close

Вход

Забыли?

вход по аккаунту

?

Крестьяноведение-7

код для вставкиСкачать
Крестьяноведение. Теория. История. Современность. Ученые записки. 2012. Вып.7. М.: ИД «Дело» РАНХиГС, 2012
Российская академия народного хозяйства
и государственной службы
при Президенте Российской Федерации
КРЕСТЬЯНОВЕДЕНИЕ
Теория. История. Современность
Ученые записки. 2012
Выпуск 7
Москва
Издательский дом «Дело»
2012
Содержание
УДК 316.343.644
ББК 60.55
К79
Авторский коллектив:
Дж. С. Скотт, С.Д. Домников, Ш. Оума, М. Бёклер, П. Линднер,
А.И. Алексеев, А.А. Курёнышев, К. Бруиш, А.В. Посадский,
А.П. Скорик, В.А. Бондарев, А.М. Никулин, О.П. Фадеева, С. К. Вегрен,
Л.Д. Бони, А.А. Куракин, Н.Е. Покровский, Т.Ф. Нёфедова,
Ю. Крашенинникова, П.П. Марченя, С.Ю. Разин, И.В. Троцук,
А.Ю. Мельников, Т.Е. Кузнецова, Л.В. Никифоров
Предисловие (А. Никулин) ..................................................................7
ТЕОРИЯ
Под редакцией
А.М. Никулина и М.Г. Пугачёвой
К79
Крестьяноведение: Теория. История. Современность. Ученые
записки. 2012. Вып. 7 ; под ред. А.М. Никулина, М.Г. Пугачёвой. – М.:
Издательский дом «Дело» РАНХиГС, 2012. – 468 с.
ISBN 978-5-7749-0833-2
Данный сборник сохраняет аналитическую структуру предыдущих
выпусков, где в разделах «Теория», «История», «Современность»
представлены статьи, посвященные междисциплинарным аспектам
изучения сельской жизни России и мира, написанные российскими
и зарубежными учеными-аграрниками. Помимо традиционной
крестьянской проблематики в книге изучаются вопросы аграрной
политики и экономики, проблемы местного самоуправления,
региональные особенности развития сельских территорий, последствия
вступления стран в ВТО. Книга завершается обзором наиболее
интересных с точки зрения составителей публикаций по аграрной
тематике.
УДК 316.343.644
ББК 60.55
ISBN 978-5-7749-0833-2
© ФГБОУ ВПО «Российская академия
народного хозяйства и государственной
службы при Президенте
Российской Федерации», 2012
Скотт Дж. C. Четыре опыта приручения в истории человечества:
огня, растений, животных и… нас
Перевод с английского И. В. Троцук .....................................................9
Домников С. Д. Культ Зерна: земледельческий миф
в истории глоттогенеза .................................................................... 57
Оума Ш., Бёклер М., Линднер П. Расширение пространства
маркетизации: пограничные регионы
и развитие агроэкспортных рынков в Северной Гане
Перевод с английского И. В. Троцук ................................................... 83
Алексеев А. И. Аграрный менталитет российского общества
и представления о сельской политике ............................................. 113
ИСТОРИЯ
Курёнышев А. А. Экспорт хлеба и проблемы социально-экономического
развития России в конце XIX – начале XX века .................................. 119
Бруиш К. Крестьянская идеология для крестьянской России:
аграризм в России начала XX века
Перевод с английского Б. А. Максимова ........................................... 142
Посадский А. В. Руднянское восстание 1918 года ............................ 159
Скорик А. П., Бондарев В. А. К вопросу о классификации
индивидуальных крестьянских хозяйств в колхозной деревне
1930-х годов (на материалах Юга России) ....................................... 178
Никулин А. М. Аграрное наследие А. Д. Билимовича:
теория, практика, прогнозы (1905–1960 гг.) ................................... 191
СОВРЕМЕННОСТЬ
Фадеева О. П. Точечные инновации в российском сельском хозяйстве
и их социальные последствия (на примере сибирских регионов)....... 220
Вегрен С. К. Вступление России в ВТО:
последствия для сельского хозяйства
Перевод с английского И. В. Троцук ................................................. 253
3
Бони Л. Д. Сельское хозяйство Китая: 10 лет в условиях ВТО .............. 282
Куракин А. А. Белгородские сельскохозяйственные кооперативы:
между администрацией, рынком и сообществами ............................. 312
Покровский Н. Е., Нефёдова Т. Ф. Угорский проект – перспективы
развития Ближнего Севера............................................................. 345
Крашенинникова Ю. Целители на селе: образ жизни и роль в местном
сообществе ................................................................................... 361
Contents
НАУЧНАЯ ЖИЗНЬ
Марченя П. П., Разин С. Ю. Теоретический семинар «Крестьянский
вопрос в отечественной и мировой истории».
Материалы первого заседания........................................................ 375
Троцук И. В. Типы сельских территорий и риски муниципальной
реформы: возможные сценарии развития сельской России ............... 417
Nikulin A. Foreword .............................................................................7
Троцук И. В. Извечный «земельный вопрос»: институциональные
ловушки и транзакционные издержки оборота земель в современной
России .......................................................................................... 427
Троцук И. В. «…Я все-таки должен сознаться открыто,
что часто завидую им: в их жизни так много поэзии слито,
как дай бог балованным деткам твоим»,
или Картография времени и пространства сельской России .............. 439
Мельников А. Ю. Неизвестная рецензия Л. Н. Литошенко на книгу
В. И. Ленина «Новые данные о законах развития капитализма
в земледелии» в газете «Свобода России» ...................................... 450
Кузнецова Т. Е., Никифоров Л. В.
Трудный путь познания истины. .................................................... 454
THEORY
Scott J. C. Four Domestications in the History of Mankind: Fire, Plants,
Animals And… Us .................................................................................9
Domnikov S. D. The Cult of Grain: the Agricultural Myth in the History of
Glottogenesis .................................................................................... 57
Ouma Sh., Bekler M., Lindner P. Expansion of Marketing Space: Border
Regions and the Development of Agro-Export Markets in North Ghana ...... 83
Alexeyev A. I. The Agrarian Mentality of Russian Society and the Ideas
of Rural Policies ............................................................................... 113
HISTORY
Kurenyshev A. A. Grain Export and the Problems
in the Social-Economic Development of Russia
at the Turn of the XX Century ............................................................ 119
Bruish K. The Ideology of Peasantry for Peasant Russia: Agrarian Ideas in
Russia in the Early XX Century ........................................................... 142
Posadsky A. V. The 1918 Uprising in Rudnyanskoye ............................. 159
Skorik A. P., Bondarev V. A. Classifying Individual Peasant
Households in the Peasant Village in the 1930’s
(The Materials from the South of Russia) ............................................ 178
Nikulin A. M. A. D. Bilimovich’s Agrarian Legacy:
Theory, Practice, Forecasts (1905–1960) ............................................ 191
PRESENT DAY ISSUES (THE PRESENT TIME)
Fadeyeva O. P. Spot Innovations in Russia’s Agriculture and Their Social
Consequences (The Example of Siberian Regions) ................................ 220
Vegren S. K. Russia’s Entry into The WTO:
Consequences for Agriculture ............................................................ 253
Boni L. D. China’s Agriculture: 10 Years in the WTO ................................... 282
Kurakin A. A. Agricultural Cooperatives in Belgorod: Between the
Administration, the Market and the Communities ................................. 312
Pokrovsky N. E., Nefedova T. F. The Ugory Project – the Prospects of
Developing the Near North................................................................ 345
5
Krasheninnikova Yu. Healers in the Village: Their Way of Life and Role in
the Local Community ....................................................................... 361
ACADEMIC LIFE (SCIENTIFIC LIFE)
Marchenya P. P., Razin S. Yu. Theoretical Seminar
«The Peasant Issue in The Home and World History»............................ 375
Trotsuk I. V. Types of Rural Territories and the Risks of the Municipal
Reform: Possible Scenarios of Rural Russia’s Development .................... 417
Trotsuk I. V. The Eternal «Land Issue»: The Institutional Traps
and Transactional Expenses of Land Turnover in Today’s Russia .............. 427
Trotsuk I. V. «…I Do Have to Make an Admission That Often I Still Envy
Them: Their Lives Are so Full of Poetry – May Your Spoilt Children
Get the Same From God», or the Cartography of Time and Space
in Rural Russia ................................................................................ 439
Меlnikov A. Litoshenko L. N. A Review of the Book by Lenin
«New Data on the Laws of Development of Capitalism in Agriculture» ..... 450
Kuznetsova T. E., Nikiforov L. V. The Hard Path
of Learning the Truth. ..................................................................... 454
Предисловие
В
очередном выпуске ученых записок «Крестьяноведение: Теория.
История. Современность. 2012» мы стремились отразить ряд актуальных направлений междисциплинарных исследований в российской и зарубежной аграрной науке.
В теоретической части сборника представлены исследования фундаментальных проблем истории становления и развития аграрных обществ, которые предприняли в своих текстах американский политолог Дж. Скотт и российский философ С. Домников. Новейшие аграрно-экономические процессы,
связанные с маркетизацией и глобализацией, на примере сельских экономик
еще вчера традиционных африканских обществ, подвергнуты теоретическому осмыслению в работе немецких социальных географов Штефана Оумы,
Марка Беклера, Петера Линднера. Завершает теоретический раздел статья
географа-экономиста Александра Алексеева, анализирующего особенности
аграрного менталитета российского общества в связи с современной сельской политикой.
Раздел «“История” содержит в себе исследования, посвященные экономическим проблемам, социальным идеологиям и движениям, регионам
и личностям сельской России X I X – X X вв. Данный раздел открывается исследованием историка А. Курёнышева значения хлебного экспорта в социально-экономическом развитии России конца X I X – начала X X в. Забытое
ныне интеллектуальное движение так называемого «аграризма» – крестьянской идеологии в крестьянской России начала X X в. анализируется в статье немецкого историка К. Бруиш. Тема крестьянской борьбы в годы Гражданской войны на примере Руднянского восстания 1918 г. рассматривается
в исследовании А. Посадского. Классификация индивидуальных крестьянских хозяйств в колхозной деревне 1930-х гг. на материалах Юга России
представлена в статье А. Скорика и В. Бондарева. Завершает данный раздел
статья А. Никулина, анализирующего аграрное наследие российского экономиста А. Д. Билимовича.
Третий раздел сборника, посвященный современным проблемам сельского развития России, открывается исследованием О. Фадеевой проблем
инноваций в российском сельском хозяйстве, от успеха и трудностей которых во многом зависит динамика отечественного аграрного развития.
7
Другой важный фактор, влияющий на сельское хозяйство это конечно
масштабы и степень вовлеченности национальной сельской экономики
в мировой рынок. Как известно в 2012 г. состоялось вступление России
во Всемирную торговую организацию. Что означает это событие для российского сельского хозяйства, и какими могут быть его как негативные,
так и позитивные последствия? Об этом рассуждает в своем исследовании
американский политолог-экономист С. Вегрен. Тему значения вступления
в В ТО для национальной аграрной экономики развивает в своем исследовании российский китаист Л. Бони, где он рассматривает опыт десятилетнего пребывания в В ТО аграрной экономики Китая.
Региональные альтернативы российского сельского развития на примере Угорского проекта в Костромском Нечерноземье представлены в статье
Н. Покровского и Т. Нефёдовой. Исследование развития сельскохозяйственных кооперативов в Центрально-Черноземном регионе на примере Белгородчины изложено в работе А. Куракина.
Собственно социальным и медицинским проблемам современной
сельской жизни посвящена статья Ю. Крашенинниковой, анализирующей
феномен целителей на селе, их образ жизни и роль в местном сообществе.
В последний раздел книги «Научная жизнь» вошли материалы теоретического семинара «Крестьянский вопрос в отечественной и мировой истории», подготовленные и прокомментированные П. Марченей и С. Разиным.
Обозрение новейших российских сельских исследований по проблемам
сельских муниципальных реформ (И. Стародубровская), земельных отношений (Н. Шагайда), а также крестьянских нарративов (В. Виноградский)
осуществлено в развернутых авторских рецензиях социолога И. Троцук.
Также в этом разделе представлена подготовленная А. Мельниковым
к публикации рецензия русского либерального экономиста Л. Н. Литошенко на книгу В. И. Ленина «Новые данные о законах развития капитализма
в земледелии».
Завершается сборник большой рецензией экономистов Т. Кузнецовой
и Л. Никифорова на книгу «История крестьянства России в Х Х в. Избранные труды: в 2 частях», представляющую собой замечательную коллекцию
работ выдающегося российского историка-аграрника В. П. Данилова.
А. Никулин
ТЕОРИЯ
Дж. С. Скотт
Четыре опыта приручения в истории
человечества: огня, растений,
животных и… нас1
И
сторию крестьянства пишут горожане. Историю кочевников – оседлые жители. Историю охотников и собирателей – крестьяне. Историю безгосударственных людей –
судебные писцы. Подтверждения тому можно найти в архивах
в разделе «История варваров».
Последние два десятилетия, как странствующий рыцарь, я пребываю в безуспешном поиске. Дракон, которого я хочу убить или,
по крайней мере, найти первым, называется странным словом «оседлость». Я беспрестанно задаю себе вопрос, почему целью всех государств – классических и современных, колониальных и независимых,
популистских и авторитарных, коммунистических и неолиберальных – было оседлое состояние крестьян на определенных сельских
территориях. Оседлость – древнейший государственнический проект,
который встроен в саму архитектуру государства. Вот суть моих поисков, которые я веду до сих пор, ибо неоднократно терял дорогу. Когда
я писал свои последние книги – «Seeing Like a State» (1998)2 и «The
Art of Not Being Governed»3 (2009) – мне казалось, что они били как
1
Данная публикация представляет собой перевод двух взаимосвязанных лекций, прочитанных профессором факультета политологии и антропологии Йельского университета, известным американским специалистом по изучению крестьянства стран Юго-Восточной Азии и Африки, в рамках проекта
«The Tanner Lectures» – серии образовательных и научных презентаций и дискуссий, проходящих на базе девяти университетов США (Гарварда, Принстона,
Стэнфорда, Беркли, Йеля и др.) и за рубежом, в которых принимают участие
видные ученые, признанные научные лидеры в своих предметных областях
(Дж. С. Скотт – как руководитель Программы аграрных исследований в Йельском университете).
2
См.: Скотт Дж. Благими намерениями государства. Почему и как
проваливались проекты улучшения условий человеческой жизни / пер. с англ.
Э. Н. Гусинского, Ю. И. Турчаниновой. М.: Университетская книга, 2005.
3
The Art of Not Being Governed: An Anarchist History of Upland Southeast
Asia – «Искусство неуправляемой жизни: анархистская история высокогорий
9
раз в цель. Но пока я отвлекся на другую интересную добычу, попавшую в поле моего зрения, не успел я опомниться, как колчан мой был
пуст, а уже, казалось бы, плененный дракон – вне зоны досягаемости.
Программа лекций Таннера вдохновила меня вновь выйти на охоту
и попытаться подстрелить своего зверя. Наверное, учитывая мой возраст, это мой последний шанс выпустить свою парфянскую стрелу –
на скаку, во время отступления.
Принимая во внимание устный формат лекций, я отказался от большинства привычных педагогических осадных орудий
и на сумасшедшей скорости проследую сквозь тысячелетия истории, изредка притормаживая, чтобы высказать свое восхищение
теми научными открытиями, что сделали более компетентные,
чем я, ученые. В качестве оправдания скорости и поверхностности
изложения материала я могу представить только свое желание исправить другое постигшее меня интеллектуальное разочарование.
Вот уже в течение двадцати лет я читаю вводную лекцию к междисциплинарному семинару «Аграрные общества» в Йеле. Шаг
за шагом я пытался прийти к пониманию, как же так случилось,
что именно аграрные общества оказались в центре нашего внимания. В конце концов, человечество существует уже более 200 тыс.
лет и только последние 60 тыс. из них – за пределами африканского континента. Первые аграрные государства – на тот момент просто пятнышко на карте, статистическая погрешность в масштабах
населения земли – появились, при самых оптимистических оценках, примерно 6500 лет назад. Это всего лишь небольшая тень над
3 % нашей истории как вида. И я был поражен, узнав, что найдены археологические свидетельства того, что домашние растения
и животные появились за несколько тысячелетий до возникновения первых аграрных государств.
Многовидовое расселение
в период позднего неолита
Как же так случилось, что люди как вид, всю свою историю
на планете Земля проживший фактически в состоянии охотников и собирателей, в конце концов оказались собраны в большие
организованные группы, выращивающие зерно и домашний скот
и управляемые политическими образованиями, называемыми государствами и империями? Один из вариантов ответа на этот вопрос, к которому склоняюсь и я, предполагает, что необходимо исЮго-Восточной Азии» (New Haven and London: Yale University Press, 2009).
10
следовать предпосылки возникновения самой идеи, что нас можно
собрать в огромном количестве в одном месте и мы при этом сразу
не начнем голодать. Я считаю данными предпосылками три одомашнивания, которые изменили мир: приручение огня, растений
и животных. Каждое из них сблизило нас пространственно, изменило природный мир вокруг нас и, в итоге, нас самих. Приручая
природу, мы одновременно приручили себя. В ходе этих трех одомашниваний мы постепенно превратились в отличный ресурс критически важных объемов продовольствия и рабочей силы, который
необходим для формирования государства – именно оно, как будет
показано ниже, оказалось выгодополучателем и двигателем процессов одомашнивания.
Значение огня для гоминидов и остального природного мира
становится очевидным по результатам раскопок в Южной Африке. В самых глубоких, т. е. самых древних, слоях почвы нет углеродистых отложений, что свидетельствует о неиспользовании огня.
Здесь находят прекрасно сохранившиеся скелеты крупных кошек
и фрагменты костей со следами зубов, которые принадлежат разным животным, в том числе и homo erectus (человеку прямоходящему). Выше, в более поздних слоях почв, обнаружены углеродистые отложения, говорящие о применении огня. Эти слои полны
хорошо сохранившихся скелетов homo erectus и фрагментов костей
различных млекопитающих, рептилий и птиц, встречаются и обглоданные кости крупных кошек. Данные находки красноречиво
свидетельствуют о новом «собственнике» пещеры и главном едоке –
эту возможность человеку дала сила огня, как только он научился
ею управлять. По крайней мере, огонь давал тепло, свет и гарантировал относительную безопасность, выступая предшественником дома и семейного очага. Несомненно, приручение огня стало
первой великой удачей в истории гоминидов, и человечество получило свое древнейшее и сильнейшее орудие изменения природы.
«Орудие» – наверное, не совсем правильное слово: в отличие от неодушевленного ножа, огонь обладает жизненной силой. На протяжении всей человеческой истории огонь был необходимым,
но не до конца контролируемым животным, которое следовало воспитывать, кормить и внимательно следить, чтобы оно не сбежало
из своего заточения.
Homo sapiens (человек разумный) не может претендовать
на гордое звание приручателя огня. Масса археологических свидетельств говорит о том, что homo erectus и неандертальцы использовали огонь еще 500 тыс. лет назад, т. е. задолго до того, как современный человеческий вид вышел на сцену истории (а, возможно,
даже 800 тыс. лет назад). Как и в случае с остальными одомашни-
11
ваниями, не следует фантазировать о приручении огня как о результате интуитивного озарения далекого предка Томаса Эдисона, жившего в позднем плейстоцене. Известно, что приматы после
природных пожаров питаются прожаренными бобами и клубнями
растений. И вполне закономерно можно предположить, что один
из таких приматов мог бросить горсть плодов на угли, чтобы пожарить. Но когда именно кому-то из наших далеких предков пришла
в голову мысль подложить к остывающим углям несколько веток,
чтобы согреться, осветить пространство и приготовить пищу, мы
никогда не узнаем.
Наши предки вполне могли заметить, как природные пожары
меняют пейзаж: огонь уничтожал старую растительность, на ее
месте быстро вырастали новые скопления трав и кустарников,
на многих из которых вызревали вкусные фрукты, ягоды и орехи. Они также могли заметить, что по всему пути своего следования огонь обнажал скрытые норы и гнезда, прогоняя дичь, но, что
более важно, выжженные территории привлекали другие виды:
например, лосей, бобров, зайцев, ежей, индеек, перепелов и гривистых тетеревов в индейской Северной Америке. Овладев огнем,
первые люди (а сегодня охотники, собиратели и ведущие подсечно-огневое сельское хозяйство) использовали его, чтобы изменить
окружающую среду по своему вкусу, способствуя распространению
одних и уничтожая другие виды флоры и фауны. Примерно столетие назад, когда огонь был объявлен врагом государства, на земном шаре вряд ли остался хотя бы кусочек земли, не подвергшийся
воздействию антропогенных пожаров, т. е. ландшафт, не претерпевший огневой обработки.
Мне кажется, лучше всего мы понимаем суть человеческого вмешательства в природу, когда говорим о низкоинтенсивном земледелии и животноводстве. Еще до приручения огня люди и другие
приматы, конечно, меняли окружающий мир посредством охоты,
захвата территорий, сбора и уничтожения растений и дефекации,
но это влияние не превосходило существенно аналогичных форм
воздействия иных видов животных. Использование же огня радикально усилило способности человека трансформировать окружающую биоту, создавая более удобную и желательную для себя
среду обитания. Для нас важен тот факт, что овладение огнем повлекло за собой локализацию и концентрацию важных ресурсов
в непосредственной близости от места проживания. Огонь играет
роль мощного магнита, притягивающего к домашнему очагу множество важных видов флоры и фауны. На том историческом этапе
мы еще очень далеки от зерновых полей и животноводческих хозяйств, но в отдаленной перспективе уже просматривалась цен-
12
тростремительная сила огня, ускоряющего реорганизацию природы в интересах и ради удобства homo sapiens. Огонь выполнял
функцию плуга и упряжи в одомашнивании биотического многообразия за 500 тыс. лет до неолитических революций, повлекших
за собой развитие земледелия и животноводства в их современном
понимании. С момента приручения огня человечество перестало
перемещаться во всех направлениях в поисках естественных источников пищи и организует природу вокруг себя таким образом,
чтобы получать все необходимое в среде своего обитания. Концентрация продовольствия и дичи уменьшала радиус охоты и собирательства. По мере возрастания прокормительной способности
конкретной территории увеличивалась плотность и оседлость проживающего на ней населения.
Огонь обладает и иным мощным потенциалом концентрации населения – невозможно переоценить важность приготовления пищи
в человеческой эволюции. Использование огня в обработке сырых
продуктов экстернализирует процессы пищеварения, обеспечивая
желирование крахмала и денатурацию белков. Химическая обработка сырой пищи, которая у шимпанзе требует пищеварительного аппарата в три раза большего, чем у человека, позволяет homo
sapiens потреблять намного меньше еды, затрачивая значительно
меньше калорий на извлечение из нее питательных элементов, –
последствия неоценимы. Человек получил возможность собирать
и потреблять множество продуктов: растения с колючками, толстой кожей и корой можно вскрыть, очистить и сделать пригодными для еды; жесткие семена и волокнистое мясо, затраты на пережевывание которых не окупали их питательных свойств, стали
съедобны; мясо и внутренности мелких птиц и грызунов можно
обеззаразить.
Еще до изобретения приготовления пищи на огне homo sapiens
были почти всеядны, пережевывая даже сырое мясо и растения,
но после приручения огня список того, что человек мог переварить,
вырос бесконечно. Об этом свидетельствуют археологические находки в Рифтовой Долине, датируемые 23 тыс. лет назад: пищевые
возможности человека охватили четыре продовольственных ареала (вода, леса, луга и засушливые земли), включив в себя, по крайней мере, 20 видов крупных и мелких животных, 16 семейств птиц
и 140 видов фруктов, орехов, семян и бобовых наряду с растениями, которые использовались в медицинских и ремесленных целях (плетение корзин, ткачество, изготовление ловушек, плотин
и водосливов). Огонь стал и инструментом изменения ландшафта
в целях концентрации населения: он локализовал продовольствие
в зоне непосредственной досягаемости, а не только превратил пре-
13
жде неудобоваримую пищу в питательные и вкусные продукты.
Радиус поиска пищи существенно сократился, что, наряду с ее
смягчением в ходе горячей обработки (некая форма внешнего пережевывания), облегчило перевод детей на взрослую еду и кормление стариков и беззубых.
Вооружившись огнем, чтобы формировать собственную природную среду и потреблять в пищу существенно больше ее компонентов, чем прежде, первые люди смогли оставаться все время вблизи
своих домашних очагов и в то же время селиться на ранее недоступных территориях. Я имею в виду расселение неандертальцев
по Северной Европе – о нем невозможно было и помыслить без
обладания огнем, который давал тепло, позволял охотиться и готовить пищу. Найдены археологические свидетельства того, что
поздней осенью неандертальцы, скорее всего, с помощью огня сгоняли мамонтов со скал, а затем располагались зимним лагерем
недалеко от естественным образом возникшего запаса замороженного мяса, в течение всей зимы откалывая от него куски по мере
необходимости и готовя их на огне, который вместе со шкурами
мамонтов спасал их от холода.
Приготовление пищи на огне в течение, по крайней мере, полумиллиона лет повлекло за собой феноменальные генетические
и физиологические изменения. По сравнению с нашими ближайшими родственниками – приматами наш пищевод в два раза
меньше, зубы не так огромны, мы тратим куда меньше калорий
на процессы пережевывания и переваривания пищи. Считается,
что размер нашего головного мозга в три раза больше, чем должен
был быть, если сравнивать человека с другими млекопитающими, – это результат описанной выше пищеварительной эффективности. В соответствии с археологическими данными, рост размеров
головного мозга начинается с овладения огнем и совпадает с развитием питания. Морфологические изменения величины мозга
отмечаются и у других животных, начиная примерно с 20 тыс. лет
назад, после резкой трансформации режимов питания и изменения экологических ниш.
Огонь, можно сказать, – наш козырь как биологического вида,
монопольное преимущество, которое в значительной степени определило наш численный перевес как наиболее успешного «агрессора» в мире. Как и многие виды деревьев, растений и грибов, мы
устойчивы к воздействию огня: мы пирофиты. Мы адаптировали
свои привычки, режим питания и тело к особенностям огня, а потому стали неразрывно связаны с ним, с его способностью заботиться о нас и кормить. Как для определения домашнего растения
или животного лакмусовой бумажкой является их неспособность
14
выжить без нашей заботы, так и для человека свидетельством массовой зависимости от огня стало то, что наш вид не имеет без него
будущего. Приведу лишь одно незначительное, но очень важное
доказательство: все сыроеды (люди, которые не едят обработанную
пищу) обязательно теряют вес.
Всего 10 тыс. лет назад вид homo sapiens, насчитывавший на тот
момент примерно 4 млн человек, состоял из охотников и собирателей. От 60 до 80 % их потребления составляли растения, которые дополняли продукты с высоким содержанием белка, добываемые посредством охоты, рыбалки и сбора моллюсков. Чуть позднее, чему
есть археологические доказательства, наши дикие предки научились выращивать пшеницу, ячмень, рис, пшено, кукурузу, чечевицу, картофель и горох в нескольких регионах «плодородного полумесяца» – на юго-западе Китая, в Андах, в Центральной Америке
и в Эфиопии. Одомашнивание этих растений не ускорило развитие аграрных цивилизаций: прошло еще, по крайней мере, четыре
тысячелетия, прежде чем эти культуры стали столпами аграрных
царств (причины столь длительного переходного периода от одомашнивания растений до возникновения первых государств мы
рассмотрим ниже). Не только само приручение растений, которое
предшествовало возникновению аграрных государств, но и одомашнивание тех 12 – 15 сельскохозяйственных культур, определяющих сегодня мировую торговлю, были осуществлены мудрыми
ботаниками-практиками, которых мы сегодня называем нашими
неолитическими предками. «Исторический человек» не усовершенствовал эти достижения. Удивляет в нашем нынешнем рационе питания то, что за последовавшие за ними 10 тыс. лет он сузился настолько, что сегодня в нем безраздельно доминируют три
основные мировые культуры: рис, кукуруза и пшеница.
О причинах и факторах одомашнивания растений написана масса неправдоподобных историй с обрывочными косвенными доказательствами. Во-первых, мы знаем, что одомашнивание различных
растений происходило независимо друг от друга в самых разных
регионах мира. Почему мы хотим считать, что этот процесс был единовремен и одинаков везде? Во-вторых, характеристики урожайности домашних растений весьма различны, как, впрочем, и прикладываемые человеком усилия для выращивания бананов, проса,
маниоки, кукурузы или гороха.
Две теории одомашнивания борются за пальму первенства в его
объяснении. Первую называют теорией свалки / навозной кучи:
ее базовая посылка – предположение об изначальном существовании оседлого образа жизни, в котором все отбросы домохозяйства
и деревни размещались в специально отведенном для этого месте.
15
С течением времени в результате естественных процессов разложения свалка превращается в богатую питательными веществами
почву, и в яме прорастают выброшенные, но жизнеспособные семена и черенки растений. Вот и все! Так возникает сад и начинается сельское хозяйство. Забавно, что эта история обычно рассказывается о семенах растений, особенно зерновых, которые не могут
сохранить жизнеспособность после термической обработки или
прохождения через желудочно-кишечный тракт. Эта версия более
правдоподобна в отношении корней, клубней и черенков, которые
могут развиваться вегетативно. Бросьте дикий клубень картофеля в помойную яму, и он, скорее всего, действительно прорастет.
Вторая теория утверждает, что раннее одомашнивание началось
в богатых лесами регионах, отличающихся естественным многообразием видов (некие вавиловские центры), где некоторые виды
растений разрастались как сорняки, эффективно обеспечивая себе
семенами ежегодный прирост. Действительно, на Ближнем Востоке встречаются поля дикорастущей пшеницы и ячменя, мало чем
уступающие по плотности засадки сельскохозяйственным угодьям.
Вопрос о том, как развивалось раннее сельское хозяйство, кажется мне более интересным, чем вопрос о том, как оно было изобретено. Совершенно непонятно, почему охотники и собиратели,
щедро одаренные природой, получив в свое распоряжение огонь
и благодаря ему еще больше благ от природы, вдруг добровольно решили вести сельское хозяйство, требующее куда более тяжелого труда. Даже в ХХ в. Маршалл Салинс неоднократно писал,
что общество охотников и собирателей было обществом естественного изобилия. Они проводили менее половины времени своего
бодрствования в том, что мы бы сегодня назвали «работой», тогда как остальную часть дня отдыхали или занимались тем, что
антропологи именуют культурным творчеством. Доминирующим,
хотя и не вполне убедительным, объяснением причин развития
сельского хозяйства является достижение такого уровня давления
на природную среду, который обусловил необходимость извлечения из ареала проживания большего количества ресурсов (данную
теорию предложила почти полвека назад Эстер Бозеруп).
Три разрозненных доказательства в принципе подтверждают
последнюю теорию. Во-первых, за два тысячелетия до изобретения
сельского хозяйства численность сообществ собирателей возросла
по всему миру. Этот минидемографический бум сопровождался
интенсификацией сбора растительной пищи (орехов, зерен, клубней) по причине сокращения поголовья крупной дичи. Крахмалосодержащие продукты становятся основой рациона задолго до начала их сельскохозяйственного выращивания. Вторая значимая
16
тенденция – появление первых сельхозугодий в тех регионах, где
возделывание культур требовало минимума усилий. Наиболее
показательный случай – так называемое приливно-отливное земледелие: высаживание семян в мягкий плодородный ил, остающийся по берегам рек после ежегодных наводнений. И, наконец,
третье: во множестве регионов существует масса археологических
свидетельств, что после резкого сокращения населения в результате эпидемий, войн или голода, когда демографическое давление
на природную среду снижалось, оставшиеся в живых переходили
на менее интенсивные и трудозатратные формы выживания. Так,
многие индейские племена Америки вернулись к охоте и собирательству после ужасных эпидемий завезенных европейцами заболеваний; после эпидемии «черной смерти» – чумы в XIV в. земли,
прежде интенсивно обрабатываемые, были заброшены, и стало
развиваться менее трудозатратное подсечно-огневое земледелие.
Ключевая идея Бозеруп – принцип экономии усилий для достижения конкретного результата, который прекрасно описан
в работах А. В. Чаянова, посвященных мелкому крестьянскому
хозяйству. Именно потому, что интенсивные формы земледелия
требуют больших трудовых затрат на единицу продукции, их избегают до тех пор, пока в наличии имеются менее обременительные формы выживания. К первым собиратели переходят крайне
неохотно и только вынужденно – когда выжимают все ресурсы
из окружающей среды. Вот почему развитие сельского хозяйства
вряд ли можно описать как простой переход человечества от охоты
и собирательства сначала к подсечно-огневому земледелию, а затем к современным формам сельского хозяйства. Оно, несомненно,
повлекло за собой значительное увеличение тяжести труда и, соответственно, ухудшение показателей здоровья и продолжительности жизни. Оглядываясь назад, нельзя не признать, что именно сельское хозяйство стало первым и основным шагом человека
к цивилизации, хотя своим первопроходцам оно вряд ли таковым
казалось.
Как и с огнем, здесь не было момента эдисоновского озарения.
Кто приручил огонь? Первый гоминид, который поднял пылающую головешку и разжег костер? Тот, кто первым понял, как переносить угли с места на место? Или тот, кто научился разжигать
огонь с помощью кремня или силы трения? С растениями то же
самое: нет четкого водораздела между растениями, которые приносились в дом, удобрялись, полуодомашнивались или целенаправленно высаживались в обработанную почву. Конечно, из косточек
фруктов, которые собиратели оставляли на местах своих стоянок,
неоднократно вырастали деревья и кустарники. Тот, кто заметил,
17
что семечки лучше прорастают в выгребных ямах, и кидал их туда,
тот, кто стал вырывать сорняки, что мешали росту нужных растений, тот, кто отбирал и высаживал семена лучших фруктовых
деревьев, – все они приложили руку к «изобретению» садоводства
и одомашниванию растений.
Повсеместно процесс становления сельского хозяйства был затяжным и прерывистым. Зерновые культуры были одомашнены,
по крайней мере, 10 тыс. лет назад, но в большинстве регионов
человечеству потребовалось несколько тысячелетий, чтобы начать
систематически высаживать их в обработанную почву. Например,
ячмень и пшеницу стали выращивать в Британии всего 5 тыс.
лет назад. Ситуация не развивалась по такому сценарию: увидев
волшебство земледелия, охотники и собиратели побросали свои
привычные занятия и начали заниматься сельским хозяйством.
Принципиальной причиной явилось то, что традиционные способы добычи пропитания и пищевые цепочки были более стабильными и надежными, чем опора исключительно на земледелие.
Первые крестьяне, конечно, высаживали некоторые культуры,
но полагались в большей степени на сбор ягод и плодов в лесах,
сбор моллюсков, рыбную ловлю и охоту. Подобный сбалансированный подход к добыче пропитания позволял грамотно распределять риски и не зависеть только от одного-единственного источника пищи. Люди не хотели добровольно отказываться от гарантий
собственной продовольственной безопасности. Предоставленные
сами себе, они всячески избегали интенсивного земледелия, пока
к нему их не вынудило сокращение ресурсов окружающей среды. Будучи вынуждены заниматься земледелием, они сначала
использовали те его формы, которые гарантировали максимальные урожаи при минимальных трудовых затратах. В зависимости от внешних обстоятельств люди меняли приоритетные формы
сельского хозяйства, переходя от подсечно-огневого земледелия
к приливно-отливному и обратно. Если ситуация ухудшалась, они
сокращали земли под паром и брались за плуг как за последнее
средство выживания. На протяжении всего перехода к современному сельскому хозяйству наблюдались маятниковые колебания
в выборе форм пропитания: когда потребность в продовольствии
снижалась (обычно в результате резкого всплеска смертности),
выжившие возвращались к подсечно-огневому земледелию, перекладывая на огонь тяжелую работу, прежде осуществляемую с помощью плуга, или же к охоте и собирательству.
Многие растения привередливы в выборе места и времени собственного произрастания, поэтому их сложно одомашнить. Homo
sapiens выбирал те виды, что росли рядом с местами его обитания
18
и были ему наиболее полезны. Постепенно, шаг за шагом приучая
их к обработанной почве, мы радикально изменили ход естественного отбора. Основными для обществ собирателей были сорта растений, которые легко сбрасывали плоды, созревали неравномерно или обладали «спящими» семенами. Крестьянин же, наоборот,
стремится высаживать культуры, которые не сбрасывают плоды,
с прогнозируемым ростом и одновременным созреванием урожая.
Семена тех растений, что дали больше всего и самые крупные плоды, которые созрели одновременно, легко молотятся, они крепкие
и не боятся сорняков, с большим количеством колосков и зерен, т. е.
тех растений, что обеспечили хороший урожай, имели максимальные шансы быть высаженными в следующем году. Морфологические различия видов усиливались с каждым следующим поколением: сложно поверить, но дикая кукуруза, миниатюрное растение
с множеством мелких початков и крошечными семенами – прародитель современной гигантской кукурузы всего с несколькими початками и огромными семенами.
Первые сельскохозяйственные поля были проще и «культурнее», чем природный мир, – они походили на «зоопарк» растений,
куда более сложный и разнообразный, чем современное поле, полное стерильных гибридов и клонов. Урожай выращивался ради
множества целей, а не только чтобы максимизировать число бушелей зерновых с гектара. Зерновые были необходимы для получения соломы для изготовления веников, циновок, постельных
принадлежностей, из них делалась мука, варились каши, пиво,
они использовались в религиозных обрядах. Поле было местом
селекции, внезапно порождая новые виды (местные сорта), которые иногда оказывались более крепкими и болезнеустойчивыми,
чем их предшественники. В тот период крестьяне отбирали самые
разные характеристики внутри вида, поэтому поля были засеяны различными сортами растений. Одни из них были устойчивы
к засухе, другие к избытку влаги, третьи хорошо произрастали
на местных почвах, отпугивали птиц или обладали повышенной
устойчивостью к грибковым и вирусным заболеваниям и морозу.
Многие виды имели низкую среднюю урожайность, но сохранялись в «портфеле» земледельцев, потому что давали урожай даже
в самых неблагоприятных условиях и спасали от голода. Набор
сортов был огромным, особенно в естественных условиях экологического и климатического многообразия, по крайней мере, на плодородных аллювиальных болотных почвах, надежно обеспеченных влагой и гарантирующих успешность земледелия. Чем более
однообразной была окружающая среда, особенно состав почв, тем
более монокультурный характер носило земледелие.
19
Цель обработки полей и садов – по сути, уничтожить виды, угрожающие культигенам. В этой искусственной среде, где любая иная
флора уничтожается огнем или плугом, сорняки выдергиваются
с корнем вручную или мотыгой, птицы, грызуны и вредные насекомые отпугиваются или изолируются; тщательно поливая почвы
и оплодотворяя сорта, мы создаем для наших любимых растений
идеальные условия для роста. Постепенно, проявляя заботу строго
в отношении тех видов, которые удовлетворяют нашим потребностям, мы создаем домашние растения: «полное одомашнивание» –
это результат наших усилий, наше творение, которое уже никогда
не сможет выжить в естественной среде. В эволюционной терминологии домашнее растение – это гиперспециализированный вид,
«существо в корзине», чье будущее полностью зависит от нас: если
оно вдруг перестанет приносить нам удовольствие, мы тотчас забудем о нем, и оно погибнет.
Мы воспринимаем себя как агента изменений, хозяина этого
мира, считаем, что одомашнили картофель, кукурузу, рис, бананы. Но стоит немного изменить угол зрения, как окажется, что
на самом деле это мы были приручены. По Майклу Поллану, мы
были незаметно одомашнены, пока занимались садоводством: мы
пропалывали и рыхлили наши томаты и вдруг стали их рабами.
Изо дня в день, стоя на коленях, человек пропалывает, удобряет, защищает свои томаты, меняя окружающую природную среду
в утопических интересах помидора. Определить, кто кого приручил в этой ситуации, – почти метафизическая проблема.
Мне кажется, следует рассматривать одомашнивание растений
в широком смысле слова: как становление сельского хозяйства
ввергло нас в сложное переплетение круглогодичного набора ежедневных забот, которые определили организацию нашей трудовой
жизни, особенности поселений, социальную структуру общества
и специфику ритуалов. Зачистка и подготовка почв (огнем, плугом
или бороной), засев, прополка и удобрение, постоянное отслеживание вызревания урожая – земледельческий цикл – определяет временную организацию нашей жизни. Сбор урожая запускает иную
последовательность действий: если это зерновые – то сбор, обмолот,
вязание соломы, просеивание, сушку, сортировку, которые исторически считались женскими видами работы. Затем – ежедневная
подготовка зерна к потреблению (обмолот, разведение огня, готовка и выпечка), которая определяла ритм жизни домохозяйства
в течение года.
Эти обязательные, взаимосвязанные, неизбежные ежегодные
и ежедневные действия, я убежден, составляют суть процесса становления человеческой цивилизации. Они связывают нас, подоб-
20
но поминутно расписанной хореографии шагов в танце, определяют физическое строение наших тел и архитектуру наших домов,
требуют от нас определенного уровня взаимодействия и сотрудничества. Как только homo sapiens делает судьбоносный шаг в сторону сельского хозяйства, он оказывается в строгом монастыре, чей
настоятель требует от него постоянного подзавода генетического
механизма растений. Норберт Элиас убедительно пишет о все
сжимающихся, по мере роста населения, оковах взаимной зависимости, которые определяют принципы и ограничения совместной
жизни в контексте цивилизационного процесса. Буквально за несколько тысячелетий до трансформаций, о которых пишет Элиас,
человека подчинил и полностью стал контролировать метроном
жизни собственноручно одомашненных им культур.
