому времени произошла существенная пе­регруппировка варварских племен, в результате чего военная инициатива перешла от войск империи к германцам. В общем и целом атаки германцев были направлены против слабых мест границы, зачастую в те моменты, когда внимание римлян было сосре­доточено на чем-то другом. Германцы избегали на­стоящих битв с римским войском, которое было прекрасно вооружено и подготовлено, и со време­нем нам станет ясно почему. Наибольшие неудоб­ства римским армиям во время длительных и тя­желых кампаний в Германии между 58 г. до н. э. и 15 г. н. э. доставляла лесистая, заболоченная мест­ность, а не та партизанская тактика германцев, ко­торой эта местность способствовала.
Практически во всех областях войны римляне превосходили германцев. В стратегии, в тактике ближнего боя, в военной подготовке, вооружении, в организации укреплений и лагерей и в доставке провианта германцы периода ранней империи стояли на той же ступени развития по отношению к римской армии, как войска каких-нибудь матабеле или зулу­сов по отношению к британским армиям XIX в. Зах­ватчиков можно было уничтожить, но только напав на них врасплох. В любом рядовом сражении техни­ческое превосходство римлян обеспечивало им по­беду. Тем не менее, германских воинов боялись. Ведь разве не их бесстрашие и сила помогли нанес­ти римскому государству два из наиболее унизитель­ных для римлян поражений? Катастрофы в долине Роны в 107-м и 105 гг. до н. э. и в Тевтобургском лесу в 9 г. н. э. были достаточно страшными, чтобы римляне того времени стали относиться к врагу с почтением. Однако и в то время римлянам было ясно, что в обоих случаях причиной разгрома была некомпетентность римских командиров, а не воен­ное мастерство германцев.
С самого начала следует подчеркнуть, что не су­ществовало момента, когда военное искусство гер­манцев было везде одинаковым. Даже в раннем римском железном веке — периоде, о котором рас­сказывает нам «Германия» Тацита, между племена­ми и другими группами населения наблюдались су­щественные различия в вооружении и тактике. Письменные источники эпохи Великого переселе­ния народов говорят о том же. Таким образом, нужно соблюдать осторожность, приписывая от­дельные обычаи и предметы вооружения каким-либо германским племенам. При отсутствии чет­кого литературного или археологического сви­детельства не следует делать поспешных выводов относительно использования какого-либо оружия или военного приема у каких-либо определенных групп германцев. Другой фактор, который затруд­няет исследование, — это неравномерное распре­деление имеющихся данных по отдельным народам Германии. Письменные источники по большей части охватывают племена, которые жили близ римских границ. Результаты археологических ис­следований также не дают одинаково подробной картины материальной культуры всех германцев. Некоторые области, например отдельные районы Скандинавии и область Эльбы—Везера, очень хоро­шо изучены археологами, в то время как другие остаются почти что белым пятном.
Помня обо всех этих трудностях, мы можем на­чать двигаться по пути, основными вехами на кото­ром станут для нас Цезарь и Тацит, но при этом мы постоянно будем обращаться к находкам подлинно­го оружия.
ВСАДНИКИ И ПЕХОТИНЦЫ
В то время основная масса германских воинов сражалась пешей. Большие кавалерийские подразде­ления были практически неизвестны, и только вож­ди и их дружинники могли позволить себе держать лошадей. До какой степени эти небольшие группы всадников могли быть эффективны в бою, не совсем ясно. В некоторых исторических источниках гер­манские всадники оцениваются гораздо выше, чем пехота, и германцы, действительно, могли быть уме­лыми кавалеристами. Всадники по крайней мере од­ного германского племени, батавов нижнего Рейна, образовали в римской армии I в. н. э. несколько вы­сококлассных кавалерийских подразделений. Воз­можно, германская кавалерия могла бы производить лучшее впечатление, если бы у большего числа во­инов были средства на содержание лошади и экипи­ровку. Кроме батавов, еще одно племя с нижнего Рейна — тенктеры — славилось своим умением ез­дить верхом и сражаться в седле.
У этого народа дети, играя, должны были учить­ся ездить верхом. То же касалось и подростков, го­товившихся стать воинами. Передача по наследству лошадей после кончины главы семьи регулирова­лась специальными законами. Основная часть иму­щества переходила старшему сыну, а лошади — сы­ну, который показал себя лучшим воином. Однако Тацит, который дает нам эти сведения, специаль­но обратил внимание на тенктеров именно потому, что их любовь к кавалерийским сражениям не име­ла параллелей среди других известных ему племен. Помимо песчаных вересковых пустошей нижнего Рейна и долин, прилегающих к Северному морю, в германских областях трудно найти места, где мож­но было эффективно использовать кавалерию, что может отчасти объяснить, почему развитие кавале­рии шло так медленно.
В глазах римлян германские лошади не представ­ляли собой ничего особенного ни по стати, ни по скорости. По крайней мере в одном случае Цезарь пересадил свои германские вспомогательные войс­ка на римских лошадей, поскольку их собственные никуда не годились. Поскольку кавалерия состояла из самых богатых воинов-дружинников, то всадни­ки обычно формировали социальную и военную элиту. О тактике кавалерии известно мало. Чисто германским приемом, который, должно быть, на первый раз внес смятение в ряды римской пехоты, был обычай ставить какое-то количество пеших во­инов, выбранных по быстроте их бега, среди рядов кавалерии. Эти «спецназовцы» бежали за кавалери­стами и должны были способствовать замешатель­ству и панике среди врага, которые создавала стре­мительная кавалерийская атака. Всадники в основ­ном сражались копьями, однако по крайней мере какая-то их часть была вооружена мечами. Когда в погребениях встречаются мечи, их часто сопровождает конская сбруя. Луки и стрелы до III в. н. э. почти не встречаются, но даже и тогда они не стали обычным оружием.
ОРУЖИЕ И БРОНЯ
Археологические данные полностью согласуют­ся с утверждением Тацита, который говорит, что древние германские воины по большей части были вооружены копьем (тгатеа). Как правило, это был всего лишь ясеневый кол с заостренным и обожжен­ным на огне концом, однако нередко на него наса­живали наконечник из железа или кости различной длины. Некоторые германцы из тех, с которыми приходилось сталкиваться римским легионам, носи­ли копья с необыкновенно длинными наконечника­ми, вид которых так пугал захватчиков, что коман­диру приходилось убеждать легионеров в том, что это страшное оружие есть только у первых рядов вражеского войска. Задолго до конца римского пе­риода германцы отказались от таких копий. Каждый воин в битве мог носить несколько копий, чтобы по необходимости бросать или колоть. Очевидно, копье и щит были в то время основным боевым вооруже­нием германцев. Именно этим оружием одаривал вождь или старший родич молодого воина, достиг­шего совершеннолетия: теперь он имел полное пра­во носить оружие.
До конца позднего римского периода меч играл относительно небольшую роль в германском воору­жении, и даже после этого времени он вряд ли стал оружием рядовых воинов. Прошли еще целые века, прежде чем викинги стали пользоваться франкски­ми клинками. Однако уже начиная с III и IV вв. в Скандинавии и северной Германии появляются ве­ликолепные мечи (см. с. 149). Односторонние рубящие мечи доримского железного века постепенно заменились обоюдоострыми мечами, однако введе­ние этого более универсального оружия отнюдь не сопровождалось каким-либо значительным увеличе­нием числа воинов, вооруженных мечами.
Многие мечи из Скандинавии и из областей, прилегавших к римским границам на Рейне и Ду­нае, достаточно близки к римскому типу коротко­го меча — «гладиусу» (gladius), и можно предпо­ложить, что они действительно восходят к этому оружию легионеров.
К IV в. н. э. большинство мечников, как рим­ских, так и германских, сражались длинным рубя­щим клинком кельтского происхождения — «спатой» (spatha). Некоторые из мечей этого типа вышли из рук ремесленников, владевших сложной техникой ковки булатной (дамасской) стали. Принятие «спаты» на вооружение в римской армии было лишь од­ним аспектом длительного процесса «германизации» римского оружия и вооружения. Все больше и боль­ше варваров поступали в имперские пограничные войска. Появление в римских военных металличе­ских изделиях7 излюбленных мотивов германского искусства — яркое тому свидетельство.
Еще один тип меча позднеримского периода — длинный меч типа рапиры с узким, гибким клин­ком, весьма напоминающий средневековое фехтовальное оружие. Как и «спата», этот тип меча ис­пользовался как германцами, так и римлянами, хотя его родиной была империя.
Основным оборонительным оружием был щит. Щит зачастую был плетеным, а по форме — прямо­угольным или круглым. Его укрепляли кожаными накладками и железной оковкой по краю. Обычно на щите крепилась выпуклая деревянная или же­лезная шишка (умбон). На римской триумфальной скульптуре часто фигурируют овальные, прямоуголь­ные и шестиугольные германские щиты — типы, которые скульпторы изображают и в связи с варва­рами-галлами. Возможно, прямоугольные и шести­угольные щиты стали еще одним результатом кон­тактов германцев с кельтскими землями Цент­ральной Европы. Диаметр обычных круглых щитов, подлинные образцы которых были найдены в боло­тах в Торсбьерге и Вимосе, составлял около метра. Попытки связать такие щиты исключительно со всадниками, а более крупные прямоугольные — с пехотинцами успеха не имели. Внешнюю поверх­ность щита иногда расписывали, так что можно бы­ло легко различить воинов из разных подразделе­ний или племен.
Изначально германскому щиту был присущ один недостаток: его нельзя было, как римский щит (scutum), использовать просто для того, чтобы при­крывать жизненно важные части тела. Германский щит нужно было выставлять как можно дальше от тела, отражая метательные снаряды и парируя уда­ры противника, а не просто останавливая его на­тиск. Щит не только отражал удары: благодаря умбону его можно было иногда использовать и как колющее оружие. Умелый и опытный воин мог по­вернуть щит так, чтобы выбить меч или копье из рук атакующего противника.
Панцири в то время были редкостью; очевидно, средства на них могли быть только у вождей. Обыч­ные воины сражались обнаженными или одетыми в один плащ или штаны. Некоторые вожди носили ко­жаную одежду на верхней части тела, но даже самые скромные панцири были исключением. Возможно, кольчуги встречались еще реже. До сих пор они были обнаружены лишь в северной Германии, причем лишь в отдельных районах, на нижней Эльбе и в Ютландии. Известны образцы из Эремоллы (Скане, северная Швеция) и из Гранбю в Уппланне. Самая замечатель­ная группа кольчуг — из болота Йортспринг (Нjortspring): здесь был найден крупный «склад оружия», датируемый примерно 200 г. до н. э. В него входили не менее 20 полных кольчуг или их фрагментов. Неизве­стно, откуда они попали сюда: может быть, из кельт­ских земель Центральной или Западной Европы, а может быть, и из Римской империи.
Шлемы римского периода также встречаются редко; возможно, они служили не только как защитное вооружение, но и как символ власти. Иногда ввозились римские шлемы. Кавалерийский шлем из болота в Торсбьерге (Шлезвиг) был переделан гер­манским ремесленником, который ослабил его, ото­рвав несколько кусочков металла. Как и шлем вож­дя из Хагенова в Мекленбурге, торсбьергский шлем является предтечей тех княжеских шлемов, укра­шенных животными или птицами, о которых часто упоминается в позднейшей литературе (см. с. 142). Тацит отмечает существование головных уборов, которые он называет galеа (это была кожаная или меховая шапка), а также металлических шлемов — саssis. На теле «человека из Толлунда» была кожаная шапочка, однако она, конечно, не могла бы защи­тить воина от броска копья или удара мечом.
Интересно, что, несмотря на частые контакты с римской пограничной армией и постоянные меж­племенные конфликты и частные распри, за не­сколько веков римского периода не было почти ни­какого прогресса в разработке доспехов и оружия, за исключением мечей. Даже в VI в. на вооружение германцев порой смотрели с презрением. Оружие германцев в некоторых сражениях с римскими ар­миями было настолько примитивно, что сами вои­ны могли чинить его во время небольших переды­шек между стычками.
Почему же германцы были так плохо вооружены? Обычно бедность вооружения у столь воинственно­го народа, как германцы, объясняют недостатком железа. Может быть, это объяснение и годится для некоторых областей свободной Германии8, однако теперь у нас все больше и больше археологических данных, которые говорят о том, что во многих областях, и особенно в Богемии, разрабатывалось мно­жество железных рудников и производство желез­ных предметов, в том числе оружия и инструментов, не было уж настолько скудным. Более того, качество кованого металла оказалось выше, чем это счита­лось ранее. Особенно это очевидно в том, что ка­сается мечей. В северной Германии пригодное для разработки железо было легко доступно: в болотах находились слои железа, перемещенного в результа­те действия воды. С улучшением техники ковки в этот период использование «болотного» железа для таких крупных предметов, как оружие, становилось все более и более обычным, а сами изделия — бо­лее эффективными. Народы, которым не хватало железа, возможно, получали его путем обмена или от подчиненных им племен. Так было, как мы зна­ем, с кельтским племенем котиков: запасы железа, которыми они владели, неизменно привлекали к ним внимание их соседей-германцев, которым же­леза постоянно не хватало.
Таким образом, презрение, которое питали рим­ляне к скудному вооружению германцев, никак нельзя объяснить какой-то особенной нехваткой железа. По сравнению с римской армией большин­ство германских варваров действительно были пло­хо вооружены, однако в конце позднего римского периода произошли существенные изменения; уме­ние ковать железо распространялось все более и более широко. Само железо отнюдь не было ред­костью — редкими были навыки, позволявшие производить высококачественные инструменты и оружие.
Кроме вещей собственного производства, герман­цы пополняли запасы экипировки из двух источни­ков — сначала из одного, а потом из другого. До того как римляне продвинулись в западную Герма­нию, контакт с латенскими культурами центральных и западных кельтских земель привел к импорту пре­красных латенских мечей. Через этот канал торгов­ли (и грабежа) германцы, видимо, познакомились с преимуществами, которыми обладал обоюдоострый меч перед их собственными односторонними, похо­жими на секачи, мечами; они поняли, что нужно пе­ренять этот тип клинка. Уже с I в. до н. э. импорт римского оружия, особенно мечей, помог многим германцам адекватно вооружиться.
Как ни странно, огромное количество этого ору­жия, большая часть которого, несомненно, была трофеем успешных набегов и войн, а остальное — плодом контрабанды оружия через римские грани­цы9, не использовалось в обычной жизни: его посвя­щали богам войны и топили в болотах, предвари­тельно сломав или согнув. Некоторые из богатей­ших коллекций римского и германского оружия и доспехов, которые теперь украшают музеи северных стран, пришли из болот Вимос, Нюдам и Торсбьерг. В одном лишь Нюдаме было обнаружено около 100 мечей и более 500 наконечников копий, в том числе и много римских. Этого хватило бы, чтобы во­оружить большую дружину, и, судя по всему, значи­тельная часть этого оружия оказалась в болоте од­новременно, а не скапливалась там на протяжении многих лет. К несчастью, мы не знаем, какой про­цент трофейного оружия не приносили в жертву богам, однако, видимо, этот процент был суще­ственным, и оно могло оказывать большое влияние на качество вооружения германцев в некоторых об­ластях.
В том, что касается постройки насыпных оборо­нительных сооружений, германцы ничем себя не проявили. Если читать Тацита, то можно подумать, что такая работа вообще превышала их возможно­сти, однако недавние раскопки показали наличие множества укрепленных пунктов римского периода. Мощные крепости-оппидумы по галльскому и рим­скому образцу действительно были редки, однако несомненно, что они существовали. Например, у германцев была укрепленная столица к северу от Майна или крепость на Альтенбурге близ Ниденш-тайна (Маttium). В некоторых областях Скандина­вии существуют дорийские оборонительные соору­жения, обычно в виде небольших крепостей на хол­мах. Более того, крепости не всегда были только крепостями или убежищами на случай опасности. Во Фрисландии теперь известно множество древних укрепленных ферм или небольших деревень, и в то время как многие из них все еще не имеют парал­лелей в других областях свободной Германии, сле­дует подчеркнуть, что голландские исследователи посвящали гораздо больше времени изучению посе­лений в целом, чем их коллеги в соседних странах. Разумеется, германские армии и близко не подходи­ли к римлянам в том, что касается боевой подготов­ки, постройки лагерей, временных укреплений и по­стоянных крепостей, но они все-таки были не на­столько беспомощны, как можно подумать, читая Тацита.
Раскопки укрепления на холме, известного как Эрденбург неподалеку от Бенсберга, представляют германцев как строителей крепостей совершенно в другом свете. Эрденбург ни в коей мере не являет­ся просто убежищем. Холм отнюдь не был распо­ложен где-нибудь на отшибе: возвышенность, на которой находится крепость, господствует над до­линой Рейна на самом краю «горной страны» (Веrgland) в 16 километрах к востоку от Кёльна. Само расположение крепости заставляет полагать, что ее строители руководствовались стратегическими мо­тивами. Защитные сооружения чрезвычайно слож­ны. Очевидно, что их строители многому научились у кельтских (если не у римских) инженеров. Рвы в виде буквы «V» с крутыми стенками и узким дном, где застревали ноги нападавших, встречаются и во­круг кельтских оппидумов. Фундамент стены на бревенчатой основе был глубоко врыт в глинозем. Спереди она была защищена двумя небольшими бревенчатыми палисадами. Главный вход был защи­щен мощными воротами. Некоторые сектора обо­ронительной линии, окружавшей вершину холма, дополнительно были защищены караульными ба­шенками, расположенными через определенные ин­тервалы.
ОРГАНИЗАЦИЯ И ТАКТИКА
Армии древних германцев, как позднее и армии аламаннов, франков и лангобардов, были фактичес­ки вооруженными племенами, и ношение оружия было честью, которая принадлежала всем взрослым свободным мужчинам. Германцы, с которыми встре­чался и которых описывал Цезарь, избирали воен­ных вождей, занимавших свой пост только в ходе одной военной кампании. Век или позже спустя мы встречаемся с двумя разновидностями образа вождя. Собственно вождь — duх — избирался по древнему обычаю, в то время как король — rех — мог быть выбран только из ограниченного числа знатных лю­дей. Цех мог занимать свою должность всю жизнь, и военное командование могло и не входить в чис­ло его обязанностей. Ни один из этих лидеров не пользовался значительным авторитетом ни в совете, ни на поле боя. Когда битва начиналась, вождю ос­тавалось только кричать, давая советы и ободряя воинов, а воины, как правило, не очень-то обраща­ли внимание на эти увещания.