Огонь позволил человеку аккумулировать продовольственные
ресурсы в зоне непосредственной досягаемости, а переход к оседлому земледелию подкрепил данную тенденцию. Как могучие магниты, огонь и земледелие стягивали пропитание все ближе и ближе
к поселениям. Сельскохозяйственные угодья – по сути, гербарий,
где адаптированные под нужды человека культигены заботливо
выращиваются и тщательно изолируются от внешней природы посредством тяжелого труда. Чем более одомашнена культура, тем
больше охранительной работы она требует от человека, который
вынужден защищать ее от болезней, сорняков и вредителей.
Отказ от охоты и собирательства ради подсечно-огневого земледелия, а затем и оседлого образа жизни – это биотический переход
от относительной сложности к столь же условной простоте. Сообщества охотников и собирателей использовали огонь, чтобы получать нужные им виды растений и животных; подсечно-огневые
земледельцы – чтобы получать больше видов флоры и фауны, причем ничего не мешало им и охотиться на своих полях. Ритм жизни
первых и вторых определялся жизненными циклами их добычи
и собираемых / культивируемых растений – длительным периодом
воспроизводства крупных млекопитающих, долгим ростом фруктовых деревьев и орешников и сроком вызревания урожая на полях. С начала окультуривания зерновых в раннем неолите вплоть
до расцвета великих аграрных империй, на протяжении долгого
исторического периода люди меняли позиции в этом цивилизационном континууме под воздействием внешних обстоятельств.
Переход к интенсивному, смешанному сельскому хозяйству стал
принципиальным и качественным изменением: выживание человечества стало зависеть от нескольких основных культур. По мере
того как производство продовольствия и пищевой рацион становились все менее разнообразными и более простыми, они одно-
21
временно превращались в менее надежные и непрогнозируемые.
Выживание все большего и большего числа людей стало зависеть
от ежегодной урожайности нескольких основных сельскохозяйственных культур, которые мы ревниво оберегаем в своем цивилизационном гербарии.
Одомашнивание животных, за исключением собаки, которая
приручила нас, произошло после, а не до одомашнивания основных растительных культур. Мое утверждение противоречит высказанной в XIX в. идее, что кочевое скотоводство в своих примитивных формах встречается еще в обществах охотников. Она исходит
из предложенной социальными дарвинистами и не соответствующей действительности эволюционной последовательности: охота
и собирательство – кочевой образ жизни – подсечно-огневое земледелие – оседлое сельское хозяйство – города. Овцы, козы и свиньи
были одомашнены примерно 8 тыс. лет назад: овцы и козы – в ЮгоВосточной Азии, свиньи – одновременно в Китае и Юго-Западной
Азии. Крупный рогатый скот и лошади были одомашнены значительны позже. Все пять видов животных, подобно сорным растениям (таким как морковь, подсолнечник, рожь, овес и вика)
на протяжении долгого времени могли вернуться в дикое состояние и размножаться среди своих неодомашненных родственников.
Археологические останки стадных животных (крупного рогатого
скота, овец и коз) практически всегда содержат семена, особенно
зерновых, т. е. животные были одомашнены позже растений. Данная последовательность подтверждается и аргументами, наиболее
четко прописанными Л. Латтимором, в соответствии с которыми
кочевое скотоводство – второй этап одомашнивания, предпринятого отказавшимися от земледелия крестьянами под влиянием ряда
природных и политических причин.
Оптимальный вариант анализа одомашнивания животных
в интересующем нас контексте аккумуляции населения и становления оседлого образа жизни – взгляд сквозь призму приготовления пищи, которое позволяет нам потреблять те продукты, которые мы не можем есть в сыром виде, и затрачивать на это меньше
калорий. Большинство домашних животных делают для нас то же
самое – это наши преданные четырехлапые (в случае кур, уток и гусей – двулапые) фуражиры, которых мы отправляем заготавливать
нам провиант. Они странствуют на более дальние расстояния, чем
мы, и, что еще важнее, поедают и переваривают растения, орехи,
грибы и насекомых, которых мы не смогли бы найти или съесть.
Они переваривают все эти дары природы, превращая их в белки
и жиры, которые нам жизненно необходимы. В лице животных
мы как будто обрели огромный штат слуг, которые очищают окру-
22
жающую среду и перерабатывают ее плоды, принося их в итоге
в обработанном виде к нашему домашнему очагу. В принципе домашние животные нужны нам ровно для того же, для чего прежде мы охотились на дичь. Скажем, олень дает нам одно и то же,
будь он диким или домашним, и если бы в естественной природе
было бы достаточно животных, за которыми легко охотиться, никакого смысла в их одомашнивании ради мяса, шкуры, костей, сухожилий не было бы. Кроме того, одомашнивание весьма затратно:
нам нужны загоны для скота, сторожевые собаки, запасы кормов
на зиму. С этой точки зрения одомашнивание животных – просто
усиленная версия интенсивной охоты.
Дефицит дичи – одна из очевидных причин одомашнивания,
но оно не сводится только к выращиванию скота на убой. Мы также
извлекаем выгоду из репродуктивных функций домашних животных: крупный рогатый скот, зебу, буйволы, яки, козы, овцы, олени,
верблюды, лошади, ослы и т. д. являются или были когда-то молочными животными. А молоко может долго храниться, будучи превращено в такие продукты, как йогурт, масло, сыр и др. Яйца птиц
можно регулярно использовать в пищу. Шерсть животных, особенно овец, применяется в изготовлении вязаной одежды, ковров
и изделий из войлока. Снять шкуру с животного можно лишь раз
в его жизни, но стричь его можно ежегодно. Человек даже способен
рационально сцеживать кровь домашних животных для собственного потребления. Систематическое использование продуктов,
получаемых от живых животных, особенно с учетом их репродуктивных возможностей, – принципиальное отличие одомашнивания
от гиперактивной охоты.
Помимо потребительских нужд домашние животные стали
жизненно необходимы человеку с развитием сельского хозяйства.
В этом контексте их функции аналогичны огневым: если получаемые мясо и жир коррелируют со смыслом охоты, то использование навоза и способностей зачищать территории напоминают
потенциал огня в удобрении и подготовке новых сельхозугодий.
Без домашних животных почвы быстро бы истощались, а вырубка
лесов под посевы требовала бы больше трудовых усилий (первые
европейцы в Новой Англии зачищали лесные массивы под пашни
и пастбища, по нескольку лет выпасая на них индеек и свиней –
индейки уничтожали всю наземную растительность, свиньи – корни). Существенно позже крупный рогатый скот, лошади, верблюды
и буйволы стали использоваться в рабочих целях – для перевозки
людей и товаров на длинные дистанции, чтобы тянуть плуг, распахивая те земли, которые невозможно обработать без тягловых
животных.
23
Как и в случае с растениями, постепенное одомашнивание стадных животных и их использование в домохозяйствах лучше всего
описывает словосочетание «взаимное приручение» (можно апеллировать к корню «дом» в слове «одомашнивание»). Постоянно отбирая в ходе селекции те качества, что нам удобны, в частности,
покорность, мы в итоге, как и с растениями, создали такие виды
животных, которые вряд ли выживут без нашей заботы в дикой
природе. Как заводчик овец на протяжении вот уже двадцати лет,
я чувствую себя глубоко оскорбленным, когда слово «овца» используется как синоним трусливого поведения толпы или отсутствия
характера. Последние 8 тыс. лет мы старательно отбирали для
размножения самых покладистых овец, пуская под нож, в первую
очередь, агрессивных особей, вырывающихся из загонов для скота.
И как мы смеем теперь чернить этот вид животных за обладание
нормальными стадными качествами и именно теми характеристиками, что мы старательно выводили все это время! В свою очередь
и мы подверглись не меньшему влиянию домашних животных,
чем и растений. Мы строим загоны, кормушки, стойла, если необходимо, готовим корм; заботимся и защищаем слабое потомство;
мы доим, стрижем и лечим. Одомашнив животных, в некотором
смысле мы стали их слугами: они зависят от нас так же, как и мы
от них. Как и земледелие, животноводство требует ежедневного
осуществления целого ряда работ, которые определяют и годовой
распорядок нашей жизни.
Итак, я обозначил весь набор цивилизационных одомашниваний – огня, растений и животных – который репрезентирует все
принципиально важные условия для концентрации ресурсов, сделавших возможным распространение оседлого образа жизни. Скорее всего, homo erectus основывал свои поселения в оптимальной
близости от естественных скоплений продовольствия – на берегах
рек, в лесах или вблизи пастбищ. Перемещаясь вдоль границ этих
богатых природными ресурсами экологических ниш, сообщества
людей гарантировали себе разнообразный и стабильный рацион
питания с минимальными трудовыми затратами на его поддержание. Опыт одомашнивания впервые в человеческой истории
предоставил нам возможность изменять природный мир, особенно
наиболее важную для нас его часть – вокруг собственных поселений. Этим не преминул воспользоваться homo sapiens, придавший
окружающей среде подвижность и приблизив ее к своему домашнему очагу. Простите мне переделку вечного афоризма, но это как
раз тот случай, когда гора пришла к Магомеду. Огонь зачищал
почву и определял новый формат жизни растений и животных; он
сделал многие виды съедобными, благодаря чему зерновые, пре-
24
жде собиравшиеся лишь в местах своего естественного произрастания, стали выращиваться в непосредственной близости от поселений; одомашнивание животных фактически доставило дичь
и ее продукты к дверям домов. Именно временем окончательного
одомашнивания огня, растений и животных датируются археологические находки, однозначно свидетельствующие о переходе
к оседлости: домашняя утварь (горшки) и амбары.
На протяжении всей своей истории человечество загипнотизировано идеей прогресса и цивилизации как начавшихся с первых
аграрных царств. Эти новые и мощные структуры предельно четко
отделяли себя от тех форм социальности, от которых собственно
и произошли, и которые продолжают манить их граждан и угрожать их территориальной целостности. По сути, речь всегда шла
об историческом «восхождении человека»: утверждалось, что сельское хозяйство вытеснило дикие, первобытные, примитивные, жестокие и не подчинявшиеся никаким законам сообщества охотников-собирателей и кочевников, став основой и гарантом оседлого
образа жизни, формальной религии, общества в его нынешнем понимании и государства, управляемого законами. Считалось, что
отказаться от оседлого земледелия могли только невежественные
или глупые люди. В каждом из первых аграрных царств преимущества земледелия обосновывались в сложной мифологии, в соответствии с которой всесильный бог или богиня однажды даровали
священное зерно своему избранному народу.
Данный нарратив оказался предельно устойчив: с ЖанБаттиста Вико до Освальда Шпенглера и дарвинизма социальная
эволюция мыслилась не иначе как прогрессивный переход от охоты и собирательства к кочевому образу жизни, а затем к оседлому
земледелию. Такова поступь цивилизации, явно или неявно зафиксированная практически во всей педагогической литературе
и потому отпечатавшаяся в сознании каждого школьника. Переход от одного формата жизни к другому рассматривается здесь как
четкий и очевидный: ни один здравомыслящий человек, познав
искусство ведения сельского хозяйства, не мог и помыслить продолжать свой прежний образ жизни кочевника или собирателя.
Предполагалось, что каждый следующий шаг в развитии цивилизации – это качественный скачок в нашем благополучии: больше
свободного времени, лучше питание, больше продолжительность
жизни, развитие бытовых искусств и самой цивилизации – и все
это благодаря оседлому образу жизни. Выбросить этот нарратив
из общемировой копилки не вполне правдивых историй невозможно; я предлагаю программу по расширению столь нищенских
пределов нашего воображения.
25
Первый шаг моей идеалистической программы исторической
детоксикации требует принципиального отказа от всех доминирующих сегодня в науке мистификаций в отношении обществ охотников и собирателей. Большинство из них не балансировало на грани
вымирания от голода и отличалось прекрасным здоровьем. Первые европейцы были поражены прекрасным физическим состоянием уроженцев Нового Света, которые жили в относительном достатке, весьма хорошо и разнообразно питаясь. Индейцы Северной
Америки были подсечно-огневыми земледельцами и использовали огонь, чтобы создавать новые ареалы обитания для множества
млекопитающих и птиц, за которыми охотились, – по сути, это был
продуманный способ сбора урожая дичи. Ошибочно изображать
общества охотников и собирателей как живущих впроголодь. Многие их техники выживания имели отсроченный эффект, как и применение огня. Они плели сети, ловушки и корзины, ставили запруды, строили лодки, плоты и мосты, занимались пчеловодством.
Практические знания и современных охотников и собирателей
не перестают поражать даже профессиональных ботаников. Охотники и собиратели обладали всеми необходимыми познаниями
и навыками, обретение которых мы ошибочно относим лишь к неолитической аграрной революции. Они собирали спелые колосья
диких трав, обмолачивали их, провеивали и просеивали, обеззараживали путем прокаливания или замачивания, готовили из них
пищу и высаживали их вновь. Если не принимать во внимание тот
факт, что в основном они питались дикими, а не домашними растениями, во всех смыслах слова их можно считать земледельцами,
совсем как их ближневосточных «родственников». И, конечно, задолго до прибытия европейцев индейцы начали выращивать зерно, кукурузу, бобовые и кабачки – сегодня они считаются идеальным питательным набором.
Как уже отмечалось выше, даже нынешние собиратели, выдавленные современным обществом в невыгодные экологические
ниши, обычно проводят не менее половины своего дня в занятиях,
которые индустриальное общество квалифицирует как свободное
времяпрепровождение и социализацию. Собиратели, проживавшие в богатых природных ареалах, например, на северо-западном
Тихоокеанском побережье с его изобилием лосося (угря – на восточном побережье), создали развитую материальную культуру,
известную своим показным транжирством в ходе церемоний потлача. До становления сельского хозяйства северо-западное побережье Тихого океана было «Парижем» мира собирателей, которому
не было равных по плотности населения, богатству и показному
потреблению. И, безусловно, нельзя представлять доаграрный мир
26
как состоящий из изолированных автаркических групп: сообщества собирателей и охотников взаимодействовали друг с другом,
проживая вдоль берегов рек и океанов, обменивались престижными товарами и ценными продуктами питания, лекарствами
и растительным сырьем, которые были специфичны для их экологических зон. Как показывают находки археологов, для обществ
охотников и собирателей был характерен высокий уровень специализации и развития торговли.
Жизнь человека до развития сельского хозяйства была какой
угодной, но никак не мерзкой, не жестокой и не короткой, поэтому совершенно непонятно, почему вдруг собиратели решили воспользоваться возможностью стать полноценными земледельцами.
Садоводство всегда было хорошим дополнением к имеющемуся
списку техник выживания, выступая в роли магазина продуктов
питания в голодный сезон. Это объясняет, почему на протяжении
нескольких тысячелетий после своего «изобретения» земледелие
не вытесняло, а дополняло охоту и собирательство. Но этот факт,
по крайне мере, неудобен, если не сказать большего, для нарратива «восхождения человека». Почему же охотники и собиратели,
собственно и создавшие сельское хозяйство, к коему современный
человек не добавил новых принципиально важных наименований
домашних растений, от которых сегодня зависит его выживание,
так долго придерживали его в запасе?
Оказывается, сельское хозяйство, особенно интенсивное, вредно
для здоровья. Мартин Джоунс так суммирует свои археологические изыскания: останки скелетов охотников-собирателей не предоставляют никаких свидетельств хронических или серьезных
заболеваний, связанных с режимом питания. Доисторические земледельческие общества были различны. Есть доказательства наличия в них заболеваний, обусловленных особенностями питания.
Более того, рост земледельцев постепенно уменьшается по мере
отхода от охоты и собирательства. Эти выводы были озвучены
на симпозиуме 1982 г., призванного собрать палеонтологические
данные со всего мира, чтобы оценить воздействие неолитической
революции и ее последствий на здоровье человека в доисторических обществах охотников-собирателей. Сходство находок из разных, никак не связанных регионов мира, которые до сих пор совершенно невинны с точки зрения создания государств, говорит
само за себя: Данное воздействие не было однозначным и широко
распространенным вплоть до максимального развития оседлости,
нарастания плотности населения и зависимости от сельского хозяйства. На этой стадии во всех регионах мира ярко проявляются физиологические последствия, значительно вырастает уровень
27
смертности. Большая часть аграрных обществ подвержена частым
проявлениям porotic hyperostasis – поротического гиперостоза (разрастание плохо сформированной костной ткани вследствие недоедания, особенно бедного железом питания) и cribra orbitalia (поротического гиперостоза в области глазных орбит), заметному росту
частоты и серьезности повреждений зубной эмали – hypoplasias
(гипоплазии эмали) и патологическим изменениям, характерным
для инфекционных заболеваний. В период позднего неолита, когда развились и широко распространились системы интенсивного
сельского хозяйства, а оседлый образ жизни стал доминирующим,
широко отмечается всплеск физиологических проблем и смертности, очевидно, в результате одновременного ухудшения качества,
адекватности и частоты питания и роста числа инфекционных заболеваний.
Как произошел этот медленный отход от прекрасного состояния
здоровья к недоеданию и заболеваниям – сложно сказать. Наверное, Эстер Бозеруп была права, утверждая, что демографическое
давление стало движущей силой развития интенсивного сельского
хозяйства, однако произошло все не совсем так, как она предполагала. В позднем плейстоцене, задолго до того, как произошли
описываемые Бозеруп события, во всем мире повсеместно отмечался рост населения, достаточный, чтобы его давление на локальные
ресурсы стало очевидным. Человек начал потреблять продукты,
прежде не привлекавшие его своими питательными свойствами,
но имевшиеся в изобилии, в основном это были растения. Эта
трансформация способов выживания получила у некоторых археологов название «революция широкого спектра»: человек стал меньше полагаться на дичь и рыбу, как основу своего рациона, прежде
занимавшие высокие позиции в пищевой пирамиде, переориентировавшись на растения, пусть менее питательные, но имеющиеся
в изобилии. Роль нескольких крахмалистых видов, отличающихся
хорошими урожаями и сохранностью, в рационе человека постепенно возрастала. По мнению ряда палеоархеологов, интенсивное
потребление данных видов стимулировало освоение новых земель,
где отбирались новые сорта растений – за свои питательные свойства, высокую урожайность и сохранность. Постепенно сельское хозяйство сфокусировалось на нескольких видах, способных давать
по нескольку максимальных урожаев в год.
Однако не само по себе развитие земледелия обусловило рост
уровня недоедания и заболеваний, о котором свидетельствуют
археологические находки, а его интенсификация. В течение длительного времени после своего изобретения земледелие практиковалось наряду с собирательством и охотой. Сочетая дикие
28
и одомашненные культуры в своем рационе, первые земледельцы
могли обезопасить себя от наихудших последствий неурожая или
недостатка дичи и диких плодов. Только после того как их рацион был ограничен небольшим числом сельхозкультур, их здоровье
стало проявлять признаки серьезного ухудшения.
В основном от недоедания страдали «сельскохозяйственные женщины», как я их называю: их здоровье ухудшилось очень серьезно вследствие дефицита железа. Рацион доаграрных женщин отличался обилием омега-6 и омега-з жирных кислот, получаемых
из мяса, рыбы и ряда растительных масел. Соотношение 1:1 или 3:1
омега-6 и омега-3 кислот также благоприятствовало здоровью. Вероятно, еще более важный факт – адаптация пищеварительной системы homo sapiens именно к такому рациону за предшествующие 95%
его истории. Питание современных охотников и собирателей в целом сопоставимо с питанием их предшественников в позднем плейстоцене: 65% важных веществ они получают из мясных продуктов,
35% – из растительных. Омега-6 и омега-3 жирные кислоты важны,
потому что способствуют усвоению железа, необходимого для формирования переносящих кислород красных кровяных телец. Зерновые же диеты не только не содержат достаточного количества
принципиальных для человека жирных кислот, но и не способствуют усвоению железа. Поэтому результатом основанных на потреблении зерновых (пшеницы, кукурузы, ячменя, риса и проса) рационов
питания в позднем неолите стала железодефицитная анемия, о чем
безошибочно свидетельствуют костные останки. Женщины, по причине месячных, были подвержены анемии в большей степени, чем
мужчины. Каковы были иные патологии, возникшие в результате относительно быстрой и радикальной смены режимов питания
в позднем плейстоцене, – до сих предмет научных исследований
и бурных дискуссий. (Примерно в это же время и не случайно появилась вторая группа крови – ранее все homo sapiens имели первую.
Вторая группа дает больший иммунитет против болезней, связанных со скученностью проживания, и возникла, вероятно, в результате смены режимов питания.)
Идеальный эпидемиологический шторм
Великие антропогенные изменения, обусловленные приручением огня и развитием земледелия и скотоводства, навсегда изменили наш мир. Прежде человеческие особи, собранные вместе лишь
неолитической революцией, жили относительно изолированно, занимая отдельные ниши в разнообразном природном окружении.
29
Никогда еще история не знала такого единения людей, животных
и растений, какое случилось в позднем неолите и определило дальнейшую судьбу человечества. Эпидемии инфекционных заболеваний случаются в ситуации концентрации населения и его высокой
плотности и распространяются подобно огню, когда искра попадает на горючий материал. Массовые скопления людей сами по себе
провоцируют эпидемии: люди кашляют и трогают друг друга, используют одни и те же предметы. То же самое касается и животных, особенно одомашненных стадных видов, у которых сложился
собственный букет болезней. Данное эпидемиологическое правило
действует и в отношении растений: чем большая их популяция
скучена в одном месте, тем выше шансы распространения в ней заболеваний. Но только во время неолитической революции впервые
сложилось беспрецедентное в истории скопление определенных
видов гоминидов, животных, птиц и растений (пусть и менее разнообразное, чем внешний природный мир), которые жили вместе
и создали «идеальный эпидемиологический шторм». Для ряда возбудителей болезней это был просто праздник. Без капли иронии
я утверждаю, что именно одомашнивания, обусловившие саму возможность концентрации населения и продовольствия, необходимую для становления цивилизации и развития культуры, оказали
разрушительное воздействие на здоровье и питание человека.
Донаучные народы знали, что столпотворение увеличивает риски распространения инфекций, даже когда не понимали движущего механизма эпидемий. Жители высокогорий Северного Лузона, например, блокировали проходы в горы, как только узнавали
о вспышке заболеваний на испанской низменности. Как сообщает
нам Дефо, лондонские богачи во время эпидемии чумы в 1665 г.
мгновенно покинули свои дома и переехали в сельскую местность.
Университеты Оксфорда и Кембриджа построили за пределами
городов специальные инфекционные больницы, куда направляли заболевших студентов, если вдруг начиналась эпидемия. Чего
не понимали народные лекари, да и ученые вплоть до относительно недавнего прошлого, так это того, что многие болезни являются
общими для человека и домашних животных. Причем речь не идет
о какой-то конкретной болезни, которой, скажем, люди болеют потому, что постоянно контактируют со свиньями или крупным рогатым скотом. Нет, сам факт сосуществования домашних животных,
сельскохозяйственных культур и людей порождает целый букет
заболеваний, которые можно назвать «сорняками-спутниками».
В ботанике, где был изобретен данный термин, он обозначает
сорную траву, которая очень похожа на соответствующую культуру и прекрасно адаптировалась к произрастанию именно в той
30
природной нише, которую мы возделываем для высаживаемых
сортов. Все основные зерновые культуры имеют одного или несколько сорняков-спутников, которые произрастают в тех же условиях, но могут, например, скидывать семена несколько раньше,
чтобы самовысадиться до сбора урожая. Аналогичным образом
весь комплекс неолитических преобразований обусловил сложные
пространственные перемещения грызунов, насекомых, паразитов,
червей, грибов, бактерий и проч., прежде чем, с течением времени,
они выбрали и адаптировались к определенным экологическим
нишам. Их предшественники жили в дикой природе, но совершенно не в таких количествах и скоплениях, что стали возможны
после неолитической революции. Новые виды появились ровно
по той же причине, что и homo sapiens, – расселение максимально близко к источникам питания. Все они тем или иным образом
смогли адаптироваться не только к человеку и одомашненным им
животным, но и ко всей новой системе проживания людей, состоящей из дома, скотного двора, отходов человека и животных, амбара, обработанных полей и пастбищ, всех проживающих здесь сорняков и вредителей.
Надо полагать, множество вредителей и патогенных микроорганизмов распространились так же быстро, как и интенсивно
размножающиеся антроподы, например, мухи и блохи, и намного
быстрее человека. Показатели концентрации населения поражают воображение. Общества охотников и собирателей характеризуются обычно не в терминах численности населения на кв. км
территории, а в количестве кв. км на человека. Максимальная
плотность населения в обществах подсечно-огневых земледельцев
составляла примерно 20 человек на кв. км. Когда речь заходит
об оседлом выращивании зерновых, плотность населения возрастает, по крайней мере, в 10 раз, а в благоприятных климатических
условиях и при рисоводстве – в сотни.
Неолитические условия стали просто раем на земле для многих
видов, назовем лишь мышей, крыс, птиц, кроликов и лис. Каждый
из этих вредителей-спутников приносил в человеческое сообщество свой набор вшей, клещей и блох, которые, в свою очередь,
тащили за собой тележку микроскопических паразитов. Скотный
двор, амбар и дом стали идеальным местом обитания для массы беспозвоночных, которые питаются семенами, живут на коже
млекопитающих и в отходах: клещей, тараканов, блох, клопов, комаров, глистов и проч. Наше представление о том периоде будет
отрывочным и неполным, если мы будем говорить только о скоплении людей, скота и сельхозкультур вокруг домашнего очага и внутри первых сельских поселений. Люди и животные концентриро-
31
вались вместе с многочисленными клещами, блохами и клопами,
домашние растения – с различными видами плесени и вредителями. Каждый организм, в свою очередь, жил в окружении собственных паразитов и патогенов вплоть до уровня микробов и вирусов.
Нельзя также забывать о крысах, мышах, птицах и кроликах, для
которых амбары, люди и насекомые – прекрасная питательная
среда (но и они несут на себе массу микробов), не говоря уже о домашних котах, призванных контролировать популяцию данных
видов. В итоге мы получаем что-то типа огромного Ноева ковчега
для множества видов, вплоть до мельчайших микроорганизмов,
которые отлично адаптировались к жизни на борту.
Неолитический цивилизационный очаг стал источником зоонозных болезней, которые поражают одновременно людей, птиц
и животных; зачастую их возбудителей переносят блохи, вши
и клещи. Их роль для здоровья человеческого рода, в демографических процессах и всплесках эпидемий, в обретении людьми иммунитета и в вымирании большей части населения Нового Света
после прибытия европейцев хорошо описана в работах Уильяма
МакНила, Альфреда Кросби и Джареда Даймонда (их аргументация схожа с моей, поэтому я не буду повторяться). Беспрецедентное
скопление огромного числа видов с течением времени породило
на нашем ковчеге новую экологическую нишу, в которой возникли
новые виды насекомых и патогенов, прекрасно передвигающиеся между пассажирами корабля. Альфред Кросби назвал важную
и смертоносную встречу человеческих обитателей, фауны, флоры
и патогенов Старого и Нового Света Колумбовым обменом – я назову свой ковчег многовидовым переселенческим лагерем позднего
неолита. Его воздействие на здоровье, смертность и социальную
жизнь человека было столь же эпохальным, как и у Колумбова обмена: он заложил эпидемиологическую основу событий, которые
произошли 10 тысячелетий спустя.
Список болезней, которые возникли в многовидовом переселенческого лагере позднего неолита, почти бесконечен и продолжает
пополняться даже сегодня: болезнь Лайма (клещевой боррелиоз)
и лихорадка Западного Нила (нильский энцефалит) – лишь два
современных примера. Практически все инфекционные заболевания, поражающие человека, имеют зоонозное происхождение.
Перечисление только тех из них, что сыграли важную роль в дои исторический периоды человечества, задолго до того, как были
поняты механизмы их передачи, может вогнать в тоску: бубонная
чума, оспа, грипп, тропическая малярия, корь, коклюш, холера,
эпидемический паротит, желтая лихорадка, туберкулез, сибирская язва, тиф, проказа, бруцеллез, энцефалит, бешенство, столб-
32
няк. Если по-шамански пропеть названия все зоонозных болезней,
боюсь, на это уйдет целый вечер. Чтобы получить представление
о зоонозном многообразии, можно обратиться к веб-сайтам, где зоонозные болезни сгруппированы по своим носителям, хотя разработчики сайтов предупреждают о том, что представленные списки
не окончательны. Например, коты переносят 28 зоонозных заболеваний, собаки – 33, грызуны – 52, лошади – 10, кролики / зайцы / пищухи – 12, летучие мыши – 7, домашняя птица – 16, крупный рогатый скот – 20, овцы и козы – 16, нечеловекообразные приматы – 27,
свиньи – 26 (МакНил приводит несколько иные цифры). Зоонозные болезни классифицируются и по критерию характера передачи – она может быть прямой (от животного – к человеку) или опосредованной (заболевание переносится беспозвоночными, обычно
насекомыми).
Многие из этих болезней уничтожили целые народы, а в историческом прошлом – и великие царства. Там, где они впервые
возникали, после первой и последующей волн эпидемий выжившие получали иммунитет к их возбудителям, который иногда мог
передаваться следующим поколениям. Постепенно болезни стали
эндемическими и менее опасными. Но если (обычно в результате
путешествий своих носителей) эпидемия болезни случалась среди
не обладающего к ней иммунитетом населения (Кросби называет
ее эпидемией в «девственной земле»), что произошло после прибытия европейцев в Новый Свет, она приводила к катастрофическим
летальным последствиям.
Не удивительно, что литература, посвященная зоонозным болезням, в основном фокусируется на здоровье человека. Но в многовидовом переселенческом лагере позднего неолита болели все.
И даже самый беспристрастный, не учитывающий видового разнообразия взгляд на неолитическую революцию не сможет не заметить принципиально важного феномена «обратного зооноза»:
наличия болезней, которые передались от человека к одомашненным животным и их спутникам-вредителям (впрочем, будь мы
действительно столь беспристрастны, мы бы отметили, что данный
факт – следствие бурного размножения нескольких видов микробов, патогенов и паразитов). Для полноты картины нам также необходимо рассмотреть распространение болезней в растительном
комплексе эпохи неолита. Признав правдоподобным утверждение,
что чем более близки виды, тем выше шансы их обмена патогенами, следует, видимо, считать первыми обмены болезнями между
овцами и козами, утками и гусями. Чем дольше длилось одомашнивание, чем больше становилось домашних видов и чем скученнее они жили, тем шире и быстрее распространялись зоонозные
33
болезни. Провинция Гуандун на юго-востоке Китая, видимо, древнейшее и наиболее компактное место скопления людей, свиней,
кур, уток, гусей, прудовой рыбы и их паразитов-спутников, которое
когда-либо существовало. Не удивительно, что эта область стала
своеобразной чашкой Петри для новых штаммов зоонозных болезней, таких как, например, птичий и другие виды гриппа, включая
тот, что стал причиной пандемии в 1918 г.
Я еще не упомянул о роли растений в нашем переселенческом
лагере, хотя они подчиняются тем же эпидемиологическим правилам, что и млекопитающие. Чем больше их скопление, чем меньше в нем внутри- и межсортовое разнообразие, тем больше будет
здесь насекомых и животных-вредителей, плесени, грибков и болезнетворных бактерий. Таков прямой эффект «озерновления»,
случившегося в позднем неолите. Всего несколько видов растений
были допущены человеком в переселенческий лагерь – их стали
выращивать в огромных одновременно вызревающих количествах
на специально обработанных полях, причем для высаживания отбирались семена с наиболее важными для человека характеристиками. Конечно, поля неолита были далеки по своей однородности
и масштабам от нынешних промышленных объемов выращивания
пшеницы или кукурузы, которые тщательно обрабатываются пестицидами и гербицидами. Неолитическое земледелие представляло собой многообещающую чашку Петри для вредителей и возбудителей болезней растений, поэтому, хотя теперь основные виды
зерновых, отобранных по критерию своей урожайности, росли у человека под рукой, сама идея земледелия оставалась нестабильной по причине подверженности культур ужасным эпидемиям
патогенных заболеваний и нашествиям вредителей. Пока первые
земледельцы неолита сочетали разные источники питания, не забывая о сборе диких плодов, охоте и рыбалке, потеря урожая одной
из сельхозкультур была просто небольшим несчастьем; когда же
зерновое земледелие стало основой выживания человека, неурожай означал острую нехватку продовольствия и голод.
В итоге возникла парадоксальная ситуация. С одной стороны,
археологические свидетельства однозначно говорят о том, что
интенсивное земледелие и оседлый образ жизни повлекли за собой распространение массового недоедания, болезней и высокого
уровня смертности. Эти факты крайне неудобны для устойчивого
исторического нарратива о том, что сельское хозяйство легко и без
проблем обеспечило процветание рода человеческого, и одновременно противоречат тому общепризнанному факту, что аграрные
общества демонстрируют одновременно ускорение темпов демографического роста и ухудшение показателей здоровья и смертно-
34
сти. Объяснить данный парадокс можно чисто статистически: либо
земледельческие центры притягивали население из близлежащих
регионов, либо в них, несмотря на ухудшение здоровья, отмечался компенсировавший возросшую смертность рывок в показателях
рождаемости. Я думаю, что сработали оба обстоятельства, поэтому
считаю необходимым рассмотреть сложные институциональные
причины, таковые обусловившие.
Первые государства и переселенческий лагерь
позднего неолита
Сравнительная история первых государств – огромное и сложное предметное поле, ничего нового в отношении которого я сказать не могу. Я рискну обозначить некоторые взаимосвязи между первыми в истории человечества государственными формами
и достижениями периода позднего неолита. Политические союзы
полностью зависели от критической массы хлеба и рабочей силы,
сконцентрированной вокруг некоторого (огороженного) центра,
т. е. нуждались в определенном социальном порядке, превосходящем достижения неолитического периода, чтобы закрепить свой
государственный статус. Если экологические условия были неблагоприятны для развития результатов неолитической революции, то государства возникали крайне редко. Как только формировались первые маленькие государства, что обычно происходило
на фоне их ожесточенной борьбы с конкурентами, они стремились
усилить итоги неолита: расширяя область ирригационных работ,
создавая новые поселения и земледельческие районы и подавляя
иные форматы пропитания – охоту и собирательство, подсечно-огневое земледелие и клубне-корневое садоводство – централизованным хранением зерна и экспедициями по захвату рабов. Первые
государства были слабы, им редко удавалось избежать распада
на отдельные княжества и дезинтеграции всего за несколько поколений, однако экологический блеск в их глазах постоянно рос, обеспечивая концентрацию населения, которую одна из американских патриотических песен называет «янтарными волнами зерна».
Состояние, достигнутое человечеством в позднем неолите, длилось очень долго, прежде чем появились первые государства, что
произошло, по крайней мере, 4 тыс. лет (Китай и Египет) и даже
8 тыс. лет назад (Ангкор и Паган в Юго-Восточной Азии). Все зерновые – пшено, ячмень, кукуруза, пшеница, рис – составлявшие
основу, и конная тяга, которые использовали более поздние цивилизации, были общеизвестны уже в тот период. Широкое распро-
35
странение этих знаний способствовало возникновению небольших
центров аккумуляции населения, торговли и ремесел, где искусство керамики и металлургии развилось задолго до эры первых
государств.
Они возникли в наиболее удобных для человека экологических
условиях, где достижения позднего неолита гарантировали максимальные результаты при минимальных усилиях, например,
на илистых почвах долины Нила, легкообрабатываемых лессовых
почвах побережий Хуанхэ и в долине Тигра и Евфрата. Эти территории были надежно обеспечены водными ресурсами, богаты аллювиальными почвами, конной тягой и высокоурожайными сортами зерновых, что гарантировало им исключительные пропускные
способности: в небольшом пространстве могла быть сконцентрирована масса людей и сельхозкультур, а именно скопление разного
рода ресурсов было принципиально важным для формирования
государства. В тот период перемещение товаров, таких как зерно,
могло быть выгодным занятием только на коротких сухопутных
дистанциях – максимум 250 км по равнинной территории. Данное
обстоятельство жестко ограничивало географические размеры государства, которые могли быть увеличены только при условии наличия водных путей. Мое любимое подтверждение тому: в 1800 г.
(задолго до изобретения пароходов) можно было доплыть из Саутгемптона в Англии до мыса Доброй Надежды за меньшее время,
чем заняла бы дорога от Лондона до Эдинбурга на дилижансе;
конечно, в первом случае можно было перевести намного больше
груза. По этой причине первые государства располагались вдоль
берегов судоходных рек или океанов, разрастаясь по наиболее
благоприятным географическим направлениям – по рукавам рек
и равнинам, плодородным землям, аллювиальным почвам, районам с многолетними источниками воды, где сами природные условия, казалось, благоволили развитию государств.
Родство первых государств с «янтарными волнами зерна» очень
явно. За исключением империи инков, которая располагалась высоко относительно уровня моря и опиралась на баланс урожаев зерна и картофеля, трудно привести иной пример раннего аграрного
государства, которое бы полностью не зависело от зерновых. Государство – побратим зернового земледелия по нескольким причинам: зерно растет высоко над землей; его колосья созревают почти
одновременно; размер урожая легко оценить; экономически оправданно перевозить его на разумные расстояния, поскольку цена зерна относительно высока за единицу веса и объема (по сравнению
с другими продуктами); оно хорошо хранится. Хотя исключительно
зерновая диета вредна для здоровья, зерновые – основа экономики.
36
Первые государства в основном были озабочены не столько размером своего валового внутреннего продукта, сколько объемами учтенного и налогооблагаемого. Государству принципиально важно
было знать объем зерна для налогообложения, извлечения дохода,
длительного хранения и продажи, особенно во время осады или
голода.
Декартова простота ежегодного монозернового производства
на одних и тех же, в том числе по размеру, полях, расположенных
на аллювиальных равнинах, требовала централизованного контроля. Сравните простоту освоения этого пейзажа с любыми другими
формами добычи пропитания. Охотники и собиратели мобильны, поэтому широко территориально разбросаны; их выживание
основано на разных источниках пищи; у них редко существует
какой-то один основной продукт питания, если только это не дичь,
которую они употребляют в пищу сразу после добычи. Подсечно-огневые земледельцы перемещаются с поля на поле каждые несколько лет и высаживают от 30 до 40 различных сортов, созревающих
в разное время. Садоводы, возделывающие корневые и клубневые
культуры, – тоже ненадежные налогоплательщики: их урожай непредсказуем, располагается под землей и, что самое главное, как
в случае с маниокой, может оставаться в земле в течение двух лет
после созревания. Если сборщик налогов нацелился на вашу маниоку, он должен выкапывать ее из земли клубень за клубнем, в итоге получит воз маниоки, который почти ничего не стоит и не сможет долго храниться. Кочевые скотоводы, особенно если разводили
лошадей, могли сбежать от любого сборщика налогов, хотя власти
Османской империи пытались подсчитать поголовье их стад, когда
кочевники устраивались на ежегодные длительные стоянки в период окота скота. Смена географических ареалов и режимов питания
только усугубляет описанные проблемы государства: если местность
холмистая или гористая, если на ней нет судоходных рек и постоянных источников воды – все это затрудняет контроль государства
за рабочей силой и изъятие у нее продукции. Любая комбинация
обозначенных препятствий мешает становлению государства.
Таким образом, первые царства возникали в особых природных
нишах, максимально благоприятствующих концентрации населения и интенсивному развитию монозернового земледелия. Каждое
государство стремилось, хотя это не всегда получалось, оптимизировать и укрепить свою агроэкологию. Так, запись в хрониках превозносит успехи Вэй Яня, министра обороны герцога Чу, жившего
примерно в V в. до н. э., описывая достигнутые в тот период успехи
государственного строительства: «На восьмой день десятого месяца Вэй Янь закончил перепись земель и полей, гор, учтя их высоту,
37
и лесов, богатств озер и прудов, обмеренных скал и холмов, отметил солончаки и щелочные земли, подсчитал болота и возможные
места для строительства водохранилищ, насыпей для полей и заграждений для скота по берегам рек. Затем он установил военные
налоги в зависимости от размера доходов, соблюдая все ритуалы».
Очевидно, Вэй Янь провел инвентаризацию ресурсов, прежде всего, полей зерновых (вероятно, проса) – оценку налогооблагаемой
базы проводит каждый новый сборщик налогов.
Все первые государства, не только в Китае, но и по всему миру,
особенно когда испытывали страшную нехватку рабочей силы,
прилагали максимум усилий для привлечения населения. Они
расширяли зону ирригации, в частности, достраивая и увеличивая те ирригационные сооружения, емкости и водохранилища,
которые уже были построены земледельцами самостоятельно;
предоставляли переселенцам землю, тягловых животных, семена
и зерно для приготовления пищи на первом году их проживания
и налоговые каникулы на несколько лет. Мелкие государства, разрушаемые войнами, голодом, эпидемиями и дезертирством своих
граждан, таким образом восстанавливали свой демографический
и зерновой потенциал. Подобные варианты государственного строительства можно назвать волюнтаристскими, однако их отголоски
прослеживаются во всех официальных хрониках и документах.
Для первых царств демографический рост был жизненно важен
в экономических и военных целях, но, учитывая, что рядом обычно располагались территории вне сферы государственного контроля, обеспечить прирост населения только заманивая и соблазняя
плюсами государственной жизни, было невозможно. Вот почему,
на мой взгляд, все первые и многие поздние государства в регионах
с низкой плотностью населения в основном были рабовладельческими. Войны между классическими империями, Западом и Востоком обычно велись не ради захвата территорий (если только речь
не шла о торговых путях), а с целью захвата пленных и перемещения их в административный центр страны. Афины как морское государство с незначительным аграрным потенциалом особенно зависело от рабов. В каждый римский поход с войском отправлялись
купцы, жаждавшие приобрести рабов. Рабство – суть Римской империи.