Очень немногие предводители, будь они короля­ми или вождями, могли добиться абсолютной влас­ти над войсками, хотя бы даже на краткий период своего командования. В тех немногих случаях, ког­да такой лидер действительно появлялся, римским командирам, как правило, приходилось бороться с ним. Одним из наиболее опасных врагов Рима в пе­риод ранней империи был Маробод, вождь маркоманнов, которые ожесточенно противостояли про­движению римлян в южную Германию в течение примерно тридцати лет после 9 г. до н. э. Он стал вождем-аристократом и внес значительные измене­ния в военную организацию маркоманнов. В резуль­тате на недолгое время один из германских народов обрел армию, которую контролировало единое цен­тральное командование и которая в результате ста­ла более дисциплинированной и более гибко орга­низованной, чем обычно. Римляне испытали огром­ное облегчение, когда в 19 г. н. э. после периода внутренних раздоров между германцами Маробод был изгнан своими соотечественниками и был вы­нужден искать убежища у римлян. В тот же период некоторые другие германские племена, в том числе херуски и хатты, которые занимали холмистые об­ласти к востоку от среднего Рейна, также улучшили свою организацию и тактику после первого столк­новения с Римом — «следуя за знаменами, оставляя войска в резерве и повинуясь командам», однако все это не оказало долгосрочного воздействия на спо­собы ведения войны у варваров.
Тацит недвусмысленно пишет о том, как жили большинство воинов. Те, кто служил в дружине вождя, в мирное время в основном спали и пирова­ли, а также давали и принимали подарки. Как и в большинстве неспокойных первобытных племен, охотнее всего люди восхищались отвагой и щедрос­тью. Вождь собирал и удерживал своих дружинни­ков подарками и гостеприимством, а их поддержка помогала ему увеличить свою власть, свою землю и богатства, которые он мог раздаривать.
Тактика была самой примитивной. С самого на­чала использовалась безудержная атака клином, ко­торая должна была сокрушить или запугать врага. Если атака не увенчивалась успехом, то варвары ста­рались разбить битву на множество отдельных по­единков. Войну, которую вели между собой герман­цы, можно сравнить с той, что разыгралась у стен Трои. Против дисциплинированной пехоты такая тактика оказывалась катастрофически неэффектив­ной, как, например, при Аквах Секстиевых (103 г. до н. э.) и Верцеллах (101 г. до н. э.), однако она продолжала оставаться основой германского спосо­ба войны вплоть до периода Великого переселения народов.
Клинья (сunei), как правило, состояли из членов отдельных семей и кланов. Германский термин сuneus использовался в обоих смыслах этого слова и среди римлян. С одной стороны, он обозначал во­енное подразделение (прежде всего германское) в целом, например сuneus фризов в Хаузстидсе на Адриановом валу. С другой стороны, этот термин пе­реводился на римский армейский жаргон как сарut porcinum, или «свиная голова», — свидетельство то­го, что германская манера ставить строй клиньями до некоторой степени проникла и в римскую систе­му, очевидно через посредство вспомогательных войск германцев. Как «свиная голова» соотносилась с воинским подразделением как таковым, не впол­не ясно, однако, возможно, объяснение следует ис­кать в том, что изображение кабана, как считалось, защищало германских воинов (см. с. 142). Перед «клином» в битве могли нести «изображения и знамена, взятые из священных рощ». Эти «изображе­ния», скорее всего, были изображениями богов, а «знамена» также могли носить религиозный харак­тер. Кабан у германцев часто служил эмблемой во­инов. Фигурирует он, к примеру, на германских зна­менах, показанных на саркофаге римского команду­ющего Авла Юлия Помпилия, который воевал с маркоманнами в конце II в.
Наиболее эффективной была германская такти­ка партизанской войны. Любимым приемом гер­манцев против римских армий ранней империи был следующий: германцы старались нападать на флан­ги армии, пересекающей прогалину в лесу, делая короткие вылазки из лесных убежищ и уходя обрат­но, прежде чем римская пехота придет в себя. Если легионеры и сталкивались напрямую с германцами, долго это длиться не могло. Такие вылазки варва­ров могли истощить терпение, но не силы трени­рованных римлян.
ГЕРМАНЦЫ В РИМСКОЙ АРМИИ
Римляне всегда были готовы к тому, чтобы созда­вать буферные государства у своих границ, заключая договоры с вождями варваров. Такие соглашения в первую очередь были направлены на то, чтобы по­мешать этим же самым варварам грабить погранич­ные области. В то же время в результате этих согла­шений создавались подразделения варваров, кото­рым можно было поручить защиту границы либо близ родной земли, либо в отдаленных провинциях империи. Такие подразделения — «федераты», судя по всему, оказывали римскому государству значи­тельные услуги, но лишь до тех пор, пока их исполь­зовали в ограниченных количествах и пока эти вар­вары, принимавшие участие в отдельных кампаниях в пределах империи, возвращались к себе на ро­дину после окончания военных действий.
После 376 г. н. э. положение дел существенно из­менилось. В то время визиготам даровали землю на Балканах в обмен на военную службу Риму. Другие группы федератов, в том числе бургунды и аланы, самостоятельно поселились на северных границах и получили признание на подобных же условиях. До конца V в. варваризация пограничных армий шла полным ходом. От всего этого федератам было го­раздо больше пользы, чем тем, кто их нанимал, и обычно они находили возможность расширить столь легко приобретенную территорию. Однако варва­ры, поступавшие на службу в регулярные армейские подразделения, честно отрабатывали свое жалова­нье. Лишь относительно немногие из них дезерти­ровали или предавали Рим, и огромные бреши, ко­торые пробивали в рядах римлян военные катастро­фы, подобные сражению при Адрианополе, вполне удачно заполняли подобные рекруты.
Наиболее поразительным свойством присущего германцам способа ведения войны за те четыре сто­летия, в которые германцы вступали в контакт с Римской империей, был их консерватизм, при том что у них были все причины для того, чтобы что-то изменить. Не было никакого прогресса ни в так­тике, ни в вооружении рядовых воинов. В том, что касается качества оружия, прежде всего мечей, гер­манцы, как мы уже видели, немного продвинулись вперед, однако основной массе воинов это не при­несло никакой пользы. Такой застой в военных де­лах можно объяснить только отношением германцев к войне. Прежде всего, их точка зрения на войну кажется спортивной и в каких-то отношениях почти джентльменской. Войну они вели с одухотворенно­стью и увлечением профессионалов, однако при этом их тактика оставалась на любительском уровне.
ПЕРИОД ВЕЛИКОГО ПЕРЕСЕЛЕНИЯ НАРОДОВ
Военная организация германских племен почти не развивалась начиная с эпохи их первых великих побед над римскими пограничными армиями и еще долгое время спустя после того, как они поселились в старых пограничных провинциях. Писатель конца VI в., который говорил, что «франки, лангобарды и им подобные привержены поединкам один на один, будь то верхом или пешком. Когда они оказывают­ся в замкнутом пространстве, всадники, если среди них есть таковые, спешиваются и сражаются пеш­ком», мог бы с таким же успехом сказать это и о германцах раннего римского периода. Поскольку гер­манцы сражались не организованным строем, а се­мейными группами, то «если случалось так, что их друзья погибают, они подвергают себя опасности, да­бы отомстить за них... Они не слушаются своих вож­дей. Они безрассудны, пренебрегают стратегией, ос­торожностью или предвидением, они презирают лю­бой тактический порядок, прежде всего кавалерию».
Несмотря на то что позднеримские и византий­ские писатели довольно часто упоминают кавалерию варваров, лишь немногие германские племена (и то в лучшем случае) полагались в основном на кава­лерию — во всяком случае, самое раннее до VI в. Франки провели свои первые великие завоевания преимущественно как пешие войска. Самое раннее упоминание кавалерийского отряда связано с втор­жением франков в Италию в 539 г., однако более поздние свидетельства об этом, показывающие ог­раниченное использование кавалерийских отрядов, с очевидностью обнаруживают, что прогресс в этой области был медленным. Аламанны, вандалы и визиготы пользовались конницей, однако большая часть ее всадников, видимо, состояла из знати. Кавалерия готов действительно сыграла важную роль в катастрофическом разгроме римлян при Адрианопо­ле в 378 г., однако это великое достижение в пер­вую очередь было следствием действий пехоты вар­варов. Обычные воины-англосаксы в Британии так­же пользовались кавалерией не больше, чем франки, однако упоминания о боевых конях в «Беовульфе» перекликаются с англосаксонскими законами. Ясно, что боевой скакун и его сбруя были неотъемлемой частью вооружения аристократа:
Восемь коней в роскошных сбруях ввели в палату: Была на первом ратная упряжь, седло, в котором сидел, бывало, сам сын Хальфдана дружиноводитель, когда, вступая в игру мечевую, не знал он страха над грудами трупов10.
ДОСПЕХИ
В течение всего периода Великого переселения народов доспехи, как и ранее, еще не стали достоя­нием рядовых воинов, если только им не удавалось снять их с поверженного врага. Лишь вожди и ко­мандовавшие войсками короли могли позволить себе такое защитное вооружение как нечто само собой разумеющееся, и именно погребения таких людей дают нам наиболее подробную информацию о полном доспехе германцев. Из тех франков, что потерпели поражение от византийского полководца Нарсеса, лишь немногие имели доспехи или шлемы. Обычные воины сражались обнаженными до пояса, в штанах изо льна или кожи. Иногда на ногах у них были портянки из кожи или грубой ткани. Вооруже­ние и тактические навыки у этих франков были ничем не лучше, чем у тех германцев, что сражались с армиями Цезаря и Августа за шесть или более сто­летий до этого.
Согласно франкским законам, шлем стоил столь­ко же, сколько лошадь, а цена хорошей кольчуги равнялась двум лошадям или шести волам. Столь высокой стоимости соответствует сравнительная ред­кость шлемов и других частей доспеха в археологи­ческом материале всех областей варварской Европы. Даже в княжеских могилах зачастую обнаруживают только шлем и щит. Григорий Турский, описывая Левдаста, графа Тура в VI в., перечисляет основные части доспеха аристократа. Тело Левдаста было по­крыто кольчугой или латами; видимо, это была про­стая кольчуга, которая засвидетельствована многими археологическими находками. Шею защищал лат­ный воротник, а голову — шлем. В одной руке гра­фа было копье, а на перевязи висел колчан. Можно предполагать, что у Левдаста был и лук, который мог спасти его в случае засады, чего граф постоянно опасался, и не без оснований.
Шлем был вооружением, которое приличествова­ло знатному человеку или королю, и поэтому он ча­сто воспевался в литературе того времени. Велико­лепный шлем из погребения франкского вождя в Моркене (Рейнская область) детально представляет аристократический шлем примерно 600 г. Шлем от­носится к типу Sраngenhelm («шлем с застежкой»). Верх шлема имеет коническую форму и, как можно видеть, состоит из листовидных железных сегментов, присоединенных к железной основе. Эта осно­ва представляет собой горизонтальный обруч и не­сколько вертикальных полосок, сходящихся на вер­шине шлема. Навесные нащечники и клепаная за­щитная маска давали дополнительную защиту лицу Железная защитная гарда, свисавшая с задней час­ти шлема, прикрывала шею. Железные пластинки, оберегавшие голову, были покрыты снаружи позо­лоченной бронзой и имели кожаную отделку. Этот шлем отнюдь не был парадной вещью, которую на­девали лишь для престижа. Кое-где позолота стер­лась, и на верхушке видны глубокие следы от уда­ров мечом.
Почти точно известно, что шлем из Моркена, как и многие другие шлемы из богатых воинских погре­бений, разбросанных по огромной территории от Богемии до Ла-Манша и от Скандинавии до Балкан, был импортирован из северной Италии. В конеч­ном счете, этот тип произошел из ближневосточно­го, скорее всего иранского, источника. Острогот­ские и византийские мастера изготовляли вольные подражания таким азиатским шлемам, и уже оттуда некоторое их количество попало к варварам Цент­ральной и Северной Европы. Некоторые воины в византийских армиях V в. также носили эти шле­мы, однако большинство дошедших до нас образцов пришло из погребений варваров.
«Шлем с застежками» был отнюдь не единствен­ным типом защитного головного убора. В богатых погребениях в Венделе и Вальсгарде (Швеция) было обнаружено множество шлемов. Некоторые из них достаточно хорошо сохранились, чтобы их можно было реконструировать. На одном из них, из Валь­сгарде, сложная мозаика из кусочков железа — кре­стообразных и в форме буквы «Y» — заполняла про­странство между железными полосками основы. Шею и щеки могла защищать круговая «занавеска» из колец, а спереди оборонительные элементы шле­ма дополняла железная гарда.
Поскольку шлем был не только частью доспеха, но и одним из символов власти вождя, вполне объяснимо, что некоторые экземпляры могут ока­заться скорее декоративными, чем защитными. В гробнице маленького князя во франкской церкви под Кёльнским собором также был найден «шлем с застежками», верх которого состоял из 12 роговых сегментов, которые первоначально соединялись с бронзовыми перекладинами (см. ниже, с. 200).
В описаниях шлемов в древнескандинавской и англосаксонской литературе обычно упоминаются изображения кабанов, которые украшают верхушку или какую-либо другую часть шлема:
И все же не слишком страшна врагиня — Не так ведь могуча жена в сражении, как муж, подъявший молотокованый, кровью запятнанный меч остролезвый, дабы с размаху разбить на вражьем шеломе вепря.
В другом пассаже из «Беовульфа» говорится о том, что изображение кабана должно защищать владельца шлема и его дружинников:
Люди видели
окровавленные
битв одежды —
железотканые,
с кабаном позолоченным —
на груди вождя
среди многих воителей
в сече сгибнувших.
На других шлемах были изображения птиц, в том числе воронов. Ворон, волк и орел ассоциировались с наиболее мрачными сторонами битвы и резни, они часто упоминаются в поэзии и фигурируют на под­линных шлемах, щитах и оружии. Шлем из Венде-ля, вершину которого венчает птица, напоминает нам, что в то время Швеция, северная Германия и Англия были частью одной и той же культурной и художественной среды.
ОРУЖИЕ И ТАКТИКА Франки
Тактические методы франков были самыми про­стыми, как показывает византийский писатель VI в. Агафий:
«Лошадьми не пользуются, за исключением весь­ма немногих; зато они хорошо обучены искусству пешего боя, которое для них привычно и передает­ся по наследству. Меч у них висит на бедре, а щит с левой стороны. Они воюют не луками, стрелами и другими метательными орудиями, а обоюдоострыми секирами и ангонами, которые особенно часто упот­ребляют. Ангоны — это копья не очень маленькие, но и не очень большие, которые можно метать, если понадобится, а также применять в рукопашном бою, начиная наступление. У них большая часть обложе­на железом со всех сторон, так что внизу видна только ничтожная часть дерева, из железа почти весь наконечник копья. Выше же оконечности ко­пья выдвигаются с каждой стороны кривые острия, как крючки удочки, загнутые вниз. В сражении франкский воин бросает этот ангон, и если попада­ет в тело, то острие, естественно, проникает внутрь; тогда ни сам раненый и никто другой не может лег­ко вытащить копье. Мешают острия, застрявшие внутри тела и причиняющие жестокую боль, так что если неприятель получает даже не смертельную рану, то он все же погибает от нее. Если же попа­дает в щит, то повисает на нем и болтается, нижней своей частью тащась по земле, и пораженный не может ни вытащить копье из-за засев­ших в щите остриев, ни отрубить ме­чом, так как ему не достать дерева из-за прикрывающих его железных полос. Когда же франк это увидит, то он вы­двигает ногу и наступает на конец копья и оттягивает щит вниз так, что утомля­ется рука несущего щит и обнажается его голова и грудь. Когда же увидит его незащищенным, то легко убивает, или поражая секирой голову, или пронзая гортань».
Наиболее характерным для франков оружием по рассказу Агафия являлись копье с зазубренным наконечником (аngо) и метательный топор-франциска (francisca). И то и другое было в упот­реблении у аламаннов, однако именно франкам удалось достичь наиболее со­вершенного использования этих вооружений. Ап§о, очевидно, был отдаленным потомком римского копья-пилума (рilum), метательного оружия легионеров, которое могло уничтожать противника за много метров. Франциска была в употреблении у ала­маннов уже в IV в., однако до этого о ней ничего не известно: топоры на поле боя использовались редко. Это было оружие с одним лезвием; искусным образом утяжеленное топорище было изогнуто с внешней сто­роны и имело глубокую выемку с внутренней. Умелое пользование Франциской, которую метали в ближнем бою с противником, внушало почтение к франкским пехотинцам, и на протяжении двухсот лет франциска оставалась национальным оружием франков. Великая победа франков над визиготами при Вуйе в 507 г. была победой метательного оружия над боевыми копьями. Примерно после 600 г., как показывают датиро­ванные находки из погребений, оружие франков пе­режило значительные изменения. Франциску и обо­юдоострый меч-спату заметил короткий односто­ронний меч — сакс. Это было универсальное оружие примерно 45 сантиметров в длину, которым можно было резать и колоть или даже метать его в против­ника. Щит был обычно широким и овальным или прямоугольным и был снабжен железным умбоном и железной оковкой.
Англосаксы
По оружию и тактике ближе всего к франкам стояли англосаксы, поселившиеся на юге Англии. Мы уже говорили о том, что, подобно франкам и другим народам, англосаксы почти не пользовались кавалерией. Оружием нападения у обычных воинов было копье. Засвидетельствовано много типов ко­пья, лучше всего известны копья с длинным лис­товидным или ромбовидным наконечником. Длина наконечника обычно составляла 30—45 сантимет­ров. Воины V—VI вв. как в англосаксонской Анг­лии, так и во франкской Галлии часто носили сак­сы. Сакс имел близкую, почти мистическую связь с названием и самим племенем саксов. Древние ан­глосаксонские мечи были довольно широкими, длиной 60—90 сантиметров, обоюдоострыми и за­остренными. Доспехи почти не засвидетельствованы, за исключением погребений вождей. Шлемы упо­минаются в англосаксонских законах еще реже, чем во франкских; известно всего три экземпляра, все три — в погребениях вождей. Менее знатные анг­лосаксы (хотя, наверное, также немногие) могли покрывать головы кожаными шапочками. Щит мог быть овальным или прямоугольным. В поздних сак­сонских манускриптах некоторые щиты показаны выпуклыми, и несколько подлинных экземпляров языческого периода имеют подобную форму. На­иболее изящные образцы были обнаружены в ко­ролевском кенотафе11 в Саттон-Ху и в гробнице на англосаксонском кладбище в Петерсфингере (Уилт­шир).
Лангобарды
Вооружение лангобардов лучше всего засвиде­тельствовано в долине Дуная, которая была их ро­диной с конца V в., нежели в северной Италии, ко­торая в конечном счете и стала их домом. Оружием обычных воинов опять-таки было копье. Можно выделить два основных типа — одно с широким на­конечником, для удара, и другое с узким остри­ем, которое хорошо подходило для метания. При­мером более редкого, длинного типа копья, также предназначенного для метания, служит образец из Перхтольсдорфа близ Вены, который напоминает франкский аngо. Изредка встречающиеся метатель­ные топоры — другая тонкая ниточка, связывающая лангобардов с франкским западом. Даже в сравни­тельно раннюю эпоху лангобарды больше пола­гались на кавалерию, чем большинство их соседей, и византийские писатели рассказывают немало ис­торий, которые говорят о силе и сноровке конни­цы лангобардов. Во главе конницы стояли хорошо вооруженные всадники; некоторые из них носили кольчуги, шлемы и ножные латы. Оружием этих всадников были длинные «спаты» и копья. Отдель­ные копья, очевидно, были очень длинными: рас­сказывают, что один витязь-лангобард пронзил ви­зантийского воина и поднял его на конце копья высоко в воздух. Исторические сочинения того вре­мени и лангобардские законы, где часто упомина­ются лошади, их разведение, а также конокрадство, доказывают, что это племя знало и ценило силу ло­шадей и пользу, которую они приносили. Многие погребения лангобардеких воинов в северной Ита­лии показывают нам еще один аспект их отношения к лошади: в могилах часто встречаются скелеты ко­ней и сбруя.
На территории лангобардов было найдено мно­го богато украшенных щитов. Обычно это были круглые деревянные доски с множеством металли­ческих накладок вокруг края. Они вышли из мас­терских VII в., но, возможно, такие щиты продол­жают традицию, которая началась еще в период Великого переселения народов. На экземплярах из Стабио (Тессин) и Лукки мы видим символы, ко­торые могут считаться христианскими: воин (веро­ятно, Христос), держащий знамя, на котором сидит голубка, а также потир (чаша для причастия). На умбоне другого щита, обнаруженного в Мюнцесхайме (Баден) и, очевидно, привезенного из стра­ны лангобардов, изображено несколько крестов.
МЕЧ
Из всего оружия, которое использовали герман­ские народы, больше всего мы знаем о мече — ору­жии, которое, по крайней мере в Северной Европе, носили только богатые воины. Для германского со­знания меч был чем-то большим, чем просто ору­жие. Меч близко ассоциировался со многими суще­ственными аспектами человеческой жизни: в первую очередь с обязанностями короля, феодальной вер­ностью воина своему вождю, с принесением торже­ственных обетов, достижением мужской зрелости, с обрядами похорон. Меч был «собратом» (shoulder-соmpanion) короля и воина, их «товарищем». Без своего меча человек был пустым местом, он не мог защитить себя и свой дом. Воин X столетия мог го­ворить, что без своего меча он все равно что мерт­вец. «Пусть тролли возьмут мою жизнь, если я не смогу больше обагрять кровью мой острый Лауфи». Неудивительно, что меч, его боевые подвиги и сам процесс его изготовления были окружены ореолом мистики и связаны со множеством древних традиций.
Уже давно известно, что в металле некоторых из наиболее прекрасных клинков периода Великого пе­реселения народов и эпохи викингов возникали узо­ры в виде выразительных зигзагов, шевронов и волн. Эти узоры, которые были продуктом процесса ковки, глубоко запечатлевались в сознании тех, кто ви­дел и держал в руках такое оружие. Имена мечей, такие, как «Рыбья Спина» и «Вейгарр» (этим словом обычно называли богато вышитую ткань), безуслов­но, относятся к лезвиям с такими естественными узорами. Мечи с «узором дождя» в сагах и мечи, вдоль лезвия которых вьется змея, ведут свою родо­словную оттуда же. Процесс, посредством которо­го изготовлялись эти мечи, был тщательно изучен и воспроизведен современными учеными. Три пучка прутьев и полосок из кованого железа вместе с дву­мя прутьями-«наполнителями» проковывались, а за­тем скручивались в один прут. Этот прут становил­ся центром клинка. Затем таким же образом изго­товляли два прута поменьше, которые прижимали к бокам первого: они превращались в лезвия. Все слегка проковывали. Центру клинка придавали фор­му с помощью долота и, наконец, проковывали лез­вия. В результате структура скрученных и сварен­ных прутьев давала сложные узоры, которые про­являлись после опиловки, протравки и полировки лезвия.
Именно с помощью такого процесса были выко­ваны прекрасные мечи для северных германцев в IV и V вв., и римские военные мастерские II и III вв. также были знакомы с этой техникой. Была ли она изобретением римских военных кузнецов, или, на­оборот, кельтские кузнецы поставили ее на службу Риму, мы пока не знаем. Немногим больше мы зна­ем и о том, где проживали кузнецы, которые рабо­тали в такой технике и поставляли мечи переселяв­шимся германским народам. Два наиболее вероят­ных кандидата — Рейнская область и старая римская провинция Норик на верхнем Дунае.
У некоторых мечей к рукоятке присоединялось кольцо, а иногда с этого кольца свободно свисало и второе. Было много споров о том, какое значение имели эти мечи с кольцами, и о том, в какой обла­сти они зародились. Многие из них были обнаруже­ны на юго-востоке Британии, и поскольку некото­рые из них имеют по меньшей мере столь же ран­нюю дату, что и мечи из франкской Галлии или Скандинавии, то можно думать, что рукоятки с кольцом происходят из Кента. Кольца явно не име­ли никакого практического применения, и мы мо­жем быть почти уверены, что они выполняли риту­альную или символическую функцию, возможно символизируя «союз мечей» между двумя воинами, один из которых дарил меч другому, или же вер­ность воина своему королю — дарителю мечей. Дру­гие подвески на рукоятке или ножнах и их особый характер (шарики или бусы из янтаря, хрусталя или даже морской пенки, небольшие пирамидки из бо­гато орнаментированного металла) говорят о какой-то магической или ритуальной функции.
Из героической поэзии очевидно, что отдельные мечи могли настолько высоко цениться, что переда­вались от отца к сыну. Некоторые могли быть очень древними уже до того, как обретали вечный покой в могиле воина. Слава большинства из этих мечей-«долгожителей» была связана с тем, что некогда они принадлежали какому-нибудь прославленному вои­ну или королю. Другие почитались как великолеп­ное оружие в основном из-за их значительного воз­раста и прочности, о которой свидетельствовала уже сама их древность. Однако стены германского пир­шественного зала были отнюдь не просто музеем красивого антикварного оружия, которым никогда не пользовались.
Ножны принято было делать из дерева или из де­рева и кожи, и, таким образом, обычно находят только металлические накладки от ножен. Некото­рые из более изящных ножен, как и рукоятки и го­ловки мечей, были украшены чернью или накладка­ми с эмалью, отделаны мехом или кожей. Одеяние хорошо экипированного воина завершал пояс во­круг талии, на котором могли висеть меч и кинжал. По крайней мере, среди аламаннов меч можно было носить двумя способами: его подвешивали к поясу или к перекинутой через плечо перевязи.
ЛУК
Лук и стрелы в меровингской Галлии и англосак­сонской Англии были экзотикой. В других герман­ских областях их применяли более широко. Аламанны использовали простой лук из цельного куска де­рева в форме буквы «D» и очень редко — составной лук, сделанный из нескольких разных материалов. Обычно кость или рог в таких составных луках со­четали с деревом.
В конце римского периода на севере появляется длинный лук. Неизвестно, из какой части Европы пришло это оружие, однако это была не Римская империя и не кочевые народы. Возможно, герман­цы разработали его сами. Тот факт, что в находке из Нюдама присутствует около 40 длинных луков и несколько пучков стрел, показывает, что в конце IV в. специально против одетых в доспехи римских воинов могли использоваться небольшие подразде­ления лучников. Некоторые наконечники стрел из Нюдама — узкие и тяжелые и, таким образом, дол­жны хорошо пробивать доспехи.
С постепенным развитием конницы во многих областях Западной Европы там, вероятно, стали все больше и больше применять лук, который очень подходил для использования его всадниками. Не­сколько княжеских могил III в. и более поздних эпох содержат серебряные и бронзовые наконечни­ки стрел, однако трудно установить, насколько у германцев была развита тактика дальнего боя, по крайней мере до IX в. Однако среди двух влиятель­ных народов пехотинцы, вооруженные стрелами, появились уже до VI в. Основная часть армии визиготов состояла из пехотинцев, вооруженных лу­ком и стрелами. Большинство всадников были вож­ди и их дружинники, которые сражались длинными обоюдоострыми мечами, которые они заимствова­ли из вооружения сарматов, обитавших в Причер­номорье. После того как визиготы поселились в Испании, мы мало знаем об их вооружении — не в последнюю очередь потому, что у них практически не было обычая класть оружие в могилу умершего воина.
К VI в. пехотинцы-лучники составляли значи­тельную часть армий остроготов. К счастью для нас, осада остроготами Рима в 537—538 гг. описа­на у Прокопия, который особенно интересовался вооружением. Один из его пассажей ярко показы­вает, как негибкость тактики варваров могла при­вести их к катастрофе. Их противники — римля­не вместе со своими союзниками-гуннами — в ос­новном были конными лучниками. Они поняли, что можно очень легко на дальнем расстоянии по­ражать остроготских кавалеристов, вооруженных мечами и копьями, и в то же время не давать их пе­шим лучникам выдвинуться на удобную для стрель­бы позицию. Грозная комбинация лошади и лучни­ка наконец вступила в свои права. Хотя остроготы и вандалы развили свою кавалерию быстрее, чем другие варвары, их контакт с поразительно метки­ми конными лучниками — гуннами — недостаточ­но быстро дал им почувствовать полный потенциал кавалерии, особенно кавалерии, вооруженной лука­ми и стрелами.
ОСАДЫ
Оценивая достижения германцев в области осад­ной войны, мы находимся в весьма невыгодном по­ложении. Понятно, что дошедшая до нас литерату­ра написана римлянами. Если мы будем верить всем рассказам о некомпетентности германцев в тактике войны и штурме городов, мы можем задаться во­просом: почему же варвары в конечном счете одер­жали верх в этой борьбе? Конечно, очень удобно поддерживать моральный дух своей армии, высмеи­вая воинские качества врага, его обычаи в мирное время и его способ ведения войны... Возможно, это не вся правда, поэтому мы должны относиться к до­шедшим до нас рассказам об осадной войне герман­цев с некоторой сдержанностью. Ведь в конечном счете германцы прорвали столь мощно защищенные границы и сокрушили основы городской цивилиза­ции. Немногие германские успехи были зафиксиро­ваны на бумаге, и ни один из них не был рассказан в деталях. Разумеется, у германцев было много по­ражений, и, к несчастью для репутации германцев в последующие эпохи, над некоторыми из них легко можно посмеяться.
Первые варвары, вторгавшиеся в средиземномор­ские области, могли считать осаду городов меропри­ятием, которое не соответствовало их характеру и целям. Вождь визиготов Фритигерн «заключил мир со стенами». Банды грабителей также обходили ук­репленные поселения стороной и в основном нападали на беззащитные виллы или деревни. Однако окруженные стенами города вполне стоило грабить, если только удавалось преодолеть линию обороны, и такие попытки предпринимались нередко.
Нападавшие находились в невыгодном положе­нии по двум причинам. Во-первых, судя по всему, немногим из них хоть когда-нибудь удавалось овла­деть искусством изготовления осадных машин, будь то артиллерия вроде римских баллист, которые ме­тали камни и стрелы, или осадные башни, насыпи и защитные завесы, которые служили платформами для нападения на стены. Некоторые попытки в этом направлении делались, однако усилия варваров не причиняли римлянам особого вреда. Витигис и его остроготы, осаждая Рим в 536 г., привезли-с собой четыре огромных тарана на колесах, таких тяжелых, что потребовалось 50 человек, чтобы заставить их работать. Были построены бревенчатые башни на колесах, равные по высоте стенам города. Их тяну­ли вперед волы. Однако римляне провалили этот план, перестреляв волов. Башни застряли на неко­тором расстоянии от стен. Витигис продолжал по­пытки сооружать машины, но в конце концов за­щитникам города удалось сжечь все его постройки.
Во-вторых, до самого VIII в. у германцев едва ли существовала какая-то организованная система про­довольственного снабжения армии. Медленный рас­пад римской дорожной системы в границах империи и отрывочный характер варварских кампаний вели к тому, что подвоз провианта для армии был случай­ным и зачастую вообще прекращался. В большин­стве германских армий вообще не думали о продо­вольственных запасах перед началом кампании, так что в значительной степени само движение армии определялось доступностью еды на ее пути. Естест­венно, размер армии определялся запасом продо­вольствия в областях, через которые она собиралась пройти, и вследствие этого одним из эффективных приемов обороны римлян было следующее: запас еды со всей округи, насколько возможно больше, укрывался вне досягаемости германцев внутри ук­репленных крепостей, почтовых станций и городов. Эта неспособность варваров снабжать армии в тече­ние длительного периода была немалым облегчени­ем для населения римских и византийских городов. Находясь в безопасности внутри городских стен, они могли с уверенностью ожидать, что враг, про­голодавшись (и лишь изредка— обожравшись), на­конец, уйдет. Если еды и добычи не было, варвар­ские армии распадались. Этот фактор, а также хро­ническая недисциплинированность вели к тому, что варвары практически не могли вести военные кам­пании с долгосрочными целями.
Именно поэтому массовое вторжение армии го­тов под предводительством Радагайса в Италию в 405 г. закончилось бесславным поражением среди бесплодных холмов Этрурии. Хорошо обеспеченные римские войска и их союзники варвары, согласно Орозию, который описывает этот случай, «ели, пили и развлекались». При этом они прижали голодаю­щих варваров к окружавшим их холмам вблизи го­рода Фезулы. Радагайс отчаялся в успехе своего предприятия и попытался вырваться на свободу, но попал в руки римлян. Его голодные и деморализо­ванные воины были проданы в рабство, но вскоре стали умирать в таких количествах, что их владель­цы даже и не пытались вернуть свои деньги. В кон­це 377 г. армия готов попала в такое же положение, что и войско Радагайса: она была зажата среди ди­ких ущелий на склонах горы Гемон во Фракии, и ее ожидала бы та же судьба, что и людей Радагайса, если бы нескольким гонцам не удалось прорваться и призвать на помощь блуждавшую поблизости бан­ду гуннов и аланов.
РАЗМЕРЫ АРМИЙ
Из этого с неизбежностью следует, что обычная германская разбойничья банда или даже воюющая армия должна была быть небольшой. Армии из не­скольких тысяч варваров могли вступить в битву только в ходе массового переселения или защищая территорию племени от агрессора. Весьма поучи­тельна на этот счет глава из кодекса законов уэс-секского короля Ине (конец VII в.): «Мы исполь­зуем слово «воры», если число людей не превышает семи, «банда мародеров» для числа между семью и тридцатью пятью; все более этого является hеrе».
Неrе здесь можно перевести как «набег» и как «армия». Десять тысяч аламаннов, которые якобы напали на Галлию в 360-х гг., — это вполне прости­тельное преувеличение. Несколько армий франков, с которыми сталкивался в Галлии император Юли­ан, вместе составляли 600 воинов; считалось, что это значительный противник. Те три корабля с англами, которых Вортигерн пригласил в Британию согласно одной из версий «Англо-саксонской хроники», и то же количество кораблей, которые пришли с королем Аэллой, или пять, на который пришел Кердик, мо­гут относиться скорее к области легенд, чем исто­рии, однако обычно забывают о том, что первая цифра встречается уже у Гильды и вполне может быть близка к истине. Армия аламаннов, которая пересекла Альпы в 457 г. и была уничтожена в рай­оне Беллинцоны, составляла, как говорят, 900 чело­век. Визиготов, которые сражались при Адрианопо­ле, возможно, было несколько тысяч. Необычайно точные цифры численности остроготских гарнизо­нов в Италии, которые дает Прокопий в своем рас­сказе об отвоевании Италии империей во второй четверти VI в., гораздо ближе к истине, чем те мно­гие десятки тысяч варваров, которые якобы побеждали небольшие императорские армии в одной бит­ве. Есть примеры, когда в гарнизонах было от 4000 (538-й и 540 гг.) до 400—500 человек. На основе этих и других чисел было подсчитано, что в общем и це­лом в армии остроготов на начало этих кампаний было чуть более 30 000 человек, однако в последней фазе войны их численность могла быть на несколь­ко тысяч меньше. Бесспорно, что, может быть, лишь за исключением последних сражений, армия, даже отдаленно близкая по численности к этой цифре, не могла собраться в одном месте.