В Юго-Восточной Азии с ее низкой плотностью населения все
государства за редким исключением были рабовладельческими,
причем некоторые оставались таковыми до начала ХХ в. Старики высокогорий Малайского полуострова и Лаоса все еще помнят
рассказы своих дедов о походах за рабами в горы. Ключевая демографическая тенденция ранней современности в Юго-Восточной
38
Азии – принудительное перемещение пленников, захваченных
в ходе войн или купленных у горных рабовладельцев и пиратов
на периферии государств (из племен охотников-собирателей и рыбаков) в центральные районы. Это перемещение населения из периферийных регионов с нестабильными источниками пропитания
в центры поливного рисоводства стало основой государственной
власти. В ряде местных языков на равнинах само обозначение
горных жителей дословно переводилось как «раб». Можно привести еще множество примеров развитой работорговли задолго
до известной североатлантической кампании по доставке рабочей
силы на плантации Нового Света. Таким образом, это одно из возможных объяснений того факта, что в ситуации роста смертности
вследствие недоедания и эпидемий численность населения государств продолжала расти.
Другая проблема, с которой столкнулись первые империи, –
удержание своих граждан в государственных границах. Многие
законы первых царств Китая, как и Российской империи в XVIII в.,
были призваны предотвратить отток населения. Законы китайской императорской династии Тан предусматривали наказание
в тридцать ударов палкой за отъезд из места рождения и три года
принудительного труда за бродяжничество. Не способствующие
стабильным налоговым сборам стратегии выживания (собирательство и подсечно-огневое земледелие) не поощрялись государством,
запрещались, наказывались и стигматизировались культурой как
варварские.
Классическая стратегия стимулирования налогооблагаемого
зернового земледелия – огораживание лесных массивов и «пустошей», где в результате люди могут осуществлять все одобряемые
государством виды сельскохозяйственных работ. В определенной
степени экспансия зернового земледелия сама по себе, как, например, в северной части центрального Китая вдоль побережий Хуанхэ, изменяла природный ландшафт таким образом, что все дальше
и дальше отодвигала от административного центра иные возможности добычи пропитания. Теперь в случае кризиса рассчитывать
на собирательство в лесах и степях было невозможно – так далеко
они оказались от столиц государств. Пустынная окантовка долины
Нила, вероятно, выполняла ту же функцию для правителей Древнего Египта.
Длительная история огораживаний, столь хорошо описанная
Марксом в «Критике политической экономии», – по сути, летопись
уничтожения не приносящих дохода, нестабильных источников
продовольствия и возникновения частной собственности посредством воровства. Открытые границы – угроза всем формам несво-
39
бодного труда, о чем свидетельствует распространение сообществ
маронов в Новом Свете. После освобождения сразу по окончании
Гражданской войны большинство рабов направились в горы и общие земли – они были таковыми и во времена рабства: хозяева
предоставляли эти земли рабам, чтобы они самостоятельно обеспечивали свое пропитание. Получив свободу, бывшие рабы смогли
вести независимую жизнь за счет собирательства, охоты, выращивания нескольких культур, держа коров, свиней и гусей и лишь изредка нанимаясь в поденные работники, чтобы заработать наличные деньги на свои нужды, т. е. стали вести жизнь бедных белых,
что означало разорение сельскохозяйственного Юга. После принятия драконовских законов об огораживании в 1880-х гг., которые закрыли доступ скота освобожденных рабов на пастбища, они
были вынуждены вновь наниматься на постоянную работу в рамках печально известной издольщины.
Уничтожение всех альтернативных и смешанных форм выживания – неотъемлемый элемент экономической стратегии любого
государства по защите и расширению своего зернового хозяйства.
Эстер Бозеруп, характеризуя интенсивное европейское земледелие, высказалась предельно четко, хотя и полагает, что мотивы
избегания зернового земледелия больше связаны с нежеланием
выполнять нудную и тяжелую работу, чем со стремлением к свободе: невозможно заставить представителей нижних слоев отказаться от поиска альтернативных источников средств существования,
пока они обладают личной свободой. Когда плотность населения
возрастает настолько, что территории можно контролировать,
никакой необходимости держать беднейшие слои в кабале нет;
достаточно лишить рабочий класс права быть экономически независимым (собирателями, охотниками, скотоводами, подсечно-огневыми земледельцами).
В агроэкономическом смысле замена невыгодных государству
форм выживания населения выращиванием зерновых лежит в основе идеи Позднего Средневековья (XI –XIII вв.) «Вперед на Восток!». Колонизация, организованная европейскими религиозными
и светскими орденами, была призвана вытеснить смешанные формы хозяйственной деятельности (сочетание скотоводства, земледелия и собирательства) и практикующие их сообщества небольшими
аграрными княжествами. Называя колонизацию «озерновлением»
(«cerealisation»), Роберт Бартлетт подчеркивал, что она была направлена на превращение недоходных ресурсов в фонтан зерна
и серебра. Зерно стало основой государственной власти не только
в качестве гаранта продовольственной безопасности. Государства
могли выращивать различные зерновые, и причины предпочте-
40
ния конкретных сортов не были только агрономическими. Так,
проливное рисоводство намного эффективнее, чем выращивание
пшеницы, проса или кукурузы, реализует функции концентрации
населения и интенсификации его экономической деятельности.
Государства всегда (опять же за исключением империи инков) возникали, только если могли обеспечить на конкретной территории
интенсивное производство просчитываемых объемов пригодного
для хранения зерна. История не знает маниоковых, бататовых или
банановых царств (только банановые республики в недавнем прошлом).
Зона маневра:
бегство от агроэкологии государства
По археологическим данным, общемировая численность homo
sapiens 10 тыс. лет назад, когда зафиксированы и первые попытки
зернового земледелия, составляла 4 млн человек. В 2000 г. до н. э.,
когда сложилось множество мелких государств, исторические демографы оценивают численность населения Земли уже в 25 млн
человек. Эти микроскопические царства – не более чем маленькое
затемнение на поверхности планеты: количество их подданных
не превышало статистической погрешности относительно общего числа жителей планеты. Авантюры нашего вида, связанные
с государственным строительством, составляют всего 2 % истории
человечества. Я считаю, что, несмотря на исторически преждевременные уникальные примеры первых империй в Китае, на Ближнем Востоке и в Средиземноморском регионе, говорить о господстве государственной формы жизни в мире можно не ранее 1500 г.
По поводу конкретной даты можно поспорить: процесс государственного строительства шел крайне неравномерно в различных
регионах. Но никакие разногласия относительно дат не отменят
того факта, что до недавнего прошлого практически все обжитое
человеком пространство представляло собой периферию, а отнюдь
не государственные территории, и огромная часть населения земли все еще не была «охвачена» или пленена государствами.
Меня поражает тот факт, на который я хочу обратить и ваше
внимание: огромную часть человеческой истории составляет эпоха свободы выбора форм выживания и уклонения от государства.
10 тыс. лет назад, в самом начале неолита, возникло земледелие,
4 тыс. лет назад (пусть даже эта дата весьма условна) – первые государства, т. е. на протяжении шести тысячелетий люди более или
менее свободно определяли способы своего существования и образ
41
жизни. Даже если они занимались земледелием и скотоводством,
ничто не мешало им собирать дикие плоды, охотиться и торговать,
причем, в зависимости от внешних обстоятельств, они могли легко
выбрать какой-то один из этих видов занятости в качестве основного, а потом сменить его на другой. Государствам пришлось пройти очень долгий путь от момента своего возникновения на карте
истории до завоевания на ней господствующих позиций. В течение
примерно 3000, а то и 3500 лет, несмотря на широкое распространение государств, значительная часть населения земли все еще
имела хорошие шансы вырваться из их лап, если считала это необходимым.
Последнее утверждение для меня принципиально важно. Всем
нам, как мне кажется, постоянно угрожает опасность поддаться
археологически фундированному гипнозу о величии империй.
До недавнего времени в научных, не говоря уже о публицистических, версиях истории доминировала идея безраздельного господства империй (в Египте, Вавилоне, Китае (династия Хань) и Риме),
обусловленная тем, что они оставили после себя множество археологических свидетельств. На местах расположения крупных государственных центров находят гигантское количество обломков,
а чем большую кучу каменных глыб вы после себя оставили, тем
больше ваша роль в исторических текстах. Та же логика применима и к письменным артефактам: чем более внушителен ваш документный шлейф (земельные дарственные, реестры налогов, регистрационные книги барщины, судебные протоколы), тем больше
у вас шансов попасть в исторические хроники.
Гипнотическая очарованность историей дворцов и династий порождает, по крайней мере, два заблуждения. Во-первых, мы получаем усеченную версию истории, которая фокусируется на моментах «государственного состояния» и игнорирует длительные
периоды упадка династий и полного отсутствия каких-либо признаков государственности. Не может не удивлять тот факт, что
даже в регионах, где существовали сильные досовременные государства, их жизненный цикл был краток и мимолетен. Очарование
идеей Римской империи оказалось более живучим, чем реальный
ее прототип. В правдивой, беспристрастной, тщательно описывающей каждый год хронике жизни большинства территорий, где возникали первые государства, большинство страниц, посвященных
периоду с 2000 г. до н. э. до 1500 г., окажутся пустыми: даже в этих
многообещающих с точки зрения государственного строительства
землях периодов безвластия было намного больше, чем эпох династического правления. Главное искажение, которое порождают археологические и документальные свидетельства, связано с тем, что
42
они совершенно игнорируют факт существования огромных и хорошо заселенных территорий за пределами небольших анклавов
имперского подчинения. Рассеянные, мобильные, эгалитарные,
бесписьменные сообщества, независимо от степени их социальной
сложности, развитости торговых сетей и совокупной численности
населения, оказались невидимками в истории, поскольку археологические свидетельства их жизни разрозненны, а хвалебных самоописаний они не оставили. В широкой и длительной исторической
перспективе большую часть своей жизни вплоть до недавнего времени человечество провело вне пределов государств, причем перемещения через государственные границы в обоих направлениях
были почти бесконтрольными. Конечно, эта картина мало согласуется с нашим нынешним восприятием мира как уже ставшего или
стремительно трансформирующегося в полностью административно контролируемое пространство.
Мои утверждения очень важны и одновременно спорны, а потому заслуживают хотя бы краткого перечисления тех доказательств,
что их подкрепляют. Будучи ограничен во времени, я сделаю акцент на хрупкости первых государств, на сочетании в их истории
периодов политической консолидации и упадка / распада, на гибкости их стратегий выживания – население имело в своем распоряжении почти бесконечное множество вариантов добычи средств
к существованию, в зависимости от собственных желаний и внешних обстоятельств.
Итак, становление мелких княжеств в Индии, за исключением более древних Мохенджо-Даро и Хараппы, о которых мало что
известно, началось примерно в I тыс. до н. э. Несмотря на то что
перед нами густонаселенная, плодородная и культурно развитая
часть полуострова Индостан, за следующие 2800 лет две трети этих
территорий на севере породили лишь два охвативших большую
часть региона государства-долгожителя (просуществовали более
200 лет) – империи Шандра Гупты и Великих Моголов. История
региона отмечена возвышением и упадком бесчисленных мелких
княжеств, поэтому продолжительные периоды безвластия здесь
были скорее правилом, чем исключением. По мнению Беннетта Бронсона, редкость случаев формирования государств в столь
агроэкологически благоприятном для этого регионе можно объяснить близостью «эффективных» варваров, чьи постоянные и опустошительные набеги препятствовали становлению устойчивых
царств. Аналогично Китаю, империя моголов была создана (персиизированными) потомками степных кочевников.
Важнейший итог возникновения мелких государств, то объединяющихся, то распадающихся на части, – формирование сметливо-
43
го и гибкого в выборе стратегий выживания населения. Убеждение колонизаторов, что лесные жители – это потомки древнейших
аборигенных групп, отставшие от своих более развитых аграрных
собратьев, совершенно ошибочно. Лесные собиратели в прошлом
могли быть земледельцами, которые бежали от войн, эпидемий
или налогов. Связывать способ существования с некими устойчивыми этническими или языковыми характеристиками, как наглядно показывает Шумит Гуха, нельзя, поскольку в этом случае
мы совершенно упускаем из виду воздействие политических, климатических и торговых условий: пастухи начинали обрабатывать
землю или облагали налогами крестьян; земледельцы становились пастухами; подсечно-огневые земледельцы брались за плуг,
а хлебопашцы бежали в леса. По всей Индии климатические изменения, наряду с войнами и переворотами, периодически приводили к краху аграрного производства, и тогда оседлое земледелие уступало свои позиции лесам и саваннам, куда устремлялись
люди, меняя источники пропитания, чтобы выжить. Стратегическое планирование образа жизни и мобильности здесь очевидно:
крепкие дома, орошаемые поля, амбары и тягловые животные –
первоочередной объект нападений и грабежей в случае отсутствия
сильного государства.
История материковой части Юго-Восточной Азии повторяет
многие сюжеты из жизни полуострова Индостан, хотя первые государства здесь сложились позже, в начале нашей эры. В космологическом смысле первые царства Юго-Восточной Азии были очень
«индийскими», потому что заимствовали символику, регалии и архитектурные формы мелких княжеств Южной Индии. Первые
государства Юго-Восточной Азии обладали скудными возможностями сбора зерна и барщины за пределами своих близко расположенных от административных центров границ. Космологическое
бахвальство правителей существенно превышало их реальные
возможности управления, во время муссонных дождей они сокращались до размеров территории, обнесенной дворцовыми стенами.
В материковой части Юго-Восточной Азии сегодня сложно найти
провинциальный город, который бы не претендовал на то, что
в прошлом был столицей небольшого царства. Как пишет Шунаит
Чутинтаранонд, по большей части регион представлял собой мозаику небольших, в основном независимых княжеств, которые в различные исторические периоды могли объединяться в (большие)
политические союзы, такие как Аракан, Паган, Пегу, Мартабан,
Ангкор.
Эти небольшие княжества и их неустойчивые союзы воевали,
торговали, собирали налоги, захватывали или покупали рабов,
44
а когда, в конце концов, распадались, их население рассеивалось,
бежало в другие регионы или захватывалось рабовладельческими
государствами. Как и описанные Шумитом Гуха жители Индии,
местное население было привычно к постоянной смене своего статуса (государственные подданные – свободные люди) и занятий (собирательство, охота, подсечно-огневое земледелие, торговля, разбой), если того требовали обстоятельства. В этом смысле оно было
полноправным членом того переселенческого лагеря позднего неолита, о котором я говорил выше. Для свободных людей мелкие
государства были благом, потому что гарантировали им дополнительные источники средств к существованию, например, были
ценными торговыми партнерами: множество товаров, в которых
были заинтересованы равнинные княжества в целях собственного потребления или перепродажи в прибрежные города (включая
рабов), они получали от жителей высокогорий. Хотя собиратели
и подсечно-огневые земледельцы горных районов Юго-Восточной
Азии не отличались военной доблестью кочевых скотоводов северных границ Индии и Китая, однако были достаточно мобильны,
чтобы совершать набеги на равнинные территории проливного
рисоводства и собирать с них дань. Те, кто жили за границами
государств, использовали все преимущества торговли и разбоя,
не испытывая при этом неудобств, связанных с необходимостью
платить налоги, отрабатывать барщину, нести воинскую и иные
повинности и менее разнообразно питаться.
Нам многое известно о государственном строительстве в доколумбовой Америке, в частности, что плотность населения обусловила возможность интенсивного возделывания кукурузы. Империи
инков (основана на кукурузе и картофеле в силу своего высокогорного расположения), майя и ацтеков возникли благодаря концентрации продовольствия длительного хранения вблизи государственных центров и развитой транспортной системе, необходимой
для ведения войн и сбора дани. На остальной территории, особенно в центре мексиканской равнины, сложилось множество небольших государств-полисов, которые объединялись и распадались,
в соответствии с чем население меняло свои стратегии выживания.
Беспрецедентные и катастрофические по своим масштабам
и последствиям эпидемии вследствие контактов с европейцами
уничтожили примерно 90 % жителей Нового Света – этот факт заставляет нас по-новому взглянуть на вопросы государственного
строительства после Конкисты. Демографический коллапс, который случился на прежде полностью заселенном континенте (только на Центральной мексиканской равнине проживало 25 – 35 млн
человек), вполне предсказуемо обусловил радикальную смену
45
стратегий выживания местных жителей. Оседлые земледельцы
перешли к подсечно-огневым методам, потому что в распоряжении
выживших оказались огромные территории, а также к охоте и собирательству. Все государства были разрушены, за исключением
испанских и португальских колоний. Демографическая катастрофа не привела к полному экономическому упадку – это сделали
принудительный труд и болезни в колониях, а также стремление избежать порабощения: для местных жителей рассеяние стало не просто желательным, а единственно возможным образом
жизни. Пьер Кластр, чьи работы вдохновили меня на нынешние
изыскания, первым высказал идею, что так называемые примитивные индейские сообщества Южной Америки – это не потомки
племен каменного века, которые оказались не способны изобрести земледелие и создать государства. Наоборот (что впоследствии
подтвердилось), до Конкисты они были оседлыми земледельцами,
но после европейской колонизации были вынуждены отказаться от сельского хозяйства и жизни в деревнях. Их перемещения
и образ жизни были подчинены одной цели – избежать контроля
государства; социальная структура и эгалитарные ценности американо-индейских сообществ были призваны не допустить формирования каких-либо государственных структур, т. е. они «стали
варварами умышленно».
Помимо смертоносных для коренных американцев бактерий
(у них не было иммунитета) европейцы привезли с собой формы
одомашнивания и предметы материальной культуры, которые
превратили для индейцев охоту, собирательство, подсечно-огневое земледелие, кочевое скотоводство и даже набеги в еще более
привлекательные занятия, чем прежде. Разведение лошадей изменило жизнь многих коренных племен, повысив их мобильность;
стальные лезвия сделали подсечно-огневое земледелие более продуктивным (стальной топор в 4 – 10 раз эффективнее при расчистке
леса под пашню, чем самый хороший каменный); огнестрельное
оружие изменило логику охоты, ведения войн и разбойных набегов. Хотя первые государства Нового Света были уничтожены,
а не погибли от старости или саморазрушения, последовавший
за их гибелью демографический спад и переход к менее интенсивным стратегиям экономической деятельности и выживания говорят о том, что выбираемые населением форматы добычи пропитания – всегда реакция на демографические потрясения.
Чтобы больше не утомлять нетерпеливого слушателя прискорбно схематичным обзором истории слабых царств и моделей
выживания населения, я назову период с 500 до 1500 г. в Европе
эпохой хрупких государств, в течение которой аграрное население
46
металось между собирательством, подсечно-огневым и оседлым
земледелием, ориентируясь на демографические и политические
обстоятельства. Я хочу подчеркнуть обыденность для Китая постоянного тяготения его оседлых крестьян-налогоплательщиков
к кочевому скотоводству на границах страны. Как неоднократно
писал Латтимор и другие ученые, Великая стена (даже несколько стен) были призваны в равной степени удерживать налогоплательщиков в пределах империи, а варваров-кочевников – за ее границами. В своей книге «The Art of Not Being Governed» («Искусство
неуправляемой жизни») я посвятил достаточно страниц описанию
того, как юго-запад Китая и высокогорья Юго-Восточной Азии
были заселены людьми, которые стремились избежать угнетения,
войн, налогов, голода, эпидемий и контроля государственных администраций, выбирая соответствующий образ жизни и экономические стратегии.
Хрупкость первых государств
Человеку очень сложно помыслить события, которые превышают срок его жизни. Отрезок истории в несколько веков выбивает
нас из колеи. Наверное, отчасти поэтому для большинства из нас
существование государств кажется постоянной и неизбежной частью жизни. А потому нам сложно признать тот факт, что практически во всем мире на протяжении тысячелетий после своего
возникновения государство было не константой, а переменной,
причем очень неустойчивой. Эпизодическая консолидация первых
царств, которую всячески превозносят школьные учебники истории, вплоть до недавнего времени была исключением, а не правилом. Причины, почему первые государства были столько слабы
по своей природе и склонны к преждевременной смерти, весьма
поучительны.
Статус первых царств как неких узлов концентрированной
власти всегда был под угрозой: множество из них распалось в результате оспаривания права наследования соперничающими претендентами на трон, многие затяжные споры вылились в гражданские войны, приведшие к оттоку населения из административных
центров. Становление одного небольшого государства обычно
предшествовало развитию другого (например, Ур и Урук) и порождало жестокие войны за контроль над важными торговыми путями, плодородными почвами и ирригационными системами и в целях захвата ценной рабочей силы. Независимо от статуса армии
(«собственная» или мятежная), ее командование требовало зерна,
47
тягловых животных, скот, птицу, продовольствие, принудительно
завербованных солдат и носильщиков. Первые мелкие княжества
уничтожали друг друга, хотя часто их армии тихо дезертировали
до страшного кровопролития и начала эпидемий. Иными словами,
гибель государства совершенно необязательно приводила к гибели его жителей – они могли легко рассеяться по его границам,
стремясь выжить. Помимо военных конфликтов хрупкость первых
государств была обусловлена экологическими и продовольственными угрозами, встроенными в саму логику их формирования.
Эволюционно обусловленная опора государств на небольшой набор зерновых определяла не только снижение питательных качеств продовольствия, но и постоянно угрожала голодом в случае
неурожая в результате болезни растений, изменчивости климата
или нашествия вредителей.
До сих пор мы все еще не рассмотрели экологические последствия формирования в позднем неолите способствующего государственному строительству переселенческого лагеря. Ранние
государства, за исключением торговых держав, требуют промышленного агроэкологического ландшафта, т. е. радикального преобразования природного пейзажа. Однако подобные трансформации
окружающей среды несли в себе экологические риски, которые
не могли предугадать основатели государств: каждое изменение
могло снизить или даже свести на нет агроэкологический потенциал территории, от которой зависело существование государства.
Приведем два ставших классическими примера. Первый – заиливание и затопление: скажем, государство, что обычно и случалось,
возникает на берегу реки и начинает утолять свою безудержную
жажду древесины – для строительства, обогрева домов, приготовления пищи, металлургии, гончарных печей, обжига кирпича, пекарен, пивоварен, кузниц, расчищает леса под пастбища и поля.
Государство в огромных объемах вырубает леса, а поскольку древесину трудно, но жизненно необходимо транспортировать, вырубаются, в первую очередь, леса в верховьях рек, чтобы сплавлять
бревна в поселения. Постепенно в верхнем бассейне реки государство уничтожает весь лесной массив, радикально меняя ее гидрологическое состояние. Способность бассейна реки удерживать влагу и постепенно испарять ее снижается, почвы по берегам реки,
качество которых зависит от крутизны склонов, разрушаются, что
влечет за собой заиливание русла и притоков реки. Типичный результат – внезапные и катастрофичные по своим масштабам наводнения и изменения морфологии реки, которые лишают государство его основного водного канала. Государство может устранить
эти проблемы, строя плотины, дамбы и каналы, однако эти реше-
48
ния имеют свою цену и непрогнозируемые последствия. Второй
экологический тупик, в который себя загнали ранние ирригационные общества, – засоление почв до такой степени, что земледелие
на них стало экономически невыгодным или невозможным. Эти
и другие экологические последствия государственного стимулирования интенсивного зернового земледелия – прямой результат
агрессивного вмешательства в биоту, которое усугубляет ее хрупкость и уязвимость и требует долгосрочных затрат на ее поддержку и восстановление.
Даже если первым государствам удавалось некоторое время
не заниматься самоуничтожением в огне войн или посредством
эко-суицида, то, как свидетельствуют археологические данные, собственное население они пускали под нож быстрее и азартнее, чем
привлекали новых граждан. Архивные документы Юго-Восточной
Азии и Китая подтверждают постоянные усилия государств установить такие налоги и размеры барщины, которые бы не лишали
их граждан. Наличие просторной периферии с массой различных
форматов выживания, позволявших к тому же избегать большинства поборов, из которых государство черпало свою жизненную
силу, постоянно искушало граждан государства сбежать из-под его
контроля. В случае кризиса престолонаследия, неурожая или войны отток населения на периферию был массовым. Но я убежден,
что и в спокойные времена он был впечатляющим: люди не только искали независимости и относительной свободы от государства,
но и стремились к прямым экономическим преимуществам безгосударственной жизни. Наиболее привлекательна эта автономия
была для пленников, рабов и беднейших слоев, которые страдали
от всех ограничений жизни в государстве, не получая привилегий,
доступных владельцам собственности, купцам и чиновникам. Многие беглецы были недавно инкорпорированы в ткань государства,
а потому обладали всеми необходимыми навыками и родственными связями, чтобы вернуться к прежнему образу жизни. Оказавшись на периферии, они отказывались от зернового земледелия,
продукцию которого легко конфисковать, в пользу выращивания
корнеплодов и собирательства, что позволяло им вести кочевую
жизнь, т. е. восстановить прежнюю пространственную мобильность. Например, туркменское племя йомутов, поглощенное персидской империей, добилось разрешения сохранить свои шатры
и часть скота, что давало им возможность, в случае необходимости,
оказаться вне зоны досягаемости государства.
И, наконец, неустойчивость первых государств была обусловлена тем, что они возникали в окружении безгосударственных людей, многие из которых, по крайней мере, в Старом Свете, были
49
дикарями. Я имею в виду не столько «звезд варваров» – монголов,
маньчжуров, моголов, османов, гуннов, которые завоевывали или
создавали царства, сколько проблему постоянных набегов на государства окружавших их племен. Эти набеги, мне кажется, следует
рассматривать как продуманную и прибыльную форму охоты и собирательства. Ведущие оседлый образ жизни общества представляли для кочевых племен непреодолимый соблазн грабительских
набегов. Некоторое представление о добыче дает следующая опись
награбленного в ходе набега горных жителей на равнинное поселение в западной Индии на закате колониальной эпохи: 72 вола,
106 коров, 55 телят, 11 буйволиц, 54 латунных и медных котла,
50 предметов одежды, 9 одеял, 19 железных плугов, 65 топоров,
украшения и зерно. И это добыча лишь одного, пусть и опасного, набега, – все это теперь не нужно было покупать. Ахиллесовой
пятой зерновых земледельцев была их оседлость, т. е. немобильность, поэтому для кочевых групп – подсечно-огневых земледельцев, собирателей и пастухов – они были соблазнительной целью.
Для набега этим партизанам было достаточно в нужном количестве прибыть в определенное место в конкретное время, ограбить
поселение и быстро ретироваться. В случае удачи кочевники получали все то, что им пришлось бы иначе покупать. У берберов даже
есть пословица: «Набеги – наше земледелие». Проблемы оседлого
образа жизни хорошо иллюстрирует история завоза европейцами
коров в Новый Свет: коренные американцы воспринимали их как
исключительно глупое дикое животное, которое легко убить или
угнать.
Однако злоупотребление набегами, как и собирательством, грозило уничтожить курицу, которая несла золотые яйца. Крестьяне,
уставшие от постоянных грабежей, могли бросить свое поселение,
чтобы заняться собирательством, подсечно-огневым земледелием (и даже разбоем), или переехать в безопасный район. Поэтому
в собственных интересах разбойники предпочитали устанавливать
систему «устойчивых поборов», известную как обложение данью.
Оседлые земледельцы, чтобы не подвергаться грабежам разбойников или их конкурентов, соглашались регулярно выплачивать
дань в натуральной форме. Подобные протекционистские выплаты были широко распространены в конце правления династии
Тан в Китае, лишая империю значительной доли доходов, иногда
встречались в Римской империи в эпоху ее упадка и практически
не представлены в горных районах Юго-Восточной Азии. Там, где
подобные меры со временем закрепились, протекционизм стал походить на первые этапы государственного строительства.
50
Золотой век варварства,
или Очарование варварского образа жизни
В завершение я бы хотел охарактеризовать тот долгий исторический период (занявший не столетия, а тысячелетия – от возникновения первых царств до господства национальных государств
примерно 200 лет назад), который можно назвать золотым веком
варварства. Я считаю, что быть «варваром» в то время по многим
причинам было «намного лучше», чем до или после него.
Прежде всего, я бы хотел еще раз уточнить, если это не стало
понятно из предшествующего повествования, что я использую термин «варварский» с долей иронии. Слово «варвары», как и масса
родственных понятий («дикари», «необтесанные», «нецивилизованные», «лесные жители», «горные обитатели», «язычники»),
было придумано в административных центрах, чтобы обозначать
и стигматизировать тех, кто «пока еще» не стал гражданами государства. В Китае династии Мин и в начале правления династии
Цин существовал термин «приготовленный», который обозначал
ассимилировавшихся варваров, т. е. тех, кто начал вести оседлый
образ жизни, был записан в списках налогоплательщиков и подчинялся государственным административным структурам – короче
говоря, тех, кто «вошел в карту». Группы, идентичные по культурным и языковым характеристикам, делились на «приготовленных» (цивилизованных) и «сырых» (варваров) по критерию проживания внутри или за пределами государственных границ. В Китае
и в Римской империи варварство начиналось там, где не признавался суверенитет государства и не собирались налоги. Поэтому
я предпочитаю использовать не вполне элегантный термин «безгосударственные люди» вместо «варваров».
С точки зрения цивилизационного нарратива, сконструированного в столицах первых государств, «безгосударственные» люди – «догосударственные». Считалось, что их поглощение государством – дело
времени, т. е. речь шла не о возможности, а о неизбежности прогрессивного «восхождения человека» к государственному состоянию,
и никаких отклонений здесь быть не могло. Утверждалось, что концентрация и оседлость населения – единственно возможный вектор
исторического процесса, механизм которого аналогичен стягиванию
железных стружек мощным магнитом. Данное представление кардинально неверно в отношении последних пяти тысячелетий человеческой истории – как с точки зрения своей одновекторности, так
и базовых оценочных критериев.
Изменения, колебания и сочетания стратегий выживания – отличительная черта данного периода. Здесь возникали небольшие
51
аграрные и торговые государства, иногда они заключали кратковременные союзы или распадались. Архивные документы полны
упоминаний о мелких державах, присутствие которых в истории
оказалось мимолетным и о которых мы почти ничего не знаем.
На протяжении всего этого периода различные сообщества входили в состав государств, а после их распада рассеивались и возвращались в прежнее кочевое состояние. Как было показано выше
на примере Древней Индии, крестьяне бросали плуг и бежали
в леса, собиратели переходили к подсечно-огневому или зерновому земледелию, крестьяне бросали все и становились кочевыми
скотоводами или собирателями. Большая часть населения земли была адаптирована и искусна в смене стратегий выживания
в случае необходимости: после смертельных эпидемий, разрушительных войн и страшного голода, которые выкашивали общества
земледельцев, выжившие могли остаться на обезлюдевшей территории, перейдя к менее трудозатратным формам производства
продовольствия. Постепенный демографический рост на протяжении последних 5 тыс. лет сам по себе требовал более интенсивных
стратегий выживания, но хрупкость государств, частота эпидемий
смертельных заболеваний вследствие скученности населения
и просторы безгосударственной периферии не позволяют говорить
о господстве государственной формы жизни до недавнего прошлого. Эти особенности последних тысячелетий истории и определили
возможность наступления золотого века варварства.
Жизнь варваров была столь хороша благодаря государствам,
пока они не обрели свою нынешнюю силу и были лакомым куском
для грабежей и сбора дани. Государствам были необходимы оседлые зерновые земледельцы для своих хищнических нужд, но концентрация населения с огромными объемами запасов зерна, поголовья скота, рабочей силы и разнообразных орудий привлекла
внимание и более мобильных хищников. Когда в их распоряжении оказывались лошади и быстрые лодки, размах и эффективность набегов неимоверно возрастали. Группы разбойников могли
объединяться для стремительного нападения, а затем столь же
быстро рассеиваться в горах, пустынях, степях или мангровых
побережьях, где их сложно было выследить. Бедуины, викинги
и баджасы («морские цыгане», «оранг лаут») Юго-Восточной Азии
сыграли ключевую роль в сдерживании роста государств и даже,
если были достаточно сильны, в оттягивании их населения. Возвращение в варварское состояние было бы менее привлекательным, если бы не существовало этих территориальных скоплений
собирателей. Сложно сказать, кто из вредителей – микропаразиты
(смертоносные бактерии, вызывающие эпидемии в оседлых сооб-
52
ществах) или макропаразиты (варвары, совершающие разбойные
набеги) – в большей степени сдерживали развитие городов и их демографический рост.
Что касается экологических основ варварской жизни, то, на мой
взгляд, мелкие государства поддерживали ее в неменьшей степени, чем богатые урожаи диких злаков и обилие дичи. Основное преимущество, которое негосударственные люди извлекали из наличия государств, – их торговые возможности. В то же время, будучи
экономически несамодостаточными по причине узкой агроэкологической специализации, государства для выживания нуждались
и рассчитывали на поступление необходимых продуктов из лежащих за их пределами экологических зон (изделий из ротанга,
бамбука и древесного угля, скота, мяса, орехов, минералов и драгоценных камней, красителей, лекарственных препаратов, ароматических масел и т. д.). Таким образом, значительную часть нужных им продуктов государства сразу после своего возникновения
были вынуждены обменивать на зерно, ткани, железную посуду,
стальные клинки, соль и т. д. Если несколько государств располагались на берегах рек или вдоль побережий океанов, то объемы
торговли, т. е. экономическая выгода от обмена натуральной продукции периферии на промышленные товары, возрастали многократно, улучшались и условия торговли.
Собирательство, прежде считавшееся элементом бартера, обрело после возникновения государств принципиально новый характер – обрело черты того, что в современных бизнес-школах
называют предпринимательством и спекуляцией. Когда к концу
I тыс. н. э. развилась международная морская торговля, собирательство стало частью мировой коммерции. Хорошо иллюстрирует это утверждение тайская миссия в конце XVIII в., призванная
удивить китайцев и стимулировать торговлю между странами.
В основном миссия везла изделия горной тайской народности карен из бивней слонов, черного дерева, рогов носорога, сандалового
дерева, а также дикий кардамон, горький перец, перья павлинов
и зимородков, рубины, сапфиры, янтарь, даммару, канифоль, различные специи и др.
Сложно переоценить важность развития торговли для собирателей. Так, мировая торговля бобровыми шкурами помимо уничтожения популяции самого распространенного млекопитающего
Северной Америки полностью изменила жизнь и социальную организацию коренных племен континента, породив торговые войны и борьбу за охотничьи угодья. Аналогичным образом рыбаки
и горные собиратели Юго-Восточной Азии с VII в. были активно
вовлечены в торговлю предметами роскоши, поставляя в Китай
53
оперенья ценных видов птиц, редкие сорта древесины, внутренние органы и желчные камни диких животных для медицинских
целей, в том числе для восстановления потенции. Например, одну
из народностей Борнео – пунан, занимающуюся охотой и собирательством, следует рассматривать, в первую очередь, как торговцев местными дарами природы. Многие горные племена по всему миру мало чем отличаются от жителей равнин, я веду рассказ
о той части населения, которая целенаправленно решила специализироваться в собирательстве в высокогорных районах по причине привлекательности подобной стратегии выживания. Некоторые ученые считают, что до недавнего времени Борнео населяли
австронезийские группы, которых привлекли здешние возможности ориентированного на торговлю собирательства. Весьма соблазнительна перспектива сопоставить эти наблюдения с причинами
возникновения кочевого скотоводства – как результата выделения
из сообществ земледельцев групп крестьян, которые заняли иную
специализированную и доходную нишу.
Я полагаю, что возникновение первых государств предоставило
безгосударственным охотникам, собирателям и подсечно-огневым
земледельцам качественно иные возможности грабежей и торговли. Большая часть окружающего их мира обрела свою ценность
и цену. Они оказались вовлечены в новые торговые отношения,
не становясь при этом гражданами государств. Это утверждение
сложно подтвердить фактами, поскольку первые государства
не проводили переписей своих «варваров», однако я убежден, что
обилие возможностей заниматься собирательством и торговлей
не могло не привлекать людей, включая оседлых и подсечно-огневых земледельцев. Развитие интенсивного земледелия открыло
новые перспективы для обменов с собирателями и кочевыми скотоводами, становление государств усилило привлекательность собирательства (не говоря уже о грабежах). Если моя догадка верна,
то на протяжении длительного времени, особенно в «поздневарварскую эпоху», численность безгосударственных собирателей росла, а не сокращалась. Жизнь на периферии стала более, а не менее привлекательной.
Жизнь позднего варвара была весьма хороша. Его выживание
все еще зависело от нескольких источников пропитания, а потому
пища его была калорийной и питательной. Будучи территориально рассеяны, собиратели и подсечно-огневые земледельцы менее
болезненно переживали крах какого-то одного из источников продовольствия. Прибыльная торговля дала им больше свободного
времени, увеличив и без того значительный разрыв в соотношении
рабочего и свободного времени между собирателями и крестьяна-
54
ми. Конечно, сильные и мобильные безгосударственные люди никогда не забывали о грабежах, выкупах и сборе дани. Наконец, что
немаловажно, подсечно-огневые земледельцы, собиратели и большинство кочевых скотоводов не были «приручены» государством
и не подчинялись иерархическому социальному порядку оседлости. Практически во всех смыслах они были намного свободнее
знаменитых фермеров-йоменов. Мне кажется, это неплохой образ
жизни для тех варваров, которых якобы давно смыли волны истории.
Тем не менее в золотом веке варварства есть два удручающих
момента, напрямую связанных с экологически обусловленной политической фрагментацией безгосударственных сообществ. Значительную часть товаров, которую они привозили в торговые государства, составляли рабы – также безгосударственные люди. Эта
практика была настолько широко распространена в материковой
части Юго-Восточной Азии, что можно говорить об устойчивой тенденции набегов более выгодно расположенных и сильных племен
на своих слабых и рассеянных соседей, т. е. варвары способствовали укреплению государств за счет своих собратьев. Вторая печальная особенность нового образа жизни горных народов, возникшего
вследствие становления государств, – продажа ими своих боевых
навыков в армиях наемников. Сложно найти в истории хотя бы
одно раннее государство, которое бы не нанимало безгосударственных солдат, иногда целыми племенами, в свою армию для отлова рабов и подавления восстаний своенравных граждан. Войска
варваров сделали для укрепления государств не меньше, чем для
их разграбления.
Государственные и безгосударственные племена, земледельцы и собиратели, «варвары» и «цивилизованные люди» – близнецы-братья и семиотически, и в действительности. Оуэн Латтимор и Пьер Кластр – первопроходцы пути, по которому я иду.
Если мы с недоверием воспринимаем термины «цивилизация»
и «варварство», то независимо от того, о ком идет речь – о китайском обществе или кочевых всадниках-скотоводах, верно следующее утверждение этих исследователей: не только границы между
цивилизацией и варварством, но и сами варварские сообщества
возникли в значительной степени в результате развития и географического распространения великих древних цивилизаций.
Говорить о варварах как о «примитивных людях» можно только
в отношении тех давних времен, когда никакой цивилизации еще
не существовало и предки цивилизованных людей также были
примитивны. С того самого момента, как началось развитие цивилизации. Она вовлекла в свою орбиту тех, кто работал на зем-
55
ле, и вытеснила тех, кто в итоге был вынужден изменить свои
экономические практики, начать эксперименты с новыми видами
занятий и создать новые формы социальной сплоченности, политической организации и войн. Цивилизация сама породила свою
варварскую чуму: набеги варваров на ее северные рубежи зародились не в неких отдаленных, темных и кровожадных землях,
не имеющих ничего общего с цивилизацией, а были ее порождением – этот террор устроили люди, которые стали варварами только потому, что их развитие шло во взаимодействии и под влиянием становления цивилизации.
С. Д. Домников
Культ зерна: земледельческий миф
в истории глоттогенеза
С
вязь процессов неолитизации с выращиванием злаков
широко известна. Оседлость, переход от родовой к территориальной общине, ремесленное производство, домостроительство, в целом – утверждение производящего хозяйства, обусловлены той центральной ролью, которое занимало зерновое
производство в условиях многоотраслевого хозяйства неолитического земледельца. Как отмечает Н. Я. Мерперт, конкретные признаки социальности и характеристики культурного переворота,
связываемые с завоеваниями эпохи неолита – такие как оседлость, домостроительство, добыча средств существования, репертуар орудий и эволюция технологии, искусство и религия и т. п. –
развивались своими путями еще в доземледельческий период,
лишенные рамок общей стратегии присваивающей экономики1.
«И только их “воссоединение”, – продолжает эту мысль Т. В. Корниенко, – создание единой взаимообусловленной системы знаменовало «неолитическую революцию», а именно переход к производящим формам хозяйства, коренным образом изменившим как
названную стратегию, так и все стороны и условия человеческой
жизни»2.
Неолитические преобразования – целая эпоха не только в экономической истории, но и в истории языка (глоттогенеза), и необходимая среда для радикального преобразования знаковой сферы
культуры (семиосферы). Это время становления культуры как таковой, история перехода от магического «мышления» к развитым
формам религиозного сознания и рациональным формам мышления. Как правило, остается без внимания тот факт, что истоки
традиционного земледелия укоренены в донарративные языковые
формации, расцвет же традиционных аграрных обществ сопровождается обращением сложнейших форм фольклора: поэтического,
сказового и эпического. Земледельческая культура, сопряженная
с земледельческой магией, непосредственно стимулирует кульСм.: Мерперт Н. Я. Очерки археологии библейских стран. М., 2000.
С. 66–67.
2
Корниенко Т. В. Первые храмы Месопотамии. Формирование традиции
культового строительства на территории Месопотамии в дописьменную эпоху.
СПб.: Алетейя, 2006. С. 19–20.
1
57
тивирование самой способности к нарративному, повествовательному или сказовому творчеству. Эту проблему мы и попытаемся
рассмотреть в рамках данного исследования, предлагая иллюстративный материал к теме.