Глава 6
РЕЛИГИОЗНАЯ ЖИЗНЬ
Справедливо будет сказать, что источники по ве­рованиям ранних германцев восходят еще к бронзо­вому веку, поскольку предыстория германской рели­гии хорошо отражена в петроглифах Скандинавии. Представленные там мифологические и религиозные сцены можно интерпретировать в свете того, что мы знаем о более поздних германских верованиях и обы­чаях, однако даже самые информативные из этих изображений многое оставляют неясным. Большин­ство наскальных изображений датируются средним и поздним бронзовым веком, особенно 1000—750 гг. до н. э., однако некоторые из них относятся и к же­лезному веку и римской эпохе. По этому периоду мы располагаем к тому же свидетельствами римских авторов, и кое-что из того, что они говорят, под­тверждается археологическими данными. Говоря о том, что Тацит и другие авторы пишут о германских культах, нужно постоянно иметь в виду, что герман­ские племена занимали огромные территории и та изолированность, в которой жило большинство пле­мен, зачастую вела к появлению региональных и даже местных различий. Древние писатели не всегда это понимали.
Религиозные верования позднего языческого пе­риода сами по себе отдельный предмет для изуче­ния — настолько велико количество данных, кото-рые дают нам саги и огромная компиляция древне-германских мифов, составленная выдающимся ис­ландским книжником XIII в. Снорри Стурлуссоном. Было много споров о том, насколько адекватную картину германского язычества дает Снорри, по­скольку он писал через двести лет после того, как север Европы стал христианским, однако в общем и целом его сведениям по мифологии можно доверять. Говоря об этом аспекте жизни древних герман­цев, мы выделим некоторые темы, которые прохо­дят через весь железный век и римский период вплоть до самого расцвета эпохи викингов. Очень трудно, если не невозможно, делить эти темы на какие-то отрезки, и, таким образом, на последую­щих страницах мы встретимся не только с древни­ми богами севера, но и с их наследниками.
БОГИ ВОЙНЫ
Германские культы бога войны были тесно свя­заны с кельтскими, что снова показывает существо­вание активных культурных связей между Северной и Центральной Европой, прежде всего среди высших слоев общества. Ибо божества войны больше всего почитались именно среди вождей и дружинников. Возможно, наиболее хорошо известная идея в рели­гии древних германцев — это представление о по­гибших воинах, которые пируют в зале бога войны, однако, возможно, даже эта идея дошла до Север­ной Европы через посредство кельтских предводи­телей. Римские авторы весьма достоверно показыва­ют нам древнейших германских богов войны и их культ. Римлян глубоко впечатляли и страшили кро­вавые обряды некоторых германских народов, да и по любым меркам сообщения римских авторов чи­таются как настоящие «ужастики». Археологические находки, однако, зачастую подтверждают информа­цию Страбона, Тацита, Прокопия Кесарийского и Иордана, поэтому к их сведениям следует относить­ся с уважением.
Больше всего римлян ужасали человеческие жерт­воприношения богу войны. Этот аспект культа мож­но проследить на протяжении всего периода языче­ства. Страбон описывает, как одетые в белое жрицы кимвров приносили избранных пленников в жертву, подвешивая их над гигантским бронзовым котлом, а затем перерезая им горло, так что их кровь стекала вниз, в сосуд. Другой писатель, Орозий, рассказыва­ет о том, что случилось с пленниками и добычей, ко­торые захватили те же кимвры в 105 г. до н. э.:
«Враги, захватив оба лагеря и огромную добы­чу, в ходе какого-то неизвестного и невиданного священнодействия уничтожили все, чем овладели: одежды были порваны и выброшены, золото и се­ребро сброшено в реку, воинские панцири изрубле­ны, конские фалеры искорежены, сами кони низ­вергнуты в пучину вод, а люди повешены на дере­вьях — в результате ни победитель не насладился ничем из захваченного, ни побежденный не увидел никакого милосердия».
Жертвоприношение посредством повешения встре­чается в наших источниках снова и снова — как в период империи, так и в более поздние века языче­ства. Часто говорят и о том, что если почитателям божества войны была дарована победа, то богу по­свящалось оружие и тело самого врага. Когда гермундуры и хатты боролись за владение отрезком реки, которая текла между их территориями, каж­дая сторона поклялась в случае победы принести врагов и их вооружение в жертву богам войны (ко­торых Тацит, рассказавший об этом событии, назы­вает Марс и Меркурий). Гермундуры победили и ис­полнили то, в чем поклялись.
Археологические находки дают яркое подтверж­дение этим пассажам древних писателей. Были об­наружены остатки подобных жертвенных обрядов. В частности, болота Дании и Шлезвиг-Гольштейна свидетельствуют о влиянии силы богов войны на души германцев. Огромные «склады» военной добы­чи в болотах и прудах в Нюдаме, Торсбьерге, Кра-гехуле и Вимозе были открыты уже давно, и, таким образом, детали того, как именно скопилась такая масса оружия, могли ускользнуть от исследователей. Однако точно известно, что болото в Торсбьерге на длительный период стало местом проведения мно­гочисленных обрядов, в то время как в других мес­тах, например в Нидаме, разбитое оружие оказалось в болоте в какой-то один важный момент. В случае с Эртебелле, где раскопки производились сравни­тельно недавно, было установлено, что вооружение топили в болоте дважды на протяжении достаточ­но короткого времени. Крупнейшее из таких вотив-ных приношений датируется позднеримским пери­одом. В то время военная инициатива уже оказалась в руках варваров, и поэтому божества войны стали очень важны.
Величайшим богом войны у древних германцев был Тиваз или Тив, которого Снорри и другие по­зднейшие авторы называют Тюром. Он был не толь­ко повелителем битвы, но и богом неба, и с фило­логической точки зрения имя «Тиваз» может быть связано с именем греческого бога неба Зевса. Тиваз также покровительствовал жизни общины, охраняя закон и порядок, и однажды в римском написании он фигурирует как Маrs Thingsus, то есть бог, кото­рый председательствует на племенном собрании — «тинге» или покровительствует ему. Возможно, са­мые древние находки из болот должны были умило­стивить Тиваза, однако в общем и целом у нас очень мало данных о том, как именно он почитался. Семноны, обитавшие в области между Одером и Эльбой, почитали своего верховного бога с помощью странного обряда, и кое-что дает основания полагать, что это был именно Тиваз. Ежегодно семноны собирались в священном лесу, где все они присутствовали при человеческом жертвоприношении. После того как люди входили в лес, их связывали. Таким способом они показывали богу свою покорность, и если кто-нибудь падал на землю во время обряда, то он не должен был даже пытаться встать, обязан был катиться по земле. Эта странная процедура напоминает о том, что Тиваз (и позднее Один), как мы знаем из других источников, мог связывать своих почитателей. Сложно сказать, когда именно в Северной Европе стали почитать Тиваза и других божеств войны. Неизвестно и когда Тиваз в качестве верховного бога войны был заменен Воданом, однако этот процесс, возможно, начался уже задолго до 400 г. н. э. Римские писатели, как правило, отождествляли Вотана с Меркурием. На первый взгляд это кажется
странным. Однако отождествление с Меркурием было вполне разумным. Водан стал великим богом сражений только в самом конце римского периода, и война была не единственной сферой его интересов. Водан был близко связан с хтоническими силами: он вел души умерших в мир иной, покровительствовал торговле, а также обучению наукам. Именно этими сферами, как считали римляне, заведовал Меркурий. В мифах, которые имели хождение в конце языческого периода, особенно у викингов в Скандинавии, Водан в значительной степени оказывается в тени своего сына Одина, правителя и патриарха Асгарда, царства богов.
Характер Одина чрезвычайно сложен. С одной стороны он происходит от гигантов, а с другой — от Бури, сына изначальной коровы. Один владел величайшей мудростью, прежде всего той мудростью, ко­торая обычно была скрыта от людей, и был хорошо знаком с магией. Он мог творить людей, а может быть, и другие живые существа; людей он одарил ру­нами и искусством поэзии. Но прежде всего Один был богом войны и раздора, повелителем битв и павших в сражениях. Немногих богов столь часто изображали в человеческом облике. Один был ста­рым (как и подобало главному богу и отцу челове­чества), одноглазым, седобородым и высоким. Не­редко он носил широкополую шляпу. Несмотря на то что именно он дал людям поэзию и дар письма, в Одине всегда есть что-то мрачное и зловещее. Его магия внушала панический страх его врагам, так что все их оружие становилось бесполезным. Его соб­ственных воинов могло охватывать мистическое бе­шенство, бешенство берсерков12, которое заставляло их сражаться со свирепостью диких зверей, однако не всегда Один защищал всех, кто служил ему. Осо­бенно любил он сеять вражду между родичами. Один был не только повелителем битв, но и величайшим обманщиком. В фигуре Одина люди видели весь ужас и тщету войны; ничто в нем не напоминало идеального воина, отважного и благородного.
Наряду с Тивазом и Воданом, германцы почита­ли еще и третьего бога войны — Донара, Тора или Тунара. Многие северные германцы в позднейший языческий период считали его самым благородным и могущественным богом, и его влияние, судя по всему, значительно возросло после окончания периода Великого переселения народов. Первоначаль­но Тунар был богом сил природы, и его постоян­ный спутник — молот Мьеллнир — символизировал гром, наиболее величественное природное явление. Однако, кроме погоды, Тунар отвечал и за многое другое. Он был мужественным воином, путешест­венником, обжорой, но при этом и великим муд­рецом, хитрым божеством, которое могло менять облик для достижения своих целей. В каких-то от­ношениях Тунар напоминал греческого Геракла, однако еще больше он похож на индийского бога Индру. Это заставило ученых полагать, что Индра и Тунар происходят от одного и того же индоевро­пейского предка.
Древнейшая история культа Тунара довольно темна. Тацит говорит о том, что германцы в I в. н. э. почитали бога, которого он называет Гераклом. Воины, шедшие в битву, восхваляли его, как силь­нейшего из людей. Это очень похоже на Тунара, и один-два эпитета, приписанные «Геркулесу» на рим­ских надписях в долине Рейна, например Неrcules Magasanus на нижнем Рейне и Неrcules Saxsanus во многих каменных рудниках на среднем Рейне, гово­рят о существовании местных германских культов божества, которое напоминало Геракла своей мо­щью и выносливостью. В то же время средневеко­вые писатели, как правило, отождествляли Тунара с Юпитером, богом неба и грозы; эта ассоциация больше соответствует первоначальным функциям германского божества.
БОГИ ПЛОДОРОДИЯ
Вполне естественно, что культы, связанные с плодородием, пользовались значительным влияни­ем среди нижних слоев германского общества. Есть множество данных о том, что эти дающие жизнь си­лы внушали почтение не одним крестьянам. Как и следовало ожидать, различные символы плодородия фигурируют на каменных рисунках бронзового века в Скандинавии, хотя, конечно, до римского перио­да никаких деталей этого культа мы не знаем. В I в. н. э. Тацит говорит нам, что семь племен, обитав­ших на датском полуострове и в Шлезвиг-Гольш­тейне, почитали женское божество по имени Нерта; римские авторы отождествляли ее с Матерью-Зем­лей. Она могла влиять на дела людей, и иногда — возможно, ежегодно — богиня посещала своих по­читателей, прибывая на колеснице и принося пло­дородие людям и полям. Однако люди никогда не могли видеть ее (или ее изображение), и никто, кро­ме жреца, не мог заглянуть внутрь ее священной повозки или даже прикоснуться к ней. Один он мог чувствовать присутствие божества. Эти и некоторые другие мистические элементы в культе Нерты напо­минают ближневосточные и греко-римские культы плодородия. Во время визитов Нерты в мир людей прекращались войны; даже все железные предметы убирали подальше. В перерыве между путешествия­ми Нерта и ее повозка отправлялись в священную рощу на острове, и после каждой поездки происхо­дило ритуальное омовение в озере изображения или символа богини, самой повозки и навеса над ней. Рабов, которые исполняли эту работу, после ее за­вершения топили в озере.
В болоте в Дейбьерге (Ютландия) были найдены две богато украшенные церемониальные повозки. Археологи часто связывали их с культовыми объез­дами вроде того, что был описан Тацитом. Нельзя пренебрегать и тем, что место их находки совершен­но точно совпадает с областью, о которой Тацит го­ворит как о центре культа Нерты. Эти прекрасной работы колесницы были сделаны кельтскими ремесленниками, скорее всего, в Галлии, где-то за век до Рождества Христова. Их обнаружили в торфяном бо­лоте разобранными. Можно полагать, что повозки, в конечном счете, принесли в жертву божеству, ко­торому они служили.
Очень далеко от юго-восточной Дании мы встре­чаемся еще с одним божеством, путешествовавшим в повозке. Это происходило во времена преследо­ваний христиан среди готов в конце IV в. н. э. Гот­ский вождь Атанарих приказал положить какого-то идола (греческий писатель, который ведет рассказ, называет его просто ксоаном) в повозку и обвезти вокруг заподозренных в том, что они христиане, причем эти люди должны были приносить идолу жертвы. Хотя нам не говорят, какое божество изоб­ражал этот ксоан, способ, каким изображение во­зили на повозке — кругами, весьма напоминает о том, как Нерта заботилась о плодородии полей и скота.
В период Великого переселения народов и по­зднее другое божество плодородия, на сей раз муж­ское, путешествовало по полям во время жатвы, принося с собой процветание и мир. Этим богом был Фрейр, сын Ньерда, само имя которого напо­минает о Нерте. Снорри рассказывает, что Фрейр и его супруга Фрейя принадлежали к группе боже­ственных существ, именовавшихся «ванами», кото­рые в основном заведовали благополучием и плодо­родием людей и их мира. Некоторые аспекты куль­та Фрейра почти совпадают с тем, что нам известно о культе Нерты. В его храмы нельзя было вносить никакое оружие, а кровь, пролитая на земле, посвя­щенной Фрейру, навлекала на преступника гнев божества. В одной из саг упоминается чрезвычайно плодородное поле, которое, судя по всему, принад­лежало близлежащему храму Фрейра, и некоторые норвежские названия мест и полей, в которые входит имя Фрейра, также могут отмечать места его почитания. Брак и рождение детей также находи­лись под покровительством этого бога.
Источники по позднему языческому периоду ясно показывают, что Фрейр был в то время в Се­верной Европе почитаемым божеством плодородия, однако мы не можем четко представить себе, как именно он занял столь заметное положение. В рим­ский период и в эпоху Великого переселения наро­дов почитались как женские, так и мужские боже­ства плодородия. Некоторые ученые даже счита­ли, что Ньерд и Нерта были супружеской парой, а Ньерд (и позднее — его сын Фрейр) стал играть в этой паре ведущую роль. Однако к определенному выводу специалисты еще не пришли. Лишь в одном не приходится сомневаться: в период Великого пе­реселения народов и позднее ни одному женскому божеству, даже Фрейе, не удавалось поколебать по­зиции Фрейра.
Лошадь и кабан были тесно связаны с Фрейром и Фрейей. В священных местах Фрейра или близ них в Норвегии и Исландии держали лошадей. Не­которые из них становились пищей для бога; другие, возможно, должны были показывать сноровку и бы­строту бега во время скачек на посвященных боже­ству праздниках. Кабан был тесно связан с плодо­родием и хтоническими13 культами во многих куль­турах древней Европы, а в древней Германии он был как символом плодородия, так и знаменем, которое защищало воинов (см. с. 142).
Другим символом, который связывает Фрейра как с плодородием, так и с погребальными обрядами, был корабль. Символ корабля встречается еще на рисунках бронзового века, и он, подобно повоз­ке Нерты, позднее использовался для того, чтобы возить бога изобилия по стране в определенные вре­мена года. Процессии с кораблями в разных облас­тях Скандинавии пережили осуждение средневе­ковых клириков и оставались основой ритуалов бла­гословения полей до сравнительно недавнего вре­мени.
РЕЛИГИОЗНАЯ СКУЛЬПТУРА
Если принять одно из утверждений Тацита бук­вально, то мы вообще не могли бы ожидать най­ти религиозную скульптуру в Северной Европе. Со­гласно римским историкам, германцы считали, что изготовление антропоморфных изображений или статуй божества несовместимо с природой бога. Действительно, нет почти никаких следов каменных рельефов того времени, однако деревянные фигур­ные скульптуры до некоторой степени заполняют этот пробел. Дошедшие до нас образцы этих дере­вянных фигур пришли из торфяных болот, и во всех случаях как сам их характер, так и обстоятельства их находки говорят о том, что это предметы религиоз­ного культа. Едва ли их можно назвать произведе­ниями искусства. Большинство из них сработаны очень грубо, и нет никаких признаков того, что их изготовлением занимались ремесленники-специали­сты. Наиболее поразительная находка — это пара фигур, мужская и женская, из Браака (Гольштейн). Каждая из них — почти три метра в высоту. Они лежали в торфе рядом с толстым слоем пепла и раз­битой керамики — остатками каких-то ритуальных действий. Еще одна небольшая, но, тем не ме­нее, впечатляющая статуэтка — фигура мужчины из Поссендорфа (Тюрингия) высотой в 90 сантиметров. Одна его рука поднята высоко над головой. Рядом с фигурой стояли бронзовый котел и семь керами­ческих сосудов, а несколько дальше лежал скелет мужчины — возможно, принесенного в жертву бо­жеству.
Иногда такие грубые деревянные фигурки устанав­ливали на куче камней, набросанных в центре боло­та. На такой платформе стояла знаменитая мужская фигура из Бродденбьерга (Ютландия) — гордый фал­лический бог, вырезанный из цельного куска дерева. Некоторые из этих идолов могли быть прикрыты тка­нью и украшениями, которые до нас не дошли. Жен­ская фигурка из Ребильда (Ютландия) с четко пока­занными грудями и половыми органами была найдена вблизи тканого одеяния, которым, возможно, она когда-то была прикрыта.