Семантика зерна
Для первобытного охотника, чье собственное тело являлось
продолжением тела промыслового животного, подвижный образ
жизни и постоянные миграции были непременным условием выживания. Тем более радикальным представляется переход от подвижного образа жизни, характеризующегося телесной матрицей
существования, к оседлости, открывшей человека как духовное существо. Тем более разительна граница, отделяющая образ жизни
и культовую обрядность человека, поклоняющегося массивному
телу-тотема, от образа жизни и культа сообщества, поклоняющегося тонкому телу растения.
Зерно и продукты из него выступают в ритуальной функции задолго до возникновения производящего хозяйства как такового.
Семена докультурных злаков и используемые для их растирания
ступки и песты обнаруживаются во многих древнейших святилищах уже в эпипалеолитическую эпоху, а в неолите становятся
широко распространенными среди артефактов поселений1. С развитием технологий выращивания и переработки злаков зерно превращается в продукт отсроченного потребления. Очевидно, зерно
не просто составляло основу продовольственных запасов коллектива, но и служило основным предметом межгруппового ритуального обмена. Общественные зернохранилища наряду с храмами
составляли обязательный атрибут архитектуры неолитических
поселений2. Реципрокный дарообмен, универсальным символом
которого являлось зерно, гарантировал воспроизводство образа
мира как воплощающего множество элементов единого социального тела3. Находящийся в его основе ритуал с использованием
продуктов из зерна (позже хлеба), обеспечивал саму возможность
социальности, возводимой к архетипу родового единства, человеческой общности, органической целостности.
См.: Зубов А. Б. История религий. М., 1997. С. 99 и далее.
См.: Корниенко Т. В. Указ. соч.
3
См.: Антонова Е. В. Очерки культуры древних земледельцев Передней
и Средней Азии. Опыт реконструкции мировосприятия. М., 1984. С. 116 и далее; Мелларт Дж. Древнейшие цивилизации Ближнего Востока. М., 1982.
1
2
58
Вероятно, эта функция зерна в качестве гаранта социальной
стабильности была первична и, таким образом, ассоциирована
непосредственно с социальностью как универсальным порядком
кормления1. Практики хранения и распределения зерна превращаются в обязательный атрибут «кризисного менеджмента».
Во время голода, неурожаев, нарушений продовольственного обеспечения – именно запасы зерна выручали от голодной смерти
массы населения2. Зерно служит выражением принципа социальности как отчуждаемости и подразумевает включенность в систему обмена = жертвы / дара.
Зерно является универсальным символом смерти и возрождения, производства, потребления, обмена, ритуала, божества,
общества. Обращение с зерном, будь то посев, жатва, обмолот или
потребление в пищу, наполнено ритуальным смыслом, означает связь прошлого и будущего, человека с человеком, общества
и природы, живых и мертвых и т. п., это идеальная концептуализация rites de passage («обрядов перехода»). Любой акт дара, обмена, наследования, договора, преемственности, общения и т. п.
сопровождается праздничным застольем, т. е. вкушением пищи,
включающей прежде всего блюда из зерна, в том числе каши
или муки3. Общественный пир связан с ритуальным изобилием
и символикой всеобщей связи.
Именно зерно и зерновые, посевы которых окружали поселения людей, служили символом самодостаточности социальности
в природном ландшафте, относительной независимости в пределах
предоставляемой им кормящей функции, включенность в порядок
собственного, магически и ритуально осваиваемого. Заросли растительности (вначале дикие), а затем и посевы зерновых становились
символами связи с местом и узнаваемости «своего места» – особым
социальным маркером пространства собственного и освоенного
для отдельных человеческих коллективов, связавших свою жизнь
с оседлостью и причастностью месту. Поэтому погребаемый мертвец, наделяемый сакральной силой божества, отправляясь в загробный мир, обозначался у египтян тростниковой эмблемой предка-боСм.: Домников С. Д. Хозяйство и культура. М.: ИФ РАН, 2008.
См.: Савельева Т. Н. Храмовые хозяйства Египта времени Древнего
царства (III – VIII династии). М., 1992. С. 54; Шнирельман В. А. Возникновение производящего хозяйства. М., 1989; Семенов Ю. И. Экономическая этнология. Первобытное и раннее предклассовое общество. М., 1993. С. 75 и далее; Антонова Е. В. Месопотамия на пути к первым государствам. М., 1998;
Мелларт Дж. Древнейшие цивилизации Ближнего Востока. М., 1982;.
и др.
3
См.: Хлеб в народной культуре: Этнографические очерки. М., 2004.
1
2
59
жества1. Там ему предстояло вступить в сакральный брак с землей
и стать зерном – воплощением и носителем социальной силы.
Растение произрастает из материнского тела земли и воплощается в новом семени, нуждающемся в новом теле для своего прорастания. Так зарождалась мифологема перехода умершего в новые
миры, идея плодоносящей почвы и бесконечности жизни, требующей своего места для воплощения. Благодаря растению связь
с землей и через землю превращается в осязаемую социальную
проекцию: тела предков на этапе раннего неолита погребались
в земле непосредственно на местах поселений (в подполах домов2).
Приверженность родовому месту воплощалась прямой метафорой
телесного укоренения жизни в земле.
В семейных и хозяйственных обрядах, связанных с плодородием, зерновое растение на раннем этапе непосредственно связывается с образом тотемного животного группы и погребаемого в землю тела покойника. Образы животных с проросшими сквозь них
или оплетающими их растениями встречаются среди изображений
на артефактах земледельческих культур (шумерских и переднеазиатских печатях, египетских палетках из грауваки, разных мифо-ритуальных текстах, например, шумерского праздника Акиту,
египетского осиррического культа, греческих культов Диониса,
Иасиона и т. п.)3. В их основании – идея умирающего и воскресающего бога, почитаемого в виде восходящего и приносимого в жертву
колоса4. Однако интенсивнее, всестороннее и многообразнее растение само по себе в виде колоса, снопа, венка и т. п. используется
в жизненно важных хозяйственных обрядах (например, жатвенная обрядность, обряды весеннего цикла) и обрядах жизненного
цикла. В ритуалах трудового населения земледельческих общин
колосящееся или цветущее растение и злаки – наиболее широко
используемые ритуальные предметы5.
См.: Пропп В. А. Русские аграрные праздники. Л.: Наука. 1963; Кеес Г.
Заупокойные верования древних египтян. СПб.: Изд. журнала «Нева». 2005;
Шеркова Т. А. Рождение Ока Хора. Египет на пути к раннему государству. М.:
Праксис, 2004. С. 247 и далее.
2
См.: Антонова Е. В. Обряды и верования первобытных земледельцев
Востока. М., 1990.
3
См.: Кеес Г. Заупокойные верования древних египтян. СПб., 2000;
Емельянов В. В. Ритуал в Древней Метопотамии. СПб., 2003. Он же. Древний
Шумер. Очерки культуры. СПб., 2001.
4
См.: Гринцер П. А. Умирающий и воскресающий бог // Мифы народов
мира. М.; Минск; Смоленск, 1994. Т. 2. С. 547–548.
5
См.: Емельянов В. В. Шумерский календарный ритуал (категория МЕ
и весенние праздники. СПб., 2009; Пропп В. Я. Указ. соч.; Тульцева Л. А. Аграрные культы // Религиозные верования. М., 1993. С. 11–13; Власов В. Г. Форми1
60
Образ злакового растения теперь непосредственно ассоциируется с человеческим началом, ритуально проявляемой и культурно взращиваемой самостью, с продуцирующей ее хозяйственной
практикой – посевом (погружением) зерна в землю, с физическим
трудом, связанным с выращиванием и сбором урожая, с сохранением и передачей хозяйственных навыков и культурных традиций1. Человек в неолитическую эпоху выступает держателем
и блюстителем своего мира, предстает дающим и забирающим
жизнь, ведающим жизнью и смертью, хозяином мира в ареале
своего места.
Род и земля, сакральные отношения между ними, представленные в образах произрастающего растения, кодировали связь
человека и места, фокусировали в себе прочие культы, образовав
ядро земледельческой обрядности. Амбивалентность образа зерна превратили его в носителя символики вечной (возрождающейся) жизни и могущественной смерти (заряженной или чреватой
жизнью), нижнего (подземного) и небесного солнца2. Мифологией
прорастающего сквозь землю зерна обусловлена идеология территориальной общности.
Образ зернового растения запечатлевается на всех видах растительности, обеспечивая вторичную концептуализацию модели
Мирового Древа, например, в ирано-славянском варианте «Древо
Всех Семян» [Меног-и-Храд, гл. XII, 14, 28–42]. В зерновом локусе профанное и сакральное нераздельны, накладываются друг
на друга. В образе прорастающего сквозь землю зерна наглядно
проявляется универсальность идеи перехода, связи между мирами, отношений неба и земли и т. п.3 С символикой зерна оказалась
связана идеология господства, идея царственности, власти над
землей и человеком, хозяйства как сакрального комплекса, расрование календаря славян. Ранний период // Календарь в культуре народов
мира: сборник статей. М.: Наука, 1993. С. 102–144; Барташевич Г. А. Циклы
календарно-обярдового фольклора // Восточнославянский фольклор. Словарь
научной и народной терминологии. Мн., 1993. С. 440–441; Он же. Цикл весенний // Там же. С 439–440; Он же. Цикл осенний // Там же. С 441. и др.
1
См.: Савельева Т. Н. Храмовые хозяйства Египта времени Древнего
царства (III–VIII династии). М., 1992; Перепелкин Ю. Я. Частная собственность
в представлении египтян Старого царства. М.; Л., 1966. С. 118; Он же. Хозяйство староегипетских вельмож. М., 1988. С. 30 и далее; Берлев О. Д. Трудовое
население Египта в эпоху Среднего царства. М., 1972. С. 172, 174 и далее.
2
См.: Токарев С. А., Тульцева Л. А. Астральные культы // Религиозные верования. М. 1993. С. 26–28.
3
См.: Топоров В. Н. О структуре некоторых архаических текстов, соотносимых с концепцией «мирового древа» // Труды по изучению знаковых систем.
Т. V. Тарту, 1971.
61
полагающегося во власти хозяина зерна, – хозяина места (организатора ландшафта) и царственного земледельца.
Зерно, засеваемое в землю, зримо и наглядно воплощает идею
начала. Зерно, собираемое с колоса, – идею конца. В той и другой
ипостаси зерно выступает символом перехода-связи-кормления,
сакрального единения жертвователя и жертвы, причастия к предку, миру, божеству. Но в качестве хранителя силы зерно является
наиболее зримым воплощением идеи Начала. «Мифы и обряды
начала – это литургии повторений, имеющие своей целью актуализировать начало. Начало, таким образом, разыгрывается, оно
сценично. У него нет морфемных корней»1. Начало связано с образом ландшафта как целого, виртуальная проекция которого (целого), сфокусированная в точку – зерно, заключающее в себе энергию
развертывания – уже связана с идеей творческого замысла и творения как такового. В рамках материально-предметного способа
восприятия идея человеческого соучастия в творении нуждалась
в таком универсальном символе, как зерновое растение.
Гештальт зерна – самодостаточная знаковая единица и модель
(потенцированного) роста – метаморфема, которая не располагает
другими морфемами, ибо зерно само – целое мира и его будущее.
Культ зерна – тотальная религия, преодолевающая культурные
ограничения. В силу собственной элементарности Зерно оказалось универсальным означающим для дискреций самого разного
порядка, универсальным знаком, способным включиться в игру
означивания и обеспечивающим процессы семиогенеза (формирования знаковой сферы культуры) и развитие языка.
Происхождение знака
В структурной антропологии, как и в семиотике, процессы социо- и культурогенеза связываются с проблематикой генезиса знака. В истории искусства, сопровождающего эволюцию знаковых
форм, переход к культурному состоянию характеризует движение
от «натурального» воспроизведения копии объекта, его «телесного
двойника» («не-знака») к условному изобразительному знаку, которое отмечается термином «денатурализация»2.
Чеснов Я. В. По страницам работ С. А. Токарева о происхождении и ранних формах религии // Этнографическое обозрение. 1999. № 5. С. 22.
2
См.: Мечковская Н. Б. История языка и история коммуникации: от клинописи до Интернета: курс лекций по общему языкознанию. М.: Флинта; Наука, 2009. С. 32; Столяр А. Д. О генезисе изобразительной деятельности и ее
1
62
В свою очередь эволюция культуры как многоуровневой знаковой системы, организованной репрезентативными текстами,
сопровождается общей эволюцией изобразительного знака от копирующего реальность материального знака-подобия или «эйдетического образа», отличающегося наименьшей степенью дискретности и условности, к знаку языковому, обладающему наивысшей
степенью абстрактности и дискретности (фонемы и морфемы как
звуковые абстракции). Первый предполагает визуальное восприятие целого изображения, тогда как второй организуется последовательностью фонем и морфем, представляющих чистые звуковые абстракции, смысл которых достигается не сразу, а как бы
параллельно его развертыванию и в результате определенных
усилий в процессе языковой деятельности. Дискретность языкового знака придает звуковой форме особую подвижность, наделяет
ее качеством трансформности (Н. Хомски). Отношение «видеть –
говорить», в котором можно обнаружить и определенное направление развития (от «видеть» к «говорить»), можно рассматривать
в качестве определяющего направления или модели культурогенеза. Рассматривая эти процессы, М. Хайдеггер поместил их в более широкую онтогенетическую перспективу, которую определил
как «путь к языку»1.
Осуществляемое в рамках культурогенеза движение от исключительно или преимущественно изобразительных средств репрезентации к языковому знаку можно расценить как движение
«денатурализации» – «дематериализации». Оно означает перемещение человека из навязчивого и довлеющего мира видимых тел
в тонкий мир культурных значений2. Становление языковой картины мира и языкового сознания предполагает его выход за пределы тотальной роевой неразличимости к прозрачности удваиваемого культурным значением упорядоченного и осмысленного бытия3.
В рамках этого процесса языковой знак как область невидимого
расценивается в качестве инстанции тонкого или сопредельного
человеку, посредующего его отношения с природой «срединного
мира» (Э. Гуссерль). Этот мир характеризует исходная «двойственность» (М. Хайдеггер), поскольку он в одно и то же время относится
роли в становлении сознания (К постановке проблемы) // Ранние формы искусства: сборник статей. М.: Искусство, 1972. С. 31–75.
1
См.: Хайдеггер М. Путь к языку // Хайдеггер М. Время и Бытие. М.: Республика, 1993.
2
См.: Куценков П. А. Психология первобытного и традиционного искусства. М.: Прогресс-Традиция, 2007. С. 127–128.
3
См.: Левинас Эм. Тотальность и бенсконечное // Избранное. Тотальность и бесконечное. М.; СПб.: Университетская книга, 2000.
63
и к предельно близкому человеку «идеальному порядку», и наиболее трудно достижимому1. Этот мир изначально наделяется
статусом «собственного и освоенного» и в то же время реализуется
в качестве непрерывно и предельными усилиями достигаемого.
Обращение с этим мифическим миром позволяет обществу открывать и культивировать подлинно человеческое в человеке, сопричастность ему позволяет человеку быть и оставаться человеком
как таковым.
Миф и язык
Язык претерпевает аналогичную эволюцию – от примитивного
языка жестов или телесного языка, языка вещей, или языка-έργον
(язык как вещь), к языку-ένέργειa (язык как действие или производство значений). От нечленораздельной речи, от оперирования
сгустками объемных языковых масс (в языках «инкорпорированного строя»), характерного в целом для аффективной и суггестивной
речи (являющейся продуктом правополушарного отдела головного
мозга), язык движется в сторону членораздельности – к оперированию последовательными цепочками дискретных знаков (что характерно для левополушарного мышления).
Примитивная речь отличается эмоциональной экспрессивностью и образно окрашенной семантикой, генетически связана
с жестовой артикуляцией и восходит к означиванию реальных объектов и явлений (картин-«эйдосов») видимого ряда. Представляя
собой связки экспрессивно-интонированых звукообразов, таковая
речь нанизывает друг на друга наборы корневых морфем (будущих имен), лишенных какой-либо флективной и синтаксической
организации.
«В инкорпорирующем строе, – пишет В. Руднев, – предложение строится путем простого комбинирования разных основ
или корней без всякого их морфологического оформления, путем простого нанизывания, в результате чего и образующиеся
из них предложения в то же самое время являются не чем иным,
как одним словом»2. В качестве примера исследователь ссылается на используемую А. Ф. Лосевым фразу из колымского диалекта одульского (юкагирского) языка assayuolsoromoh, где assa
1
См.: Хайдеггер М. Путь к языку // Время и Бытие. М.: Республика. 1993;
Фалев Е. В. Герменевтика Хайдеггера. СПб.: Алетейя, 2008. С. 143.
2
Руднев В. Прочь от реальности. Исследования по философии текста. М.:
Аграф, 2000. С. 135.
64
означает «олень», yuol «видение» и soromoh – «человек».1 Таким
образом, фраза «олень-видение-человек» в зависимости от обстоятельств может означать либо «человек увидел оленя», либо
«олень увидел человека», либо «олень и человек увидели друг
друга». Точный смысл фразы неопределим вне обусловливающей его ситуации.
«…Отсутствие морфологии в инкорпорированном грамматическом строе свидетельствует о том, что инкорпорированное
мышление оперирует исключительно только с бесформенными,
расплывчатыми, неанализируемыми чувственными пятнами
<…> Отсутствие частей речи в языке соответствует отсутствию
логических категорий в мышлении, а отсутствие логических
категорий в мышлении есть отсутствие для такого мышления
и в самой действительности подобного же рода противопоставлений вещей и их свойств, качественных и количественных, их действий и др. <…> Эта идеология и эта логика есть
мифология»2.
Ситуация показа выступает не только необходимым условием
речевого сообщения, но и обязательным условием для осмысленного его восприятия. Вне этого условия речь имеет тенденцию
«скатываться» к бесконечному речевому потоку, не знающему
начала и конца, не имеющему внутри себя никакой морфосинтаксической структуры, управляемому исключительно средствами кинесико-миметической жестикуляции, голосового интонирования и мело-ритмической акцентуации.
«Мифологическая модель мира не знает противопоставления
текста и реальности. Мифологическая стадия сознания – это стадия досемиотическая. Знак здесь равен денотату, высказывание
о действии – самому действию, часть – целому и т. д.3 В определенном смысле понятие мифа есть самоотрицающее понятие. Ибо там,
где есть слово «миф», уже нет самого мифа, а там, где есть миф, нет
понятия мифа, как и нет вообще никаких понятий. Текст возникает при демифологизации мышления, на стадии развертывания
Лосев А. Ф. Знак. Символ. Миф. Труды по языкознанию. М., 1982. С. 251.
Руднев В. Указ. соч. С. 135.
3
См.: Фрэзер Д. Золотая ветвь. Исследования магии и религии. М.: Политиздат, 1980; Лосев А. Ф. Знак. Символ. Миф. Труды по языкознанию. М.,
1982; Леви-Брюль Л. Сверхъестественное в первобытном мышлении. М.:
Педагогика-пресс, 1994; Лотман Ю., Успенский Б. Миф – имя – культура //
Лотман Ю. М. Избранные статьи: в 3 т. Т. 1; Статьи по семиотике и топологии
культуры. Таллинн, 1992; Мелетинский Е. М. Поэтика мифа. М., 1976; Пятигорский А. М. Некоторые общие замечания о мифологии с точки зрения психолога // Ученые записки Тартуского ун-та. Вып. 181. Тарту, 1965.
1
2
65
временного цикла в линейную последовательность, т. е. на стадии
эпоса, который уже в определенном смысле является текстом»1.
Последующей эволюции языка как единой линии глоттогенеза
свойственны дискретизация языкового строя, расчленение сплошного речевого потока на завершенные фразовые единства (выражения или предложения). Уже на уровне предложения оформляется
структура предикации (субъект-предикат), возникают зачатки
синтаксиса, происходит выделение элементарных языковых знаков (слов), пока в виде изолированных корневых морфем, предшествующих именам.
Эволюция языкового знака
Радикальные изменения в области языка связаны с неолитической эпохой: открытием земледелия и переходом к оседлому образу жизни, связью с новой разновидностью тотемов – растений
и деревьев, носителей значений места и причастности к человеческому миру. Хозяйственная деятельность, оперирующая телами
и вещами с производительными целями, обнаруживает в них помимо индивидуальности формы еще и специфические сущности,
последние включают в себя характеристики признаков, качеств
и отношений. Культивируемое растение оказывается в центре новых мифо-ритуальных концептуализаций.
Исследователи индоевропейских языков К. Уоткинс и Г. Хофнер
обратили внимание на часто встречающиеся в древнейших индоевропейских текстах, – не обладающих никакой синтаксической
организацией, не знающих ни словоразделения, ни пунктуации,
представляющих собой сплошные последовательности письменно
зафиксированных языковых знаков на древних языках, – специфические разновидности повторяющихся формул-меризмов. К таковым относятся древнехеттская «ячмень и пшеница», ведическая
«рис и ячмень», древнегреческая «пшеница и ячмень»2, а также
аналогичные древнеиранские (авестийские) и др. Уоткинс относит к ним и традиционный английский круговой набор «оats, peas,
beans and barley grow», включающий наряду с парой злаков пару
бобовых. Эти формульные повторы образуют кольцевые композиции, выступающие одновременно мело-ритмическими (припевы,
заклички, запевки) и синтаксическими средствами фразового члеРуднев В. От мифа к анекдоту // Slavic Almanac. Vol. 12. № 1. 2006. С. 4.
Ср.: у Гомера традиционный эвфемизм вырастает до строки гекзаметра: «пшеница и эммер, и растущий повсюду белый ячмень».
1
2
66
нения (за неимением знаков препинания), а также тематизирующими «основаниями» текстов (тема-рема, субъект-предикат и т. п.)1.
Меризмы заключают в себе особую разновидность значения, отсылающего к сущностям более высокого уровня. Эти формулы взрезают архаический текст, не имеющий ни развитого синтаксиса,
ни знаков препинания, на фразовые отрезки. Как заметил К. Ажеж,
происхождению дискурса предшествовало становление фразовой
структуры речи, т. е. разбиение сплошного речевого потока на смысловые отрезки. «В отличие от партитуры симфонического произведения, состоящей из обозначений нот, одновременно извлекаемых
с помощью разнообразных инструментов, языковой дискурс представляет собой последовательности знаков, лишенные всякого контрапунктирования. Поскольку звуковые означающие могут артикулироваться только последовательно, новые означаемые рождаются
из соотношений позиций как потенциальных источников смысла,
которые иногда пользуются циклическим образом…»2.
Возвращаясь к формульным оборотом класса меризмов, обратим внимание на еще одну группу задействованных растений, относимых к культурным помимо злаковых. Это бобовые. «Понятие
однородного сельскохозяйственного продукта как таксона более
высокого уровня, – отмечает Уоткинс, – может быть выражено меризмом субкатегорий «бобы» и «злаки»». В свою очередь те и другие могут образовывать общие группы. К таковой относится традиционный английский круговой набор «оats, peas, beans and barley
grow». Порядок расположения элементов в этой формуле не случаен. «Два слова, обозначающие хлебные злаки, – оats и barley – разделены между собой и расставлены так, чтобы обрамлять бобовые:
peas и beans. <…> Сейчас эта формула используется только как
детская считалка; ее внешнее лингвистическое выражение не говорит о глубокой древности, хотя, несомненно, многие поколения
пользовались ею на протяжении веков. Но по своей основной семантике, структуре и поэтике она могла успешно перевоссоздаваться по той же модели в течение последних 7000 лет. Мы могли
с таким же успехом проследить трансформацию основного меризма и аграрной молитвы, урожайной песни и тому подобное…»3.
Таковые формульные образования восходят к продуцирующей
магии, направленной на усиление роста растений. Сила таковых
1
Уоткинс К. Аспекты индоевропейской поэтики // Новое в лингвистике.
Т. XXI. М.: Прогресс, 1988. С. 470–471.
2
Ажеж К. Человек говорящий. Вклад лингвистики в гуманитарные науки. М.: Едиториал УРСС, 2003. С. 175–176.
3
Уоткинс К. Указ. соч. С. 469–470.
67
формул определяется в том числе направленностью к возрастанию
составляющих ее элементов. Языковой знак здесь непосредственно уподобляется злаковому растению, а последнее ассоциирует
с культурным пространством, т. е. человеческим миром в целом. Те
и другие в качестве дискретных образований (дискреции природы
и языка) в магическом универсуме образуют предельно минимальную единицу значения. Притом что продуцирующая магия – элемент календарной обрядности и относится к новогоднему ритуалу
воспроизводства Нового Мира-Года, воссоздаваемый в ее проекции
будущий урожай рассматривается в качестве магической составляющей наступающего Нового Года и потенцированного желанием его составляющей – роста растений.
Текстовые форманты превращаются в необходимые элементы
для оформления кольцевых композиций текстов и впоследствии
становятся обязательными их атрибутами в качестве наиболее
устойчивых и распространенных средств организации традиционной текстовой структуры. Они оформляются в виде структурного
элемента запевок, закличек, припевов, а применительно к области
сказовых и нарративных формаций включаются в состав присказок,
присловий, поговорных и пословичных оборотов и даже этических
максим по типу басенных моральных сентенций и элементарных
групп обобщений.
Кольцевые композиции и знаки растений
Функцию раздробления и одновременно соединения фраз впоследствии могли брать на себя отдельные формульные обороты
и повторы значимых слов и словосочетаний. Формульные конструкции речи или повторы имен, по всей видимости, оформлялись
в качестве компенсации недостаточного, но интенсивно развивающегося синтаксиса. Обращенные к природе имен и номинативных
выражений, языковые формулы и клише помимо сакрализации новых имен представляли собой средство перекодировки (своего рода
«удержания») знакомых имен, в том числе посредством придания
им дополнительных оттенков, задающих новые аспекты значений.
Этот способ актуализации, одновременно декларирующий незыблемость института традиционных имен, является сугубо традиционным и обязательным условием жизнеспособности естественного
языка.
Языковые формулы и клише служат наряду с выделением значимых структур смысла также обозначению сигнала для простой
смены ролевых позиций, превращающей говорящего в слушателя,
68
обеспечивая переход солирующей партии от одного к другому в разрывах хорового исполнения и т. п. Таковую функцию некогда решали передаваемые друг другу по завершении собственной «речевой
партии» ветви растений, как, например, оливковые ветви в платоновской Академии, переходящие от одного юноши к другому, или
сучковатый посох произносящего свою партию оратора у исполнителей эпических поэм Гомера. «Очередь на песню-сколий передается за столом вместе с веткой, которая переходит из рук в руки
исполнителей»1, аналогичную функцию исполняет сплетенный
крестьянами их трав и цветов венок, передаваемый в аграрном ритуале от исполнителя к исполнителю солирующих партий. Таким
образом формульные обороты и целые хоры эксплуатируют, как
правило, ту же растительную тему. Внедрение растительных знаков, разрывающих речевой поток и, одновременно, интенцирующих
каждое новое солирующее включение, гарантировало поддержание
хрупкого звучания индивидуального голоса мощным движением
хорового мелоса.
В славянской традиции аналогичную функцию выполняют
коллективно исполняемые припевы обрядовых урожайных песен
и ритуальных песен, использующих магические растительные семантемы «Кострома» (от «костра» – метелки колосящегося злака),
«Виноградье», «Овсень». Сходную магическую семантику имело
представление о самой функции «вьюнишных» (от виться, расти,
плестись) песен. «Общей чертой отношения к слову как к магической силе является неконвенциональная трактовка языкового
знака, т. е. представление о том, что слово – это не условное обозначение некоторого предмета, а его часть, поэтому например, произнесение ритуального имени может вызывать присутствие того,
кто им назван <…> Истоки неконвенционального восприятия знака лежат не в изначальном фидеизме сознания, но в первичном
синкретизме отражения мира в человеческой психике – это одна
из фундаментальных особенностей дологического мышления. Таким было мышление первобытного человека…»2. Аграрный миф
на определенном этапе органичен таковому мышлению.
На раннем этапе глоттогенеза знаки растений могли служить
мело-ритмической и смысловой организации речи, а впоследствии,
включенные в формат традиции, компенсировали жесткость устанавливаемых традиционным каноном языковых правил. Сама
фразовая структура, представляющая собой последовательность
Маковский М. М. У истоков человеческого языка. М., 1995. С. 10.
Мечковская Н. Б. Язык и религия. Лекции по филологии и истории религий. М.: Агентство ФАИР, 1998. С. 42.
1
2
69
ветвящихся значений, ассоциировала с растением. В лингвистике закрепилось устойчивое именование таковых последовательностей в качестве синтаксических, деривативных структур – «деревьев». Возможно, с отмеченной темпорированной функцией
ветвящейся структуры связана избыточность формы метафорического: «расцвечивающая» или «украшающая» оформленность метафоры, венчающей завершенную фразу, отрезок высказывания
или фрагмент речи.
Столь бросающаяся в глаза при знакомстве с античной поэзией «избыточность метафорического» представляется «цветком смысла» на ветви последовательности языковых значений.
Формальный аспект такого рода семантики предопределяет уже
не только ее смысловую (понятийную), но и стилеобразующую
роль. О. М. Фрейденберг особо отметила связь античной метафоры с растительной, астральной или хтонической метафорикой1.
Если же учесть, что судьба растения – это история (миф) восхождения из подземного (хтонического) состояния к небесному (астральному), и связь цветения с солярной символикой, то можно предположить, что семантика растения покрывала собой все возможные
вариации метафорической вариативности. Темы восхождения
из преисподней и достижения путем страданий небесного (вечного) состояния – основные мотивы древневосточных сюжетов и сценариев античных мистерий.
Растительная семантика и языковая форма
Растение служило знаком начала и в то же время конца речевого отрезка, означало закрытость и открытость языковой формы. Будучи знаком завершения выражения, растение служило и знаком
начала. Придавая языковой форме завершенность, оно ее же открывало, т. е. служило развертыванию новой темы. Именно в этой
заряженности на развертывание речи и открытости акустических
форм свободному дыханию смысла язык служил обнажению области бесконечного, универсальной способности речепорождения
и понимающего восприятия. Проникающая речь растительная
семантика и сами знаки растений (как референты интенсионального синтаксиса) послужили естественным основанием для развертывания понятийного восприятия и развития грамматико-синтаксической области языка.
См.: Фрейденберг О. М. Миф и литература древности. М.: Восточная литература РАН, 1998. С. 243.
1
70
Источником формирования этой области, до ее определения в качестве структурного синтаксиса, была пронизывающая
словесные ряды сила интенцированного (магического) смысла,
и соответствующих ему знаков порождающей мощи и самовозрастания. Редуцирующие речевые фрагменты знаки растений,
потенцирующие представление о языке как «энергейе», предвосхищали эволюцию языка в сторону его грамматикализации.
Связь языкового знака с растительной семантикой послужила некогда становлению особой разновидности знаков, которые лингвисты назовут флексиями1, обеспечивавшими и поступательное
развитие синтаксиса.
Грамматическая подвижность языковых форм, при помощи
флексивных формаций как бы «открывающих» слова навстречу
друг другу, придавала языку особую гибкость и бесконечную способность к совершенствованию. «Совершенство языка, – отмечал
Густав Шпет, – необходимо предполагает флексию <…> Всякое преимущество языка в его жизненной функции проистекает первоначально из живого чувственного мировоззрения. Предметы внешнего созерцания и внутреннего чувства воспроизводятся в двояком
отношении – в их особых качественных свойствах, различающихся
индивидуально, и в их общем родовом понятии. Из распознавания
этого двойного отношения предметов, из чувства их правильного
взаимоотношения и из живости каждого отдельного впечатления
как бы само собою возникает флексия, как языковое выражение
созерцаемого и чувствуемого. Метод флексий – единственный, сообщающий слову (для духа и для слуха) истинную внутреннюю
прочность и обеспечивающий распределение частей предложения
соответственно переплетению мысли»2.
Еще раз отметим, что в нашем случае речь идет об особом
историческом этапе, который можно определить как формообразование культурной матрицы языка. Он совпадает со временем
перехода к оседлому образу жизни, с позицией места, характеризуемого привязкой к жизни растения и ассоциированного с бытием
растения, с переосмыслением способности растения укореняться
в почве и давать ростки, способности к цветению и плодоношению
(размножению). Для человека этот период совпадает с обретением
дома и оседлостью, с утверждением хозяйственного мировосприятия и семейных ценностей. Необходимость совершенствования
условий жизни требует непрерывного совершенствования культуры и самосовершенствования человека, в том числе навыков речи
1
2
Лат. flectio – гибкость, сгибание, т. е. словоизменение.
Шпет Г. Г. Внутренняя форма языка. М.: Едиториал УРСС, 2009. С. 25.
71
в связи с развитием усложняющихся форм общения, требующих
слова и транслируемые словом смыслы.
Земледельческие общества отличаются относительной гомогенностью хозяйствующих семей и особой организационной сплоченностью равных домохозяйств. В таких обществах магическая
компетентность каждого носителя языка является обратной стороной его технологической компетентности в силу экзистенциальной
привязанности всех членов коллектива к судьбе растения. Начиная с эпохи неолита, когда основные чаяния человека и надежды
общества на выживание были сосредоточены вокруг судьбы зернового растения, именно образ растения, как нам представляется,
превращается в магический символ социальности.
Само имя растения (и связываемые с ним значения вербальной
коммуникации, дара и обмена, общественной связи как таковой)
становится и означающим языка как такового. В условиях оседлого образа жизни с расширением кооперации между отдельными
земледельческими группами и развитием общественных отношений речь получает особый импульс к развитию. В аграрной магии
язык наделяется ритуальными функциями вербального сопровождения обряда выращивания зерна. Произнесение имени зерна
становилось едва ли не обязательной составляющей исполнения
текста, знаком его расположенности к людям, а также его направленности в мир предков, духов-покровителей и демонов плодородия для снискания их благосклонности. Имя растения занимало
позицию усиливающего элемента, символизировало проникновение текста в иные миры, магически кодировало доступность тексту
всех областей мироздания.
Аналогичные выводы о роли растения напрашиваются и при знакомстве с изобразительным искусством неолитической эпохи. В Месопотамии 3 тысячелетия до н. э. изображения растений служат разделителями и одновременно рамками для изображений животных,
аналогичную функцию растения выполняют в искусстве Древнего
Египта1. Позже складывается канон, согласно которому растение
изображается прорастающим сквозь тела животных (Междуречье)2
и человека (Египет). В первом случае прорастающее сквозь тело растение означает тотемное животное, во втором – царственную особу
и мертвеца, превращающегося в Осириса (ячменное зерно и владыку подземного мира).
В культуре африканских бушменов (Южная Африка) наскальные рисунки со «среднего этапа» (характеризующегося усвоением навыков земледелия) включают изображения растительности,
служащей разделению картин человеческого мира и мира природы. Задавая некогда «контуры» человеческому миру, растения
со временем начинают диктовать общую стилистику изображениям. На следующем этапе развития бушменского искусства знаки
растения образуют, с одной стороны, орнаментальные композиции,
а с другой – стилизуют изображения людей и животных в виде знаков-растений («проволочный стиль»)1. Аналогичную эволюцию проделывает в неолитическую эпоху месопотамское изобразительное
искусство. На примере исследования памятников глиптики (оттиски печатей) Е. И. Кононенко прослеживает становление «парчового
стиля» особой манеры изображения тел изгибающимися штрихами,
которыми рисовались растения2. Этому стилю обязаны происхождением ландшафтные и многофигурные композиции (фиксация
социальной структуры и упорядоченного мира). Именно из сорасположения вещей на месте образуется стиль, который отражает
структуры практик и фиксируется через опосредование привычных
образов, а нередко и их замещение сериями абстрактных форм,
близких к орнаментальным. Таковая манера свидетельствует о сопровождении изображений (плана видимого) речевым контекстом,
как будто «раскрывающем» телесные формы навстречу друг другу.
Штриховая и орнаментальная манеры знаменуют опосредование
изображения комбинированных объектов комбинированными языковыми (синтаксическими) значениями. Значения черпаются из отношения к ландшафту как совокупности вещей одного места. Синтаксис, отражающий последовательности обращения вещей, можно
рассматривать как способ освоения ландшафта и его незримую,
но проговариваемую проекцию, которая выражает способ (стиль)
месторасположения объектов и бытия человека, организацию «жизненного мира», социальных и хозяйственных практик (праксис).
1
Схемы и рисунки см. в работе: Шеркова Т. А. Рождение Ока Хора. Египет на пути к раннему государству. М., 2004.
2
Рисунки см. в работе: Антонова Е. В. Обряды и верования первобытных
земледельцев Востока. М., 1990.
1
См.: Куценков П. А. Психология первобытного и традиционного искусства. М.: Прогресс-Традиция, 2007. С. 155 и далее.
2
См.: Кононенко Е. И. Месопотамская глиптика 3 тысячелетия до н. э.
М.: Либроком, 2008. C. 101 и далее.
72
«Самовозрастающий Логос»
Объекты располагаются таким образом в обрамлении «захватывающих» их ветвящихся языковых значений. Эту функцию языка,
73
предполагающую возможность говорить о вещи, не называя ее,
схоласты наделили значением «лектон»1. В зыбком и неустойчивом магическом мире, создаваемом языком, вещи представлены
сторонами «отсутствия», отмечаемыми присутствием соположенных им, но столь же мнимых вещей. В этом колеблющемся призрачном космосе, которому греки присвоили имя «плазма», язык
выступает в функции плетений и обрамлений мнимого присутствия актуальных вещей.
Знак растения, как можно предположить, служил означающим
языка как такового, включая его магическую функцию связывать
человека с миром. Это принципиально иное, близкое скорее досократикам понимание языка в его порождающей функции становящегося смысла, нежели берущее свое начало от Аристотеля
понимание Логоса как языкового закона, ведающего распорядком
свершившегося смысла. Магический универсум подчинен подвижному хоровому мелосу. Магический текст и ритуал направлены
на полное слияние с миром, на достижение созвучия собственных
стремлений его интенциям. Область этой «слиянности» – бытийность мира. И движет этим созвучным миру звучанием не Логос,
но Голос, колосящиеся Голоса, вплавленные в хоровой мелос и организуемые интонированной речевой просодией. Аналогичное
причастности родовому телу, присущее почвенному мироощущению претворение в хоровом универсуме, равнозначное установке
обладания миром, переживания его полноты (всеединство). Позиция человека здесь – позиция «между», и тело человека – то резонирующее устройство и тот инструмент медиации или орудие,
которым обращаются структуры бытийного.
О. М. Фрейденберг исследует восхождение Логоса в Древней
Греции в связи с происхождением способности к повествовательной деятельности, проще говоря, рассказывать истории. Достижение определенного уровня сложности языка становится основанием выхода культуры на новый уровень коммуникации, к усвоению
речепорождающих стратегий, что, в свою очередь, обеспечивает
возможность обращения к длинным текстам (нарративам), не способным существовать вне ситуации ритуального или драматургического «показа».
Рассказ от первого лица занимает особое место в структуре
античной трагедии. Речь оратора, диссонирующую со звучанием
хора, Фрейденберг образно описывает как прорастание из мифологической почвы растения, уподобляемого восходящему солнцу.
1
См.: Лосев А. Ф. Знак. Символ. Миф. М.: МГУ, 1982; Степанов Ю. С.
В трехмерном пространстве языка. М.: КомКнига, 2009.
74
Античный рассказ весь погружен в анарративную почву трагедийного «действия». «В противоположность нашему рассказу
античный рассказ имел в композиции произведения свое определенное структурное место. Он никогда не начинал произведения,
никогда не стоял в его конце. Место его – в середине общей повествовательной композиции, внутри анарративной части. Это вызывалось тем, что рассказ восходил к семантике Логоса, светила.
Скрытого в глубине земли и появлявшегося ”здесь” (туман раздвигался, показывался рассказ-видение). Рассказ, воплощавший
Логоса, нужно было обнаружить, «открыть». Как бог находился
в середине храма, внутри между передней и задней его частями, так в середине словесного произведения находился и Логос.
Но его место одновременно пребывало в двух плоскостных пространствах: в подземной смерти (умирающий Логос) и в «зримой»
жизни (оживающий Логос). Сказалась тут и семантика, с одной
стороны, «наружного», «внешнего», и, с другой – значения «внутри» (ср. внешнее безобразие Сократа, внутри которого – мудрость
и красота)»1. Генетически Logos укоренен в стихию Mythos. Он –
вырывающийся из объятий мелического хора Голос персонажа,
рассказывающего о некотором чуде, о свершающемся Нечто. Рассказ становится царством метафорического, свершаемого чуда,
фантастического превращения, которое является продуктом
рассказываемой «правдивой истории». Сама метафора вырывающегося из метонимической закругленности превращается в открытое, на глазах происходящее произведение смысла. Позже
метафора становится украшающим цветком на синтаксических
ветвлениях поэтического текста. С метафорой, генетически вырастающей из сказочного превращения (рассказы Одиссея), связана генеалогия понятийного.
Языковой знак в приведенных нами примерах непосредственно
уподобляется злаковому и цветущему растению, а последнее ассоциирует с культурным пространством, т. е. человеческим миром
в целом. Те и другие в качестве дискретных образований (дискреции природы и языка) в магическом универсуме образуют предельно минимальную единицу значения, предназначенную для
реструктуризации в дополнительное культурное значение (текст
как вторичная моделирующая система).
Культура – удваивающий ряд значений, накладываемых на природные объекты с целью их отнесения к инстанции человеческого
мира. Чтобы быть отнесенным к культурному значению каждый
элемент, изымаемый из природы, требует знакового удвоения или
1
Фрейденберг О. М. Указ. соч. С. 280–283.
75
перекодировки. В мире культуры ничто не является само собой,
но выступает объектом человеческих усилий. Даже пол требует ритуального воспроизводства (обряды инициации), даже новый временной цикл требуется воссоздавать в продуцирующем ритуале
и т. п. При этом сама сопоставленность человеческого и природного
образует не горизонтальную, но вертикальную конструкцию. Линейным значениям здесь соответствуют нелинейные сетевые проекции всесвязности и взаимной опосредованности элементов.
Мир культуры задан семантикой «плетения» (собственно текстовой манифестации). Сам человек как носитель культурного значения включен в социальную систему знаков (пусть и в качестве
«фигуры отсутствия») и в своем мифологическом статусе протяжен
от каждого отдельного текста в транстекстуальность естественного
языка традиционной культуры. Возникает вопрос: каким же образом состоялось включение человека в модель растения? Ответ
на него мы предлагаем искать в образцах текстов традиционного
фольклора.
Тексты растений «vita herbae»
Речь идет о специфической группе «текстов растений» со специфической «древесной» деривативной структурой1, которая встречается повсеместно, поскольку связана с земледельческой магией.
Они представляют собой последовательно развертываемую нарративную структуру.
В противоположность экстенсионалу (денотативному знаку, напрямую связанному с указательным жестом и не имеющему выхода в дискурс), интенсиональный знак предполагает нарративную
составляющую, развертывание в повествовательную деятельность,
выход в текст. Таковым при определенных условиях является уже
аграрный ритуал: погребение зерна, его проращивание и получение из него нового зерна. Уход и возвращение, сокрытие и показ,
утрата и обретение, жертва и воздаяние – вот первые ассоциации,
которые имеют своим истоком хозяйственно-практический и ритуально-магический «показ». Во всевозможных вариациях эти мотивы проигрываются традиционными мифологическими сюжетами,
в центре которых находится судьба зерна (растения), соотносимая
с судьбой человека.
Сила магических текстов определялась силой порождающей
способности языка (транзитивности), воплощенной в нем энергии
1
76
От лат. derivatio – в семиотике отношение знака к другим знакам.
становления (т. е. воплощенной в языке духовной инстанцией). Характер и содержание традиционных текстов могут быть поняты,
а прагматика (т. е. роль, место и значимость человека) осмыслена
лишь при условии, что интенсионалом составляющих его языковых выражений выступает общая с человеческой (сдвоенная) «схема» человек / растение, воплощенная в реальном объекте семантическая модель роста-восхождения. В соответствии с этой схемой
выстраивается «схема» выращивания, т. е. производства зернового
растения, точнее та и другая осмысливаются в одном ключе. Таким образом, модель роста растения и роста (наращивания смыслового содержания) в развертывании текста трансформируется
в экономическую модель «распределения блага» с закреплением
обоих семантических комплексов в едином транстекстовом формате культуры.
Фразовая структура текстов vita herbae укладывается в систему последовательной предикации в рамках описания технологии
выращивания злаков, т. е. фиксирования этапов земледельческого
труда, увязываемых со «схемой» произрастания растения. В языке
эта структура усваивается благодаря «удваивающей» интерпретации смысла, наложения вегетативного цикла на циклический
распорядок человеческой жизни: 1) фаза роста (заботы и служения человека растению); 2) фаза последующего умерщвления или
«мучений» растения (служение растения человеку).
Схема данного типа отношений основывается на последовательном вычленении предикатов действия, налагаемых на схему
«vita herbae». Именно эти удвоенные планы репрезентаций обеспечивают переход от языка активного строя к описательному языку,
служащему выражению событийного. Нарративный mimesis становится репрезентирующим основанием mythos. Режимом «вторичной дипластии» задается сама возможность перехода к «длинному
тексту». «Схема» растения превращается в инструмент аккумуляции структур предикатов («отзывающихся» в будущем многообразием пропозициональных функций в качестве «структурных схем
предложений») и их выстраивания в последовательность развертываемого сюжета.
«Повесть хлеба» (т. е. повествование о судьбе злакового растения) как особая текстовая разновидность в общей группе текстов
vita herbae занимает совершенно особое место среди фольклорных нарративов и является своего рода «порождающей моделью»:
«генотекстом» или «текстом текстов». Она имеет вполне самодостаточное существование уже в силу заложенного в ней процессуального основания, фиксирующего последовательность действий
при выращивании и изготовлении хлеба. Предельно сжатая или
77
«свернутая» версия текста утилитарно-технического порядка представлена в одном из заговоров, включающих в свой состав «текст
зерна» в качестве магического ядра. Ее можно рассматривать как
«операциональную» «схему» и «типологическую» основу текстов
культурных растений:
Пошли в лес / И срубили дерево / И пришли домой /
И взялись за плуг / И вспахали / И засеяли / И взошло
И созрела пшеница / И взялись жать /
И связали и сделали скирды / И нагрузили /
И отправились на молотилку / И его смолотили
И насыпали в мешки / И пришли домой / И сделали хлеб…
Приводя этот фрагмент в своей работе о новогоднем земледельческом ритуале, Т. В. Цивьян дает ему следующую характеристику: «Исходный текст построен на предикатах, его цель – только
перечисление основных операций. Субъект действия не выявлен
(<…> избрана неопределенно-личная форма). Почти отсутствуют
пространственные и временные характеристики. Скупы указания
на объекты действия (плуг, машина, мешки, скирды, хлеб)»1.
О повсеместной распространенности таковых сюжетов, проуроченных едва ли не ко всем известным культурным растениям,
свидетельствуют десятки зафиксированных версий (ритуальных,
сказовых, игровых, песенно-хороводных и т. п.), представленных
многочисленными фольклорными сборниками. Схема «прикрепления» человека к растению последовательностью предикатов действия дает представление о формировании конструкции «длинных
текстов». Их синтаксические характеристики соответствуют семантике возрастающего растения, фиксирующего одновременно планы
становящегося мира и вырастающего (становящегося вместе с растением) человеческого существа.
Реальность человеческого присутствия явлена здесь исключительно стороной деятельности (сам человек поставлен в позицию
Отсутствия), поэтому предикаты растительного и человеческого
располагаются зеркально в одном ряду. Операциональный аспект
практики (функция деятельности) представлен здесь со всей очевидностью, но он как бы прикреплен к циклу жизни и посмертной «судьбы» зернового растения. Позиция отсутствия человека –
это позиция обратной перспективы, и проекция сильной позиции
1
Цивьян Т. В. К мифологической интерпретации восточнороманского колядного текста «Плугошор» // Славянский и балканский фольклор. М.: Наука,
1984. С. 99.
78
«текста зерна», согласно которой в план присутствия возведена
(незаметная или непроявленная в обыденности) судьба растения.
Нарративная история, представлена как история зерна, проводимая через предикаты практики, т. е. задана в аспекте человеческого – «потустороннего» для растения – существования. В славянской традиции усилен мотив жертвенности растения, т. е. мучений
растений, претерпеваемых растением страданий во благо человека, и обратная концепция жизни как страдания. Отсюда популярность, наряду с образом зерна, таких растений, как лен и конопля
(к примеру, в известной хороводной песне «Сеяли девки лен…»),
испытывающих особые «страдания» в технологиях переработки
(битье, трепка, вымачивание и т. п.) и используемых для ткачества
и плетения. В работах Н. И. Толстого, В. Н. Топорова, Т. В. Цивьян
исследуются аналогичные тексты других растений (хлеба, льна,
конопли, перца) в ареале славянских культур1. Судьба растения
оказывается отражением смысла человеческого существования.
Носителем «структур смысла» наряду с практикой (практическим
действием) выступает отныне текст (повествовательная деятельность) – как обусловленный нарративной структурой исключительный способ генерирования практического смысла.
«Схема растения»: язык и код
Только посредством растительного кода или с использованием референциальной (медиальной) модели «человек-растение» окажется
репрезентативен образ человека как становящегося существа. Текст
возникает в условиях двойного кодирования, обеспечивающего возможность взаимного «перевода» и «переключения» кодов, предполагающих инстанцию культурного универсума. Текст как вторичная моделирующая система предполагает сопряжение нескольких
кодов – отсюда значимость мета-кода, каковым становится растительный код в качестве обладателя «схемы» зерно – стебель – зерно,
способной выступать схемой «предикации». Структуры отношений
кодов образуются независимыми цепочками логических последовательностей (фразовой структуры). Их связи или отрезки (модели
1
См.: Топоров В. Н. О «льняном» мифе в ареальной перспективе //
Croatica-Slavica-Indoeuropaea. Wien, 1990. S. 245–261; Цивьян Т. В. Повесть конопли: к мифологической интерпретации одного операционного текста // Славянское и балканское языкознание. М., 1977; Толстой Н. И. Vita herbae et vita
rei в славянской народной традиции // Славянский и балканский фольклор.
Верования. Текст. Ритуал. М.: Наука, 1994. С. 141 и далее.
79
событий) закрепляются посредством дескрипций в устойчивых синтаксических схемах (формулах) «пропозициональных функций».
Знак растения в виде сопряженных «точка» и «тире» аналогичен знаку, изображающему человека в палеолитической живописи посредством черточек (кстати, как и богомола в африканском
искусстве). Но и в современных детских рисунках растение и человек изображаются аналогичным образом, состоящими из пересекающихся черточек и точек. У. Эко заметил, что таким «схематическим» образом ребенок начинает изображать человека примерно
с трехлетнего возраста1. Именно этот возрастной период совпадает
с особым интересом ребенка к языку и характеризуется наиболее
интенсивным экспериментированием в области речи. Фонетическая трансформация значений слов в детской речи иногда расценивается взрослыми как коверкание языка, однако исследователи
отмечают достаточно выраженное подчинение образуемых в языке
детей корневых и облаутных «мутантов» углубленной смысловой
интенции. Грамматико-фонетическая модернизация в этом случае
замещает «синтаксическую трансформацию»: вновь образованное
детское слово зачастую представляется как целое предложение,
понятийная конструкция, даже концепт и т. п.
Именно этот возраст Ж. Лакан относит к «стадии зеркала». Напряженно всматриваясь в собственное изображение в зеркале,
ребенок учится различать мир. Входя в пространство различий,
детское восприятие обнаруживает их и в мире звуков, ребенок
также вслушивается и в собственную, и во взрослую речь. Дробя
слова и фразы, он выделяет в них фонемы и морфемы, собирая
из них собственную языковую мозаику. Играя значениями, сводя
друг с другом и сгибая послушные фрагменты слов, он создает собственный язык, составляет собственный образ и проектирует собственный мир.
Смешанная семантика знаков растения и человека как идентичные модели была использована У. Эко в его представлении семиологической проблематики, но таковой же выглядит и дескриптивная модель языка. И то, что образ человека «простраивается»
с использованием дескрипций (в схемах человека и растения – вертикальные черточки и кружочек) по модели описания роста растения (по типу текстов «vita herbae»), позволяет предположить первичность «объектного языка» или языка-эргон с соответствующими
схемам растений предложений с денотативным ядром, выражающим взаимную связь антропного и вегетативного.
1
См.: Эко У. Отсутствующая структура. Введение в семиологию. СПб:
Петрополис, 1999. С. 64.
80
Культура как текст
Мышление, оперирующее пропозициональными функциями,
ориентирующееся на неконтрастный уровень семантики, принципиально отлично от мышления контрастного (бинарного) типа
(семантика имен). Собственно денотативные выражения (мифы)
и предложения номинации фиксируют «эйдетический образ»,
который будучи «картинкой», лишен логики становления, т. е.
не становится событием, выходящим за рамки узнавания или
воспоминания «Выражение» здесь не предполагает расширения
в «предложение» и повествовательную историю, т. е. текстуализацию.
Модель текста-сказа («текста-растения» или «древесного текста») восходит к особому типу текстологической репрезентации
земледельческого мифа, выражающего семантику роста-становления культуры. По-видимому, не случайно метафора культивирования растения1 становится определением культуры как таковой.
Другое значение cultura (воспитание, образование, развитие и,
кроме того, поклонение, почитание, культ) имеет непосредственное
отношение к взращиваемой личности человека, к производству человеческого в человеке. В том же качестве человек – духовное существо, как исполнитель культа субъект поклонения и почитания
святынь, есть религиозный человек, поддерживающий особые отношения с одухотворяемым им миром гениев плодородия и богов,
демонов-покровителей и хозяев локусов и стихий.
Человек – посредник между природными мирами и космическими стихиями, жрец и служитель, но также – носитель и творец
самостоятельного мира, созидающий себя собственными усилиями
по благоустройству «жизненного мира» и «заботы о самом себе»2.
Кроме того, определение собственно человеческой экзистенции –
тоже cultus – попечение, забота, образ жизни, а также этическая составляющая социальной экзистенции – почет, уважение, почтение.
Выражение всего атрибутива человеческого – наряд, туалет, одежда, одеяние, а также – убранство, пышность, великолепие, красота,
изящество – то же cultus. В качестве обозначения познавательной
1
Лат. cultura – выращивание (растения), возделывание, обрабатывание,
уход, разведение и вместе с тем – земледелие и сельское хозяйство
2
Ср.: cultus – культивирование, обработка, уход, а также насаждения,
возделанные поля, возделанный, обработанный (применительно к саду или
участку возделанной земли), но также разодетый, нарядный, изящный, красивый – применительно к человеку, который в качестве cultus – выступает как
образованный, утонченный, облагороженный, культурный, тонкий. См.: Дворецкий И. Х. Латинско-русский словарь. М.: Русский язык, 1986. С. 213.
81
деятельности cultus образование, развитие, воспитание (детей),
но также занятие, изучение (philosophiae, litterarum), (веро) исповедание (religionis Aug; cultui Christiano adhaerere Amm)1.
Земледельческий миф, отражающий реалии неолита, становится выражением комплекса значений формирующейся культуры,
т. е. особого в качественном отношении состояния общества, переходящего от присваивающего способа хозяйства (эпохи архаики)
к экономике и идеологии производящего типа, к становящейся
идентичности, к культурному состоянию традиционного земледельческого общества.
1
См.: Дворецкий И. Х. Латинско-русский словарь. М.: Русский язык, 1976.
С. 276–277.
Ш. Оума, М. Бёклер, П. Линднер
Расширение пространства маркетизации:
пограничные регионы и развитие
агроэкспортных рынков
в Cеверной Гане
С
начала 1990-х гг. рынок сельскохозяйственных товаров
переживает серьезные изменения. Новые характеристики
потребления на мировом Севере, все возрастающие потребности в «удобной» пище и стремление потреблять свежие сезонные
продукты, усиление олигополистической розничной конкуренции – вот лишь несколько движущих сил трансформаций на рынке сельхозпродукции. В то же время постоянные опасения относительно продовольственной безопасности порождают сомнения
в надежности так называемой невидимой руки таинственного
рынка. Потребители как никогда прежде озабочены вопросами
качества продуктов питания, поэтому розничные производители
в Северной Америке и Европе инвестировали немалые средства
в обеспечение потребительского доверия посредством выстраивания систем отслеживания происхождения продуктов, контроля
их соответствия стандартам качества и брендирования. Последствия приватизации данных систем агропродовольственного регулирования и контроля качества для производителей во многих
африканских странах оказались весьма серьезны. Частные схемы
сертификации продукции оказались непреодолимым барьером
для выхода на рынок в силу их технической сложности и требуемых денежных гарантий, но в то же время они повлекли за собой
создание новых торговых ниш и возможностей для мелких производителей и экспортеров1.
Один из показателей произошедших изменений – рост доходов
от экспорта нетрадиционных для региона сельскохозяйственных
товаров2, особенно плодоовощной продукции. С 1980 по 2005 г. объем мировой торговли свежими фруктами и овощами увеличился
Ouma S. Global standards, local realities: private agrifood governance and the
restructuring of the Kenyan horticulture industry // Economic Geography. 2010.
№ 86. Р. 197 – 222.
2
Нетрадиционные экспортные товары (НЭТ) – это плодоовощная продукция
(свежие овощи и фрукты), декоративная (срезанные цветы) и орехи. Аквакультуры демонстрируют аналогичный рост экспорта в последние два десятилетия, но не рассматриваются в данной статье.
1
83
на 243 %1 – столь же значительно возрос и экспорт плодоовощной
продукции из целого ряда стран Африки. Продукты, еще десятилетие назад вряд ли знакомые потребителям с Севера, теперь стали
называться «обязательными товарами» и считаться первоочередными для привлечения покупателей в «их любимые» супермаркеты. Эти потребительские запросы обусловили экспансию мирового рынка в периферийные, но экологически безупречные районы,
и выстраивание новых импортно-экспортных взаимоотношений
между потребителями в Европе и фермерами в Южной Америке,
Африке и Азии. В итоге экспортный ассортимент и структура агропроизводства во многих странах мирового Юга радикально изменилась: доля традиционных наименований агроэкспорта в общем объеме экспорта развивающихся стран упала с 39,2 до 18,9 %
с 1981 по 2001 г., доля плодоовощной продукции, наоборот, выросла с 14,7 до 21,5 %2.
Новые рыночные сегменты, возникшие в результате обозначенных выше тенденций, привлекли внимание международных
организаций развития, НКО и национальных департаментов
сельского хозяйства, промышленности и торговли в странах Африки. Открывшиеся возможности сельхозпроизводства и экспорта обещают не только улучшить ситуацию в беднейших странах
мира, но и обозначить направления развития тех их периферийных зон, в которых до сих пор доминирует натуральное хозяйство.
В более широком смысле все эти тенденции ведут к рыночной интеграции (безусловно, идея эта не нова, но теперь она возникла
в новом контексте) – базовому подходу к борьбе с нищетой и развитию сектора услуг. На примере недавних проектов расширения рынка плодоовощной продукции в Гане мы покажем, как
«интеграция», не вполне укладывающаяся в традиционные экономические концепции рынка, требует всеобъемлющей реконфигурации социальных и производственных отношений. Используя
данную реконфигурацию как удобную точку отсчета, мы перейдем к понятиям «пограничные регионы» и «маркетизация», чтобы
корректно обозначить противоречия, порождаемые расширением
рыночных отношений.
1
Рассчитано по материалам FAO (Продовольственной и сельскохозяйственной организации ООН) – Faotstat-Tradestat (объединенная статистическая база
данных FAO) на 5 декабря 2008 г. // http://faostat.fao.org / site / 535 / DesktopDefaul
t. aspx? PageID=535#ancor.
2
Jaffee S. Food Safety and Agricultural Health Standards: Challenge
and Opportunities for Developing Country (Poverty Reduction & Economic
Management Trade Unit and Agriculture and Rural Development Department,
Report 31 207). World Bank, Washington D. C., 2005. Р. 2.
84
Под маркетизацией мы понимаем фундаментальную трансформацию, прежде всего, социальных отношений, включая процессы обезличивания, разрыва социальных связей и рационально
просчитываемой и эффективной постсоциальной координации.
В более радикальной интерпретации маркетизация – совокупность важнейших трансформационных процессов, которые обеспечивают соответствие экономических и социальных реалий
лабораторным условиям экономического моделирования1. Основополагающую роль в реконфигурации социальности играют «вещи»
и «наука», или, если быть более точным, «рыночные инструменты»
и «экономика». Понятие «перформативность» становится здесь
центральным, поскольку экономическая наука вмешивается в экономическую деятельность в разных форматах: ученые принимают
непосредственное участие в экономике, когда, например, консультируют фирмы, рынки, правительства и регулирующие органы2;
различные научные инструменты и приемы (например, формулы
расчета стоимости и макроэкономические модели) используются
рыночными игроками и политиками, выступающими в этом случае в роли «экономистов в дикой природе»3.
В аналитических целях мы выделим во всеохватывающем
процессе маркетизации два измерения, которые взаимосвязаны,
но затрагивают различные проблемы перехода к рынку. Первое
измерение маркетизации включает в себя все дискурсивные и политические практики в области контроля и управления рынком.
Все рынки встроены в тело глобального капитализма, где сильнейшие его игроки – правительства и международные организации,
правда, не без помощи экономической науки – разделяют собственно «рынок» и его «конститутивную противоположность», нерынок,
который необходимо интегрировать в рыночные отношения. Вслед
за Митчеллом4 мы будем называть эти нерыночные области «пограничными регионами». Во-вторых, все дискурсивно конструи1
Callon M. What does it mean to say that economics is performative? //
MacKenzie D., Muniesa F., Siu L. (eds.) Do Economists Make Markets? Princeton
University Press, 2007. Р. 311 – 357.
2
Mitchell T. How neoliberalism makes its world // Mirowski P., Plehwe D. (eds.)
The Road from Mont Pèlerin: the Making of the Neoliberal Thought Collective.
Harvard University Press, Cambridge, Mass., 2009. Р. 386 – 416.
3
Callon M. What does it mean to say that economics is performative? //
MacKenzie D., Muniesa F., Siu L. (eds.) Do Economists Make Markets? Princeton
University Press, 2007. Р. 311 – 357.
4
Callon M. What does it mean to say that economics is performative? //
MacKenzie D., Muniesa F., Siu L. (eds.) Do Economists Make Markets? Princeton
University Press, 2007. P. 247.
85
руемые границы вплетены в ткань конкретных рынков на менее
масштабной географической карте. Здесь, как будет детально
показано ниже, рынки создаются посредством трех взаимосвязанных «фреймов». В нашем кейсе два измерения маркетизации
связаны друг с другом с помощью аналитического концепта «сбытовая цепь», который постепенно превращается развивающимися
экономиками в действенный инструмент рыночной интеграции
в целях поглощения рынками нерыночных зон. Данное понятие
переориентирует деятельность по развитию сельского хозяйства
с традиционного производственного фокуса на повышение заинтересованности в функционировании рынков, порождая при этом
широкий спектр проектов по развитию агропроизводства. Вот почему концепт сбытовых цепей становится перформативным.
Мы начнем с краткого описания базовых понятий, лежащих в основе современных программ развития сельского хозяйства, сфокусированных на рыночной интеграции. Затем будет представлено
кейс-стади, реализованное в Северной Гане, где начиная с 1999 г.
около 1300 мелких хозяйств начали производство органических
манго для европейских розничных рынков1. Учитывая общие процессы маркетизации в агропромышленном секторе Ганы, наше
кейс-стади отслеживает и обозначает некоторые социальные и производственные связи, которые должны быть разорваны или, наоборот, воссозданы, чтобы в этом регионе стала возможна рыночная
интеграция. В последнем разделе статьи будут сделаны выводы
(и не только на основе эмпирических данных), которые обозначат
важные взаимосвязи в работе экономистов и в функционировании
объективных «вещей» в контексте формирования новых рынков.
Значение сбытовых цепей для рыночной интеграции
Интеграция фермеров Юга в мировой сельскохозяйственный
рынок получила противоречивые оценки в литературе. В работе
«Жизнь по контракту» (1994) Литтл и Уоттс рассматривают инте1
Статья основана на результатах полевых исследований, осуществленных
в ходе четырех поездок в Гану в период с 2008 по 2010 г. Прямо или косвенно
мы опираемся на данные 33 полуформализованных интервью с фермерами,
представителями административного аппарата фермерских организаций,
объединениями фермеров, представителями традиционных структур племенного управления, руководителями агрохолдингов, сотрудниками международных организаций и гражданскими служащими различных министерств.
Также в исследовании использовался этнографический метод (изучались развивающие рынок практики сотрудников компаний и фермеров) и анализ документов (контрактов, программных политических текстов и т. д.).
86
грацию фермеров в мировой рынок посредством установления договорных отношений с крупными агрохолдингами как индустриализацию отдельных сельских видов деятельности, обусловливающих
возникновение новых форм накопления капитала на мировом
Юге. В своей статье, размещенной в той же книге и посвященной
контрактному земледелию, Уоттс1 критически оценивает проникновение международного агрокапитала в сельские районы Юга.
Социальные последствия земледелия по контракту он оценивает
следующим образом: «номинально независимые производители
сохраняют иллюзию собственной автономии, но на деле уже стали
тем, кого Ленин называл имущими пролетариями, работниками,
выращивающими продукцию компании на своих личных участках».
Критическая оценка Уоттсом рынка и мирового капитализма
в целом может быть противопоставлена неоклассической экономике и вытекающим из нее политическим рецептам, которые способствовали тому, что многие страны Африки избрали ориентированную на рынок и экспорт стратегию развития, причем с 1980-х
гг. до настоящего времени экспорт нетрадиционных продуктов
рассматривается ими как панацея для экономического развития.
Неоклассические теории и рецепты основаны на ряде методологических утверждений относительно природы и логики сельского хозяйства и рынка. В максимально сжатом виде они таковы:
установление надлежащих цен (скажем, посредством соответствующего обменного курса) и институтов (например, с помощью обеспечения имущественных прав), использование сравнительных
преимуществ и повышение доверия инвесторов посредством либерализации и отмены государственного регулирования позволят
реализовать полезный потенциал рынка2, втянув даже периферию в «рикардово пространство потоков»3.
Несмотря на различия в методологических установках и в оценке последствий интеграции мирового рынка, представленные
выше теории, кажущиеся на первый взгляд принципиально противоположными, на самом деле поразительно схожи в том, что
рассматривают «Рынок» пусть и несколько вариативно, но все же
как само собой разумеющийся факт, не задаваясь вопросом, что он
1
Watts M. Life under contract: farming, agrarian restructuring, and flexible
accumulation // Watts M., Little P. (eds.) Living under Contract. University of
Wisconsin Press, Madison, 1994. Р. 64.
2
Addo E., Marshall R. Ghana’s non-traditional export sector: expectations,
achievements and policy issues // Geoforum. 2000. № 31. Р. 356.
3
World Bank. Ghana 2000 and Beyond: Setting the Stage for Accelerated
Growth and Poverty Reduction. Washington D. C., 1993. Р. 40.
87
из себя представляет и почему возник1. Однако рынки не валятся
на голову с неба, когда тому «способствует» окружающая среда (это
типичная терминология документов Мирового Банка), не являются они и результатом захвата и подчинения местных сообществ неумолимым глобальным силам рынка, как это утверждает политико-экономическая критика глобализации. Рынки не появляются
откуда-то извне вслед за осуществлением непрерывного процесса
маркетизации, а «неразрывно связаны с применением новых социальных технологий и распространением новых социальных
практик»2, а потому должны создаваться в первую очередь.
Удивительно, но в Гане, начиная с 2006 г., предпринимаются
практические шаги по интеграции рынка, которые, пусть и с некоторыми изменениями, основаны на данном понимании рынка
и преодолевают разрыв между критической политической экономией и бизнес-администрированием с помощью концепции сбытовых цепей. Частично данный подход сформулирован в теории
мировых систем в 1970 – 1980-х гг., где анализ так называемых товарных цепей призван показать взаимосвязи различных регионов
мира сквозь призму процессов производства – отслеживания происхождения конечных товаров вплоть до составляющего их сырья3.
Таким образом, теория подчеркивает диапазон и формы разделения труда, создания стоимости как первоосновы неравномерности
мировой интеграции. Данный подход позволил преодолеть акцент
на территориально обусловленных взаимосвязях национальных
экономик, однако никогда не использовался для разработки программ развития рынков.
В рамках теории мировых систем модель товарных цепей, очевидно, сфокусирована на макропроцессах и игнорирует конкретных производителей и компании, стратегические решения отдельных экономических акторов, различные формы управления
внутри цепей и вариативные форматы реализации рыночных
отношений по сравнению с иными формами обменов. Эти вопросы стали центральными в последних экономических работах,
наиболее популярной из которых, видимо, является книга «Торговые цепи и мировой капитализм» под редакцией Джереффи
Berndt C., Boeckler M. Geographies of circulation and exchange: construction
of markets // Progress in Human Geography. 2009. № 33. Р. 535 – 551.
2
Elyachar J. Markets of Disposession. NGOs, Economic Development and the
State in Cairo. Duke University Press, Durham, 2005. Р. 5.
3
Hopkins T. K., Wallerstein I. Commodity chains in the world-economy prior to
1800 // Review. 1986. № X. Р. 157 – 170; Wallerstein I. The Modern World-System III:
The Second Era of Great Expansion of the Capitalist World Economy, 1730-1840s.
New York, 1989.
1
88
и Корцениевича (1994). Позже они трансформировались в теорию
глобальных стоимостных цепей (GVC)1, которая существенно отходит от макросоциологической традиции анализа торговых цепей.
Кроме того, в науке возросло значение экономистской перспективы в целом: фокус сместился от пространственной отдаленности
производства товаров в рамках общей капиталистической системы
к техническим вопросам создания, распределения и повышения
стоимости, рассматриваемым в контексте функционалистской типологии форм управления2.
Помимо хронологически более ранних теории торговых цепей
и подхода глобальных стоимостных цепей для разработки базовых
понятий проектов развития рынков была важна и идея «управления цепями поставок», которая с 1980-х гг. стала играть все возрастающую роль в бизнес-администрировании. Чтобы повысить операционную эффективность производства и стратегические позиции
компании, в ней используется модель торговых цепей3. Последний
аналитический подход основан на предположении, что успех компании обусловлен правильной организацией цепи поставок или же,
в более широком смысле, что в будущем успех в конкурентной борьбе на многих рынках будет зависеть не от деятельности конкретных
компаний как ключевых игроков рынка, а от успеха или провала
цепей поставок как неких целостных образований4. Соответственно,
для любого рыночного игрока оптимизация эффективности будет
означать одновременно и вертикальную мобильность (увеличение
собственной доли в доходах всей цепи), и горизонтальную (получение большей прибыли, чем прямые конкуренты). Конкретные шаги
по организации и контролю цепей поставок – предмет наших будущих эмпирических исследований, по результатам которых можно
будет сформулировать общие подходы и конкурентные стратегии.
Пока же нас интересует, какие внутренние ресурсы могут быть
здесь задействованы, а какие привлечены извне.
1
Gereffi G., Humphrey J., Sturgeon T., Kaplinsky R. Introduction: globalisation,
value chains and development // IDS Bulletin. 2001. № 32. Р. 1 – 12; Gibbon P.,
Ponte S. Trading Down: Africa, Value Chains and the Global Economy. Temple
University Press, Philadelphia, 2005; Bair J. Global commodity chains. Genealogy
and review // Bair J. (ed.) Frontiers of Commodity Chain Research. Standford
University Press, 2009. Р. 1 – 35.
2
Gereffi G., Humphrey J., Sturgeon T. The governance of global value chains //
Review of International Political Economy. 2005. № 12. Р. 1 – 27.
3
Cox A. Power, value and supply chain management // Supply Chain
Management. 1999. № 4. Р. 169.
4
Busch L. Performing the economy, performing science: from neoclassical to supply
chain models in the agrifood sector // Economy and Society. 2007. № 36. Р. 437–466.
89
За последние пять лет в Гане рыночная интеграция посредством
создания и оптимизации стоимостных цепей стала базовым инструментом экономического развития страны1. Министерство продовольствия и сельского хозяйства (MoFA) в 2007 г. официально взяло
на вооружение подход стоимостных цепей как модель сельскохозяйственного развития2, сотрудники министерства прошли подготовку
на курсах Германского общества по техническому сотрудничеству
(ранее GTZ, сегодня – GIZ), которое в том же году опубликовало
развернутое «Руководство по стоимостным связям». ООН поддерживает проекты оптимизации стоимостных цепей3; американский
Фонд «Вызовы тысячелетия»4 (MCA, 2007–2012) также сфокусирован на них свою деятельность и стремится повысить число мелких
сельхозпроизводителей до 60 000; Американское агентство международного развития (USAID) финансирует Программу сельскохозяйственного развития и поддержки стоимостных цепей5; Германское общество по техническому сотрудничеству инициировало ряд
проектов по развитию стоимостных цепей в производстве ананасов,
манго, цитрусовых, перца чили, аквакультур, цесарок и кукурузы6;
в апреле 2010 г. Немецкий государственный банк развития KFW основал новый Фонд сельхозподряда и стоимостных цепей7 – вот лишь
1
Интервью с представителями министерства Ганы, международных организаций и НКО были проведены в сентябре – октябре 2010 г.
2
В рамках второй Программы развития сектора продовольствия и сельского хозяйства (FASDEP II).
3
Через Министерство продовольствия и сельского хозяйства Ганы, направив на эти цели 105 млн долл. США. Программа сельского развития (NRGP)
финансируется Международным фондом сельскохозяйственного развития,
специализированного учреждения ООН.
4 547 млн долл. США Фонда «Вызовы тысячелетия» – единственный крупный
двусторонний грант в истории Ганы. В него входит амбициозная программа
реформирования сельского хозяйства, призванная, как отметил один из экономистов, «поддержать наметившийся рост сельского хозяйства и производительности высокодоходных и высокоурожайных сортов в целях повышения их конкурентоспособности на местном и международном рынках». Karikari I. Ghana’s
millennium challenge account and the land component: a holistic approach? Paper
presented at the XXIII FIG Congress. Munich, October 8–13, 2006. Р. 1. Два из двенадцати направлений в Малой программе Управления проектами «Цели развития тысячелетия» имеют отношение к развитию стоимостных цепей.
5
Реализуется в рамках проекта Развитие сельских кредитных кооперативов и агробизнеса Международной волонтерской сетью (ACDI / VOCA).
6
В рамках программы «Рыночно ориентированное сельское хозяйство»
(MOAP).
7
Первоначально его основной капитал составлял 11 млн евро. В 2009 г. Немецкий государственный банк развития увеличил его на 34 млн (из интервью
с программным менеджером банка от 29 сентября 2010 г.).
90
несколько из наиболее значимых инициатив в рассматриваемой
сфере. Сегодня различные организации, занимающиеся развитием
стоимостных цепей, стремятся согласовывать свои усилия в рамках
единого Национального форума участников стоимостных цепей,
последних проектов Министерства продовольствия и сельского хозяйства Ганы и намерений Германского общества по техническому
сотрудничеству встроить данную проблематику в программу курсов
по экономике в ряде университетов Ганы.
Если взглянуть на данные инициативы с практической точки
зрения, то ситуация покажется весьма запутанной. Понятие рынка, на котором основаны все эти конкретные шаги, нельзя квалифицировать ни как политэкономическое, ни как в чистом виде
неоклассическое. Рынки не возникают «где-то там» и не начинают
выполнять свои «функции», как только устранены все препятствия
на их пути, но они должны активно создаваться и формироваться
помимо всех прочих акторов и соответствующими организациями,
отвечающими за их развитие. Пек и Тикелл описывали данное положение дел (прежде всего, в Северной Америке и Западной Европе – на родине неолиберализма) как переход от стратегии «отката» к стратегии «раската». Организации развития рынка в Гане
в 1980 – 1990-е гг. стремились не столько ограничить вмешательство государства в экономику, сколько активно готовить социальную почву для того, чтобы рыночные принципы стали основой
развития экономики и страны в целом. Новые формы институционального подхода1, новые, сочетающиеся с рынком экономические
практики, новые форматы расчета стоимости, а также обеспечивающая таковые материальная инфраструктура и новые формы
знаний, определяющие границы рынка и нерынка, легли в основу
этой деятельности.
Однако вся эта созидательная работа базировалась, в первую
очередь, лишь на самой верхушке стоимостных цепей, т. е. на взаимоотношениях мелких производителей и их непосредственных покупателей. Снижение транзакционных издержек и формирование
отношений доверия, нивелирование информационных перекосов
в структуре цен, обеспечение качества продукции и облегчение доступа к кредитам стали основными направлениями деятельности
организаций развития в Гане. Но совершенно без внимания оказались мировые макроэкономические структурные связи и властные отношения (даже вечный вопрос «управления» в контексте
стоимостных цепей редко учитывался на практике), как, впрочем,
и то, что обычно называют горизонтальными элементами верти1
Peck J., Tickell A. Neoliberalizing space // Antipode. 2002. № 34. Р. 389.
91
кальных цепей, т. е. их зависимость от более широких сетей социального взаимодействия. Если коротко, то отличия «стоимостных
цепей как инструмента создания рынков» (это понятие используют разработчики и исполнители программ развития) от «стоимостных цепей как инструмента анализа развития рынков» (эту
терминологию предпочитают ученые) совершенно ясны. Прежде
чем продолжить обозначенную линию рассуждений, необходимо
на небольшом примере показать, что может стать основой формирования новых торговых сетей, изменяя взаимодействие людей,
товаров и иных релевантных «вещей» наряду с нормами и иными
элементами повседневности в соответствии с требованиями рыночных отношений. Данные трансформации мы рассмотрим в широком контексте множества рыночных экспериментов, которые проводились в сельском хозяйстве Ганы начиная с 1990-х гг.
Создание экспортных рынков в Гане
Развитие садоводческой отрасли в ряде африканских стран
привлекло пристальное внимание соответствующих политических
кругов еще в 1990-е гг. Ожидая более высоких доходов от ценных
культур по сравнению с традиционными агропродуктами, ориентируясь на возросший потребительский спрос на новые товары
на Севере и возможности повышения их добавленной стоимости
за счет переработки, ряд международных донорских организаций,
например, Мировой банк, способствовали развитию садоводческой
отрасли, рассматривая таковую как основу стратегии экспортноориентированного экономического роста в африканских странах. Гана стала рассматриваться как потенциальный поставщик
на мировой рынок экзотических фруктов и овощей1. Отличаясь выгодными климатическими условиями, стабильной политической
и экономической обстановкой и низким уровнем зарплат, страна
в то же время обладает и иным сравнительным преимуществом –
близостью к европейским рынкам.
Сельскохозяйственный экспорт из Ганы традиционно сводился к небольшому списку «колониальных товаров», таких как какао и пальмовое масло, но постепенно он диверсифицировался,
включив в себя за последнее десятилетие и другие, прежде нетрадиционные для экспорта товары: с 2000 по 2007 г. экспорт
ямса, масла ши, ананасов, папайи, манго, орехов кешью, рыбы
1
World Bank. Ghana 2000 and Beyond: Setting the Stage for Accelerated
Growth and Poverty Reduction. Washington D. C., 1993.
92
и морепродуктов из Ганы вырос с 74,54 до 197,24 млн долл. США1.
Общий объем экспорта фруктов и овощей увеличился с 9800
до 131 422 мегатонн с 1992 по 2007 г.2, причем фрукты (апельсины и манго) демонстрировали значительный рост уже с середины
1990-х гг. В 2004 г. нетрадиционные экспортные товары принесли 23,7 % всех валютных поступлений от продажи сельхозпродукции – остальная часть доходов была получена за счет продажи
за рубеж традиционных экспортных наименований, таких как
какао и древесина3.
Подобная экспортно-ориентированная стратегия сталкивается
с целым рядом проблем, поскольку интеграция фермеров и агробизнеса в современные цепи поставок требует инвестиций в развитие финансовых институтов и систем обеспечения качества продукции, поддержку бизнеса и расширение сферы услуг, традиционную
и рефрижераторную логистику, развитие соответствующих институциональных и организационных/фермерских возможностей,
маркетинг и рыночные информационные системы, а также благоприятных политических и институциональных условий. Преодоление этих препятствий – необходимая предпосылка экономического
взлета на основе плодоовощного экспорта, обещанного в соответствующей публикации Федерации экспортеров Ганы4, где страна
объявляется преодолевшей все стадии экономического роста по модели Ростоу и достигшей решающего этапа агропромышленного
реформирования. В статье показано, как за последнее десятилетие
совместными усилиями нескольких донорских организаций и правительственных инициатив была спроектирована новая социально-инженерная модель целой отрасли, что превратило садоводство
из подотрасли сельского хозяйства в многокомпонентную, хорошо
организованную и конкурентоспособную на мировом рынке отрасль
национальной экономики.
Оглядываясь назад, следует признать, что столь превозносимый экономический взлет был весьма затяжным, а подход стоимостных цепей был реализован лишь в нескольких случаях
1
GEPC / Ghana Export Promotion Council (ed.) 2008a. Ghana: Snapshot of the
Performance of the Non-traditional Export Sector in 2007. Accra (Unpublished
document).
2
GEPC / Ghana Export Promotion Council (ed.) 2008b. Export Market
Opportunities for Fruits and Vegetables in the European Union. Accra
(Unpublished document).
3
Afari-Sefa V. Export Diversification, Food Security and Living Conditions of
Farmers in Southern Ghana. Margraf Publishers, Weikersheim, 2006. Р. 3.
4
FAGE / Federal Association of Ghanaian Exporters (ed.). Ready for Take-Off –
Ghana Horticulture. Accra, 2007.
93
и по-разному. В 1980-е гг. подотрасль садоводства начала интенсивно развиваться в результате либеральных реформ, проведенных в период правления Дж. Ролингса. Программа оздоровления
экономики (ERP), запущенная в 1983 г., стимулировала правительственные и донорские организации развивать экспорт нетрадиционных товаров в целях расширения и диверсификации
незначительного на тот период экспортного портфеля страны,
однако эти усилия были разрознены и не имели должной документной и практической поддержки. Сектор получил куда более
стратегически продуманную поддержку в 1990-е гг., например,
в рамках Проекта сельскохозяйственной диверсификации Мирового банка (ADP, 1991 – 1999), однако вновь не смог приблизиться
к формату адаптированной к местным условиям и независимой
экономической политики.
С 2004 г. макроэкономические рецепты «починки экономики» (либерализация обменных курсов, стимулирование экспорта за счет возврата пошлин, накопление валютных запасов) все
в большей мере дополняются микроэкономическими концепциями. В 2004 г. после доклада, в котором были обозначены ключевые факторы, сдерживающие развитие сектора, и оптимальные
направления инвестиций в Программу Всемирного банка «Инвестиции в подотрасль сельскохозяйственных услуг» (AgSSIP.
2000 – 2006) было добавлено целевое финансирование в размере
9 млн долл. США на поддержку садоводческого компонента1. Новый программный блок получил название «Инициатива по стимулированию экспортных отраслей садоводства» (HEII). Он был
встроен в обновленную повестку дня донорских организаций, например, в финансируемую Американским агентством международного развития (USAID) программу «Торговля и инвестиции
в целях создания конкурентоспособной экспортной экономики»
(TIPCEE. 2004 – 2009) и поддерживаемую Германским обществом
по техническому сотрудничеству (GTZ) программу «Рыночноориентированное сельское хозяйство» (MOAP. 2004 – 2013).