Деревянные идолы все еще почитались в язычес­кой Германии длительное время спустя после пери­ода Великого переселения народов. Самым знаме­нитым из них был имевший религиозное значение для саксов огромный деревянный столб или колон­на, который называли Ирминсуль. Он просущество­вал до 772 г., когда Карл Великий срубил его и за­тем провел три дня, уничтожая связанное с ним свя­тилище и грабя его сокровища — золото и серебро. Что, собственно, представлял собой Ирминсуль, ос­талось неизвестным, поскольку у нас нет точных данных о существовании героя или бога по имени Ирмин или чего-нибудь в этом роде. Была ли это символизирующая плодородие фигура, вроде идола из Браака, только огромной величины? А может быть, это вообще была не фигура, а просто столб? Единственный древний источник, который говорит о нем что-либо определенное, утверждает, что «это был деревянный столб немалой величины, постав­ленный на открытом воздухе. На их собственном (саксонском) языке они называют его Ирминсуль, что в латинском переводе означает «столп мира», как если бы он поддерживал миропорядок в пра­вильном положении». Это заставляет предполагать, что Ирминсуль был близок, если не идентичен с мировым древом скандинавского мифа.
СВЯТИЛИЩА И МЕСТА КУЛЬТА
«Они находят, что вследствие величия небожите­лей-богов невозможно... заключить внутри стен... И они посвящают им дубравы и рощи...»
Таким образом, Тацит и другие древние авторы фактически говорят одно и то же. Как таковые, хра­мы римского периода действительно не были обна­ружены, однако некоторые места, например те, где воздвигались деревянные фигуры, явно имели рели­гиозное значение. Некоторые из крупных захоро­нений вооружений в болотах могли подразумевать участие воинов со значительной территории. В двух болотных «складах» — Торсбьерге и Вимосе — не­большое пространство было отделено плетнем и ос­новная масса предметов была положена в болото внутри этой ограды. Несколько более раннее вотивное приношение оказалось в источнике Брендерслев (Ютландия) — практика, которая часто встречалась у кельтских народов. У источника тысячи черепков керамики были рассеяны между множеством гру­бо сработанных каменных алтарей. Ритуальные ямы под алтарями содержали керамические сосуды и другие предметы. У воды также находился один из очень редких образцов раннегерманской каменной скульптуры — грубо вырубленная каменная голова.
Поразительное и необычное сооружение, воз­можно святилище, недавно было открыто в Дампе (Шлезвиг-Гольштейн). Оно состояло из нескольких прямоугольных оград, отмеченных рядами камней, и круга из довольно больших камней, похожего на каменные круги, характерные для Европы эпохи неолита и бронзового века. Ни один из прямоуголь­ных каменных контуров не мог быть фундаментом дома или какого бы то ни было строения, и интер­претация этого сооружения как места культа кажет­ся вполне разумной. Датируется оно, возможно, концом римского периода или эпохой Великого пе­реселения народов.
Начиная с этого времени в земле не было обна­ружено ни одного достоверного образца храмовой постройки, однако по литературным источникам очевидно, что они существовали. Хотя великое свя­тилище Свей в Старой Упсале, которая в Швеции XI в. была оплотом гонимого язычества, использо­валось гораздо позднее конца нашего периода, оно дает наиболее полную из доступных нам картин языческого храма. Адам Бременский, который жил в конце XI в., описал его таким образом: «Золотая цепь окружает храм, свисая с отвесной крыши и сверкая, издалека видная подходящим — тем более что сам храм находится в открытом поле и окружен холмами, которые образуют своего рода амфитеатр». Под средневековой церковью Старой Упсалы была обнаружена бревенчатая постройка, которую отож­дествили с языческим святилищем, описанным Ада­мом, однако интерпретацию шведского археолога приняли не все. Если он был прав, то ямы от стол­бов показывают, что храм в плане был почти квад­ратным, однако никакие детали устройства выше фундамента и убранства здания до нас не дошли и в результате раскопок обнаружены не были.
Дубовые рощи продолжали использоваться в ка­честве святилищ еще долгое время после заверше­ния периода Великого переселения народов. Они сохранялись необыкновенно долгое время у прус­сов14, среди которых еще в XVI в. оставались языч­ники. В это время бог грома и другие божества про­должали почитаться в дубовых рощах. Их изображе­ния держали в дуплах деревьев, а перед деревом бога грома горел негасимый огонь.
В общем и целом мы можем только догадывать­ся, каким именно было убранство древних храмов. Однако время от времени археология позволяет нам увидеть предметы, которые в них использовались. Наиболее удивительная археологическая находка, которую можно связать со святилищем, — это ог­ромный клад из двадцати двух золотых предметов, обнаруженный в 1837 г. в Пьетроассе (или Петрос-се) в Румынии. Это не имеющая себе равных зо­лотая сокровищница состояла из кубков, высоких изящных ваз с ручками, богато украшенной золотой чаши, огромного золотого блюда весом в семь ки­лограммов, двух многоугольных ажурных кубков с ручками в виде изящных зверей и множества укра­шений, в том числе брошей и ожерелья. Многие предметы, в том числе большое блюдо, были изотов-лены в римских мастерских, но большая часть их — работа варварских ремесленников. Все эти вещи, скорее всего, принадлежали не отдельному челове­ку, а какому-то готскому святилищу и, скорее все­го, были похоронены в земле во время нападения гуннов на визиготов в 376 г.
История другой находки — пары золотых рогов из Галлехуса в датском Шлезвиге — столь же сложна и необычна, как и они сами. Первый рог был найден в 1639 г., когда одна кружевница споткнулась об него, прогуливаясь по деревне Галлехус. Другой обнаружен не был, и никто о нем ничего не знал до тех пор, пока в 1734 г. его не выкопал крестьянин. Оба рога оказа­лись в королевской коллекции в Копенгагене, и в те­чение следующих шестидесяти лет было написано бесконечное количество книг и других работ, авторы которых пытались объяснить значение этих рогов. В 1802 г. они были похищены и расплавлены. К счас­тью, гравюры XVIII в. в полной мере воспроизводят их орнамент; кроме того, были сделаны точные ко­пии. Оба рога были из литого золота, один чуть больше другого. На более крупном роге была руническая надпись, сохранившая имя его изготовителя: «Я, Хле-вагаст, сын Хольта, сделал этот рог».
На обоих рогах — множество фигурок людей и животных, вырезанных из листов золота и затем припаянных. Поверхность между фигурками укра­шена выдавленными изображениями других живот­ных и рыб наряду со спиралями, звездами и прочим орнаментом. Эти второстепенные элементы рисун­ка говорят о том, что рога появились на севере, а не в кельтских землях, и тем более не в Причерномо­рье. О фигурах людей и зверей много спорили и, ви­димо, еще будут спорить. Как можно увидеть на ри­сунке, среди них— трехголовая фигура с топором в одной руке, которая другой рукой ведет козла. Дру­гой человек держит серп и ведет коня; у одной из фигур с рогами также в руках серп. Кроме того, здесь множество зверей и змей, а также кентавр. Некоторые фигуры изображены на обоих рогах, и их символика и показ, очевидно, связаны.
Хотя весь этот набор мифов и культовых церемо­ний интерпретировать невозможно, есть серьезные основания полагать, что многие сцены изображают обряды, связанные с временами года. Персонажи, занятые танцами и акробатикой, могут быть участ­никами обряда вызова солнца после долгой зимы. Сцена, где показан лучник, стреляющий в оленя, и змея, кормящая змеенышей, представляет конфликт между плодородием и силами зла. Трехглавая фигу­ра с козлом напоминает о появлении подобных су­ществ на свадьбах и зимних праздниках в Европе в Средневековье и позднее.
Были попытки увидеть в человеческих фигурах многих богов севера: Тора отождествляли с трехголо­вым гигантом, Тиваза или Фрейра — с танцующими людьми. Такие гипотезы почти ни на чем не основа­ны. Намного более надежным представляется объяснение этих сцен скорее как отображений культа и це­ремониала, нежели как мифа и поступков богов. Воз­можно, первоначально оба рога висели в каком-ни­будь святилище в Шлезвиге, хотя, очевидно, не в самом Галлехусе. Туда они могли попасть в качестве военной добычи. Некоторые из мелких деталей орна­мента позволяют датировать их началом V в.
Об организации жречества мы уже говорили в главе 2. Остается рассказать о том, какую роль иг­рали в религиозных делах женщины. Женщины бы­ли особенно сильны в гадании и колдовстве. Во вре­мена Тацита некоторых провидиц в Германии так почитали, что считали их почти богинями. По край­ней мере две из них пользовались значительным по­литическим влиянием. Некая «Веледа» (само это имя означает «провидица») играла ведущую роль в восстании батавов и других германцев против Рима в 69 г. н. э. Веледа изрекала свои пророчества в баш­не, куда она удалилась подальше от людских глаз; ее родственники передавали их людям. Вождь мятеж­ников Цивилис, очевидно, во многом полагался на ее поддержку, а иногда Цивилис и представитель Веледы вместе принимали посольства. Влияние жрицы должно было чувствоваться далеко за преде­лами ее родного племени бруктеров.
Германцы очень серьезно относились к гаданиям, и у Тацита в «Германии» говорится о трех методах получения предсказаний. Для первого нужно было разломать на кусочки ветку фруктового дерева. На кусочках дерева вырезали пометы или символы, а затем бросали на кусок белой ткани. Тогда тот, кто совершал богослужение — на общественной церемо­нии жрец или отец семейства, если речь шла о чис­то семейном деле, — смотрел на небо, брал по од­ной три палочки и затем толковал начертанные на них символы. Другим способом узнать будущее было наблюдение за полетом или пением птиц. Эта практика засвидетельствована во многих других частях света, в том числе и в римской Италии. Самым ин­тересным (и, как говорит Тацит, пользовавшимся наибольшим доверием у германцев) способом гада­ния был тот, в котором участвовали священные бе­лые лошади, которых держали в священных рощах. Если нужен был совет относительно того, что делать дальше, то король или верховный жрец запрягал ло­шадей в священную колесницу и затем шел рядом с ними, прислушиваясь к их храпу и ржанию. К со­жалению, Тацит не смог или не захотел сообщить, как именно интерпретировались эти звуки. Послед­ний вид гадания также имеет свои параллели среди первобытных народов. Во время войны вражеского пленника заставляли сражаться против героя из сво­его племени и по результату этой дуэли определяли конечный исход войны.
Пометы или символы, вырезанные на кусочке де­рева, неизбежно напоминают нам о древнем руниче­ском алфавите германских народов и, хотя те помет­ки, о которых говорит Тацит, не обязательно должны были быть рунами, они, видимо, были какими-то их предшественниками, поскольку руны также часто ис­пользовались для таких таинственных обрядов, как бросание жребия и гадание. Рунический «алфавит», или «футарк», представляет собой серию знаков, ко­торые символизируют различные звуки. Происхожде­ние футарка — это спорный и до сих пор запутанный вопрос, однако вероятнее всего, он происходит от ла­тинского или от каких-то алфавитов северной Ита­лии. Есть много убедительных доводов в пользу пос­ледней гипотезы. Между буквами североиталийских алфавитов и рунами много общего, и поскольку такие алфавиты продолжали употребляться вплоть до Рож­дества Христова, то германцы могли столкнуться с ними во II или I вв. до н. э., возможно, где-то в аль­пийских областях. Интересное звено в цепи связей между Италией и германцами — это бронзовый шлем из Негау в Австрии. Его форма типична для северной Италии. Возможно, его носил воин одной из вспомо­гательных частей римских войск. На нем — герман­ская надпись североиталийскими буквами, которая звучит так:
«harixasti teiva» (богу Херигасту), или, возможно, «harigastiz teivavulfila» (Херигаст, сын Тейвавульфа). Развитие рунического письма, вероятно, было не­посредственно связано с гаданием и магией, о чем свидетельствуют как собственные названия отдель­ных рун, так и то, как использовались многие руни­ческие надписи. У каждой руны в раннем варианте германского футарка было свое название, и большая часть из 24 общих названий рун со всей очевидно­стью указывает на связь с культом и сверхъестествен­ным. Таким образом, руна , название которой terkana означает «березовый прут», связана с плодо­родием, и весеннее пробуждение березы символи­зирует обновление жизни. Руна — uruz, «зубры», возможно, связана с понятием мощи и силы, напоминая о силе охотника, который способен убить могучего дикого зубра. Известно, что юные охотни­ки-германцы специально охотились на зубров; убить зубра и принести его рога в народное собрание счи­талось возвышенным подвигом. Некоторые руны прямо носят имена богов, напримерtivaz (бог Тиваз) или inguz (Инг).
То, как использовались руны, вполне понятно. На нескольких надписях фигурирует имя изготови­теля предмета, на который они нанесены, как, на­пример, на знаменитых золотых рогах из Галлехуса. Однако большинство рун — магические или риту­альные формулы и обращения, которые должны были усмирить бурные волны, исцелить больных, защитить воинов в сражении или сделать меч непо­бедимым. Как это письмо дошло до Северной Евро­пы, мы вряд ли когда-нибудь узнаем. Древнейшие известные нам образцы относятся к концу II в. н. э., так что, возможно, руны зародились в начале рим­ского периода. Большинство ученых остановилось на дате около 100 г. н. э. Руны практически никог­да не использовались для записи литературных про­изведений, и большинство ранних рунических над­писей представляет собой короткие фразы или сен­тенции. Тем не менее, у рун была долгая история уже после периода Великого переселения народов, прежде всего в Скандинавии и в англосаксонской Англии. Даже в XVI в. шведский адмирал мог при­бегать к рунам, делая записи в своем дневнике!
ОБРАЩЕНИЕ В ХРИСТИАНСТВО
В IV—V вв. многие германские народы вошли в контакт с христианской Римской империей. Рим­ские христианские церкви существовали в погранич­ных районах близ Рейна и Дуная, а христианские епископы играли активную роль в местных делах, в том числе иногда организуя сопротивление захват­чикам. Как церковь относилась к варварским пле­менам? Пыталась ли она обратить их в свое лоно и, если пыталась, насколько успешными были эти по­пытки?
Несмотря на то что некоторые германцы были готовы к обращению в христианство, не может не удивлять, что не проводилось практически никакой последовательной работы по обращению народов за границами империи. Судя по всему, ни один рим­ский император не пришел к выводу, что обращение большого числа варваров в христианство может при­нести пользу в сфере политики, в какой-то степени нейтрализовав врага. Такую возможность, по край­ней мере, рассматривал святой Паулин из Нолы, ко­торый надеялся, что обращение некоторых готов епископом Никитой может значить, что отныне они будут жить в мире с теми римлянами, рядом с кото­рыми обитают теперь в римских провинциях. Зна­чит, все же были такие люди, как Никита, которые старались принести евангельское учение народам, которые пересекали или намеревались пересечь гра­ницы империи. Однако в целом авторитет церкви не направлял их усилий, и успехи оставались в основ­ном локальными.
Несмотря на все это, некоторые германцы, даже вне империи, все же обращались в новую веру. Они приходили к христианству благодаря общению с христианскими пленниками, захваченными ими во время набегов на римские провинции, а также че­рез посредство других германцев, которые служили в римской армии, стали христианами во время служ­бы, а затем возвратились на родину. Возможно, про­живавшие среди германцев торговцы-христиане так­же способствовали крещению кого-нибудь, но такие люди редко могли сделать многое для церкви, хотя время от времени они добивались успеха. Христиан­ский путешественник, возможно купец, оказавший­ся на земле маркоманнов в конце IV в., рассказал королеве маркоманнов Фритигиль о великом Амв­росии — епископе Милана. Фритигиль так увлек рассказ о могущественном епископе, что она реши­ла принять веру Христову и написала Амвросию, прося наставлений. Епископ воспользовался воз­можностью просветить королеву варваров, послав ей письмо в форме своеобразного катехизиса. Но даже сам Амвросий не стал бы предпринимать сознатель­ных усилий для обращения маркоманнов, если бы тот путешественник не заговорил о христианстве с Фритигиль.
За исключением отдельных обращений, которые были делом рук пленников, путешественников и возвратившихся домой германцев, миссионерской деятельности за границами империи практически не было. Обращение в христианство целых народов, за небольшим исключением, было возможно лишь тог­да, когда варвары селились внутри самой империи. Таким образом, хотя христианские общины и суще­ствовали среди остроготов на юге России уже в IV в., этот народ в основном оставался языческим до тех пор, пока не пересек границы в V в. То же самое было с франками, аламаннами и бургундами. Империя гуннов в Центральной и Восточной Евро­пе была для христианских миссионеров огромным камнем преткновения, и народы, над которыми она господствовала, в том числе гепиды, некоторые из ругиев, а также и остроготы, могли быть обращены в христианство лишь после крушения господства ко­чевников в середине V столетия.
Многие крупные народы были обращены в хрис­тианство также гораздо позже. Так, лангобарды, со­гласно их собственным представлениям, приняли христианство в конце V в., так же и герулы. Племена, послужившие основой для появления баварцев, еще долго оставались язычниками. Народы севера, которые длительное время были вне сферы деятель­ности миссионеров, очень долго исповедовали язы­чество — фризы и саксы до IX в., а шведы— еще дольше. Даже тогда значительные области севера ос­тавались чужды церкви и ее миссионерам.
Нам многое известно о распространении христи­анства среди визиготов, наиболее хорошо изученно­го народа из всех тех, что переселились на римскую территорию. В основном их обращение было делом рук выдающегося римско-готского христианина по имели Ульфила, который был одним из немногих церковников IV в., работавших среди варваров. Он родился около 311 г. н. э. среди готов; его отец был готом, а мать — римской пленницей, захваченной в Малой Азии. К тридцати годам он стал «чтецом» в готской церкви, которая в основном состояла из пленных жителей римских провинций. Однако готы также принимали участие в службах, и сами служ­бы проходили на готском языке. Установлено, что до 337 г. Ульфила прибыл в Римскую империю в ка­честве готского посла и там был посвящен в епис­копы. Он должен был руководить христианскими общинами в готских землях. В таком служении Уль­фила провел семь лет, после чего один из готских вождей начал преследовать христиан, в результате чего ему и многим другим пришлось бежать. Остав­шиеся 33 года своей жизни Ульфила провел в им­перии. Самым важным результатом этого длительно­го периода трудов был перевод Библии на готский язык. Однако Ульфила был скорее блестящим ис­ключением, и, судя по всему, немногим варварам удалось сыграть столь важную роль в распростране­нии Евангелия.
Глава 7
СМЕРТЬ И ПОГРЕБЕНИЕ
Поскольку мы рассматриваем жизнь людей на ог­ромной территории на протяжении почти 500 лет, то мы, естественно, вправе ожидать значительной разни­цы в способах и ритуале погребения. Эта разница мо­жет быть обусловлена как территориальными, так и хронологическими причинами. Так, в некоторых об­ластях, прежде всего в Скандинавии, над умершими обычно сооружали погребальные курганы, в то время как во многих областях континентальной Германии курганы вообще неизвестны или тесно сосредоточены в немногих местах. Практика погребения оружия с умершими воинами также была свойственна дале­ко не всем германцам: во многих районах она была вообще неизвестна (возможно, по причинам религи­озного характера). Можно выделить лишь наиболее четкие и значительные черты древнегерманского по­хоронного обряда и германских погребений, и это в основном те черты, которые открывают археологиче­ские раскопки. Однако о подробностях погребения археология не может нам ничего сказать, и, таким образом, ясную картину мы никогда не увидим.
ПОГРЕБАЛЬНЫЙ ПИР
Когда германские народы впервые появились на сцене античной истории Европы в I в. до н. э., пре­обладающим погребальным обрядом у них была кремация. Погребения-ингумации встречаются в нескольких ограниченных районах, и там они яв­ляются случайными. Обычно пепел умершего тща­тельно отделяли от углей погребального костра, мо­жет быть продолжая бытовавший с незапамятных времен обычай — освобождать дух от земных оков. Но такая практика вскоре прекратилась. Затем кре­мированные останки складывали в керамическую урну, а иногда — и в бронзовый сосуд. Затем ур­ну захоранивали в ничем не отмеченной яме либо укладывали под кучу камней (каирн) или в низ­кий земляной курган. В Скандинавии такие каирны и курганы продолжали использоваться в каче­стве надгробий (как кремаций, так и ингумаций) вплоть до эпохи викингов и позднее. Иногда над кремированным телом воздвигали специальный по­гребальный домик. В Мандхее на датском острове Борнхольм поступали следующим образом: после того как пепел умершего покрывали землей, над ним воздвигали что-то вроде палатки из ветвей; затем место церемонии покрывали курганом из земли и камней.
Среди погребального инвентаря, который обыч­но сопровождал умершего в могиле, преобладали личные украшения, инструменты и оружие. Оружие, особенно мечи, зачастую ломали или сгибали — не­сомненно, символический акт, хотя его значение не совсем понятно. Возможно, это сломанное оружие символизировало конец могущества умершего. Но наиболее характерной особенностью кладбищ рим­ского железного века было присутствие в могилах всех необходимых припасов для пира. Как ингумации, так и кремации сопровождались наборами ке­рамических сосудов, в том числе больших емкостей для напитков, сосудов с ручками и кубков для пи­тья, тарелок для твердой пищи, а также всевозмож­ных ножей и ложек для ее потребления. В могилы клали свиные и бараньи окорока, а также различные напитки.
В последние два столетия до н. э. стали заметны новые тенденции, и вскоре после этого произошло еще одно значительное изменение в погребальном обряде. Внезапно самые богатые члены общества в северной Германии стали погребать свои умерших в земле. Возможно, это явилось результатом контак­тов с кельтами. Некоторые из таких могил имели форму построенных из дерева помещений, другие, в Ютландии, массивных каменных камер, которые могут восходить к гораздо более древним погребени­ям эпохи мегалита. Погребальная тризна (ее отме­чали одинаково на похоронах мужчин, женщин и детей) связывала между собой различные виды по­гребений.
Какую форму имел этот ритуал? Был ли он чис­то символическим, или же родственники умершего действительно потребляли пищу на краю могилы? А может быть, древние германцы верили, что пир за­дают умершие предки, приветствуя дух новоприбыв­шего? Теперь мы уже не можем ответить на эти во­просы. Очевидно то, что верования, которые лежали в основе ритуала тризны, были очень сильны. По­гребальные пиры продолжали существовать во мно­гих областях Северной Европы вплоть до недавнего времени: согласно древнему обычаю, на могилу ста­вили пищу и утварь. Заметим, что умершие, как счи­талось, принимают участие в пирах. В основе обы­чая погребального пира, возможно, лежало пред­ставление о фактическом участии в нем умершего: это был не просто поминальный обед. В первое вре­мя после смерти, когда дух был раним и беззащитен, ему нужна была подпитка и поддержка: в поздних сагах отчетливо выражено представление о том, что дух умершего некоторое время бродит, пока не дос­тигнет окончательного успокоения. Тризна снабжа­ла его всем необходимым для путешествия в неве­домое и невиданное. Погребальные домики, как те, что были найдены в Мандхее, могут отражать ту же самую веру в уязвимость духа непосредственно после того, как он входит в новую сферу существо­вания.
КРЕМАЦИЯ И ИНГУМАЦИЯ
В течение многих столетий до первой встречи германцев с народами, владевшими письменностью, обычным обрядом погребения у германцев была кремация. Чтобы найти значительное количество ингумаций, мы должны углубиться в прошлое, в бронзовый век, когда вождей севера погребали в богатых могилах. Но во все время римского желез­ного века преобладала кремация, и уже к 100 г. до н. э., если не раньше, на севере распространилось погребение пепла в урне, которую ставили в неглу­бокую яму. Эта практика продолжалась вплоть до периода Великого переселения народов, прежде все­го в долинах Эльбы и Везера. Здесь известны огром­ные кладбища, которые датируются V—VI вв. На некоторых из них было обнаружено 2000 и более погребений в урнах. На фоне столь широко распро­страненной кремации зафиксированные погребения-ингумации выделяются особенно резко. Есть две области, где они сосредоточены в значительном количестве, и в обоих случаях речь идет о погребе­ниях с богатым инвентарем.
Первая группа таких погребений распространена между Вислой и Эльбой и простирается от централь­ной Германии до Ютландии. Обычно ее называют «группой Любцова» по месту находки близ Штетти­на в Померании, где было обнаружено не менее пяти погребений. Однако наиболее хорошо извест­ные примеры встречаются в Скандинавии. Иногда могилы покрывали земляным курганом, однако ча­ще всего это были просто ямы, где умершие лежали в деревянных гробах. Погребальный инвентарь был богатым — в некоторых случаях даже роскошным: римские наборы для вина, стеклянная посуда, брон­зовые сосуды, предметы туалета, такие, как зеркала и гребни, а также украшения местного изготовле­ния, прежде всего кольца, булавки для волос и ак­сессуары для поясов.
В любцовскую группу входило и погребение из Хобю (Лоланн) с его великолепным серебряным сервизом (см. с. 27); еще одно — замечательное двойное погребение из Доллерупа на юге Ютландии. Останки двух людей (один был мужчиной, пол дру­гого точно определить не удалось) покоились в гро- бах, сделанных из выдолбленных кусков дубового ствола. Каждый из покойников лежал на одеяле (или саване) из коровьей шкуры. У обоих были ке­рамические сосуды и личные украшения, по боль­шей части местного изготовления. Сбоку от одного из умерших стояли на деревянном подносе два се­ребряных кубка. Как и другие могилы этой группы, погребения в Хобю и Доллерупе не содержали ору­жия: в могилах мужчин сопровождали только шпо­ры для верховой езды. Однако мы не должны счи­тать, что эти вожди были дружелюбными «нувори­шами», которые довольствовались мирным сосуще­ствованием с Римской империей, границы которой теперь лежали не так далеко к юго-западу. Это очень и очень маловероятно. Отсутствие оружия в погребениях не говорит о том, что они ничего не знали о войне: скорее это связано с определенным погребальным обрядом.
Погребения вождей любцовского типа датируются в основном I в. н. э. Через три столетия появился ряд подобных им богатых ингумаций, на сей раз в долине реки Саале в центре Германии. По большей части это захоронения мужчин, похороненных в деревянных гробах или обложенных деревом погребальных ямах. Как и более древних вождей, этих людей сопровожда­ли в последний путь римская бронзовая посуда и ке­рамика. Однако у них было и оружие: серебряные на­конечники стрел, копья и дротики, а также шпоры, броши и личные украшения.
Есть данные о том, что у могилы проходили какие-то ритуалы. В Леуне могила из саальской группы на­ходилась рядом с ямой, которая содержала череп и кости ног лошади. Видимо, это остатки жертвоприно­шения лошади, которое пришло на Запад от кочевни­ков русских степей. Среди некоторых из этих народов жертвоприношения лошадей практиковались до срав­нительно недавнего времени. В ходе церемонии большую часть животного после забивания поедали, а шкура висела на шесте до тех пор, пока не сгнивала. Голову и ноги хоронили в земле. Судя по всему, во многих странах древней Европы кожи животных ок­ружала некая аура святости, в том числе и в кельтских землях, как показывает использование их там в обря­дах гадания. Возможно, около гробницы в Леуне про­шла церемония, в которой существенную роль играла лошадиная шкура, и ее могли похоронить с другими останками лошади.
Снова мы видим, что в сознании людей существо­вала близкая связь между плодородием (которое здесь символизирует лошадь) и загробной жизнью. Однако жертвоприношения лошадей проходили не только на кладбищах. Многие из них засвидетельствованы на­ходками в болотах, а одно обнаружили внутри посе­ления в Сорте-Мульд на острове Борнхольм. У саксов Вестфалии среди могил мужчин и женщин встречают­ся даже погребения целых лошадей. Они, по всей ви­димости, не связаны с отдельными могилами и долж­ны отражать какой-то ритуал.
Огромные «поля погребальных урн» — кладби­ща, состоявшие из кремированных погребений, — ис­пользовались в течение многих столетий. Самые зна­менитые из них находятся в саксонских землях на нижней Эльбе (например, Вестерванна и Перльберг-бай-Штаде). Кладбище в Вестерванне просуществова­ло с I по VI в. н. э., хотя основная часть захоронений относится к III—IV вв. Доказано, что некоторые из «полей погребальных урн» содержали исключительно женские или мужские погребения. К несчастью, мно­гие из них уже давно были весьма небрежно раскопа­ны, и мы не можем утверждать, что именно такова была обычная норма для захоронений на Севере, од­нако обычай раздельных кладбищ засвидетельствован от Везера до Вислы. Погребальный инвентарь обыч­но состоял лишь из одной урны, содержавшей пепел умершего. Если встречаются другие предметы, то обычно это скромные личные украшения и предметы туалета: гребни, ножницы, броши, бусы, браслеты и кольца. Лишь изредка попадаются предметы, которые могли иметь ритуальное значение, например точиль­ные камни. Оружие и другие атрибуты воина также находят редко.
Дальше на север, в Ютландии, преобладали со­всем другие погребальные обычаи. Здесь большие «поля погребальных урн» почти неизвестны. Наобо­рот, кладбища были небольшими и состояли как из ингумаций, так и из кремаций. Самые интересные из ингумаций в Ютландии находятся на севере по­луострова. Часто они заполнены большими камня­ми; иногда в центре имеется вдобавок бревенчатая «комната». Обычно рядом с умершим обнаружива­ют целую батарею керамических сосудов, хотя вре­мя от времени скорбящие родственники экономили, укладывая в могилу не целые горшки, а лишь череп­ки. В мужских погребениях иногда находят оружие. Кремации северной Ютландии гораздо менее богаты: они содержат лишь булавки и другие украшения для одежды. То, что эти формы не встречаются на одном кладбище, подчеркивает резкое различие между двумя погребальными обрядами.
В центральной Ютландии и нижней Саксонии встречаются «смешанные» кладбища с ингумациями и кремациями, особенно в позднеримский период. Возможно, практика ингумаций дошла до этих зе­мель с севера Ютландии, хотя некоторые ученые предполагали, что, напротив, она распространилась из римских провинций на север, куда ингумацию за­несли германцы, возвращавшиеся домой после служ­бы в римских войсках.
В Норвегии, как и в южной Швеции и на балтий­ских островах Борнхольм и Готланд, также практи­ковались как кремация, так и ингумация. Здесь в те­чение всего железного века и вплоть до периода Ве­ликого переселения народов продолжали воздвигать курганы или каменные каирны — еще долгое время после того, как этот обычай был оставлен или ото­шел на задний план в других странах Северной Ев­ропы. Многие из этих курганов покрывают вели­чественные погребения, однако большая их часть, очевидно, всего лишь могилы крестьян. Хороший пример богатого кургана — курган из Саэтранга (Рингеррике, Норвегия), который датируется кон­цом IV столетия. Это было двойное погребение. Умершие и их погребальные приношения находи­лись в бревенчатой камере, и все это было покрыто каменным каирном. В могиле обнаружили останки богато одетых мужчины и женщины, которые лежа­ли на медвежьих шкурах. Среди предметов, погре­бенных вместе с умершими, было оружие, сосуды для питья, ведра, керамика, ювелирные изделия и фигурки для настольных игр. Самой неожиданной подробностью в погребении из Саэтранга, тем не менее, оказалась форма самого погребального кургана. Обычно он имел приблизительную форму кру­га или овала. На сей раз каирн был сложен в ви­де четырехугольной звезды с закручивающимися кончиками, напоминающей свастику или детскую «вертушку». Оба символа встречаются на других предметах эпохи Великого переселения народов. Во многих случаях они связаны с погребениями или надгробными камнями.
Как и многие «поля погребений» в области Эль­бы и Везера, некоторые скандинавские кладбища использовались веками. Один из примеров — клад­бище курганов в Валлхагаре (см. с. 75). Еще более яркий пример — большое кладбище в Санкт-Канникегор на Борнхольме. Здесь погребения датиру­ются периодом от Рождества Христова вплоть до Великого переселения народов.
Погребальные обычаи северных германцев во время позднего римского периода и в эпоху Вели­кого переселения народов не пережили значитель­ных изменений. Мы видели, что в Скандинавии по­гребальные обряды V—VI вв. в целом походили на обряды римского железного века. На саксонском побережье близ устья Эльбы обычной формой клад­бища оставались «поля погребений». Но у герман­цев, которые отправились на юг, чтобы поискать счастья в римских провинциях, все было совсем по-другому. Погребальные обряды франков и аламаннов в III в. практически неизвестны, но мы можем предполагать, что они, как и их предшественники в западной и центральной Германии, как правило, сжигали своих умерших. Однако древнейшие клад­бища, которые мы можем с уверенностью назвать франкскими и аламаннскими, — это кладбища с ингумациями, в которых могилы были расположе­ны четко определенными рядами; головы умерших были обращены к западу. Такие кладбища (как пра­вило, их называют Reihengraber— «погребения, расположенные рядами») существовали в римских по­граничных областях от Нидерландов до Дуная. Они позволили нам узнать почти все, что мы знаем о раннем искусстве и культуре франков и аламаннов.
Древнейшие погребения, которые мы можем с уверенностью назвать франкскими, встречаются в северной Галлии и Рейнской области. Здесь на не­которых позднеримских кладбищах, которые дати­руются с середины IV по начало V в. н. э., было об­наружено несколько могил, которые отличаются от других не только своим богатством, но и предмета­ми, которые в них содержатся. Эти предметы были непохожи на обычную утварь галло-римских про­винциалов, однако вполне обычны в германском контексте. В погребениях мужчин мы находим ору­жие, копья, метательные топоры, а иногда и ме­чи. В женских погребениях часто встречаются укра­шения, которые носили на одежде, — многие из них относятся к различным германским типам. По­скольку римская керамика и стекло позволяют да­тировать большинство этих могил концом IV — на­чалом V в., то есть временем, когда правительство Римской империи было еще реальной силой, то гер­манцы, которых похоронили в этих могилах, долж­ны были попасть на территорию империи с позво­ления римлян. Из сочинений авторов того времени мы знаем, что в этом регионе охотно брали на служ­бу варваров. Многие из них служили в армии, как простые солдаты, а некоторые становились и офи­церами высокого ранга. Это как раз их могилы.
К одному из этих ярких памятников мы можем присмотреться повнимательнее. В 1885 г. во время раскопок позднеримского кладбища в Вермане на севере Франции был обнаружен каменный гроб, ок­руженный рвом и покрытый курганом. Несмотря на то что часть содержимого гроба была разграблена (скорее всего, одним из рабочих, которые работали на французских археологов), оказалось, что мо­гила содержит множество великолепных предметов. Внутри саркофага лежали меч, остатки пояса и овальная серебряная пластинка. Снаружи гроба най­дены остатки превосходного щита, который перво­начально был украшен пурпурной кожей и пластин­ками золотой фольги; умбон щита прикрыт посе­ребренной пластинкой. Среди оружия была также «Франциска», десять наконечников копий и еще один, более крупный наконечник, инкрустирован­ный серебром. По соседству находилась могила жен­щины — возможно, супруги офицера. Ее в после­дний путь сопровождало ожерелье из больших золо­тых бусин, три парные броши, золотое кольцо и две посеребренные дисковидные броши. Очевидно, что этот воин и его сотоварищи, останки которых были найдены на других кладбищах, занимали в северной Галлии высокое положение.
Есть и много других, более скромных могил вар­варов. Одно из самых интересных кладбищ было найдено в Фурфосе (Бельгия). Умерших германцев хоронили в заброшенной римской бане: в то время руины часто использовали как кладбища. Ни в од­ной из могил богатого инвентаря не нашли. В ти­пичном погребении имелись: стеклянный сосуд (обычно это был кубок для питья), несколько кера­мических сосудов — все римской работы, костяной гребень, накладки и пряжка с армейского пояса, од­но или несколько копий и метательный топор.
ПОГРЕБЕНИЯ В КОРАБЛЯХ
Самым обычным погребальным обрядом у север­ных германских народов было погребение в корабле: умершего хоронили в корабле или воздвигали памят­ник в виде корабля. Надгробные памятники, которые состоят из групп камней, составленных в форме ко­рабля, и захоронения настоящих лодок и кораблей, в которых лежали останки умерших и их погребальный инвентарь, имеют на севере, особенно в Скандина­вии, весьма долгую историю. Каменные памятники в форме кораблей воздвигались еще с бронзового века, хотя большая их часть датируется периодом Велико­го переселения народов и эпохой викингов. Лишь не­многие были сооружены в период римского железно­го века. С символикой корабля мы уже встречались, говоря о религиозных верованиях (см. с. 169): его не­сли или тащили в процессиях, связанных с обрядами плодородия. Корабль играл важную роль и в погре­бальном ритуале, возможно символизируя путеше­ствие умершего под землей.