Впоследствии был реализован целый ряд экспериментов, призванных повысить эффективность и конкурентоспособность садоводческих хозяйств и ориентированных, прежде всего, на регионы
с высоким потенциалом, расположенные в Южном садоводческом
поясе, в бассейне реки Афрам и в Северном сельскохозяйственном
полумесяце. Различные элементы – институциональные возможности, инициативы по развитию сектора бизнес-услуг, поддержка
фермерских организаций (FBO), предоставление сельхозпроизводителям высококачественных саженцев манго и ананасов, применение схем обеспечения безопасности и качества продовольствия
(например, стандартов GlobalGAP), обновление инфраструктуры – ложились в основу этих экспериментов. Взаимодействие агрохолдингов и мелких сельхозпроизводителей рассматривалось
как базовая позитивная модель запуска рынка, гарантирующая
доступ мелких фермеров к кредитам и расширяющая сферу услуг
и технологических знаний в целях обеспечения допуска на мировой рынок сельхозпродукции и обретения ею конкурентоспособности. Некоторые из инициатив, в частности, поддержка фермерских организаций и внедрение стандартов качества продукции,
осуществлялись в дальнейшем в рамках других программ, таких
как «Вызовы тысячелетия» и финансируемый Африканским банком развития проект «Маркетинг и управление качеством в сфере экспорта» (EMQA. 2007 – 2012).
Хотя многие из предпринимаемых мер были не согласованы
друг с другом и зачастую оказывались неуспешными, в целом
они говорят о более продуманных и сконцентрированных усилиях
по реформированию подотрасли садоводства. Кроме того, ряд мер
с точки зрения инструментов своей реализации и используемых
экономических моделей принципиально отличается от прежних
инициатив. Подход стоимостных цепей стал в явном виде фигурировать в подобных проектах с 2006 г., выступая как способ поддержки сельского развития, дополняющий доминирующую до сих
пор производственную ориентацию. Слова бывшего менеджера
розничной торговли, ставшего ключевой фигурой в TIPCEE и соавтором стратегии реформирования садоводческой подотрасли
сельского хозяйства Ганы1, свидетельствуют о переориентации
садоводства страны на экспортный вариант развития: «Сегодня
мы живем в мире гарантий качества, новых способов ведения бизнеса: непрерывный поток продуктов течет прямо к конечному потребителю, различные агенты создают эту систему бесперебойного потока товаров и постоянно развивают ее. Вы понимаете, что
способ распространения вносит свой вклад в добавленную стоимость. Сегодня нет такого – кто-то держит товар, потом продает его
следующему агенту, тот держит товар и продает его следующему
агенту – такого больше нет, особенно в секторе торговли свежими
продуктами! Система транзакций сегодня – это не перевозка товаров с одного склада на другой, а труба, которая напрямую со-
1
Voisard J.-M., Jaeger P. Ghana Horticulture Sector Development Study
(Unpub-lished report prepared for the World Bank, Environmentally & Socially
Sustainable Development Network). Accra, 2003.
1
Voisard J.-M., Jaeger P. Ghana Horticulture Sector Development Study
(Unpub-lished report prepared for the World Bank, Environmentally & Socially
Sustainable Development Network). Accra, 2003.
94
95
единяет склад и производственную базу, и чем более эффективно
работает эта труба, вплоть до конечных потребителей, тем больше
денег она приносит»1.
Обращение «к стратегии интеграции стоимостных цепей для
выхода на рынок» в целях развития сельского хозяйства и агробизнеса хорошо просматривается в новой программе «Развитие
сектора продовольствия и сельского хозяйства» (FASDEP II), разработанной Министерством сельского хозяйства в 2007 г. Она явно
обозначает разрыв с прежней национальной стратегией экономического развития, ориентированной на «модернизацию беднейших
мелких частных хозяйств»2 за счет улучшения качества и расширения диапазона их продукции, но не развития рынков.
Переориентация сельского хозяйства на экспорт сопровождается обещаниями таким образом обеспечить широкомасштабный
экономический рост, поскольку 70 % населения Ганы заняты в агропромышленном секторе. Однако обусловленный процветанием
садоводческой подотрасли на протяжении последних двух десятилетий экономический рост пришелся в основном на южные регионы страны, что обострило и без того резкие различия между бедным
севером и относительно преуспевающим югом. С 1985 по 2005 г.
экспортные доходы обусловили 40 % рост ВВП страны, но он в основном был достигнут за счет увеличения экспорта золота, какао
и плодоовощной продукции, т. е. товаров, которые не производятся
на севере Ганы. Структурные предпосылки экстремального уровня бедности сохраняются в регионе, о котором фактически забыли
еще в колониальный период по причине сложных для развития
сельского хозяйства климатических условий; тяжелый удар по северу страны нанесла и отмена субсидий на товарные культуры
в соответствии с регулированием ERP.
Если в целом уровень национальной бедности снизился с 52 %
в 1992 г. до 40 % в 1999 г., то три северных региона Ганы (Верхне-Восточный, Верхне-Западный и Северный) до сих пор сохраняют уровень бедности, соответственно, в 90, 84 и 70 %. Кроме того,
север страны до недавнего времени практически не фигурировал
в программах развития садоводства и агробизнеса. По мнению
ряда авторов, отставание севера от «регионов роста» обусловлено
одним-единственным фактором: «Северная Гана не получает никаких преимуществ от экономического роста страны и общенационального снижения уровня бедности, потому что ее продукция
Из интервью с менеджером проектов TIPCEE. Аккра, Гана, 3 марта 2008 г.
MOFA / Ministry of Agriculture (ed.). Food and Agricultural Development
Policy II (Unpublished draft version). Accra, 2007. Р. 1.
1
2
96
слабо представлена в международной торговле»1. Рецепт исправления сложившейся ситуации прост: хотя авторы и признают, что
не вполне понятно, «насколько та же стратегия экспортно-ориентированного развития приемлема для севера в той же мере, что
и для юга, и будет ли такое же фокусирование на поставке на субрегиональные и мировой рынки профилирующих сельхозкультур столь же успешным», они настаивают, что «никаких сомнений
в необходимости расширения рынков для стимулирования экономического роста нет»2.
Как можно в каждом конкретном случае расширить пространство рынка и каковы результаты проектов по наращиванию рыночной интеграции на севере Ганы? Ниже мы рассмотрим пример,
который прольет свет на некоторые важные локальные меры, которые часто слишком вольно называют рыночными отношениями,
или рынком.
Садоводческая подотрасль Ганы однозначно ассоциируется
с экспортом ананасов, хотя в последнее время отмечается рост объемов экспорта манго – с 62 тонн в 2001 г. до 1098 в 2008 г. С конца
1980-х гг. аналитики рынка и бизнес-консультанты рассматривают производство манго как одно из многообещающих направлений
развития сельского хозяйства страны, способствующее созданию
атмосферы, которая стимулирует новые производственные инициативы3. С 2000 г. было посажено более чем 3000 га новых манговых
садов4. В Северной Гане единственный крупный проект по стимулированию производства манго был запущен в 1999 г., когда Компания по выращиванию органических фруктов (OFC)5 основала
небольшую ферму для выращивания органических манго на экспорт. Уставной капитал был предоставлен совместной голландско-ганайской компанией, занимающейся импортом и экспортом
сельхозпродукции, ключевым игроком на рынке какао и кукурузы
в Гане. В 1970-х гг. один из ее акционеров работал на севере страны в рамках аграрной программы «Накорми себя!», где наладил
1
Al-Hassan R., Diao X. Regional Disparities in Ghana: Policy Options and
Public Investment Implications // IFPRI Research Paper. No. 00 693. International
Food Policy Research Institute, Washington, 2007. Р. 3.
2
Ibid. P. 4 – 5.
3
GEPC / Ghana Export Promotion Council (ed.). n. d. Current Status of Ghana’s
Mango Industries. Accra (Unpublished document).
4
GEPC / Ghana Export Promotion Council (ed.) 2008b. Export Market
Opportunities for Fruits and Vegetables in the European Union. Accra
(Unpublished document).
5
Название компании изменено.
97
важные личные и политические связи и заинтересовался возможностями развития самого бедного региона Ганы.
Очень быстро Компания осознала, что не одна-единственная
ферма, а интегрированная схема сельхозподряда – вот оптимальный способ организации производства органических манго на севере страны. 2000 фермеров из 44 деревень, в основном из этнических групп дагомба и мампруси, выступили целевой группой
проекта. Идея была следующей: выделить им саженцы, некоторое
сельхозоборудование для обработки земли, воду для ирригационных целей, провести необходимое обучение и предоставить иные
услуги по расширению производства на условиях долгосрочного
кредитования. В свою очередь, фермеры должны были подготовить землю, построить заграждения, выращивать манго и привозить урожай в деревню, где Компания построила упаковочную
линию. Компания планировала заниматься рыночной продажей
манго и вычитать 30 % из ежегодной чистой прибыли в счет выплаты кредитов. Для реализации проекта необходимо было решить
три ключевые задачи.
Во-первых, Компания должна была заручиться поддержкой
широкого социального окружения – финансовых, политических
и административных кругов, поскольку подобный проект требует существенных денежных вложений и различных разрешений
и согласований. Это предполагало вовлечение в проект третьих
лиц из различных сфер деятельности, включая государственные
учреждения, традиционные структуры племенного управления,
международные организации и НКО, которые выступили в роли
ключевых посредников в реализации рыночно ориентированного
проекта и стали частью процесса создания рынка. Некоторые международные организации и НКО поддержали проект только финансово, другие участвовали в нем в различных форматах в контексте реализации собственных задач – наделения полномочиями
и борьбы с бедностью. В частности, они занимались спецификацией ряда терминов контрактов на поставку сельхозпродукции, контролировали взаимную подотчетность сторон, обеспечивали участие женщин в проекте и создание соответствующей социальной
инфраструктуры в деревнях. Не все из этих мероприятий были согласованы формально: иногда мобилизация поддержки предполагала только такое поведение акторов, которое создавало Компании
репутацию местного экономического игрока, достойного доверия
в широком смысле слова.
Сразу после начала проекта Голландская Правительственная
программа инвестиций в частный сектор экономики помогла создать «ферму-ядро» на 155 га земли, а затем оказывала поддерж-
98
ку первым сельхозпроизводителям, которые начали подготовку
50 га земли для выращивания манго. Когда в 2004 г. проект был
расширен, голландская организация развития CORDAID поддержала еще 400 производителей, решивших принять участие в проекте. Она настаивала на том, что необходимо создавать мелкие
хозяйства с максимальным размером земли в один акр, и активно вмешивалась в процедуру подписания договоров с фермерами.
Важная для проекта поддержка оказывалась CORDAID в рамках
ее широкомасштабной программы «Мелкие производители в стоимостной цепи», ориентированной на Африку, которая использует
рыночный подход в экономическом развитии и «признает важность
частного сектора как ключевого заинтересованного игрока на рынке и в стоимостных цепях». В данной программе «понятие стоимостных цепей используется для оценки позиций мелких производителей – на основе результатов анализа принимаются решения
о типах поддержки, которую окажет CORDAID, а также об уровне
вмешательства – будут ли это конкретные фермеры, малые и средние предприятия или же банки и сектор микрофинансирования»1.
Однако Компания и CORDAID были далеко не единственными некоммерческими организациями, участвующими в проекте.
В 2005 г. Программа развития ООН (UNDP) (часть программы
«Растущие внутренние рынки») спонсировала 100 фермеров, Фонд
развития Африки (ADF) – 283. Данный фонд (американская государственная организация) фокусируется на развитии социальных
институтов, а потому поддержала создание Ассоциации производителей органического манго (AOMO)2 как выразителя интересов
мелких собственников, работающих на Компанию. Вскоре после
этого Министерство продовольствия и сельского хозяйства Ганы
также решило принять участие в проекте и помогло со строительством офисных помещений для Ассоциации. Всемирный банк
оказал проекту грантовую поддержку, оплатив покупку саженцев
через Инициативу по стимулированию экспортных отраслей садоводства (HEII). И, наконец, USAID помог Компании через Программу «Торговля и инвестиции в целях создания конкурентоспособной экспортной экономики» (TIPCEE). В основном Агентство
оказало только техническую поддержку, например, способствовало получению так называемых фермерских паспортов каждым
крестьянином и созданию ГИС-систем для обрабатываемых земель. Участие всех этих акторов в развитии беднейшего региона
CORDAID (ed.). 2008. CORDAID and Contract-Farming // http://apf-contractfarming.
wikispaces.com/file/view/Case+5+Cordaid+and+contract+farming. pdf.
2
Название изменено.
1
99
Ганы – прямое свидетельство широкого распространения в последнее время дискурса продвижения стоимостных цепей, ориентированного на частный сектор экономики и развитие в интересах
беднейших слоев населения в Гане и на мировом Юге в целом.
Расширение мирового рынка органических манго в интересах
Ганы началось с инициативы одного ключевого игрока. Но через
пять лет этот игрок обнаружил себя в центре пересечения различных, иногда противоположных интересов целой коалиции союзников – эта позиция порой несет выгоды, но иногда серьезно ограничивает свободу действий. Однако в ходе мобилизации различных
агентов поддержки проекта была подготовлена почва для плодотворной реализации массы идей – борьбы с бедностью, развития
местных сообществ, создания инфраструктуры, участия женщин
в экономической деятельности, объединения фермеров, профилактики ВИЧ / СПИДа, борьбы с неграмотностью и, наконец, получения
прибыли. Все эти идеи внесли свой вклад в становление рынка
органических манго в северной Гане.
Во-вторых, крестьяне, которые планировали стать сельхозпроизводителями, должны были научиться новым формам производства. Хотя манго издавна выращивались на севере страны,
но не интенсивно и только для продажи на местном и региональном рынках. Экономика домохозяйств базировалась на разведении
скота, рыбалке, торговле маслом ши и выращивании ямса, риса,
кукурузы, фасоли, проса и арахиса. Большинство крестьян обрабатывали всего несколько акров земли, выращивая продовольственные культуры и используя систему подсечно-огневого земледелия.
Теперь же им предстояло перейти к выращиванию торговой культуры, мало пригодной для личного потребления, доверившись
прежде неизвестному региональному игроку (Компании) и его
обещаниям об обязательных закупках и ценах. Таким образом,
дерево манго для крестьян имело «неопределенную цену»1, о чем
свидетельствуют и слова одного из менеджеров Компании: «…Это
совершенно новая идея для севера. Здесь никогда не экспортировались плоды деревьев. Есть, конечно, плоды, которые экспортируются, но не тех деревьев, что высаживаются. Например, дерева
ши, тамаринда (давадава). Их плоды и листья здесь все собирают.
Но собирают с диких деревьев и продают, поэтому выращивание
плодов деревьев для экспортного рынка – это нечто очень, очень
новое для них. Поэтому когда мы решили начать с этого дерева,
1
Dewey J. The logic of judgments of practice // The Journal of Philosophy,
Psychology and Scientific Methods. 1915. № 12. Р. 506; Stark D. The Sense of
Dissonance. Princeton University Press, 2009. Р. 14.
100
с выращивания манго, некоторые говорили «о, у вас не получится,
на них не вырастут плоды» и все такое…»1.
Но стать сельхозпроизводителем означает намного больше, чем
участие в новых отношениях доверия, взаимодействия и взаимных обязательств. Прежде всего, крестьяне должны были пройти оценочный тест, разработанный Компанией, который позволял отобрать достаточно квалифицированных кандидатов, т. е.
чем-то дополнить собственную рекомендацию как «хороших фермеров» (доказать, что, по крайней мере, имеют потенциал стать
хорошими фермерами). Затем Компания требовала от отобранных
кандидатов, чтобы они приняли участие в проекте в группах численностью не менее чем в 10 человек, поскольку было бы слишком
дорого создавать необходимую инфраструктуру и доставлять строительные материалы для ирригационных систем и заграждений
для мелких хозяйств площадью лишь в один акр. Члены группы
самостоятельно договаривались о том, какие работы на поле они
будут осуществлять совместно (например, строительство заграждений и удобрение почв), а какие обязанности возлагались на каждого конкретного владельца деревьев манго (скажем, полив в случае отсутствия ирригационных систем). Коллективные виды работ
вполне укладывались в традиционные для местных сообществ
форматы взаимодействия («кпариба») и совместного урегулирования конфликтов («забил гойбу»), но личные обязанности часто выполнялись из рук вон плохо и порождали постоянные конфликты
между членами групп.
Другой важный вопрос, который необходимо было решить, –
права собственности. Земля в Северной Гане обычно не имеет государственной регистрации, а закреплена за главой племени или
конкретными семьями посредством крайне сложной системы разнообразных прав и обязанностей2. В большинстве случаев Компания старалась избегать прямого вмешательства в земельные
отношения, однако ей были необходимы хотя бы среднесрочные
гарантии собственных инвестиций. Поэтому к участию в проекте
допускались только те группы крестьян, кто получил право распоряжаться землей и выращивать на ней манго от глав местных плеИз интервью с менеджером производства 19 марта 2008 г.
Abdulai R. T., Ndekugr I. E. Indigenous land holding institutions as an
impediment to economic use of land: case studies of Tamale and Bolgatanga in
Ghana // Simons R. A., Malmgren R., Small G. (eds.) Indigenous Peoples and Real
Estate Valuation (Research Issues in Real Estate 10). Springer, New York, 2008.
Р. 19 – 37; Kasanga K., Kotey N. A. Land Tenure and Resource Access in West Africa
Land Management in Ghana: Building on Tradition and Modernity. Institute for
Environment and Development, London, 2006.
1
2
101
мен или семей. Таким образом, проект оказался чем-то большим,
чем двусторонние договоренности между Компанией и отдельными крестьянами, задействовав привычную для местных племен
систему коллективной собственности и права узуфруктуария, получив на то согласие местных властей1.
И, наконец, подписывался договор, который подтверждал, что
крестьянин / мелкий собственник становился производителем.
В данном статусе он (или она) обретал право получать определенные ресурсы, необходимые для выращивания манго, и становился в то же время должником, обязующимся выплатить в будущем
предоставленные ему средства. Также он занимал позицию нижнего звена в цепи иерархических отношений, простирающейся
от управления фермерским хозяйством в лице главного менеджера производства и региональных менеджеров до полевых ассистентов, которые руководили процессом выращивания манго.
Производители должны были научиться применять новые сельхозтехнологии, основанные на агронауке, соблюдать новые гигиенические требования и стандарты качества (обязательное условие для получения драгоценного ярлыка «органический продукт»
от Ассоциации почв Великобритании), в том числе высокие глобальные стандарты доброкачественной сельскохозяйственной продукции – Global Good Agricultural Practice (GlobalGAP).
В-третьих, необходимо было создать новую и, что более важно, работоспособную инфраструктуру. Вся территория региона
достаточно удалена от морского порта в городе Тема, функционирующей сети рефрижераторных перевозок просто не существует, в целом технические предпосылки не позволяют говорить
о сложных формах аграрного производства. Технику – грузовики,
ирригационное оборудование и сушилки – нужно закупать (часто за рубежом) и перевозить на север Ганы. Чтобы все эти усилия в итоге окупились, необходимо распространение грамотности
и постоянное обучение крестьян. В 2010 г. Компания заключила
соглашение с финансируемой США программой MCA (подготовки
специалистов по компьютерным технологиям), которая предоставила средства на ремонт дорог, что упростило транспортировку
фруктов. Созданная с нуля инфраструктура отчетливо обозначила
присутствие Компании в регионе, позволив ей добиться репутации
Краткая история долгого проекта продемонстрировала удивительный и разнообразный спектр акторов, организаций, норм,
областей знаний, практических приемов, формальных правил,
властных ресурсов и т. д. Казалось бы, элементарный процесс рыночной интеграции мелких собственников посредством создания
стоимостных цепей на деле оказался сложным, социально и технически запутанным, полным скрытых предпосылок и непрогнозируемых последствий. Как можно преодолеть эту противоречивость,
учитывая как непросчитываемость результатов проекта, так и его
соответствие тем общим требованиям, которые можно объединить
в термине «маркетизация»? Вместо того чтобы использовать набор
инструментов, заимствованных у экономической теории и идентифицирующих такие категории, как «новые возможности получения
прибыли», «рациональные и стратегические решения», «законы
спроса и предложения» и т. д., мы предлагаем рассмотреть неустойчивую конструкцию новых отношений и разнородных элементов. Люди и организации станут ее частью наряду с техническими
приемами и вещами, и тогда формирование новых связей между
ними, как и одновременный разрыв других, составят суть маркетизации. Это предполагает постоянную оценку и переоценку событий и процессов, чтобы отличить «рынок» от его «конститутивной
противоположности» и подвергнуть последний феномен переформатированию. Данная перестройка лежит в основе понятия «пограничные регионы»1, происходит проверка новых решений вновь
обнаруженных проблем, связанных с нерыночными отношениями.
Обратимся к основополагающей работе Мишеля Каллона по антропологии экономизации, в которой рынки концептуализированы
как социотехнические «скопления» (agencements)2. Данные множества гетерогенных элементов (конвенций, правил, технических
устройств, инфраструктуры, логистических процедур, систем вычис-
В долгосрочной перспективе выращивание плодовых культур, таких как
манго, может создать серьезные проблемы в жизни местных сообществ, поскольку фиксирует традиционно подвижную систему использования земель,
а потому де факто провоцирует земельные претензии и споры, которые в конце концов могут лишить права пользования землей отдельные группы (например, охотников).
1
Mitchell T. The properties of markets // MacKenzie D., Muniesa F., Siu L. (eds.)
Do Economists Make Markets? Princeton University Press, 2007. Р. 245.
2
Callon M. What does it mean to say that economics is performative? // MacKenzie
D., Muniesa F., Siu L. (eds.) Do Economists Make Markets? Princeton University
Press, 2007. Р. 311–357; Caliskan K., Callon M. Economization, part 2: a research
program for the study of markets // Economy and Society. 2010. № 39. Р. 1–32.
1
102
важного игрока не только на внутреннем, но и на международном
рынке.
Пограничные регионы и локальные усилия
по выходу на мировые рынки
103
лений, текстов, дискурсов, научного знания, приобретенных навыков, человеческих существ и т. п.) делают возможной и организуют
циркуляцию товаров наряду с правами собственности на них посредством противоречивых сочетаний качественных и количественных
оценок. Термин «скопление» прекрасно отражает идею (пространственного) ансамбля/комплекса гетерогенных элементов, которые
были внимательно и аккуратно организованы некими агентами:
«скопления» выступают как «социотехнические комплексы, обладающие способностью побуждать своих агентов к действию и придавать смысл действиям»1. Убедительное преимущество данной
концептуальной установки – повышенное внимание к техническим
и материальным элементам (от аналитических приемов до моделей
ценообразования, от условий покупки до методов мерчандайзинга,
от реестров учета продаж до агрегированных экономических показателей) в анализе процессов маркетизации2.
Таким образом, маркетизация – процесс разработки, внедрения, поддержки и воспроизводства особых социотехнических комплексов, которые обеспечивают реализацию просчитываемых,
обеспеченных собственностью и финансовыми ресурсами обменов
товарами и услугами. Она предполагает наличие трех взаимосвязанных материальных «фреймов», образуемых товарами, агентами и рыночными отношеними.
1. Товары. Чтобы вещи, глубоко подверженные влиянию взаимоотношений практики и означивания, превратились в объекты
рыночного обмена, во-первых, они должны быть обозначены как
видимые объекты. Во-вторых, за ними должны быть закреплены права собственности. Это обязательная предпосылка покупки
и продажи, которая предполагает основополагающее изменение –
перевод вещей из статуса «принадлежностей» и объекта «инвестиций» в некую кодифицированную систему правил и закона.
В пространстве, организованном преимущественно по рыночному
принципу, рекурсивные определения вещей («объектов») и прав
собственности настолько привычны, что могут рассматриваться
как один из базовых строительных блоков социальной организации, а не как результат исторических или все еще продолжающихся процессов становления. Однако манговое дерево сначала
должно быть «разложено» на фрукты, листья и ствол, прежде чем
1
Callon M. What does it mean to say that economics is performative? // MacKenzie
D., Muniesa F., Siu L. (eds.) Do Economists Make Markets? Princeton University
Press, 2007. Р. 311–357; Caliskan K., Callon M. Economization, part 2: a research
program for the study of markets // Economy and Society. 2010. № 39. Р. 1–32
2
Callon M., Millo Y., Muniesa F. An introduction to market devices // Callon M.,
Millo Y., Muniesa F. (eds.) Market Devices. Blackwell, Oxford, 2007. Р. 1 – 12.
104
можно будет принять решение, кому принадлежат фрукты – они
вырастают на дереве, которое было высажено на деньги, полученные в кредит от НКО, в землю, принадлежащую жителями
деревни и предоставленную фермеру во временное пользование.
В-третьих, должны быть установлены инструменты и технические приемы количественной и качественной оценки, которые
представляют один (но не единственный!) фактор, определяющий
особенности соглашения о ценах на продукцию. Например, органические манго могут стоить намного дороже на рынке, но сама
классификация как органического продукта – результат технических процедур и правил выращивания плодов, которые весьма
подвижны. Последние споры о включении Британской Ассоциацией почв критерия качества окружающей среды («продовольственных миль») в список требований, обязательных для получения
статуса органического продукта для плодов, растущих на открытых пространствах, – впечатляющий пример, иллюстрирующий,
насколько различные и отчетливо «далекие» друг от друга акторы
вносят вклад в оценку объектов1.
И, в-четвертых, необходимо определить те формы обмена, которые позволят мобилизовать нужные объекты, легитимировать
передачу прав собственности и гарантировать полное понимание
всех контекстов производства, или, в более широком смысле, социальной истории товаров. Только вещи, которые совершенно материальны, наделены правами собственности, измерены и получили
качественную оценку, потенциально продаваемы, могут с полным
правом называться товаром. Производственный менеджер Компании Джон вспоминает, через какие битвы пришлось пройти, чтобы добиться превращения манго в товар, который смог поступать
к европейским потребителям по понятным и совершенно легальным каналам2. По его словам, агрономам Компании часто приходилось напоминать фермерам: «…вы выращиваете не просто еду,
а товар на продажу. Это то же самое, что вести свою козу на рынок, чтобы продать: люди посмотрят, насколько здорова ваша коза,
насколько она упитана, потом предложат свою цену, поторгуются и купят. То же самое с манго! Кто-то собирается купить манго,
но он хочет, чтобы вы вырастили именно такое манго, которое он
хочет купить, – это основное, что нужно знать… Кроме того, хотя вы
занимаетесь земледелием уже несколько лет, существуют новые
Zambu Z. Africa: Continent Caught in the Tough «Food Miles» War with UK:
Business Daily. Nairobi. 06.11.2007 // http://allafrica.com / stories / printable / 200 71
1 061 110.html.
2
Callon M., Muniesa F. Economic markets as calculative collective devices //
Organization Studies. 2005. № 26. Р. 1233.
1
105
методы земледелия, которые приходят и сюда, поэтому вы сможете
стать хорошими фермерами, только если адаптируетесь к новым
методам, которые смогут улучшить вашу жизнь»1.
2. Агенты. Должны сформироваться агенты маркетизации, в роли
которых могут выступать как индивидуальные акторы (в традиционном для социальной теории понимании данного словосочетания),
так и различные комплексы когнитивных структур, технических
устройств, схем расчетов и т. д. В нашем кейс-стади превращение
фермеров в производителей манго – наиболее иллюстративный
пример, поскольку включает в себя четыре типа элементов, которые обеспечивают саму возможность производства, оценки и продажи манго. Во-первых, новые требования и обязательства, новые
отношения доверия и взаимозависимости с рыночным посредником
(Компанией) были формально закреплены в договорах, которые
сделали независимого фермера производителем и в данном качестве – элементом совершенно новой сети обменов. Во-вторых, была
обозначена новая долгосрочная организация пространства и времени, поскольку по договору производители стали должниками примерно на пятнадцать лет, а потому обязаны провести этот период
времени на своих манговых наделах. В-третьих, фермеры должны
принять и реализовывать новые повседневные практики сельскохозяйственного труда, основанные на императивах агрономических
знаний о растениях, почвах, климате, болезнях растений, а также
усвоить соответствующие навыки работы с сельхозоборудованием.
Им необходимы знания не только о существующих бактериях и механизмах их распространения, но и о последствиях нерегулярного
полива для размера и качества манго. И, наконец, фермеры-производители оказались вовлечены в глобальные взаимосвязи через
выход их сельхозпродукции на мировой рынок, который на местном
уровне конституируется выражениями «международная цена», «запросы европейских розничных продавцов и импортеров» и «предпочтения европейских потребителей».
Становление нового «фермера Oeconomicus» – непрерывный,
длительный процесс, постоянно наталкивающийся на новые
препятствия, полный неожиданных сбоев. Вначале производители не рассматривали манговые деревья как имеющие товарную ценность и не были способны удовлетворить даже сезонные
потребности своих семей, многие из которых страдали от голода
и недоедания. Часто фермеры сомневались, стоит ли становиться собственниками деревьев по причине их непонятной стоимости
или же полагая, что права собственности на них получит Компа1
Интервью с производственным менеджером Компании 10 августа 2010 г.
106
ния: «…когда проект только пришел в нашу деревню, мы думали,
что белым людям нужен только их проект, поэтому если мы совершим ошибку и отдадим белым людям под их проект нашу землю, в конце концов они получат выгоду, а мы останемся ни с чем,
но потом мы поняли, что мы будем владельцами манго, а нам будут
только предоставлять ресурсы»1. Развитие чувства собственности,
однако, предполагало не только банальный учет выгод и затрат,
как считали некоторые респонденты, но и новые качественные
и количественные оценки: например, следовало признать деревья
«хорошими» и «достойными» (anfaani) в том социальном окружении, где садоводство в принципе не было распространено, т. е. манго оказались конкурентами других, более привычных сельскохозяйственных культур.
3. Рыночные отношения. Чтобы объективированные вещи были
признаны товарами (первый фрейм), а их стоимость была просчитана агентами (второй фрейм), необходимо наличие и третьего
формального фрейма – рыночной среды, в которую погружены товары и агенты. Для этого требуется постоянное согласование различающихся и конфликтующих идентификаций. Один из базовых
механизмов подобного согласования – ценообразование в результате трансформации качественных и количественных «расчетов»
в числовые2. Если цепь между производителями и потребителями
растягивается, как в нашем случае (фермеры в Гане и покупатели в европейских супермаркетах), в нее вовлекаются посредники,
и качество манго меняется по мере его «биографической» трансформации в товар. Здесь возникает множество взаимоотношений,
разные цены должны быть согласованы, т. е. в вертикальном измерении глобальных стоимостных цепей возникает добавленная
стоимость. Но как именно осуществляется столь сложное ценообразование?
Рыночные отношения между производителями и Компанией как
их посредником на мировом рынке основаны на контрактных договоренностях, которые устанавливают алгоритм/последовательность
процедур ценообразования. Первый шаг – проверка качества произведенной продукции, по результатам которой весь урожай манго
разбивается на две категории: товар для внешнего рынка, если соблюдены все экспортные требования, и товар для внутреннего рынка. Тест на качество производится в присутствии представителей
1
Интервью с фермером 1 (в ходе группового интервью) от 23 сентября
2008 г.
2
Callon M., Law J. On qualculation, agency, and otherness. Environment and
Planning D // Society and Space. 2005. № 23. Р. 717 – 733.
107
Ассоциации производителей органического манго, выступающих
в качестве доверенного лица фермеров. После того как определена
сезонная цена на экспортируемые манго, зафиксированная в соответствующих договорах Компании с покупателями и согласованная
с Ассоциацией, рассчитывается чистый объем экспортных продаж –
посредством вычета упаковочных, транспортировочных и иных расходов (пересматриваемых каждый год и предоставляемых на рассмотрение Ассоциации до сбора урожая) из валовой стоимости
продаж. Из чистого дохода от экспорта производителям в течение
24 часов после сдачи манго на упаковочную линию выплачивается
авансовый платеж в размере 25% итоговой стоимости продукции.
Еще 45% выплачивается через семь дней после того, как фрукты
были проданы в Европе, но не позже тридцати дней после доставки манго на упаковочную линию. Оставшиеся 30% идут на выплату долговых обязательств фермером Компании (пункт 5 договора
с производителями).
Другая согласованная регулирующая и отчетная информация (например, данные о фермерах и об управлении хозяйствами в электронной форме, индивидуальные кредитные балансы)
помогает осуществлять взаимный контроль и обеспечивать прозрачность ценообразования, долговых обязательств и доходов.
Как на сегодняшний день продемонстрировало наше исследование, процедура определения цены поднимает множество вопросов. Не только вся система формальной бухгалтерской отчетности
организационного комплекса Компания – Ассоциация, которая
была импровизацией, придуманной ими с нуля, но и множество
неожиданных элементов проекта, например, строительство ирригационной системы, начатое Компанией уже после старта проекта,
повлияли на конечную цену продукции и были добавлены к заемным средствам, выданным фермерам. Другие споры возникли
не так давно относительно нарушений в процедурах установления
цен, возвращения заемных средств и взвешивания фруктов. Ограниченное влияние зафиксированных в контрактах договоренностей заставляет нас обратить внимание на вопрос подотчетности
(accountability) с точки зрения полисемантичности данного понятия: счета / отчеты хранятся (accounts are kept), счета / отчеты предоставляются (accounts are given), люди привлекаются к ответственности (are called to account) за свои действия1. Различные схемы
обоснования разворачиваются в этих «пертурбациях отчетности»,
где оценочные суждения в контексте бухгалтерского учета, пове-
1
Stark D. The Sense of Dissonance. Princeton University Press, 2009. Р. 25.
108
ствований и взаимных обязательств должны быть сорганизованы
в новые и созидательные рыночные комплексы.
Если «рынки возникают, прежде всего, там, где качество товаров проверяется и оценивается»1, то в пограничных зонах сама
структура рынка должна быть проверена и оценена. Как интегрировать в мировой рынок фермеров, которые никогда прежде
не сталкивались с его функционированием? Как получить доступ
к земле и сделать ее личным фактором производства в регионе, где
земля все еще находится в коллективной собственности? Как ввести фреймы долгосрочного планирования и расчетов в отношении
многолетних деревьев, которые прежде никогда не выращивались
на данной территории в коммерческих целях? Как установить
главенство зафиксированных в договорах ролей, взаимной ответственности производителя и покупателя, должника и кредитора?
Как ввести сельскохозяйственные и гигиенические практики,
которые соответствуют строгим стандартам мирового рынка органических продуктов? Как максимально эффективно, действенно
и легально контролировать природу, чтобы достичь и поддерживать конкурентоспособность органических манго на мировом рынке? Как зафиксировать цену, несмотря на множество контекстов
и факторов ценообразования? Для всех этих проблем не существует готовых решений, поэтому создание нового рынка всегда неизбежно происходит путем проб и ошибок.
Однако наше игровое поле уже хорошо расчерчено, и нам
не приходится искать решения с нуля. Более того, различия рынка и нерынка уже официально зафиксированы экономической наукой и опытом работы на конкретных рынках, функционирование
которых проникнуто императивами экономических знаний. Эти
рекурсивные взаимоотношения между рынком как научным понятием и рынками как социально-материальными практиками
лежат в основе перформативного подхода2: экономические формы
перформативны в том смысле, что порождают к жизни мир, который, как предполагалось, они только описывают. Поэтому онтологически невозможно отделить экономику как науку от экономики
Eymard-Duvernay F., Favereau O., Orléan A., Salais R., Thévenot L. Values,
Coordination and Rationality: The economy of conventions or the time of
reunification in the economic, social and political sciences. Paper presented at
the Conference «Conventions et institutions: approfondissements théoriques et
contributions au débat politique», Paris, 11 – 12 décembre 2003. Paris, 2003. Р. 12.
2
Callon M. (ed.). The Laws of the Markets (Sociological Review Monographs).
Blackwell, Oxford / Malden, 1998; Caliskan K., Callon M. Economization, part 2:
a research program for the study of markets // Economy and Society. 2010. № 39.
Р. 1 – 32.
1
109
как предзаданного состояния социальных отношений; в стенах
университетов и исследовательских организаций экономисты постоянно пишут сценарии поведения экономики в «дикой природе».
Пограничные регионы полностью разделяют данный парадоксальный характер экономики, поэтому являют собой наиболее поучительный пример ее перформативного потенциала, который все
чаще артикулируется посредством апелляции к понятию рынка
в «проектах по развитию стоимостных цепей» на мировом Юге.
Данные проекты становятся реальностью благодаря экономическому дискурсу, который, с одной стороны, отделяет капиталистический мир от его периферии, с другой – становится любимым объектом трансформационных усилий, направленных на растворение
границ между внутренней и внешней средой капиталистического
мира посредством интеграции этих пространств. Понятие «пограничный регион» следует воспринимать как метафору, обозначающую не только территориально связанные социальные области,
ставшие ареной «политических битв, в ходе которых выковываются новые моральные трактовки и обоснования справедливости
и правовые формы»1 в стремлении установить на своей территории
рыночные принципы. Эти битвы создают пространство неолиберальной маркетизации в Гане, как, впрочем, и во многих странах
Севера.
Последние преобразования в пограничных регионах Ганы отличаются от предшествовавших аналогов, которые, помимо всего
прочего, также внедряли различные схемы сельскохозяйственного
производства, в нескольких отношениях. В соответствии со сценарием создания стоимостных цепей, фермеры сегодня выступают
как самостоятельные экономические акторы, обладающие соответствующими правами в контексте структур мирового рынка сельхозпродукции, а не только как исключительно производители и дешевая рабочая сила, связанная контрактными обязательствами. Они
оказались вовлечены во множество программ и проектов, ориентированных на микроуровень социального взаимодействия и решение широкого спектра вопросов, например, распространение информации, повышение образовательного уровня, предоставление
агрономических и финансовых услуг, оказание инфраструктурной
поддержки и заключение долгосрочных контрактов. Фермеры выступают не как производители в узком смысле слова, а как субъекты, способные успешно выполнять требования мирового рынка,
причем данные изменения происходят не по воле только крупных
1
Mitchell T. The properties of markets // MacKenzie D., Muniesa F., Siu L. (eds.)
Do Economists Make Markets? Princeton University Press, 2007. Р. 247.
110
игроков или экспортеров, а совместными усилиями всех заинтересованных сторон, включая правительственные учреждения, организации развития и международные компании.
Таким образом, хотя понятие цепей в течение длительного времени использовалось в анализе мировой экономики, чтобы разгадать тайну неравномерного развития, за последнее десятилетие
данный концептуальный подход утратил свою исследовательскую
привлекательность. Конечно, распределение элементов ценообразования между регионами и производственными этапами все еще
признается основополагающим компонентом анализа процессов
глобализации во многих работах по экономической географии. Однако внедрение подхода глобальных товарных цепей в литературу
по управлению в конце 1990-х гг. обозначило семантический отход
от анализа положения товаров на мировом рынке к изучению стоимостных цепей1. Полученное ими признание как «цепей поставок» в области делового администрирования2 превратило их в нечто совершенно иное – в мощный инструмент маркетизации.
В итоге подход глобальных стоимостных цепей обрел перформативность: он обусловил реорганизацию мира в соответствии
с понятиями экономических теорий таким образом, что их весьма
условные модели, разработанные для контролируемых и ограниченных наборов элементов, при прочих равных условиях, стали
работать и в реальной обстановке «дикой природы»3. Цепи стали
неотъемлемой частью того множественного набора фреймов, которые отбрасывают одни отношения и формируют иные, в ходе
которых объективируются товары, оцениваются агенты и организуются рыночные отношения, необходимые, чтобы трансформировать пограничные регионы маркетизации, сместив отдельные
формы социального взаимодействия в них внутрь воображаемых
1
Gereffi G., Humphrey J., Sturgeon T. The governance of global value
chains // Review of International Political Economy. 2005. № 12. Р. 1 – 27; Gereffi G.,
Humphrey J., Sturgeon T., Kaplinsky R. Introduction: globalisation, value chains
and development // IDS Bulletin. 2001. № 32. Р. 1 – 12.
2
Cox A. Power, value and supply chain management // Supply Chain
Management. 1999. № 4. Р. 167 – 175; Busch L. Performing the economy, performing
science: from neoclassical to supply chain models in the agrifood sector // Economy
and Society. 2007. № 36. Р. 437 – 466.
3
Callon M. (ed.). The Laws of the Markets (Sociological Review Monographs).
Blackwell, Oxford / Malden, 1998; Callon M. What does it mean to say that
economics is performative? // MacKenzie D., Muniesa F., Siu L. (eds.) Do Economists
Make Markets? Princeton University Press, 2007. Р. 311 – 357; Thrift N. Pandora’s
box? Cultural geographies of economies // Clark G., Gertler M., Feldmann M. (eds.)
The Oxford Handbook of Economic Geography. Oxford University Press, 2000.
Р. 689 – 701.
111
границ рыночного царства, за пределами которого мелкие землевладельцы не становятся производителями сельхозпродукции,
манго не классифицируются как экспортный товар, оценочные
процедуры не соответствуют требованиям мирового рынка и т. д.
Отправная точка нашего проекта перформативна сама по себе,
потому что именно экономика определяет, что не входит в область
рынка, называя «этот образ жизни дефективным, почти мертвым,
если оценивать его в терминах экономической рациональности
и презентационных форм, которыми он не обладает»1.