Каменные сооружения в форме кораблей особен­но характерны для южной Швеции и острова Гот­ланд; некоторые находятся в Дании и Норвегии. Погребения в лодках и кораблях периода Велико­го переселения народов также встречаются в зна­чительных количествах в Дании и южной Швеции (а также на Британских островах), однако наиболее часты они у побережья Норвегии. Эти погребения были предназначены не только для военных вождей. В них хоронили также и женщин — как в бронзовом веке, так и в послеримские времена.
Формы погребения в корабле могли быть различ­ными. Иногда умершего помещали на борт кораб­ля, который спускали в море; иногда при этом ко­рабль поджигали. Самое волнующее повествование о таком погребении содержится в рассказе о кончи­не короля Скильда в «Беовульфе»:
В час предначертанный
Скильд отошел,
воеводитель
в пределы Предвечного.
Тело снесли его слуги любимые на берег моря, как было завещано Скильдом, когда еще слышали родичи голос владычный в дни его жизни. Челн крутогрудый вождя дожидался, льдисто искрящийся корабль на отмели: там был он возложен на лоно ладейное, кольцедробитель; с ним же, под мачтой, груды сокровищ — добыча походов. Я в жизни не видывал ладьи, оснащенной лучше, чем эта, орудьями боя, одеждами битвы — мечами, кольчугами: все — самоцветы, оружие, золото — вместе с властителем будет скитаться по воле течений. В дорогу владыку они наделили казной не меньшей, чем те, что когда-то в море отправили Скильда-младенца в суденышке утлом15. Стяг златотканый высоко над ложем на мачте упрочив, они поручили челн теченьям: сердца их печальны, сумрачны души, и нет человека из воинов этих, стоящих под небом, живущих под крышей, кто мог бы ответить, к чьим берегам причалит плывущий.
В ходе другого обряда корабль вместе с умершим и его сокровищами сжигали на земле, а останки за­тем хоронили в кургане или яме. Археология дает больше всего сведений о третьей форме погребений в корабле — когда корабль с покойником и всеми принадлежностями для путешествия (а иногда и с несколькими слугами) хоронили в земле, не сжигая. Хотя было найдено много таких погребений (самое знаменитое — кенотаф короля Восточной Англии в Саттон-Ху, графство Суффолк), зачастую они ока­зывались разграбленными столетия назад, и самые прекрасные предметы были похищены. Однако ана­лиз погребений из Венделя и Вальсгарде в Швеции может дать представление обо всей пышности, свой­ственной таким похоронам. Это погребения муж­чин, которые датируются от VII до XII вв. Хотя, строго говоря, они находятся вне пределов интере­сующего нас периода, они наиболее ясно показыва­ют, как именно проходил обряд.
В более ранних погребениях умершего клали на корму корабля лицом к носу, зачастую на отдельной лежанке. Его сопровождали оружие и доспехи, а также украшения. На переднюю часть корабля по­мещалось все необходимое для путешествия — ку­хонная утварь, кадушки, корабельные снасти, еда, а иногда и слуги. Погребение сопровождали жертвоприношения животных: их тела клали или на сам корабль, или просто внутрь могилы. Некоторых вождей в загробный мир сопровождали лошади, ко­рова или бык, собаки, овцы, свиньи, утки, гуси и даже сокол. Сами корабли лежали так, что их носы были направлены к морю, как будто бы они были готовы отплыть.
Корабль отвозил умершего в мир духов за мо­рем, в царство, которым управлял Один. Наверное, именно поэтому корабли снабжали всем необходи­мым для путешествия, и именно поэтому большин­ство таких погребений встречается на берегу или рядом с ним. Однако долгое время корабль был еще и символом плодородия: возможно, древние гер­манцы считали, что в силу этого он может защи­тить умершего.
КОРОЛЕВСКИЕ ГРОБНИЦЫ
Короли эпохи Великого переселения народов и их супруги, естественно, покоились в великолепных гробницах: короли — со своим воинским снаряже­нием, а женщины — с украшениями и в драгоцен­ных одеждах. Помимо нескольких погребений в ко­раблях, которые также могут считаться королевски­ми, нам известно четыре гробницы, претендующие на то, чтобы назваться гробницами королей. Все они франкские. Самым известным погребением (со­держимое которого сегодня, однако, практически утрачено) была гробница Хильдерика, отца коро­ля Хлодвига (умер в 482 г.), обнаруженная в 1653 г. в Турнэ. Когда гробницу открыли, то по золотому кольцу с печаткой, на которой было имя и портрет короля, определили, кому она принадлежала. Сре­ди погребального имущества короля было два бога­то украшенных меча, копье, топор и голова лошадисо сбруей (еще одно жертвоприношение лошади!), а также множество украшений, 200 серебряных и 100 золотых монет. На плаще Хильдерика было вы­шито 300 цикад: они считались символом бессмер­тия. К сожалению, эта очень важная коллекция по­гребального инвентаря была разграблена во время выставки в Париже в 1831 г., и сохранилось лишь несколько предметов.
О самой гробнице Хильдерика нам ничего не из­вестно: была ли она одиночной, находилась рядом с другими погребениями или внутри какой-нибудь построй­ки. Однако в случае с другими королевскими гробницами фран­ков, обнаруженными не так дав­но под Кёльнским собором и со­бором Сен-Дени в Париже, нам повезло больше. В Сен-Дени была погребена женщина в воз­расте примерно 45 лет, невысо­кая, стройная и белокурая. Ее тело было забальзамировано и уложено на красное одеяло или плащ в каменный саркофаг. Она была одета в прекрасные одеж­ды; при ней было множество ювелирных украшений, некото­рые из которых были достаточ­но массивными и больше подхо­дили бы мужчине. Вновь кольцо с надписью позволило иденти­фицировать тело. Женщина ока­залась Арнегундой, супругой ме-ровингского короля Хлотаря I; скончалась она около 570 г. Поскольку Арнегунда была по­хоронена внутри христианской церкви, то неудивительно, что в оснащении могилы мало языческого: не было ни магических амулетов, ни погребального пира.
Еще два погребения были найдены глубоко под Кёльнским собором. В одном была похоронена жен­щина, в другом — шестилетний мальчик. В обоих были найдены многочисленные предметы, подоба­ющие королевскому званию. Оба тела лежали в вы­ложенных камнем погребальных камерах. На жен­щине также, возможно, была дорогая одежда, и, подобно гробнице Арнегунды, здесь обнаружилось немало ювелирных украшений. Но, в отличие от по­гребения в Сен-Дени, эти захоронения сопровожда- лись^дой и питьем. В гробнице мальчика было мно­жество уникальных предметов: креслице, кроватка, маленький деревянный скипетр, маленький шлем, верх которого был сделан из костяных пластинок, меч, метательный топорик, копье и дротик. Оба по­гребения датируются серединой VI в. Кёльнский собор лежал внутри стен римского и раннесредне-векового города. Люди, которых хоронили в город­ской церкви, могли быть только членами королев­ской семьи или семей высших чинов церкви. Ясно, что в данном случае речь идет именно о царствен­ных особах: это были погребения членов королев­ской семьи франков — Меровингов.
Глава 8 РЕМЕСЛЕННИКИ
РАБОТА ПО МЕТАЛЛУ
После обнаружения в 1654 г. богатого погребения франкского короля Хильд ерика, похороненного в Турнэ (Бельгия) в 482 г., стало ясно, что художе­ственная работа по металлу, которую выполняли ре­месленники периода Великого переселения народов, осталась непревзойденной вплоть до эпохи Возрож­дения. Позднее ученые осознали и то, что вещи, которые были погребены вместе с Хильдериком, го­ворят о широких контактах германских ремеслен­ников в V—VI вв. В изделиях из наиболее бога­тых погребений можно различить стили орнамента и технические приемы, которые выдают связи франк­ского и аламаннского королевств со Скандинави­ей, Италией, Ближним Востоком и Причерноморь­ем. Стиль варварских ювелирных украшений стал крупнейшим и даже, пожалуй, единственным вкла­дом, который внесли варвары в стили европейского искусства. Основа для поразительных достижений эпохи Великого переселения народов была заложе­на еще в германском железном веке, однако по-на­стоящему значительные сдвиги в декоративных тех­никах произошли лишь в IV столетии. На несколь­ких страницах невозможно рассказать обо всем: мы лишь перечислим основные технические приемы, которые использовались в работе кузнецов и ювели­ров, прежде всего при изготовлении ювелирных из­делий и оружия. Однако перед этим нужно сказать несколько слов о характере искусства германцев во­обще.
Сказать, что в период римского железного века настоящего германского искусства вообще не суще­ствовало, будет, конечно, преувеличением. Однако такое преувеличение будет простительно. До IV в. декоративное искусство имело лишь очень огра­ниченную сферу использования. Если на металли­ческих сосудах, брошах и керамике и появляется орнамент, то он редко или почти никогда не пред­ставляет собой нечто оригинальное. Везде очевид­но римское влияние, прежде всего римских метал­лических изделий, и самые прекрасные из всех предметов искусства и культа, обнаруженные в сво­бодной Германии, — это работа не германских, а кельтских ремесленников: котел из Бро, котел из Гундеструпа и повозки из Дейбьерга. Даже позднее, в начале периода Великого переселения народов, стили орнамента и техника металлообработки, рас­пространенные среди германских народов, были не чисто германского происхождения, хотя для ремес­ленников севера они и стали своими.
Германские художники не интересовались нату­ралистичным или изобразительным искусством. Они предпочитали работать с одним орнаментом, и стиль, которые они развили, был результатом разработки огромных орнаментальных возможностей, которые давало им изображение животных. Они поняли, как крадущиеся и извивающиеся звери могут заполнить лишнее пространство на брошах и металлических накладках. Животные, которых они создавали, «за­хватили» основной дизайн: они превратились в змее­видных существ с повернутыми назад головами или морских коней с извивающимися хвостами, а то и в безымянных чудищ с птичьими головами и крылья­ми. Если с этом мире и появляются люди (что бы­вает довольно редко), то их тела также оказывают­ся вытянутыми или искаженными. Вскоре появ­ляются и сочетания фигур: фантастические звери хватают человека, еще один монстр скачет на мор­ской лошади... Понятно, что некоторые из этих гро­тескных сцен борьбы между людьми и чудищами изображают сцены из мифов, однако было бы слиш­ком утомительно, да и не нужно пытаться их отож­дествить.
Этот великолепный орнамент — чистейший об­разец декоративного искусства, которое предназна­чено для того, чтобы просто и непосредственно ра­довать глаз. Звериный орнамент с самого своего зарождения в IV в. просуществовал на севере еще семь столетий или даже больше. Он ни в коей ме­ре не ограничивался одной работой по металлу. В скандинавских камнях с узорами, которые начали появляться в конце V в., также чувствуется влияние этого стиля. Проявлялся он и в орнаментальных ра­ботах по дереву, которых, однако, сохранилось не­много.
Наряду со звериным стилем, самая яркая отли­чительная черта германских ювелирных изделий — это обильное использование драгоценных камней, прежде всего гранатов, обрамленных золотом. Как и звериный стиль, эта манера также зародилась не на севере. Готы, поселившиеся в Причерноморье, впер­вые узнали эту технику от своих соседей-кочевни­ков, и принесли ее на Запад. Некоторые из самих кочевников, в первую очередь гунны, также принес­ли этот зрелищный стиль на Запад— одно из не­многих положительных достижений этого невероят­но дикого и воинственного народа. Такие контакты между германцами и кочевниками позволили запад­ным людям познакомиться с традициями искусства, возникшими далеко на Востоке. Снова и снова са­ми предметы свидетельствуют об этих контактах. На оборотной стороне золотого амулета, инкрустиро­ванного мелкими гранатами, который был обнару­жен в Вольфсхайме в Рейнгессене, есть персидская надпись с именем сасанидского царя Ардашира (правил в 226—241 гг. н. э.). Ардашир умер за два века до того, как эта вещь, в конечном счете, ока­залась в могиле готского или гуннского воина.
Приемы, использовавшиеся в изготовлении деко­рированных ювелирных украшений и орнаментов на оружии, все были очень древними: некоторые из них были известны на севере уже в бронзовом веке, то есть более чем на тысячу лет ранее. Все еще не­ясно, как они стали частью технологии изготовле­ния пышных украшений в ходе позднего римского бронзового века, однако германские ремесленники прекрасно владели всеми этими приемами. Основ­ной техникой изготовления брошей, пряжек и тому подобных изделий была отливка металла в двухчаст­ных глиняных формах. Постепенно в отливке эта техника заменила технику «потерянного воска» (по-французски с!ге-регёие), поскольку все больше и больше рос спрос на пары одинаковых брошей. Гли­няные формы и сами по себе позволяли добивать­ся впечатляющего изобилия мелких деталей, хотя в некоторых случаях требовалась тонкая доработка с помощью гравировальных инструментов. Гравиров­ка украшений, которые уже приобрели свою основ­ную форму в ходе отливки, стала весьма обычной техникой в железном веке, а в IV в. она пережила существенное развитие. Гравировка подразумевала нарезку орнамента с помощью тонких грабштихелей (или резцов) и долота. Это было очень похоже на обработку дерева, и, возможно, узоры на дереве или кости действительно использовались в качестве мо­делей узоров на металле.
Сходство с резьбой по дереву особенно очевид­но в том стиле гравировки, который так и называ­ют «резьбой по дереву» (по-английски сЫр-сагут§, по-немецки КегЪзсЬти): здесь достаточно сложные узоры получались с помощью нарезок в виде буквы «V». Среди основных форм такого орнамента были звездочки, розетки, квадраты, треугольники, пира­миды, зигзаги и меандры. Позднее появляются лис­тья и звериный орнамент. Резная бронза, в основ­ном броши, пряжки и накладки для поясов являют­ся самыми обычными из гравированных предметов: их обнаруживают не только в свободной Германии, но также и в пограничных римских провинциях, где они были частью униформы поздней римской ар­мии. Период, в течение которого это искусство до­стигло пика своих достижений, — это IV и начало V в. Практиковалась и гравировка на драгоценных металлах, прежде всего на серебряной посуде и на­кладках, которые часто еще дополнительно укра­шали посредством штамповки, чернения или по­золоты.
С гравировкой была тесно связана резьба как та­ковая. В этой технике рельефный орнамент делал­ся с помощью чеканки и перфорирования. Простые формы чеканки встречаются еще с римского желез­ного века, прежде всего на бронзовых котлах и се­ребряных кубках, имитирующих римские образцы. В период Великого переселения народов она употреб­ляется все реже и реже и появляется вновь только тогда, когда ремесленники викингов осознают все ее преимущества. Самые интересные среди ранних че­канных узоров — это фризы с изображением зверей или геометрическим орнаментом, на который накла­дывалась тонкая пластинка из бронзы или серебра.
Одним из древнейших способов нанесения орна­мента на металл был таким: мастер просто ударял молотком по штемпелю или клише, прижатому к подготовленной поверхности. Под влиянием рим­ских моделей германские ремесленники начали в IV в. вводить новые формы штампованного орна­мента. Характерным для работ того времени был «звездный стиль», который получил свое название из-за часто встречающегося мотива звезды. Сюда же относятся и рога из Галлехуса, хотя фигуры-ап­пликации на них, естественно, отвлекают внимание от менее значительных деталей орнамента. Зачас­тую этот стиль фигурирует на штампованных сереб­ряных пластинках, которые нередко были украше­ны чернью. Однако вершиной этой техники были не предметы «звездного стиля», а брактеаты — зо­лотые дисковидные подвески, имитировавшие рим­ские монеты и медальоны. В центральном круж­ке брактеата был рисунок, напоминавший портре­ты римских императоров. Он выполнялся с помо­щью ударов гравированным клише сзади.
Как всегда, германский художник достаточно вольно обошелся с образцом. Голова сильно увели­чена, и нередко она поставлена на свернувшегося или крадущегося зверя. Вокруг центральной панели на более крупных брактеатах мы видим несколько концентрических рамок, покрытых изящным штам­пованным орнаментом, зачастую настолько тонким, что пространство между штамповками можно уви­деть только с помощью лупы. На этих странных ор­наментах иногда встречаются рунические надписи, что указывает на их связь с потусторонним миром, а рисунки на многих изображают божеств. Некото­рые ученые видят на брактеатах Тора, Одина, Тива и Фрейра; во многих случаях эти отождествления выглядят убедительно. Менее аргументированны­ми кажутся попытки показать, что брактеаты вопло­щают сложные мифологические схемы. Совершен­но ясно, что их носили как амулеты; они давали владельцу защиту и счастье. Это видно из руниче- ских надписей на многих брактеатах, где говорится что-нибудь вроде: «Я даю счастье» или «Счастье та­кому-то». Божественные существа и символы, кото­рые изображались на брактеатах, возможно, оказы­вались там как символы силы, а не как проводники мифа.
Римский железный век принес с собой инкрус­тацию. Инкрустации обычно бывали серебряными или бронзовыми, но иногда использовались медь или позолота. Ремесленников вдохновили привоз­ные римские металлические изделия, однако мас­тера на севере приспособили эту технику для целей, которые никогда не приходили в голову жителям империи. Некоторые творения скандинавских ре­месленников — это просто миниатюрные шедев­ры. Самая простая инкрустация представляла собой проволоку, вбитую в бороздку, вырезанную на ме­талле-основе. Края бороздки наклонялись друг к другу, и они прочно удерживали проволоку на ме­сте. Позднее в более сложных изделиях инкруста­цию делали больше, чем могло поместиться в бо­роздке, а лишний металл плющили на поверхности основы. Впервые серебро и бронзу стали использо­вать для инкрустации различных бронзовых и же­лезных предметов уже во II в. н. э.