Производство органических манго в северной Гане – яркий
и убедительный пример неолиберального стремления к маркетизации и риторики выхода на рынок посредством стоимостных
цепей, которые представлены сегодня во множестве исследований, программ и политических документов. Наш проект также наглядно показывает, что перформативность экономической науки
ни в коем случае нельзя считать всеобъемлющей или однородной.
Те капиталистические формы, которые обычно стремятся мобилизовать как «домашние», так и «дикие» экономисты2, воплощаются
в «реальном мире»3, на конкретных территориях с их историческими контекстами4, зависят от множества компромиссов и временного сглаживания конфликтных противоречий, которые угрожают
легитимности только что возведенного рыночного здания. Сочетание этих весьма одноформатных универсалий, которые конституируют мировые рынки сельхозпродукции, как ни удивительно,
играет на руку одновременно и неоклассическому подходу, и политэкономии в их интерпретациях рынка.
Понимание логики деонтологизации рынков, вскрытие посредством микросоциологического подхода их зачастую запутанной
и основанной на компромиссах структуры, воссоздание многообразия легитимных действий, которые осуществляются в ходе взаимодействий множества различных акторов, – все эти серьезные
задачи предстоит исследователям решить в ходе микро- и макроанализа глобального капитализма.
1
Mitchell T. The properties of markets // MacKenzie D., Muniesa F., Siu L. (eds.)
Do Economists Make Markets? Princeton University Press, 2007. Р. 268.
2
Callon M. Why virtualism paves the way to political impotence: a reply to
Daniel Miller’s critique of The Laws of the Markets // Economic Sociology – European
Electronic Newsletter. 2005. № 6. Р. 9; Mitchell T. The work of economics: how a
discipline makes its world // European Journal of Sociology. 2005. № 45. Р. 297.
3
Tsing A. Friction: An Ethnography of Global Connection. Princeton University
Press, 2005. Р. 4.
4
Ibid. P. 8.
112
А. И. Алексеев
Аграрный менталитет российского общества
и представления
о сельской политике
П
отрясения ХХ в. привели к тому, что принципиально изменились состав сельского населения России и его система
ценностей. В результате коллективизации и миграционного оттока произошел так называемый отрицательный естественный
отбор: наиболее успешные, активные, образованные и здоровые
жители покидали сельскую местность, и здесь концентрировались
те, кто принимал любые продиктованные властями условия жизни и работы. За 60 лет колхозной жизни у крестьян практически
исчезли навыки самостоятельной организации хозяйства, так как
все решения принимались властями, а рядовые колхозники были
только исполнителями. Кроме того, колхозная практика демонстрировала отсутствие связи между трудом и доходами, поэтому
выработалось и невозможное для самостоятельного крестьянина
безразличие к результатам труда1.
Поток сельских жителей в города не привел к принятию ими городских ценностей. Наоборот, немногочисленные горожане были
растворены в потоке жителей села, и для городского населения
России характерен аграрный менталитет, что играет большую
роль в том, как общество относится к проблемам сельской местности.
Статистика говорит о том, что Россия – городская страна: три
четверти населения живут в городах. Однако на самом деле значительная (если не большая) часть городского населения имеет
аграрный менталитет. Подавляющее большинство горожан – это
выходцы из села в первом или во втором поколении. Горожан
в третьем поколении, по примерным оценкам Л. Б. Когана2, наберется лишь около 1 / 6 городского населения. Таким образом, городское население России – это главным образом сельские уроженцы
и их дети, которые очень мало взаимодействовали с коренными
горожанами.
Но не только это способствовало сохранению аграрного сознания.
Отсутствие нормального продовольственного снабжения городов
вынуждало горожан самим заботиться о заготовке продуктов (кар1
2
См.: Васильев И. В краю истоков. М., 1987.
См.: Коган Л. Б. Требуются горожане! Сборник статей. М.: Грааль, 1996.
113
тофеля, овощей, домашних консервов) на зиму. Эта деятельность
играла большую роль в жизни городских семей.
Еще один канал аграризации городского населения – ежегодные выезды на лето к сельским родственникам и знакомым, или
в оставшиеся по наследству сельские дома. Эти сезонные миграции коренным образом меняли облик сельской местности, особенно в Центральной России, где сочетаются мелкие населенные пункты и постаревшее сельское население. Если зимой в небольшой
деревне проживали лишь пенсионеры и немного трудоспособных,
то летом она поражала обилием детей и молодежи. Летняя половозрастная структура деревни была нормальной, т. е. такой, какой она была бы при отсутствии миграционного оттока. В данном
случае мы имеем дело со специфической территориальной общностью, состоящей из двух частей: 1) постоянно проживающих в этой
деревне пожилых людей: 2) их родственников и знакомых, живущих в самых различных городах, но летом собирающихся вместе
и работающих на земле.
Понятно, что в данном случае традиционное деление на сельское и городское население крайне неполно. С одной стороны,
мы имеем сельских жителей, жизнь которых очень тесно связана с городскими родственниками (и сами селяне часто переезжали на зиму в города), а с другой – горожан, для которых сельская
жизнь значит едва ли не больше, чем городская. Они всегда в курсе всех сельских новостей, живо интересуются погодой, урожаем,
состоянием дел в колхозе, принимают все это близко к сердцу.
Таким образом, российские горожане – в большинстве своем выходцы из села, постоянно озабоченные продовольственным снабжением своей семьи, имеющие участки земли в пригороде или
в деревне, работающие на земле и запасающие продукты впрок.
Реформы начала 1990-х гг., казалось бы, должны были резко
изменить ситуацию. В городах уже нет проблемы «достать» продукты – были бы деньги. Но лишь очень небольшая часть городского населения перестала работать на земле – главным образом
те, кто смог улучшить свое благосостояние в результате реформ.
Реакция большей части населения, чей уровень жизни значительно снизился, была обратной: в целях экономии они сокращали покупки питания в магазинах и все в большей степени переходили
на «самоснабжение». Этому благоприятствовало и то, что в конце
1980-х гг., когда продовольственное снабжение городов ухудшилось, резко возросло число горожан, имеющих земельные участки
в пригородах. Их получили практически все желающие (за исключением части жителей Москвы и Санкт-Петербурга, где возможности наделения землей были ограничены).
114
Новый импульс приобрели сезонные миграции горожан в село.
Многие городские предприятия, особенно кризисных отраслей (военно-промышленный комплекс, легкая промышленность и др.),
закрывались на период сельскохозяйственных работ – с мая по октябрь. Их работники в целом считают это оправданным и даже необходимым – ведь им гораздо легче запастись собственным продовольствием, работая на земле с весны до осени. Таким образом,
в 1990-х гг. аграризация городского населения в целом усилилась.
(Правда, после 1998 г., когда наступило оживление в промышленности и других городских отраслях, степень аграризации несколько уменьшилась, но кризис 2008 – 2010 гг. снова снизил урбанизованность образа жизни горожан.)
Какие следствия имеет аграрный менталитет российского
общества?
Как известно, для крестьянского общества характерна «этика
выживания»: главное – застраховать свою семью (и всю общину)
от голода1, поэтому продовольственное снабжение должно быть
гарантированным, а самый надежный способ – это заготовить продукты самому. Самоснабжение должно быть не только на уровне
семьи, города, но и всей страны. Импорт продовольствия воспринимается очень болезненно: «Ведь это очень ненадежно, однажды
нам откажутся все это поставлять – что же тогда делать? Нет уж,
пусть лучше будет подороже или похуже качеством, но свое, гарантированное».
Отношение к земле в обществе также определяется крестьянскими традициями России. Отсутствие у крестьян частной собственности на землю, привычка воспринимать землю как «общую»
и «ничейную», приводит к отторжению идеи свободной купли-продажи земли. Часто повторяется фраза: «Земля – наша мать. Можно ли продавать свою мать?»
История России – это история освоения новых территорий, и уделом крестьян много веков было освоение новых сельскохозяйственных земель. Поэтому всякое сокращение используемых площадей
воспринималось очень болезненно. «Пашня, с таким трудом освоенная нашими предками, зарастает лесом!» – воспринималось как
потрясение основ.
Еще более болезненно, пожалуй, воспринималась общественным
мнением ликвидация огромной части сельских поселений России
(их число за 1959–1989 гг. сократилось вдвое – с 294 до 150 тыс.).
Вымирание деревни трактовалось не только как угроза продоволь1
См.: Скотт Дж. Моральная экономика крестьянства как этика выживания // Великий незнакомец. Крестьяне и фермеры в современном мире / сост.
Т. Шанин. М.: Прогресс, 1992.
115
ственному обеспечению, но и как общее обеднение страны, потеря
части национального достояния. Такое впечатление усиливалось
еще и тем, что горожане лишались своей малой родины – места, где
они родились, где прошло их детство, и с которым были связаны
самые светлые воспоминания. Увидеть на месте родной деревни заколоченные избы или вообще пустырь грозило душевной травмой.
Именно это обстоятельство, а также ощущаемая всеми горожанами
СССР нехватка продовольствия привели к тому, что обезлюдение
деревни в России воспринималось гораздо острее, чем в Западной
Европе. Возрождение русской деревни, которое практически все
считают необходимым, для большинства россиян представляется в виде увеличения сельского населения (или, по крайней мере,
приостановления миграции из села в город) и воссоздания старой
сети поселений. Помимо этого, естественно, считается необходимым
строительство дорог, жилых домов и учреждений обслуживания, поставка техники и удобрений сельскому хозяйству и т. д.
Тезис «город должен отдать свой долг селу» подавляющим большинством горожан воспринимается положительно, поскольку это
помощь их малой родине (которую сами они бросили, и чувствуют себя в чем-то виноватыми перед ней), и поскольку без подъема
сельского хозяйства не прокормиться.
Отношение к социальному неравенству формируется, конечно,
в первую очередь, традициями православия и уравнительности,
но и крестьянская составляющая здесь налицо. Крестьянская мораль считала необходимым поддерживать слабого, помогать ему,
а не выгонять за ворота.
В малых городах, тем более в селах, работники одного предприятия – это в то же время соседи. Все они хорошо знают друг
друга, и, как правило, поддерживают нормальные соседские отношения. В этих условиях уволить одних работников и оставить
работать других – значит подорвать основы социального мира
в городе (селе, микрорайоне). Относительно безболезненно такое
проходит лишь в крупных городах, где легче найти себе другое
занятие. А в малых городах и в селах до последнего времени звучала фраза: «Умрем, но вместе!» (хотя в действительности все
большая часть населения выживает в одиночку). Тем не менее
убежденность и населения, и руководителей предприятий в том,
что главная задача – сохранить трудовой коллектив, является
одной из важнейших причин того, что при спаде производства
вдвое уровень зарегистрированной безработицы в России составлял лишь несколько процентов.
Общим местом стало недоброжелательное отношение к новым
богатым в России. Один из источников его убежденность, что на-
116
стоящее, достойное занятие – это производить что-либо полезное,
а торговать (т. е. спекулировать) – дело презренное. И особенно
обидно, если спекулянт живет лучше, чем занимающийся тяжелым физическим трудом (именно такой труд считается самым уважаемым, независимо от его результатов).
Наконец, отношение к иностранцам – как к чужакам, ненашим –
до сих пор недоверчивое и подозрительное. Даже в тех районах, где
земли «слишком много» (по сравнению с сельским населением), например, в Тверской, Ярославской областях, сохраняется опасение,
что «иностранцы придут и все скупят». Гораздо острее это проявляется на юге, где земли уже сейчас не хватает.
Таким образом, аграрный менталитет российского общества
определяет специфическое отношение к проблемам сельской местности. Их рассматривают как одни из самых острых и важных,
которым надо постоянно уделять внимание. Но в то же время
видение того, как надо решать современные проблемы, исходит
из патриархальных представлений о сельской местности. Считается необходимым возродить исчезнувшие населенные пункты и населить их «настоящими крестьянами», провести к каждому селу
дорогу и т. д. На возражения, что это невозможно при нынешней
численности населения, следует ответ: значит, нужно вести сильную демографическую политику и снова вернуться к многодетным
семьям. А для этого – «повернуться лицом к селу» и резко усилить
государственную помощь. Такие направления сельской политики
предлагает, например, Коммунистическая партия России1.
Реальная ситуация, конечно, далека от той, что кажется возможной сторонникам таких подходов. Процессы сокращения сельского населения, исчезновения мелких и удаленных населенных
пунктов продолжаются и перспектив их замедления не видно.
Государственная поддержка сельского хозяйства крайне незначительна и плохо организована. Кроме того, заключенное в сентябре 2010 г. (в рамках переговоров о присоединении России к ВТО)
соглашение по сельскому хозяйству предусматривает облегчение импорта продовольствия в Россию и ограничение субсидий
до 4,4 млрд долл.2 Поэтому в ближайшем будущем условия для
сельского хозяйства (а значит, и для сельского населения), скорее
всего, ухудшатся.
1
Спасение российской деревни – долг каждого. Воззвание Центрального
Комитета КПРФ // Правда. 2010. 28 октября.
2
См.: Чкаников М. Уровень поддержки сельского хозяйства при вступлении в ВТО постепенно снизится // Российская газета. 2010. 29 сентября. № 219.
117
В социальной сфере политика российского правительства направлена на сокращение затрат на содержание учреждений образования и здравоохранения, особенно, в сельской местности. Так,
число начальных школ (подавляющее большинство которых находится в сельской местности) уменьшилось с 17,4 тыс. в 1990 г.
до 6,3 тыс. в 2008 г., а общее количество школ в сельской местности – с 48 до 34 тыс.1 По оценке Министерства регионального развития, в 2009 г. в сфере образования регионами было неэффективно израсходовано 142 млрд. руб.2, при этом неэффективным стало
считаться содержание школ, если в классах меньше 12 учащихся,
что в сельской местности встречается сплошь и рядом. Сокращение трансфертов из федерального бюджета (в 2010 г. – на 20 %)
вынуждает регионы закрывать мелкие сельские школы, однако
ежедневно подвозить учащихся в крупную школу далеко не всегда возможно3. Кроме того, как показала история сельского расселения России, закрытие школы в сельском поселении резко усиливает миграционный отток семей с детьми, а следовательно, ведет
к скорому исчезновению и самого поселения.
Рассуждая рационально, ожидать улучшения экономической
и социальной ситуации в сельской местности России без коренных
изменений в политике государства не приходится. А поскольку
этих самых изменений не ожидается, то самый вероятный прогноз – дальнейшее ухудшение демографической и социально-экономической ситуации.
См.: Российский статистический ежегодник. 2009. М.: Росстат, 2009.
С. 223 – 224.
2
415 млрд руб. на ветер // Ведомости. 2010. 23 августа. № 156 (2674).
3
Лишние школы // Ведомости. 2010. 26 августа. 159 (2677).
1
ИСТОРИЯ
А. А. Курёнышев
Экспорт хлеба и проблемы социальноэкономического развития России
в конце XIX – начале XX века
И
сториография проблем русского хлебного экспорта, как это
часто бывало и бывает в нашей стране, делится на две непримиримые между собой части. Одни историки с пеной
у рта доказывают выгоды хлебного вывоза из России, считают его
постоянный рост признаком здоровья и процветания, как экономики, так и всего общества, включая и его земледельческую часть.
Другие исследователи столь же рьяно доказывали и продолжают
доказывать губительность или, по крайней мере, практическую
бесполезность хлебного экспорта, не без основания приравнивая
его к современному экспорту углеводородов и другого сырья. Практически никто из экономистов и историков, касавшихся изучаемой
проблемы, не обходил и не обходит стороной сравнения между
собой двух крупнейших экспортеров хлеба, двух будущих на протяжении долгих лет, а возможно, и поныне соперников в борьбе
за мировое лидерство – России и США.
Так, экономист, статистик и чиновник, первый министр земледелия царской России А. С. Ермолов посвятил свой очерк «Россия
и ее соперники на международном хлебном рынке» почти исключительно конкуренции России и США1 Понятно, что Ермолов, будучи чиновником и вообще стопроцентно лояльным существующим
в стране порядкам, никакой критики российской действительности не допускает. Но и он не мог не отметить тот факт, что «…количество хлеба, обращаемого на внутреннее потребление, в Америке
значительно выше, нежели в России»2. Типичный представитель
лояльных власти чиновничьего и научного сообществ Ермолов никак не комментирует это положение дел. А вот что писал о влиянии
хлебного экспорта на экономику страны многолетний президент
См.: Ермолов А. С. Россия и ее соперники на международном хлебном
рынке // Ермолов А. С. Избранные труды. М.: Колос, 1995. С. 104 – 121.
2
Там же. С. 113.
1
119
Императорского Московского общества сельского хозяйства и руководитель Союза русских людей, князь А. Г. Щербатов: «Верно,
это или нет, но говорят, что один из бывших министров финансов
выразился следующими словами: “Сами не доедим, а за границу
вывезем”. Если даже эти слова не были сказаны, то в действительности они оправдываются всей правительственной деятельностью. В этом направлении: дифференциальный тариф, устанавливающий низкую цену за дальний пробег и препятствующий
задержанию хлеба в торговых центрах внутри России, ссуды под
железнодорожные накладные и, наконец, в недавнем прошлом
усиленное взыскание податей осенью немедленно после урожая –
все это вело к тому, что осенью хлеб продавался населением без
расчета необходимого запаса продовольствия, и хлеб этот скупался безденежными комиссионерами для отправки за границу ввиду
немедленной выручки за него денег. Подобный оборот с хлебом
соответствовал близорукости правительства, которое готово было
закабалить в будущем всю Россию, лишь бы удовлетворить временной потребности, и для которого важнее всего было выручить
возможно больше наличных денег из заграницы»1. И далее: «Торговля русской пшеницей вся в руках иностранных посредников,
которые всю выгоду извлекают не из стремления продать лучший
товар по высшей цене, а из того, чтобы купить как можно дешевле,
добавить как можно больше разных примесей и продать по первой
предложенной цене»2.
Т. М. Китанина, одна из ведущих исследователей этой проблемы, утверждает: «Мировой аграрный кризис перепроизводства,
охвативший в середине 1870-х годов страны Западной Европы
и восточные штаты Североамериканской республики, явился результатом внутренних противоречий капиталистической экономики. Он сопровождался глубокими изменениями в сфере сельскохозяйственного производства, состоянии внутреннего рынка,
уровне цен»3. Объемы поставок русского хлеба при этом практически не сокращались, снижалась выручка от экспорта зерна. «В общей сложности экспортные цены русской ржи упали с 1882 – 1884
по 1890 г. на 35 %, пшеницы – на 17 %. Тем не менее русский хлеб
продолжал заполнять международный рынок, усугубляя тем самым остроту кризисных явлений»4, – пишет Китанина.
1
Щербатов А. Г. «Обновленная Россия» и другие работы. М: Русская панорама, 2002. С. 72.
2
Там же. С. 73.
3
Китанина Т. М. Хлебная торговля России в 1875–1914 гг. Л., 1978. С. 44.
4
Там же. С. 46.
120
Экспорт хлеба из России всегда считался «голодным». На кого
из производителей хлеба подобного рода экспорт влиял в отрицательном плане сильнее: на помещиков или крестьянство? Ответ
ясен. «Многим политическим и общественным деятелям, экономистам и просто неравнодушным людям к концу XIX в. становилось все более ясно, что пресс, позволяющий России выдавливать
из своей утробы все большее количество экспортной продукции –
зерна и других хлебопродуктов, давит больше всего на мелкое крестьянское хозяйство. «Крупные аграрные хозяйства давали только
1 / 3 товарного зерна, а большую часть поставляли именно крестьянские хозяйства»1, – отмечает современная исследовательница
И. К. Щербакова.. В статье «Признаки банкротства» В. И. Ленин
писал: «Хищническое хозяйство самодержавия покоилось на чудовищной эксплуатации крестьянства. Это хозяйство предполагало,
как неизбежное последствие, повторяющиеся от времени до времени голодовки крестьян той или иной местности <…> С 1891 года
голодовки стали гигантскими по количеству жертв, а с 1897 года
почти непрерывно следующими одна за другой <…> Государственный строй, искони державшийся на пассивной поддержке миллионов крестьянства, привел последнее к такому состоянию, при котором оно из года в год оказывается не в состоянии прокормиться»2.
Конечно, «объективные», читай – либеральные, ученые и общественные деятели считали и считают, что крестьянин сам был
во всем виноват. Зачем он гнался за прибылью и сеял пшеницу
по пшенице из года в год? Зачем не слушал рекомендаций агрономов и не вел «правильное» по всем агрономическим нормам хозяйство на 5 десятинах? Зачем не уходил из общины и не устраивал
хутор и т. д. и т. п.? Думается, что изучавший российскую действительность того времени во всей ее полноте, а не только росто-весовые показатели призывников и статистику железнодорожных
перевозок, сдобренные цитатами из высказываний великого русского поэта и по совместительству образцового помещика, знающего как обращаться с этим народом, А. Фета3, исследователь легко
ответит на вопрос «Кто и что делало русских крестьян бедными
1
Щербакова И. К. Особое совещание «О нуждах сельскохозяйственной
промышленности» и редакционная комиссия Министерства внутренних дел
как альтернативные центры решения крестьянского вопроса в начале ХХ века
(1902 – 1905 гг.). М., 2004. С. 27.
2
Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 6. С. 278 – 279.
3
См.: Миронов Б. И. Благосостояние и революция в России. М., 2010,
и другие работы автора; Давыдов М. А. Всероссийский рынок в конце XIX –
начале XX вв. и железнодорожная статистика. СПб., 2010, и другие работы
автора.
121
и отсталыми?». Интенсивность хлебного вывоза мало корреспондировалась с производственными возможностями сельского хозяйства России. М. П. Федоров отмечал: «Соединенные штаты вывозят 8 % всего хлебного сбора. Вывоз России составляет 11,6 %, т. е.
Россия напрягает свою вывозную способность значительно больше
Америки»1. «Наши хозяева и крупные и мелкие, – отмечалось в докладе комиссии В. К. Плеве, – вынуждены продавать свои продукты в искусственно больших размерах, не руководствуясь ни положением, ни уровнем собственных потребностей»2.
Русский хлебный экспорт не был демпинговым в полном смысле
этого слова. До середины XIX в. у России практически не было конкурентов. В последней трети века конкуренты появились. И с запада, и с востока в Европу стало поступать зерно. Самым мощным
и серьезным конкурентом для России стали Соединенные Штаты Америки. Помимо них хлеб и другое продовольствие в Европу, и прежде всего, в Англию начали завозить из Индии, Канады
и даже Австралии. Т. М. Китанина пишет: «Русская хлебная торговля во многом зависела от уровня международных хлебных цен.
Казалось бы, регулирование внутреннего производства, напротив
того, должно было ослабить это влияние. Но в том-то и заключалось своеобразие ценообразования в странах аграрных, большого
сельскохозяйственного экспорта, что лишь часть производимого
ими хлебного продукта могла воздействовать на уровень цен внутреннего рынка вследствие сохранения натурального характера
потребления»3.
На рубеже XIX – XX вв. русский хлебный экспорт достигал 18 %,
т. е. 1 / 5 общего производства зерна. Однако эти 18 % оказывали
огромное влияние на цены внутреннего рынка, в силу чего сохранялось стремление русского хлеботорговца к максимальной экспортной прибыли при любой внутренней конъюнктуре. Чем ниже
падали внутренние цены, тем отчетливее проступала заинтересованность в экспорте ради компенсации потерь во внутрироссийской торговле. Страны, обладавшие широким внутренним
хлебным рынком не испытывали подобных проблем. Так, в США
хлеботорговцы часто прибегали к искусственному понижению цен
внутреннего рынка, чтобы как можно быстрее реализовать избы-
Федоров М. П. Обзор международной хлебной торговли. СПб., 1889. С. 9.
Доклад председателя Высочайше учрежденной в 1888 г. Комиссии
по поводу падения цен на сельскохозяйственные произведения в пятилетие
1883 – 1887 гг. СПб., 1892. С. 56.
3
Китанина Т. М. Указ. соч. С. 34.
1
2
122
точный продукт и поднять тем самым хлебные цены на внутреннем рынке.
Зависимость русского зернового хозяйства от прибылей и потерь экспорта создавала трудности регулирования внутренних
рыночных цен. Понижение их уровня, отвечавшее интересам промышленного населения и части крестьянства, приобретавших
хлеб, не всегда содействовало решению проблемы народного продовольствия в целом. Это вызывало недовольство большинства
производителей хлеба, заинтересованных в выгодной реализации
своих продуктов. Выигрывали от подобного состояния хлебного
экспорта крупные торговые фирмы, транспортники, проигрывали
практически все производители товарного зерна. Форсировало вывоз хлеба и Министерство финансов, управлявшееся в 1880-е гг.
Н. Х. Бунге.
Вывоз хлеба, повторим, постоянно увеличивался, а денежные
поступления от его продажи сокращались. «В 1881–1885 гг. вывоз
хлеба возрос с 207,9 млн. до 343,9 млн. пудов. В эти годы доля зерна
в денежном выражении всего экспорта составила 52,5 процента. Однако в условиях аграрного кризиса цены на зерно постоянно снижались (в 1881–1887 гг. в среднем с 119,4 до 76,3 коп. за пуд). Поэтому
при абсолютном росте хлебного экспорта его стоимость неизбежно
падала: если в 1881 г. она составляла 247,9 млн. руб., то в 1885 г.
только 292, 2 млн. руб.»1.
В конце 1870-х – начале 1880-х гг. вопрос о дальнейшем развитии хлебной торговли стоял очень остро. Своеобразие его постановки заключалось в дилемме: вкладывать ли средства в развитие
производства сельскохозяйственной продукции, хотя бы частичной модернизации этого производства, или в модернизацию системы хранения, сортировки зерна, рационализацию торговли и т. п.
Естественно, что в условиях господства общей концепции экономического развития страны, стержнем которой было преимущественное развитие промышленности и транспорта, а сельское хозяйство
служило исключительно донором, принята была именно первая
программа. Голос сельских хозяев на различного рода заседаниях,
совещаниях и обсуждениях звучал очень слабо.
Название темы, обсуждению которой было посвящено совместное
заседание крупнейших и влиятельнейших общественных организаций Императорского Московского общества сельского хозяйства,
Русского технического общества, с участием членов Статистического отделения Московского юридического общества, Ученого
1
С. 165.
Цит. по: Степанов В. Л. Н. Х. Бунге. Судьба реформатора. М., 1998.
123
отдела Общества распространения технических знаний, Политехнического и Архитектурных обществ, было «Обсуждение докладов
по вопросу о складах, элеваторах в связи с реформой хлебной торговли в России». Докладчик – М. П. Федоров нарисовал пугающую
картину отставания страны в экспорте хлеба от конкурентов: США,
Индии, Австралии и Канады, вытеснения ее с наиболее привлекательных рынков. Все эти потери он объяснял, главным образом,
неумением торговцев подать товар лицом. Федоров утверждал,
что, несмотря на качественное превосходство над заокеанской, русская пшеница теряет покупателей, поскольку не имеет товарного
вида, неотсортирована. «Таким образом, – говорил он, – несмотря
на значительно более низкие цены, нашу пшеницу спрашивали
меньше американской или австралийской. Причина этого кроется
в постоянном падении доверия европейских торговцев к нашему
зерну. Действительно, в Европе стали жаловаться на недоброкачественность нашего хлеба и несоответствие выписываемых партий
присылаемым образцам; жалуются даже, что нельзя положиться
на однородность партий, получаемых из одной и той же местности. Кроме того, русское зерно настолько плохо очищено, что его
приходится часто очищать по прибытии на место, что, разумеется,
представляет немало хлопот. Понятно, почему хлебные торговцы
предпочитают зерно наших конкурентов»1.
Оппонентом Федорова выступил С. Ю. Витте, тогда еще не министр, а всего лишь служащий (хотя и высокопоставленный)
Министерства путей сообщений. «Выводы, что экспорт падает
не выходят из цифр. Эти таблицы согласуются с отчетом железных дорог, но о том, что вывоз наш уменьшается, говорить нельзя: это не выходит из цифр»2. Возражая Витте, Федоров заявил:
«В прошлом заседании я представил таблицу, в которой наглядно было указано, как Россия уступает свое место конкурентам.
Вывоз в Англию пшеницы, равнявшийся в 67 г. 43 млн. пудов,
в 1872 г. Даже 55 млн., упал в 1884 ниже 20 млн. и в среднем
за последнее пятилетие составляет 22 млн. пудов. Тут уже нельзя
спорить даже против абсолютного уменьшения нашего вывоза»3.
1
Доклад М. П. Федорова «О складах, элеваторах в связи с реформой хлебной торговли в России» // Обсуждение докладов по вопросу о складах, элеваторах в связи с реформой хлебной торговли в России в соединенном заседании
Императорских обществ: Московского общества сельского хозяйства и Русского
технического общества с участием членов Статистического отделения Московского юридического общества, Ученого отдела общества распространения технических знаний, Политехнического и Архитектурного обществ. М., 1885. С. 35.
2
Там же. С. 79.
3
Там же.
124
Витте в ответ заметил, что вывоз упал, потому что выросло внутреннее потребление, а вот производство такими же темпами,
как у конкурентов не росло. Далее Витте уже не касался вопросов производства, заявив, что главное, чтобы экспорт хлеба приносил деньги, а как они получаются – неважно. Витте решительно опровергал мнение Федорова о том, что вывоз русского хлеба
находится в критическом положении. «Я касаюсь этого вопроса, – говорил он, – потому что я считаю вредным распространение
мнения, что вывоз падает. Распространение мнения, что для нас
наступил кризис – вредно для России. Вы говорите о ценах, но это
не есть доказательство: если вы будете сравнивать с настоящим
временем, то мы теряем, а если с прежним, то нет. Вы видите
в этом зло, а я нет. Я могу указать 1000 случаев, что у нас в России хлеб дорог, и мы вывозим его от этого за границу, а дешевый
хлеб не есть бедствие»1.
Некоторые участники дискуссии пытались поставить под сомнение слишком оптимистическую трактовку ситуации с хлебным
вывозом, которую развивал в своих выступлениях Витте. Так, Горбунов увязывал внешнеэкономические проблемы с внутренними:
«По имеющимся сведениям из Тамбовской губернии, положение
дел там такое: вследствие плохого сбыта нашего хлеба за границу, т. е. плохой его расценки и замедливающейся отправки, хотя
в количестве отпуска хлеба за последний год и не ощущается значительного изменения, – сельские хозяева сидят без денег и оборотных средств и несут значительный ущерб. Торговцы сбавляют, в виду плохого сбыта цены на хлеб, а хозяева-производители
стараются поправить свои дела на вощиках. В настоящую минуту, например, под Тамбовом вощики, которые прежде возили
по 7 коп. с пуда, оставаясь долгое время без дела, теперь охотно
везут по 3 коп. с пуда <…> Следовательно, упадок цен отражается не на торговцах хлебом, а на хозяевах-производителях и вощиках, которые несут убытки. Поэтому несомненным является
вопрос: должно ли считать благоприятным такое положение дел
и может ли оно исправиться само собою, или нужно позаботиться
о мерах для его исправления»2.
Витте тут же постарался успокоить аудиторию, заявив, что
пострадало от некоторых трудностей хлебного вывоза не так
уж много хозяев. «Я не говорю, что наше положение благоприятТам же. С. 80.
Доклад М. П. Федорова «О складах, элеваторах в связи с реформой хлебной торговли в России // Обсуждение докладов по вопросу о складах, элеваторах
в связи с реформой хлебной торговли в России в соединенном заседании Императорских обществ... С. 82.
1
2
125
но, и знаю, что есть производители, которые теряют, но их меньшинство, и я совершенно уверен, что необходимо принять меры
для того, чтобы наша хлебная торговля упорядочилась, и если мы
ничего не будем делать, то можем потерять почву под ногами»1.
Витте призвал помещиков смириться с потерей некоторой части
дохода из-за изменившейся конъюнктуры международной хлебной торговли. Он неявно, но определенно предлагал смириться
с наступающей гегемонией США и довольствоваться тем, что есть.
«Я знаю, много помещиков мне жалуются, что, кто прежде получал
10000 руб., тот теперь получает только 5000. Сравнивать с Америкой нельзя, потому что там, например, кукурузу жгут на топливо.
По-моему не следует водворять в умах общества мысль, что кризис
наступил»2.
Федоров, напротив, утверждал, что условия производства
и транспорта США и России практически идентичны, и что Америка
берет верх только благодаря лучшей системе хранения, сортировки и продажи зерна. С Витте во многом был не согласен Горбунов.
«В той местности, о которой вы говорите (очевидно, о Тамбовской
губернии. – А. К.), существует убеждение, что кризиса в хлебной
торговле нет, хотя существующее положение торговли хлебом и отражается на кармане сельских хозяев. Помещики известной мне
местности говорят: кто зарабатывал прежде 30 000 руб. в год, теперь зарабатывает только 20 000 и такое уменьшение в валовом
доходе им кажется большим злом. Торговцы же при этом ничего
не теряют и не считают положение неблагоприятным. Они понижение торговой выручки переносят на производителей хлеба.
Производителям же хлеба для дальнейшего ведения хозяйства
необходимо запастись оборотными капиталами. Они принуждены
подчиняться давлению торговцев, и если это будет продолжаться
три-четыре года, тогда нам придется жечь кукурузу на топливо»3, –
съязвил Горбунов напоследок.
«Какие это помещики?» – задал вопрос Витте. «Я говорю о хозяйствах Тамбовской губернии, где в настоящее время, возчики везут
хлеб по 3 коп. за пуд за 50 верст от Тамбова, тогда как прежде,
обыкновенно, возили по 7 коп. с пуда»4. Витте попытался доказать,
что в Америке таких цен за перевозку хлеба не существует. В спор
1
Доклад М. П. Федорова «О складах, элеваторах в связи с реформой хлебной торговли в России // Обсуждение докладов по вопросу о складах, элеваторах
в связи с реформой хлебной торговли в России в соединенном заседании Императорских обществ... С. 83.
2
Там же. 84.
3
Там же.
4
Там же. С. 85.
126
вмешался Федоров. «Я могу дать просимые уточнения. Орбинский
в своем исследовании о хлебной торговле в США приводит расчет,
во что обходится подвозка хлеба в Чикаго из тяготеющих к нему
районов. Стоимость подвозки хлеба в Чикаго равняется обыкновенно 25 центов за бушель, что составляет 19 металлических копеек за пуд или около 25 кредитных копеек»1.
С критикой именно организации хлебной торговли выступил Н. В. Верещагин. «В Ньюкасле в самом большом по величине элеваторе мне не показали ни одного зерна нашей пшеницы.
Управляющий сказал, что мы этого добра не держим. Такое мнение о нашей пшенице не относится к производителям, а отнесено
к недобросовестной торговле. Производя великолепную русскую
муку и имея доказательства, что русская мука очень хороша, мы
могли бы получать хорошие цены в Америке, но посылаем туда
худшие сорта. Еще более влияет то, что мы намеренно подсыпаем
скверную пшеницу, потому что нет конкуренции. Если мы терпим
от того, что нашу пшеницу неохотно берут, так исключительно потому, что тут производители мешают всякую дрянь»2. Верещагин,
тем не менее, высказался против строительства элеваторов, считая эту затею слишком дорогой и малоэффективной. «Вряд ли нам
нужны такие сооружения, как элеваторы»3, – заявил он.
Далее опять выступал Федоров. Он напомнил, что обсуждаются исключительно проблемы хлебной торговли, что проблемы
сельскохозяйственного производства в виду их сложности, следует
оставить в стороне. Важный вопрос о том, «вывозим ли мы хлебные излишки или затрагиваем народное продовольствие», требует
специальной всесторонней проработки. «По соображениям имеющихся данных можно думать, что на народное потребление остается недостаточно, около 1 $ четверти зерна на душу. Но вопрос этот
не находится в тесной связи с разбираемым нами: вывозим ли мы
излишки или затрагиваем народное продовольствие, хлебный отпуск у нас есть и необходимо позаботиться, как бы извлечь из него
наибольшие выгоды»4.
С таким сугубо прагматическим подходом к вопросу о производстве, потреблению и экспорту зерна не был согласен С. Р. Шарапов,
своеобразный мыслитель, как принято считать, националистически-консервативного толка. Он был скорее противником экспорта
хлеба, чем его сторонником. По его мнению, продажа хлеба за гра1
2
3
4
Там же.
Там же. С. 86–87.
Там же.
Там же. С. 88.
127
ницу в ущерб народному потреблению была даже не ошибкой,
а преступлением, совершаемым в угоду врагам России. К последним он относил многих правительственных деятелей, включая
Витте. «Я собрал данные с другой стороны о вывозной торговле.
Может нам не придется сожалеть, что она сокращается, нам может
быть придется радоваться, наступит перелом и мы будем себя чувствовать лучше»1. Шарапов как бы намекал на то, что в Америке
совсем другая жизнь, другие традиции и порядки. Там нужна торговля, основанная на капиталистических принципах, там нужны
элеваторы. В России же все обстоит совсем по-другому, существуют
особые русские производство, труд, торговля. Элеваторы в таком
случае являются совершенно ненужными, дорогими излишествами. Вопрос о них Шарапов предлагал обсуждать не только с научной и практической стороны, но и шире.
Докладчик Федоров практически проигнорировал суждение Шарапов, посчитав их слишком экстравагантными и зная, по-видимому,
общий строй мышления этого человека. Отчасти вторя Шарапову,
отчасти выражая сомнения землевладельцев-производителей хлеба, выступил против элеваторов Кошелянников. «Элеваторы дадут
гораздо больше выгоды торговцам. Дело в том, что мы слышали,
что в Тамбовской губернии после того, как подошел период вывоза
хлеба, внезапно упала цена, и даже перевозка хлеба стала производиться вместо 7 коп. по 3. Почему же производители хлеба получат
от элеваторов? Выгодно будет только торговцам»2.
Выступивший следом профессор А. И. Чупров3 постарался сгладить разногласия: «Я думаю, что г. Федоров слишком резко выразил
свои выводы; нельзя сказать, что отпуск России падает. Я не думаю,
что время количественного расширения нашего отпуска прошло.
Предшествующее время не дало достаточных оснований для такого
утверждения, но можно сделать из приведенных цифр то заключение, что положение русской хлебной торговли внушает известные
опасения и заставляет думать о мерах»4. С подобного рода умерен-
1
Доклад М. П. Федорова «О складах, элеваторах в связи с реформой хлебной торговли в России // Обсуждение докладов по вопросу о складах, элеваторах
в связи с реформой хлебной торговли в России в соединенном заседании Императорских обществ... С. 88.
2
Там же.
3
А. И. Чупров – организатор в 1869 г. Московского общества распространения технических знаний, как и И. Е. Ададуров, был связан с развитием железнодорожного транспорта в России.
4
Доклад М. П. Федорова «О складах, элеваторах в связи с реформой хлебной торговли в России // Обсуждение докладов по вопросу о складах, элеваторах
128
но оптимистическими оценками положения дел в хлебной торговле
России поспешил солидаризироваться и Витте.
Несколько иное суждение высказал другой сторонник центристской позиции И. Е. Ададуров. Он обратил внимание на то обстоятельство, что общее падение спроса на хлеб, связанное с мировым
кризисом, больнее всего бьет по российскому вывозу. Витте со своей
стороны продолжал настаивать на том, что Россия не исчерпала своих возможностей как в производстве хлеба, так и в улучшении организации торговли. Более того, Витте высказал мнение, что даже
если возникли определенные кризисные явления, точнее говоря,
конкуренты наращивают мощности, а Россия не состоянии адекватно
отвечать – стоит поменьше говорить об этом, а больше думать о том,
как выправить положение. В ответ на реплику Витте Шарапов опять
выразил сомнение в целесообразности продолжать гонку на мировом
хлебном рынке. «Конкуренция обнаруживает, что наша вывозная
торговля должна прекратиться. Надо поднимать эту вывозную торговлю, но, может быть, вовсе не нужно это делать»1, – заявил он.
Шарапов и некоторые другие дворянские идеологи недвусмысленно заявляли, что экспорт хлеба обогащает не помещиков и других производителей и даже не государство, а крупных торговцев
и тех, кто с ними связан! Такой ход дискуссии не устраивал организаторов обсуждения. Председатель собрания Ададуров предложил не уклоняться от принятой задачи, его поддержал Чупров.
«Нам нельзя заниматься этим вопросом, и нет возможности в виду
решения известных специальных вопросов, еще расширять нашу
программу. Это вопрос первой важности (sic. – А. К.), но мы не можем обсуждать его в столь многолюдном собрании. Предыдущие
тезисы не находятся ни в какой зависимости от этого вопроса»2.
Шарапов тут же возразил против сведения стратегического вопроса о целесообразности связывать экономическое развитие страны
и экспорт хлеба к чисто научной проблеме.
Чупров вновь делает попытку выхолостить социально-экономическую и политическую составляющие вопроса о российском хлебном вывозе. «Вопрос, который предполагается рассмотреть, имеет
научный характер»3, – заявил он и далее стал излагать азбучные
истины о том, что внешняя торговля складывалась столетиями,
что Россия уже включена в международную систему торговых отв связи с реформой хлебной торговли в России в соединенном заседании Императорских обществ... С. 89.
1
Там же. С. 90.
2
Там же.
3
Там. же.
129
ношений и «не считаться с этими фактами – не в силах человека.
Мы втянуты в сеть международного обмена и надо, чтобы наш
вывоз совершался в лучших условиях»1. И он, и Витте прекрасно
понимали, что имел в виду Шарапов: Россия не выдерживает соревнования с конкурентами, следовательно, расход сил и средств
на увеличение темпа развития торговли может только подорвать
слабые экономические основы страны.
С. Ф. Шарапов был сторонником некапиталистической модернизации России. В ее основе он видел создание взаимовыгодного
союза помещика и свободного крестьянина. Дальнейшую перспективу дворянства он определял следующим образом: «Сословие абсолютно бескорыстное, совершенно лишенное классового эгоизма.