Среди наиболее древних таких предметов — пре­красные пряжки из Мункехейгора (Лоланн) и Смед-бю (Эланд). Пряжка из Мункехейгора присоедине­на к прямоугольной пластинке, обрамленной близ­ко поставленными серебряными проволочками, а внутри этой рамки накладка украшена серебря­ной филигранью. Пластинка на пряжке из Смедбю обильно декорирована серебряными крестиками и шевронами, в то время как на самой пряжке мы ви­дим инкрустированный узор из косых линий. При­мерно с этого времени появляются и инкрустации в бронзе. А самыми прекрасными образцами остается пара шпор из Хернинге, Кепинг (Эланд) с бога­той филигранью на плоских поверхностях и тонкой серебряной сеточкой, покрывающей шипы. Среди предметов вооружения можно назвать еще одно вы­дающееся произведение несколько более позднего периода— ножны из Крагехуля (Фюн), бронзовая накладка которых инкрустирована и медью, и сереб­ром. Незаметно работа IV в. в этой технике перехо­дит в изделия периода Великого переселения наро­дов, и, безусловно, в этом искусстве существовала непрерывная преемственность — во всяком случае, в том регионе, где оно достигло своего расцвета, — южной Скандинавии. Однако оно ни в коей мере не ограничивалось Севером. Инкрустации умели делать и франки, и аламанны, и готы, и англосаксы в Бри­тании.
Вершиной работы по золоту и серебру была тех­ника филиграни и клуазоне. Филигрань представля- ла собой орнамент из проволоки и крошечных ме­таллических шариков, обычно золотых; в близкой к ней технике грануляции использовались только ша­рики. Шедевры филиграни создавались в Скандина­вии в V—VI вв., хотя эксперименты в этой области велись уже два или три столетия. Трудно подобрать «типичный» пример из всей той огромной массы предметов, которая сохранилась до нашего времени, однако золотые шейные кольца из Аллеберга и Фай-ерстадена, а также накладки для ножен из Турехоль-ма по меньшей мере дают понятие об удивительном качестве этой работы. Хотя искусство филиграни требует ловкости и умения, по сути своей оно дос­таточно просто. От вытянутой проволоки отрезают кусочки золота и серебра, а затем помещают их на слой угольного порошка. При подогревании кусоч­ки металла приобретают шарообразную форму. Те­перь их можно присоединять к проволоке или ме­таллическим пластинкам либо с помощью пайки, либо снова их подогревая и давая им пристать к новой основе. Второй метод позволяет получать са­мые изящные предметы — крошечные золотые ша­рики словно подрагивают и подпрыгивают при ма­лейшем прикосновении.
В IV в. германская работа по металлу претер­пела значительные изменения из-за быстрого рас­пространения клуазоне. Эта техника пришла от ко­чевников Причерноморья. Клуазоне — это полиро­ванные камни или эмаль, оправленные в сетку из маленьких металлических ячеек; сами эти ячейки зачастую организованы в сложные узоры. Камни и эмаль придавали блеск изделиям златокузнецов, до­полняя изящество тонкой филиграни. Самым лю­бимым камнем для украшения был гранат, озаряв­ший украшения и драгоценное оружие огненным сиянием. Гранат в оправе использовался почти во всех областях германского мира, где только работали по золоту: в Англии, Фризии, Скандинавии, во франкской Галлии и лангобардской Италии. Камни закрепляли в оправе, наклоняя металличе­ские стенки друг к другу, и, чтобы гранат не разбил­ся во время установки, на дно ячейки клали слой смолы. Блеск камня можно было увеличить различ­ными способами: иногда поверхность делали слег­ка выпуклой, иногда под камень клали кусочек зо­лотой или серебряной фольги. В V в. и позднее на сами гранаты иногда накладывали инкрустацию из золота или эмали, и отныне ранние геометрические узоры начинают уступать текучему звериному орна­менту.
РАБОТА ПО ЖЕЛЕЗУ
Гораздо менее впечатляющими, но в то же время весьма информативными для нас были продукты и техники производства железа. В последние годы уче­ным удалось много узнать о том, как происходила обработка железа, в основном в результате раскопок поселений, где находились плавильные печи. Раньше исследователям приходилось соглашаться с пригово­ром Тацита, согласно которому в распоряжении гер­манских племен было сравнительно немного железа, а археологические находки давали основание считать, что железное оружие и другие инструменты были пло­хого качества по сравнению с римскими. Однако та­кое представление является слишком односторонним. Анализ многих предметов показывает, что их качество относительно высоко. Более того, обнаружение мно­гих плавильных очагов и печей служит доказатель­ством, что во многих отношениях германские методы выплавки были ничем не хуже, чем у римских провин­циальных кузнецов. Самые замечательные плавиль­ные печи были обнаружены в Богемии и Моравии, Шлезвиг-Гольштейне и Дании, в долине Эльбы, а также на юге Польши.
Самая обычная и простая разновидность пла­вильной печи — это чашевидный очаг. Это была всего лишь яма либо на поверхности земли, либо глубоко под ней, в которой руду расплавляли на огне. Необходимый приток воздуха обеспечивался с помощью естественного сквозняка или с помощью мехов. Однако были известны и более прогрессив­ные шахтные печи: возможно, они зародились в римском мире. Такая печь представляет собой вы­сокую узкую трубу или «шахту» из глины (а иногда и керамическую), которая стоит над очагом. Высо­та трубы значительно повышала приток воздуха к железной руде, и поэтому плавка проходила более эффективно. Мы ничего не знаем о социальном положении кузнецов, хотя по аналогии с другими древними народами можно предположить, что оно было достаточно высоким. Это не была индустрия с центрами, где было сосредоточено производст­во, хотя вблизи рудников с качественной рудой на­блюдаются концентрации поселений с плавильны­ми печами. Значительная доля производства желе­за должна была находиться в руках деревенских ремесленников, которые делали товары на заказ, и, как мы видели в случае с поселением в Феддерзен-Вирде (с. 61), часто работали на вождя или како­го-то знатного человека.
КОРАБЛЕСТРОИТЕЛИ
Древнейшие известные нам в северных водах лод­ки — это те, что изображены на многочисленных наскальных рисунках Норвегии и Швеции. Значи­тельная часть интереснейших памятников датирует­ся бронзовым веком и переходной эпохой от брон­зового к железному веку. Зачастую на них показа­ны широкие корабли с квадратным остовом, обычно приподнятым у носа и кормы, Этот профиль соот­ветствует кораблю, сделанному из кож, натянутых на деревянную основу. Подобные лодки могли слу­жить для достаточно коротких путешествий, связан­ных с ловом рыбы и охотой на тюленей, и подоб­ные суденышки еще совсем недавно использовали народы, живущие у полярного круга. Когда норвеж­ские исследователи Нансен и Свердруп были вы­нуждены построить лодку из кож и ветвей, им уда­лось сделать вполне работоспособное судно, которое было очень похоже на рисунки бронзового века. Точно не известно, когда на севере появились лод­ки, сделанные полностью из дерева. Деревянные лодки или долбленые каноэ, естественно, обнаружи­ваются по всей Европе еще с эпохи неолита, и они кое-где существовали еще в XIX в. Однако в море на такой лодке выходить бесполезно. Для морепла- вания были нужны лодки из досок, и впервые они, возможно, появились в конце бронзового века.
Древнейшая более или менее полная дощатая лодка, которая дошла до нас, — это корабль желез­ного века из Йортспринга (Альс). Она датируется примерно 200 г. до н. э. Лодку затопили в торфяном болоте вместе с огромным запасом оружия и доспе­хов в качестве вотивного приношения. Таким обра­зом, корабль также был орудием войны. Длина лод­ки из Йортспринга составляет 58 футов в длину; возможно, на ней плавала команда числом около 20 человек. Она была построена из пяти широких и тонких дощечек; одна из них, на дне лодки, обра­зовывала киль, и над ней с каждой стороны было еще по две доски. Килевая доска и планшир высту­пали за пределы корпуса как на носу, так и на кор­ме, придавая лодке характерный профиль, который мы можем видеть на более поздних наскальных изображениях. Доски (пояса обшивки), из которых состоял корпус, сшивали вместе шнуром, а дыры заделывали смолой. Внутренний корпус состоял из ребер, сделанных из тонких ореховых ветвей, креп­ко присоединенных к обшивке. На некотором рас­стоянии друг от друга посредине корабля ставились бревенчатые распорки, что увеличивало прочность судна. Для изготовления этой столь полезной и хит­роумно сработанной лодки не потребовалось ни единого железного гвоздя или какой-либо другой железной детали. Как и на лодках бронзового века, изображенных на наскальных рисунках, здесь не было никакой мачты. Лодка двигалась вперед исключительно с помощью незафиксированных весел типа байдарочных (их было около двадцати). Суд­ном правили с помощью руля как на корме, так и на носу.
По сравнению с кораблями эпохи викингов ко­рабль из Йортспринга был примитивным: он не вы­держал бы путешествия через океан и бурные воды. Однако его строителям удалось достичь своих глав­ных целей: получился легкий мореходный корабль, который мог перевозить достаточно большую ко­манду. В окончательной обработке всего судна мы можем уже почувствовать начало того мастерства, которое, в конечном счете, приведет к созданию ше­девров викингских кораблестроителей — кораблей из Туны и Гокстада.
Корабль, который больше всего говорит нам о кораблях римского периода, — это великолепное судно из Нюдама в Шлезвиге, которое датирует­ся концом IV в. н. э. Раскопки в болоте Нюдам в 1860 г. позволили обнаружить три лодки. Одну из них оставили в торфе, другую не сумели поднять, а третья, лучше всего сохранившаяся, была извле­чена археологами для восстановления и детального изучения. Теперь корабль из Нюдама находится в музее Шлосс-Готторп в Шлезвиге; он — гордость североевропейской археологии. Корабль, длина ко­торого составляет около 22 метров, а ширина в се­редине — 2,7, вмешал 15 пар гребцов и рулевого. Он был построен из 11 больших дубовых досок — по пять поясов обшивки с каждой стороны над массивной килевой доской. Каждый из планши-ров был изготовлен из двух соединенных вместе досок.
Корабль из Нюдама не только больше, чем лод­ка из Йортспринга; он отличается и многими дета­лями конструкции. Во-первых, на нем были уклю­чины — по пятнадцать с каждой стороны, — при­крепленные к планширам. Таким образом, весла находились в фиксированных позициях у борта ко­рабля и не использовались, в отличие от йортсп-рингской лодки, наподобие байдарочных весел. Во-вторых, перекрывающие друг друга пояса обшивки, из которых состояли борта корабля, скреплены же­лезными гвоздями. Фиксированные уключины уже встречались на более ранних кораблях, например на корабле из Хальснея (Норвегия), построенном около 200 г. н. э. Однако использование железных гвоздей было нововведением, и оно указывает на значительный прогресс. Присоединение шпангоу­тов к бортам лучше всего показывает высокое ка­чество постройки судна. Они не прибиты и не при­креплены прямо к внутренней стороне обшивки и киля: их привязали с помощью шнуров к деревянным зажимам, выступающим из них. Такой метод конструкции шпангоутов был значительным усо­вершенствованием по сравнению с более древними способами и значительно повысил мореходные ка­чества корабля. С некоторыми изменениями он при­менялся и позднее кораблестроителями викингов. По-прежнему корабль шел вперед только с помо­щью весел; мачты предусмотрено не было. Руль около двух метров длиной также был обнаружен ар­хеологами, но пока не совсем ясно, как именно он присоединялся к кораблю. Внутреннее устройство корабля также вызывает много вопросов. Нет ни­каких следов палубы. Однако совершенно невоз­можно грести закрепленными веслами, не упираясь во что-нибудь ногами. Высказывалось предположе­ние, что днище корабля было заполнено камнями, а затем покрыто циновкой из плетеных веток. Кам­ни не только могли стать удобной «палубой», но и действовать как балласт, повышая устойчивость судна. Гребцы сидели на узких скамейках, установ­ленных на шпангоутах.
Несомненно, корабль из Нюдама был военным, и он был предназначен для того, чтобы вмещать как можно больше людей. Хотя, возможно, по сравне­нию с более поздними кораблями викингов ему было труднее маневрировать, это, тем не менее, было прекрасное мореходное судно. Оно символи­зирует важную ступень в развитии кораблестроения, говоря о том, что северные мастера уже преодолели более чем половину пути между обтянутыми кожей лодками бронзового века и великолепными кораб­лями викингов. Нюдамский корабль можно поста­вить в определенный исторический контекст. Он да­тируется концом римского железного века, и подоб­ные корабли могли везти германских пиратов к северным берегам Римской империи; может быть, именно они доставили в Британию первых англо­саксонских поселенцев. Однако против такого пред­положения говорит тот факт, что гребная шлюпка такого размера могла передвигаться со скоростью не более трех узлов и, таким образом, путешествие че­рез Северное море заняло бы многие дни, в течение которых морякам пришлось бы непрерывно грести. Более разумно считать, что такие корабли, как ню-дамский, использовались в прибрежных водах Бал­тики, где почти нет приливов. Возможно, в то вре­мя на Севере знали и корабли с парусами, однако пока они не обнаружены.
ДРУГИЕ РЕМЕСЛЕННИКИ
Нюдамский корабль со всей очевидностью дока­зывает, что плотницкое искусство в конце IV в. было уже высоко развито. О том, что оно было раз­вито и ранее, свидетельствует изучение домов (с. 86). Наверняка плотники изготовляли мебель и повоз­ки, хотя фактические данные об этих изделиях очень незначительны. Безусловно, производились и деревянные сосуды высокого качества. Прекрасные образцы чаш, тарелок и фляжек ясно говорят о том, что древним германцам был знаком токарный ста­нок. Из дерева производился широкий ассортимент предметов, в том числе детали вооружения, ведра, кубки и тарелки.
Ремесленники, работавшие по кости и рогу, со­здавали множество предметов для повседневного употребления: гребни, булавки для одежды, ручки ножей и даже некоторые виды орудий. Целый ряд великолепных предметов из кости и оленьего рога был обнаружен во фризских терпах. Большинство предметов повседневного употребления производи­лось на месте, в общинах, однако в некоторых по­селениях, например Феддерзен-Вирде, на службе у местного вождя находились специальные ремеслен­ники, работавшие, в частности, по кости.
Искусство ткачества было также высоко разви­то, что показывают высококачественные одежды из Торсбьерга и Венемоора (Ольденбург). Как пра­вило, одежда изготовлялась членами семьи. Раскоп­ки на поселениях иногда позволяют выявить одну или несколько хижин, служивших в качестве ткац­кой мастерской; их определяют по бракованным пряслицам, которые лежат на полу. Такие пред­меты, как кожаная обувь и пояса, также изготов­лялись домашним способом, хотя какая-то часть работы по коже, например изготовление сбруи и покрытий для щитов, возможно, была в руках спе­циалистов.
О социальном статусе ремесленника в свободной Германии сведений у нас нет. Кузнецы и ювелиры, мастерившие прекрасное оружие и украшения для вождей, возможно, занимали в обществе привиле­гированное положение. По крайней мере, на такие мысли наводят богатые погребения кузнецов, кото­рые определяются по наличию соответствующих орудий среди погребального инвентаря. Такие по- гребения известны в течение всего римского пери­ода и эпохи Великого переселения народов, хотя в римский период они встречаются не так часто. Зна­чительное их количество было обнаружено в Ют­ландии. Неизвестно, работали ли эти люди в одном месте (например, в поселении или резиденции ме­стного вождя) или путешествовали от одного знат­ного покровителя к другому. Возможно, они каким-то образом сочетали оба способа зарабатывания на жизнь.
ХРОНОЛОГИЧЕСКАЯ ТАБЛИЦА
Даты
История
Археология
До н. э.
ок. 350
Путешествие Пифея
ок. 200 Находка из Йортспринга
ок. 115-101
Вторжение кимвров и тевтонов
55, 53
Юлий Цезарь пересекает Рейн
8-3
Маробод строит свою империю
Н. э.
ок. 1 Гробница из Хобю
9
Победа Арминия в Тевто-бургском лесу 12-16
Кампании Августа против германцев
19
Конец империи Маробода 69-70
Восстание Цивилиса и батавов на нижнем Рейне 83-85
Кампании Домициана против хаттов
ок. 90-130
Римская граница простирается от среднего Рейна до среднего Дуная 98
Публикация «Германии» Тацита
ок. 150
Завершение «Географии» Птолемея
ок. 160 Находка из Торсбьерга
166-180
Войны Марка Аврелия против маркоманнов ок. 180
Готы переселяются от Вислы на юг России
213
Первое упоминание об аламаннах
233
Аламанны опустошают римские провинции Верхняя Германия и Реция 258
Первое упоминание о франках
259-260
Аламанны вынуждают римлян эвакуировать границу между Рейном и Дунаем
ок. 275
Римляне оставляют Дакию
ок. 300 Гробницы Леуны
ок. 350
Ульфила переводит Библию на готский язык ок. 350-400
Корабль из Нюдама ок. 375
Гунны вторгаются в южную Россию и разрушают остроготское королевство.
378
Визиготы побеждают римлян при Адрианополе
ок. 400 Находка из Ейсбеля
406
Вандалы и другие племена пересекают Рейн и проходят через Галлию в Испанию
410
Визиготы под предводительством Алариха захватывают Рим 429
Вандалы переправляются из Испании в Северную Африку 443
Бургунды поселяются в Савойе
451
Визиготы побеждают гуннов на Каталаунских полях (близ Труа) 453
Смерть Аттилы 454
Аламанны занимают Эльзас и начинают селиться в Швейцарии
476 Одоакр становится королем Италии ок. 475
Сокровище из Пьетроассы
482 Могила Хильдерика
489
Теодорих становится властителем Италии вместо Одоакра
ок. 550 Гробницы в Кёльнском соборе
Автор
vasilysergeev
Документ
Категория
История и археология
Просмотров
1 762
Размер файла
298 Кб
Теги
германцы, варвара, древние, тодд
1/--страниц
Пожаловаться на содержимое документа