Интерес дворянства – интерес общий: государства, земли, народности. Все говорят за себя – дворянство говорит за всех»2. Однако идеи Шарапова не нашли широкой поддержки на совещании
представителей императорских обществ, хотя на нем присутствовало немало дворян-помещиков.
Так, Горбунов заявил: «Нельзя ставить такого широкого вопроса, о котором говорит Шарапов. Каждый, кто ехал в заседание,
знал программу и поэтому должен ограничиваться вопросами, поставленными на очередь. Я с этим и приехал в заседание. Если мы
будем придерживаться того вопроса, на который указывает г. Шарапов, то захватим слишком широкую программу и наше заседание обратится в заседание по собиранию всевозможных заявлений.
После разъяснения, сделанного А. И. Чупровым, можно было бы
удовлетвориться теми заявлениями, которые были сделаны по поводу семи пунктов (из доклада М. П. Федорова. – А. К.) и перейти
к обсуждению следующих»3. Председатель собрания Ададуров поспешил воспользоваться случаем и предложил перейти к обсуждению других вопросов. «Было бы странно, – сказал он, – если бы
мы собрались сюда с целью произнести смертный приговор нашей
отпускной торговле…»4. Ададуров явно испытывал желание скорее
1
Доклад М. П. Федорова «О складах, элеваторах в связи с реформой хлебной торговли в России // Обсуждение докладов по вопросу о складах, элеваторах
в связи с реформой хлебной торговли в России в соединенном заседании Императорских обществ... С. 91.
2
Цит. по: Репников А. В. Консервативные концепции переустройства
России. М., 2007. С. 354.
3
Доклад М. П. Федорова «О складах, элеваторах в связи с реформой хлебной торговли в России // Обсуждение докладов по вопросу о складах, элеваторах
в связи с реформой хлебной торговли в России в соединенном заседании Императорских обществ... С. 91.
4
Там же.
130
покончить с неудобным вопросом о целесообразности продолжать
конкурентную борьбу на мировом хлебном рынке и принять какое-либо решение. Представители императорских обществ, однако, не согласились с мнением Ададурова. «Сюда приглашены мы,
члены Императорского русского технического общества, – говорил
Гронский, – для выслушивания доклада и обсуждения вопроса.
Явилось сомнение, не следует ли ликвидировать торговлю пшеницей, произвести революцию. В настоящее время собрались семь
обществ, рассуждают и к чему пришли? Нужно, чтобы председатель постановил редакцию известного положения, иначе соглашения не будет»1. Гронский, очевидно, имел в виду, что отношение
к рассуждениям Шарапова демонстрировало отношение официальных лиц к мнению общественности.
Ададуров поспешил развеять сомнения собравшихся относительно значимости мнения Императорских обществ. «Мы желали
воспользоваться богатыми силами соединенного собрания разных
обществ для того, чтобы выяснить вопрос возможно всесторонне,
а затем в пределах каждого общества могут быть приняты особые
решения»2, – сказал он. Гронский, однако не удовлетворился ответом, видимо, полагая, что нельзя полноценно обсуждать частный
вопрос о строительстве элеваторов, не решив принципиальной
проблемы: нужно ли тратить огромные усилия и средства на увеличение хлебного экспорта и конкуренцию с другими странами.
«К элеваторам стоит только перейти тогда, когда будет признано,
что есть о чем говорить…»3.
Так и не выяснив до конца вопрос о строительстве элеваторов
как важной составляющей хлебной торговли, собрание перешло
к обсуждению проблемы классификации, иными словами, сортировки зерна. Витте высказал сомнения в практической осуществимости в российских условиях подобного рода мероприятий. Он говорил о том, что только в южных губерниях России существует
более 50 различных сортов пшеницы. Ни помещики, ни одесские
экспортные фирмы «не находят возможным делать смесь из разных сортов, как это делают в Америке, где все сводится на три
номера. Если делать классификацию, то для одного южного края
придется сделать несколько десятков номеров. Сколько не приходилось делать совещаний на юге, там не признают смеси зерна, объясняя тем, что условия производства в России совершенно
1
2
3
Там же. С. 92.
Там же.
Там же.
131
иные, чем за границей»1. В ответ на сомнения Витте Федоров прочитал небольшую лекцию о том как производится классификация
зерна в Америке. В России, говорил он, не так уж много основных
сортов. Главная задача – определить качество зерна. Классификация зерна в Америке не обязательна, но поскольку выгоды ее
очевидны, то большинство производителей и торговцев добровольно соглашаются на нее. «Главное преимущество классификации, – по мнению Федорова, – состояло в том, что все операции совершаются по одним квитанциям; зерно может лежать где угодно,
сделки совершаются без него»2.
Шарапов снова и снова ставил вопрос о связи классификации
зерна со строительством элеваторов. Федоров и Ададуров признавали взаимосвязь и взаимозависимость трех составляющих проблемы совершенствования русской хлебной торговли: классификации, элеваторов и ссыпной перевозки зерна. Выводы Шарапов
и его оппоненты делали диаметрально противоположные. Сторонник уменьшения, если не полного свертывания хлебной торговли,
Шарапов полагал, что реальная взаимосвязь трех перечисленных
элементов такова, что неизбежно ведет хлебную торговлю к коллапсу. «Вопрос этот вне зависимости один от другого не может быть
разрешен, и так как все это взятое вместе, является нежелательным, и классификация отдельно введена быть не может, и перевозка в ссыпную находится в тесной связи с элеватором, то вопрос
этот трудно решить»3, – говорил он.
Так и не выйдя из логического и практического тупика, собрание по предложению Ададурова перешло к обсуждению вопроса
о зерновой инспекции, которое выявило еще одно непреодолимое
препятствие попыткам улучшить дело хлебной торговли. В отличие от США, на чей опыт организации хлебного экспорта все время
ссылался Федоров, в России граждане, даже из высших слоев общества, были лишены тех гражданских прав, какие имели жители
Соединенных Штатов. Представитель Императорского русского
технического общества Гронский в ответ на описание системы организации зерновой инспекции, которое сделал Федоров, заявил:
«В Америке действующего чиновника всякий гражданин может
привлечь к ответственности, трибунал состоит из торговых людей,
но у нас этого сделать нельзя. Едва ли можно рассчитывать, что
Доклад М. П. Федорова «О складах, элеваторах в связи с реформой хлебной торговли в России // Обсуждение докладов по вопросу о складах, элеваторах
в связи с реформой хлебной торговли в России в соединенном заседании Императорских обществ... С. 93.
2
Там же. С. 93 – 94.
3
Там же. С. 94.
1
132
правительственные чиновники будут подчинены аппеляции к учреждению из торговых людей»1.
Далее Гронский высказал мысль, которая еще совсем недавно
могла бы выглядеть совсем криминально: «мне представляется,
что у нас должен бы был быть изменен этот порядок и инспектор
выбирался бы губернским земским собранием совместно с городской думой. Надо, чтобы правительство из нескольких кандидатов
выбирало одного, и чтобы его можно было привлечь к трибуналу,
но для этого еще нужно устроить этот трибунал»2.
Федоров тут же подал реплику: мол, инспектора привлекать
к ответственности нет необходимости, поскольку он: «решает только
правильно или неправильно к тому или другому потоку принадлежит представленное зерно»3. На это Гронский откликнулся новым
вопросом: «Хорошо ли нам будет держаться порядка Америки?»4.
Полный оптимизма и энергии Ададуров тут же поспешил успокоить Гронского: «Ваше предложение до некоторой степени отвечает этому, надо, чтобы это лицо (инспектор. – А. К.) было избрано
и утверждено правительством, что же касается до аппеляционных
трибуналов, в возможность которых у нас в России вы не верите,
то я укажу на местные железнодорожные советы, которые уже,
сколько известно, приняты при обсуждении железнодорожного закона в Государственном совете. Подобное же учреждение может
быть и в данном случае»5.
В связи с репликой последнего нелишне будет отметить, что он
всю жизнь работал в железнодорожном ведомстве. С 1869 г. до самой своей смерти в 1907 г. был председателем правления сначала
Рязанско-Козловской, а затем Рязанско-Уральской железной дороги, на этом посту он сделал много полезного. Понятен и его оптимизм в отношении возможности воздействия на государственных
чиновников со стороны общественных и, в частности, предпринимательских и частнокапиталистических организаций6. Гронский
тут же предложил организовать подобного рода «совет» в городе
Рыбинске – «первом нашем порту для заграничного отпуска»7.
Там же. С. 96.
Там же.
3
Там же.
4
Там же.
5
Там же. С. 98.
6
См., например: Яковлев И. Саратовский «Варяг» // Неделя области.
2004. 21 апреля. С. 8.
7
Доклад М. П. Федорова «О складах, элеваторах в связи с реформой хлебной торговли в России // Обсуждение докладов по вопросу о складах, элеваторах
1
2
133
Далее собравшиеся приступили к обсуждению вопроса о том,
в каком виде перевозить зерно по железной дороге: в ссыпную или
в мешках. Рьяным сторонником первого способа выступил Федоров и опять сослался на американский опыт. По его мнению, перевозка в ссыпную позволяла сокращать расходы на тару (мешки),
более рационально использовать вагоны. Вопрос, таким образом,
плавно переместился в плоскость проблем железнодорожных перевозок. «Перевозка в ссыпную, – говорил Федоров, – применяется
в Америке, но без введения классификации, она едва ли может
быть осуществлена, тогда, когда качество зерна определено и когда существует закон, дающий право возщику или хранителю зерна возвращать его хозяину, не само зерно, которое сдано, а одинаковое с ним по качеству, тогда отправителю нет дела, как оно
перевозится»1.
Верный своей линии заботы обо всем народном хозяйстве страны, его традиционных, преимущественно крестьянских промыслах, Шарапов встал на защиту производителей мешков. Куда,
спрашивал Шарапов, пойдут те, кого перевозка в ссыпную лишит
заработка при производстве мешков? «Если на одну чашку весов
положить перевозку в ссыпную, а на другую все заработки, которые имели крестьяне, то народные интересы перетянут вторую
чашку»2. Федорова не смутили доводы Шарапова. «Народный труд
может обратиться на что-нибудь более производительное»3, – заявил он. Сторонник традиционного русского уклада жизни Шарапов договорился до критики замены извоза железнодорожными перевозками и вообще вытеснения ручного труда машинным
производством. Бессмысленную перепалку завершил опять же
Ададуров: «…вопрос о пользе перевозки в ссыпную нужно признать фактом несомненным, исходя из тех доводов, которые были
высказаны»4. Слабое возражение против этого способа транспортировки зерна прозвучало из уст Потемкина, который сообщил, что
в Гамбурге имеется элеватор, но зерно привозится в мешках. Федоров в ответ заявил, что Германия, в отличие от США, не может
служить образцом организации хлебной торговли. Масса зерна,
идущая на экспорт из России сопоставима только с американской,
полагал Федоров.
в связи с реформой хлебной торговли в России в соединенном заседании Императорских обществ... С. 99.
1
Там же. С. 97 – 98.
2
Там же. С. 98.
3
Там же.
4
Там же. С. 99.
134
Безапелляционность и апломб Федорова, очевидно, раздражали Витте, также стремившегося навязать свою волю оппоненту.
«Все-таки, это происходит не так, как вы говорите. Мне кажется,
что в Европе не применяется перевозка в ссыпную, потому что нет
возможности смешивать хлеба. Я сомневаюсь, чтобы элеваторы
и ссыпная перевозка могли привиться. Вы говорите, что нет большого течения. Положим, есть течение к Кенигсбергу и Данцигу,
но там нет элеваторов. Когда была введена пошлина на мешки,
то тогда, чтобы не платить ее с русских вагонов стали ссыпать хлеб
на заграничные дороги и он шел в ссыпную. Это существовало
2 – 3 года и за границей введена перевозка в ссыпную, хотя элеваторов не существует. Мне кажется, что это происходит, потому что
вследствие разницы цен на хлеб, не допускают смешения»1, – говорил Витте. Федоров в ответ смог только повторить свое суждение
о том, что Германия не является передовой страной в том, что касается торговли, перевозки и классификации зерна.
«Русский хлеб, который приходит в Германию, он мешается, – продолжал гнуть свою линию Витте. – Это основано на том, что
в Германии берут мало русского хлеба. Если взять таможенные отчеты, то они представлены на 50%. Я указываю, что они смешивают
не механически, а один сорт с другим для улучшения этого сорта
и не уменьшают количество номеров, а увеличивают»2. Чтобы прекратить спор, Ададуров напомнил о том, что нужно решить вопрос
с классификацией. «Недоброкачественность и неопределенность
нашего зерна, поступающего на европейские рынки, составляет
нашу беду, и недоверие к этому зерну влияет угнетающим образом
на интересы русской торговли. Для устранения этих неблагоприятных условий, мы остановились на том, что классификация полезна,
но не должна быть обязательной, и что перевозка в ссыпную может
быть использована в связи с классификацией»3, – сказал он.
Витте снова выступил решительным противником как классификации, так и связанных с ней строительством элеваторов и перевозкой зерна в ссыпную. Точнее говоря, он как и раньше не видел серьезных проблем в тогдашнем состоянии хлебного экспорта
и не считал, что требуются серьезные меры организационного или
технического характера и неизбежно связанные с ними капиталовложения. «Зло заключается в злоупотреблениях торговли. Когда у нас была инспекция над льняным делом, то все шло хорошо,
1
2
3
Там же.
Там же. С. 100.
Там же.
135
и злоупотреблений никаких не было. Инспекция возможна при
нашей торговле и я не вижу, почему хлеб падает»1.
В ответ Федоров предпринял экскурс в историю, напомнив, что
при крепостном праве, бесплатном труде помещики могли, если
можно так выразиться, бороться за качество своей продукции,
имели свою торговую марку. С отменой крепостного права изменились условия производства хлеба. Помещики, не имея оборотных
средств, стали под давлением кредиторов продавать свой хлеб уже
на корню. В связи с трудностями организации производства на основе вольного найма снизилось качество сельскохозяйственных
работ. «Торговцы, побуждаемые усиливающимся заграничным
спросом, должны были довольствоваться тем, что находили и что
по необходимости должны были прибегать к сдабриванию, или
вернее, к порче хлеба…»2.
Не так уж, наверное, был неправ Шарапов, когда видел корень
многих проблем торговли хлебом в безудержной гонке экспорта,
ослепленных жаждой наживы любой ценой торговцев и государственных ведомств. Последние, правда, в оправдание себе могли
указать на общегосударственные интересы. Но, тем не менее, суть
вопроса состояла не столько в плохой организации торговых операций, сколько в избранной стратегии развития страны как сырьевого придатка развитых стран.
Как отмечает современный историк В. Л. Степанов, Бунге придавал развитию хлебного экспорта исключительное значение3.
С 1885 г. Государственный банк и его филиалы стали выдавать
ссуды под зерно. В 1884 и 1885 гг. министр финансов совершил
инспекционные поездки по стране для ознакомления с положением и нуждами торговли, осмотрел порты в Либаве, Ревеле, Риге,
Одессе, Николаеве, Севастополе, Батуми, Сухуми, Новороссийске,
Керчи, Мариуполе, Таганроге, пристани в Петербурге и Рыбинске. Во всеподданнейшей записке от 9 марта 1885 г. Бунге указал на первоочередные задачи правительства по стимулированию
хлебной торговли:
1. Содействие установлению прямых отношений производителей с экспортерами без посредничества перекупщиков.
2. Улучшение качества продукции, уменьшение издержек производства и расходов на транспортировку и хранение зерна, отДоклад М. П. Федорова «О складах, элеваторах в связи с реформой хлебной торговли в России // Обсуждение докладов по вопросу о складах, элеваторах
в связи с реформой хлебной торговли в России в соединенном заседании Императорских обществ...
2
Там же. С. 101.
3
См.: Степанов В. Л. Указ. соч. С. 166.
1
136
крытие в портах, по течению рек и вдоль линий железных дорог
складов с элеваторами для очистки и сортировки хлеба, разработка правил выдачи складочных свидетельств (варрантов) с целью
облегчения залога и продажи товара.
3. Поддержка крупных мукомольных предприятий и вывоза
за границу высококачественной муки вместо зерна1.
Как можно заметить, результаты обсуждения вопросов, касающихся модернизации хлебной торговли России на заседании императорских обществ нашли применение, в первую очередь, Министерством финансов, и активнейшую роль в этом деле играл сам
министр. «Еще 26 ноября 1883 г. Бунге внес в Государственный
совет проект правил об устройстве товарных складов и выдаче ими
варрантов. Он был разослан на отзыв биржевым комитетам, которые единодушно высказались за предложенную меру. Вопрос рассматривался в межведомственном совещании под председательством товарища министра финансов П. Н. Николаева с участием
экспортеров хлеба»2. В марте 1885 г. проект поступил на утверждение в Государственный совет, но там, однако, он был «заморожен» на несколько и лет и утвержден только 30 марта 1888 г. В это
время министром финансов был уже Вышнеградский, а не Бунге.
Итак, в деятельности по совершенствованию экспорта хлеба наибольшую заинтересованность проявляли Министерство финансов,
биржевые дельцы и торговцы, отчасти руководители отдельных
веток железных дорог. А что же земледельцы, т. е. землевладельцы крупные и средние, из дворян и некоторых других сословий?
Как и было оговорено на упомянутом выше объединенном собрании Императорских обществ и некоторых других организаций
и ведомств, каждая из них имела право дать свое собственное заключение по обсуждавшимся вопросам. Императорское Московское общество сельского хозяйства сделало свое «Заключение по обсуждению вопроса “О реформе нашей хлебной торговли в связи
с устройством складов – элеваторов” Соединенными заседаниями
Императорских обществ: Московского сельского хозяйства и Русского технического». Заключение доложили членам общества на заседании 29 марта 1885 г.
Документ начинался с почти дословного повторения причин
неудач отпускной торговли хлебом, отмеченных в самом конце
обсуждения проблем хлебного экспорта М. П. Федоровым. «Усиливающийся спрос стран, нуждающихся в продовольствии, захватил
Российский государственный исторический архив (РГИА). Ф. 560.
Оп. 22. Д. 164. Л. 22об. – 24об.
2
Степанов В. Л. Указ. соч. С. 166.
1
137
нашу торговлю врасплох, и конкуренты наши, успевшие приспособиться к новым требованиям рынка ранее нас, вытесняют наш
хлеб повсюду»1, – говорилось в документе. Далее опять же по Федорову: «Русские хлебные торговцы, имевшие прежде всегда готовые
запасы партий хорошо обработанного зерна, при усиливающемся
требовании последних годов и быстро возраставших ценах, должны были бросить прежнюю разборчивость и обратиться к закупке
хлеба массами, брать его повсюду. К этому присоединились особые
приемы сдабривания хлеба или, вернее, его порчи, которые постепенно, но сильно стали подрывать за границей доверие к русскому
зерну»2.
В общем, по мнению авторов «Заключения», всему виной был
ажиотажный спрос на зерно и недостаточная в связи с этим оперативность торговцев. Все это было напрямую связано с технической и культурной отсталостью страны, привычкой все проблемы
решать нахрапом. За торговцем хлебом, не успевавшим в условиях ускорения экономических процессов и конкурентной борьбы сохранять прежние высокие стандарты качества продукции, стоял
орущий благим матом чиновник, типа гоголевского городничего,
да еще и с нагайкой в руках. В этих условиях, как отмечалось в документе, русское зерно стало терять в цене. «Эта разница в цене
в 1884 г. Дошла до весьма крупных размеров, и потери России
на одной этой разнице составляли, например, на каждом миллионе четвертей саксонки от 200 до 400 тысяч руб., на гирке от 1
миллиона до 1.600.000 руб. и на озимой пшенице от 1. 260.000
до 1.830.000 руб.»3.
Размеры потерь российской торговли действительно впечатляли. «Заключение» квалифицировало эти явления как угрожающие
«будущности нашего сельского хозяйства, что нельзя не признать
настоятельной необходимости, как разъяснения причин нашего
неблагоприятного положения, так и обсуждения необходимых мер
для его улучшения»4. Все предлагавшиеся меры опять же были
сформулированы в докладе Федорова. Возражения его оппонентов, даже таких авторитетных, как С. Ю. Витте, во внимание приняты не были. Трехчленная формула выхода из кризиса – классификация, элеваторы и перевозка в ссыпную – была безоговорочно
1
Доклад М. П. Федорова «О складах, элеваторах в связи с реформой хлебной торговли в России // Обсуждение докладов по вопросу о складах, элеваторах
в связи с реформой хлебной торговли в России в соединенном заседании Императорских обществ... С. 137.
2
Там же.
3
Там же.
4
Там же.
138
признана панацеей. К этим мерам было добавлено кредитование
перевозок и хранения зерна. Все эти мероприятия и были вскоре осуществлены правительственными органами и, в первую очередь, Министерством финансов.
А. С. Ермолов, однако, призывал не обольщаться некоторым переломом, достигнутым к концу XIX в. в деле хлебного вывоза. «Правда, в самые последние годы намечается опять как бы некоторый
поворот в нашу пользу, вследствие довольно значительного ослабления вывоза пшеницы из Америки, и наоборот, усиления вывоза
из России, но, тем не менее, едва ли этим обстоятельством можно
увлекаться и строить на нем какие-либо радужные надежды»1. Почему же он был столь осторожен в оценке значения хлебного вывоза
для развития страны? Да потому, что Америка вывозила только 1/3
своего чистого сбора пшеницы, а Россия – добрую половину. В Америке остается на душу для потребления 10 пудов, а в России только
3. «При таких условиях значительное увеличение вывоза пшеницы
из России может иметь место лишь в двух случаях: при значительном возрастании площади земли под пшеницей и увеличении ее
урожайности, к чему мы постепенно идем, но это путь медленный
и на нем мы, вероятно, всегда будем отставать от Америки, которая имеет перед нами в этом множество преимуществ, в громадном
протяжении рельсовых путей, прорезывающих ее из конца в конец,
от океана до океана; обилии нетронутых еще плугом плодородных
земель, обращаемых под культуру по мере того, как колонизация
проникает все далее на запад вглубь страны, в предприимчивости
своего населения, в возможности применения самых усовершенствованных приемов культуры, в приливе дешевых, ищущих применения капиталов, в интеллигенции рабочего класса и т. п.»2, – писал он.
Другим путем увеличения экспорта хлеба, от применения которого предостерегал Ермолов, было сокращение внутреннего потребления, т. е. своеобразное затягивание поясов основной массы
населения ради туманных выгод в будущем и реальной наживы
немногих лиц, причастных к организации и финансированию
операций по закупке и вывозу хлеба. «…На этом пути мы будем
идти не к богатству, а все к большему и большему обеднению,
будем все более и более становиться в зависимость от иностранных государств, потребителей нашего недоступного нам самим
хлеба, за который покупатели его на заграничном рынке будут
давать нам тем менее денег, чем более мы будем предлагать ему
1
2
Ермолов А. С. Указ. соч. С. 120.
Там же.
139
на продажу не от своего избытка, но от своей бедности. Если бы
даже наш вывоз при этих условиях возрос вдвое против настоящего, это будет признаком только нашего разорения, это будет
подневольная уступка за бесценок наиболее дорогих продуктов
нашей почвы, расхищения производительных сил Русской земли
и самая бесполезная растрата народного богатства и труда»1, – заключал свой очерк Ермолов. Ермолов предлагал примириться
с первенством Америки и не загонять лошадей российской экономики в бесполезном соревновании с заведомо более мощным
конкурентом.
Сравнение с Америкой, стартовавшей, как нам пытаются иногда доказать, с практически одной с Россией позиции, показывает
глобальное системное отставание нашей страны от США по всем параметрам социально-экономического и культурного развития. Фермерские хозяйства Америки имели в своем распоряжении такие
угодья, которые и не снились самому богатому русскому крестьянину. «Фактический средний размер владения в США в этот период
(1860-е гг. – А. К.) составлял 80, 5 га и только к 1880 году сократился до 54 га. В 1909 г. (разгар реформы П. А. Столыпина. – А. К.) размер земельного участка, передаваемого переселенцу, был увеличен
до 129, а в 1916 г. до 259 га»2. Автор отмечает тяжелые последствия,
которые принесла передача основной части земли в частные руки
для земледелия США. Это были и отказ от рациональных систем
землепользования, в том числе от севооборотов, массовая распашка земель и уничтожение лесов, что привело к огромным потерям
ценнейших пахотных земель в результате эрозии почвы, пылевых
бурь и т. п.3 Последствия «американского» пути развития сельского хозяйства страны описал в своей книге «Новая земля» А. Гарвуд.
В России книга вышла в переводе, а точнее говоря, в пересказе
К. Е. Тимирязева в 1909 г. под названием «Обновленная земля».
(СПб., 1909). Американцы довольно быстро отказались от стихийно-капиталистической фермерской системы ведения хозяйства.
Там были созданы сначала Департамент, а затем Министерство
Ермолов А. С. Указ. соч. С. 120 – 121.
Черняков Б. А. Социально-экономические сопоставления аграрных реформ России и США // Великая крестьянская реформа 1861 года и ее влияние
на развитие России. Сборник докладов Всероссийской научной конференции, посвященной 150-летию отмены крепостного права 4–5 марта 2011 г. М., 2011. С. 33.
3
См.: Курёнышев А. А. К вопросу об «американском» пути развития сельского хозяйства в России // Российская история XX – начала XXI в.: Социально-экономические, общественно-политические, культурологические аспекты
исследования. Материалы Всероссийской научно-практической конференции
(27 – 28 ноября 2009 г.). Орехово-Зуево, 2009.
сельского хозяйства, которое регулировало основные вопросы землепользования, осуществляло путем финансирования селекционные работы и интродукцию.
Всему этому можно завидовать и учиться и сегодня. Во всяком
случае, американский опыт предостерегает от абсолютизации роли
и значения рыночных факторов развития сельского хозяйства. Мы
знаем, что целый ряд ученых экономистов-аграрников также разделял эту точку зрения. Так, фактический основатель организационно-производственного направления в изучении российского
хозяйства А. Н. Челинцев был противником развития народного
хозяйства за счет получения средств с внешних рынков. «Челинцев резко критикует тех, кто видит путь интенсификации русского
сельского хозяйства в массовом вывозе сельскохозяйственной продукции; роль рынка и сбыта в повышении сельскохозяйственной
производительности он считает явно преувеличенной»1, – считает
современный исследователь проблемы А. Крамар. Сам А. Н. Челинцев отмечал по этому поводу: «Русские сельскохозяйственные деятели очень часто являют собой очень грустную картину,
когда необыкновенно энергично говорят о необходимости работы
на внешний рынок, о зависимости лучшего будущего наших хозяев от того, насколько хорошо они сумеют угодить этому рынку.
Эти деятели упускают из виду самое главное: они не видят того,
что повышение сельскохозяйственной производительности в стране совершается, прежде всего, под давлением расширяющегося
местного спроса, т. е. главным образом уплотнения местного земледельческого, а потом местного неземледельческого населения
и поднятия его благосостояния»2.
1
2
140
Крамар А. А. А. Н. Челинцев – самобытный русский экономист. М.,
2007. С. 26.
2
Челинцев А. Н. Сельскохозяйственные районы Европейской России как
стадии сельскохозяйственной эволюции и культурный уровень сельского хозяйства в них. СПб., 1910. С. 8.
1
Катя Бруиш1
Крестьянская идеология для крестьянской
России: аграризм в России начала XX века
Введение
«
. . . Агрономическая помощь, кооперативное движение или
местная и государственная политика требуют своего социально-этического обоснования; крестьянская Россия должна
иметь свою здоровую крестьянскую идеологию»2. Строки эти, вопреки первому впечатлению, взяты не из политического памфлета или пропагандистской брошюры крестьянской партии. Напротив, они представляют собой цитату из предисловия к научной
монографии, которую в 1920 г. опубликовал один из ведущих российских представителей сельскохозяйственной экономики ХХ в.
Н. П. Макаров. В самой работе, которая подвела итог многолетним
статистическим разысканиям о жизнедеятельности крестьянских
хозяйств, мало что выдает намерение автора внести лепту в создание некой «крестьянской идеологии». Монография, изобилующая
статистическими выкладками, таблицами и расчетами, написанная строгим, лаконичным слогом, соответствовала требованиям,
которые в то время предъявлялись к научной работе.
Чем тогда объясняется, что Макаров в введении к своему труду
позволил себе открытое идеологическое признание? Конечно, давно не секрет, что экономические теории, равно как и иные формы
научного знания, отражают в себе определенный общественный
и культурный уклад. Хотя статистические и математические методы или графические иллюстрации придают экономическим концепциям некий налет объективности, в конечном счете, они всегда
отображают представления самого экономиста о мире и о человеке3. Безусловно, это прослеживается и в научных работах Макарова, который в предисловии к своей монографии счел необходимым
высказаться в поддержку так называемой крестьянской идеологии, что еще не говорит о заведомой идеологичности его научного
труда. Этот факт скорее свидетельствует о том, что автор не только
Научный сотрудник Германского исторического института в Москве.
Макаров Н. П. Крестьянское хозяйство и его эволюция. М., 1920. С. VI.
3
Nelson R. N. Economics as Religion from Samuelson to Chicago and
Beyond. Pennsylvania 2001; Sedlacek T. Economics of Good and Evil. The Quest
for Economic Meaning from Gilgamesh to Wall Street. Oxford et al, 2011.
1
2
142
осознал нормативный аспект собственной научной деятельности,
но и сознательно придавал ей нормативный характер.
Макаров принадлежал к организационно-производственной
школе российской аграрной науки. В начале ХХ в. ее представители выдвинули концепцию трудового крестьянства, которой
надлежало объяснить причины жизнестойкости и высокой адаптационной способности крестьянских хозяйств1. Теоретическое
наследие организационно-производственной школы уже неоднократно привлекало к себе внимание историков. Наряду с работами
по истории идей, тяготеющими, как правило, к интерналистскому
анализу экономического мышления2, появились несколько биографических исследований, посвященных ведущим представителям
этого течения3. Настоящая работа задумывалась не как продолжение разговора об истории экономической теории в узком смысле
слова, а скорее она представляет собой попытку рассмотреть организационно-производственную школу в идейном и социальноисторическом контексте ее возникновения и в связи с общественной и политической деятельностью ее виднейших представителей.
Исходя из этого, мне хотелось бы ответить на вопрос, к какой из политических идеологий можно отнести явление «трудовое крестьянство». В теоретическом интересе к крестьянским хозяйствам, как
утверждается в настоящей работе, отразилась своеобразная идео1
Самыми известными представителям этого течения аграрно-экономической мысли считаются Б. Д. Бруцкус, А. А. Рыбников, А. Н. Минин, А. В. Чаянов и А. Н. Челинцев. К их непосредственнолй интеллектуальной среде, несмотря на разного рода теоретические разногласия, принадлежали агрономы
А. Г. Дояренко, К. А. Мацеевич, А. И. Угримов и А. Ф. Фортунатов, экономисты
и статистики В. И. Анисимов, Н. А. Каблуков, Н. Д. Кондратьев, В. А. Косинский, Л. Н. Литошенко, Н. П. Огановский, А. Н. Пешехонов, С. Н. Прокопович,
М. И. Туган-Баранович, равно как и теоретики и деятели кооперации А. Н. Анцыферов, С. Л. Маслов, П. А. Садырин и др.
2
См., например: Schmitt G. Ein bedeutender Agrarökonom ist wieder
zu entdecken. Alexander Tschajanow. Zu seinem hundertsten Geburtstag
1988 // Zeitschrift für Agrargeschichte und Agrarsoziologie. 1998. № 2.
С. 185 – 215; Coleman W., Taitslin A. The Enigma of A. V. Chayanov // Barnett V.,
Zweynert J. (ed.) Economics in Russia. Studies in Intellectual History. Aldershot,
2008. P. 91 – 105; Крамар А. А. К формированию и общей характеристики организационно-производственной школы // Историко-экономический альманах. Вып. 2. М., 2007. С. 157 – 171.
3
См.: Галас М. Л. Судьба и творчество русских экономистов-аграрников
и общественно-политических деятелей А. Н. Челинцева и Н. П. Макарова. М.,
2007; Крамар А. А. А. Н. Челинцев – самобытный русский экономист. М., 2007;
Балязин В. Н. Профессор Александр Чаянов. М., 1991; Савинова Т. А. Документы к биографии экономиста А. А. Рыбникова в фондах РГАЭ // Отечественные
архивы. 2006. № 3. С. 68 – 71; Она же. Н. П. Макаров – русский и советский экономист-аграрник // Россия и современный мир. 2007. № 1. С. 200 – 207.
143
логия аграризма, которая в последние десятилетия царской империи и на заре Советской власти бытовала в двух ипостасях: как
научная парадигма и как общественное движение.
В поисках сельского модерна
Защита Макаровым крестьянской идеологии показывает, что
свой научный труд он мыслил как способ публично выразить личную позицию об экономической роли крестьян в полемике, которая
будоражила умы ученых, политиков и интеллектуалов еще на исходе XIX в. К началу нового столетия мало что предвещало быструю
специализацию и концентрацию российского сельскохозяйственного производства. В царской России сельское хозяйство было в большинстве своем уделом семейных крестьянских предприятий, которые значительную часть урожая использовали для собственных
нужд. Крестьяне обрабатывали свои поля, часто отстоящие далеко
друг от друга, при помощи самой примитивной техники, а в их мировозрении присутствовала высокая доля суеверия1. Крестьянский
способ хозяйствования на земле не соответствовал представлениям
образованной российской элиты о рациональной и эффективной
экономике, поэтому так часто были слышны ссылки на отсталость
сельского населения2. А потому и представление, будто для модернизации России необходимо изжить или, по крайней мере, существенно изменить крестьянское земледелие, в царской России последних, предреволюционных, десятилетий стало общим аспектом.
Хотя тезис об отсталости крестьян не оспаривался исследователями, к кругу которых принадлежал Макаров, однако они
не считали, что экономический и социальный прогресс требуют
обязательного отступления от крестьянского способа земледелия.
По их мнению, искусственная оппозиция рационально организованных, передовых крупных хозяйств и неэффективных крестьянских лишена всяческих оснований, поскольку сельскохозяйственного роста можно достичь и в условиях крестьянской аграрной
модели. Они были убеждены, что такого рода процесс в царской
России уже начался. Так, Макаров предпослал своей монографии
слова о том, что он хотел бы «присоединить свой голос к тем, котоО крестьянском земледелия в начале ХХ в. см.: Kerans D. Mind and Labor
on the Farm in Black-Earth Russia, 1861 – 1914. Budapest, 2001; Moon D. The
Russian Peasantry 1600 – 1930. The World the Peasants Made. L., 1999.
2
Коцонис Я. Как крестьян делали отсталыми. Сельскохозяйственные кооперативы и аграрный вопрос в России 1861 – 1914. М., 2006.
1
144
рые говорили, что крестьянское хозяйство не только может прогрессировать, но и действительно прогрессирует»1.
Так что же представляла собой крестьянская идеология, за которую ратовал в своей работе Макаров? Современные критики и сторонники теории модернизации во второй половине ХХ в. ошибочно истолковали научный интерес к крестьянскому хозяйству как
принципиальный отказ от модернизации села. Когда А. В. Чаянов,
близкий друг Макарова и идейный лидер организационно-производственной школы, в 1924 г. выпустил сборник статей по экономике, один из ведущих марксистских специалистов по аграрному
вопросу Л. Н. Крицман упрекнул его в том, что в своих работах он
разработал «политическую экономию докапиталистического мелкого хозяйства, притом допотопного мелкого хозяйства, с застойной техникой, хозяйства, находящегося поэтому во власти сил
природы»2. В 1960-х и 1970-х гг., когда западные социологи и исследователи экономики развития обсуждали модель Чаянова, советского экономиста подчас объявляли апологетом слаборазвитых,
подверженных кризисам форм экономики3.
Однако российские экономисты, статистики и исследователи
сельского хозяйства, занимавшиеся в начале ХХ в. изучением
крестьянской модели сельскохозяйственного производства, вовсе
не намеревались «защитить идеализированный крестьянский
мир от рационализированного, в их представлении, модерна»4.
И если они обратили особое внимание на крестьян, на слой, который их современники, равно как и историки и экономисты второй
половины ХХ в. обыкновенно ассоциировали с отсталостью и традиционализмом, то это не значило, будто они слагают из политического консерватизма, национализма и культурного скепсиса
по отношению к техническим достижениям некий аграрный миф,
Макаров Н. П. Указ. соч. Крестьянское хозяйство. С. V.
Предисловие // Чаянов А. В. Очерки по экономике трудового сельского
хозяйства. С предисловием Л. Крицмана. М., 1924. С. 5.
3
Patnaik U. Neo – Populism and Marxism. The Chayanovian View of
the Agrarian Question and its Fundamental Fallacy // The Journal of Peasant
Studies. 1979. Vol. 6. P. 393 – 394; Ennew J., Hirst P., Tribe K. ’Peasantry’ as an
Economic Category // The Journal of Peasant Studies. 1976 / 77. Vol. 4. P. 295 – 322;
Littlejohn G. Peasant Economy and Society // Hindess B. (ed.) Sociological Theories
of the Economy. L., 1977. P. 118 – 156.
4
Такой вывод делает Иоахим Цвейнерт, который несколько односторонне рассматривает теорию крестьянской экономики Чаянова и его единомышленников – как продолжение традиции народничества. Zweynert J. Zur
russischen Thünen-Rezeption // Johann Heinrich von Thünen (1783–1850).
Thünensches Gedankengut in Theorie und Praxis. Münster, 2002. С. 278.
1
2
145
обращенный в прошлое1. В научном интересе к крестьянской модели скорее отразился поиск альтернативы индустриализации
и урбанизации. В годы, когда экономический и социальный прогресс принято было связывать с расширением промышленного
производства и снижением роли сельского хозяйства, представители организационно-производственной школы выдвинули программу, нацеленную на развитие крестьянской России. Притом
они не считали, что развитие аграрного сектора является предпосылкой для формирования той или иной разновидности урбанизированного модерна. Напротив, развитие сельского хозяйства
виделось им квинтэссенцией стратегии развития, устремленной
к иному, сельскому модерну.
Концепция сельского модерна представляла собой одно
из ответвлений идеологии аграризма – политико-философского
учения, подчеркивающего ведущую роль сельского хозяйства
и приоритет или же равноценность деревенского уклада жизни
по отношению к городскому. К аграризму можно относит широкий ряд теоретических программ, выдвинутых политиками, учеными, различными группами образованных элит, крестьянскими союзами, кооператорами и писателями со всего мира в ответ
на индустриализацию и сопряженные с ней перемены в обществе
и в экономике. Представителей аграризма объединяло стремление найти альтернативу городскому модерну, в котором они
видели источник целого комплекса проблем (приоритеты среди
них в различных течениях аграризма определялись по-разному),
в частности формирование бесправного и нищего пролетариата, образование монополий в экономике, отчуждение человека
от природы, нездоровый образ жизни, социальные конфликты,
секуляризация, загрязнение окружающей среды2. Аграризм никогда не был монолитной философской системой. Скорее он выступал в качестве «прагматической идеологии»3, которая коле1
Мы приводим выражение Тома Брасса, который видит в теории Чаянова воплощенную мечту о сельском мире, не подверженном развитию
и не затронутом техническим прогрессом. Brass T. Peasants, Populism and
Postmodernism. The Return of the Agrarian Myth. L., 2000.
2
Аграризм не был сугубо российским явлением. Он принадлежал к широкому ряду теоретических программ, выдвинутых политиками, учеными,
различными группами образованных элит, крестьянскими союзами, кооператорами и писателями со всего мира в ответ на индустриализацию и сопряженные с ней перемены в обществе и в экономике. См.: Brass T. Op. cit. О философской основе аграризма см.: Montmarquet J. A. Philosophical Foundations for
Agrarianism // Agriculture and Human Values. 1985. No. 2. P. 5 – 14.
3
Eellend J. Cultivating the Rural Citizen. Modernity, Agrarianism and
Citizenship in Late Tsarist Estonia. Stockholm, 2007. P. 19.
146
балась между двумя полюсами: идеализацией сельской жизни
в духе консервативного «деревенского» романтизма и мифом о погибших сельских традиций, с одной стороны, и идеей аграрного
модерна с четко профилированными семейными предприятиями,
мощными отраслевыми союзами граждан, занятых в сельском
хозяйстве, новейшим оборудованием и действующими рынками
для сбыта аграрной продукции – с другой1.
Ученые-аграрники из интеллектуальной среды Макарова были
сторонниками аграризма в смысле альтернативной модернизационной модели. Они считали крестьян равноправными членами
общества и подчеркивали их основополагающую роль в развитии
сельского хозяйства. Соответственно, их программа действий была
направлена на создание демократической модели экономики, в которой экономический рост достигался бы без концентрации средств
производства, а крестьяне были бы задействованы не только в производстве общих материальных благ, но и в их распределении2.
К тому же российский аграризм призван был соединить модернизацию аграрного сектора с политической эмансипацией. Стремясь
найти альтернативу существующему в царской России строю, когда крестьяне были выделены в отдельное, маргинальное в политическом отношении, сословие со своей специфической системой
правосудия, аграристы выдвинули проект крестьянской империи,
фундаментом которой выступало сочетание крестьянских семейных
хозяйств, кооперативов и местного самоуправления3.
1
Eellend J. Rural Citizen. Chap. 2; Schultz H. Einleitung. Proteus
Agrarismus // Schultz H., Harre A. (ed.), Bauerngesellschaften auf dem Weg in
die Moderne. Agrarismus in Ostmitteleuropa 1880 bis 1960. Wiesbaden, 2010.
P. 9 – 21.
2
Эта идея, в частности, отражена в рассуждениях о «демократизации
кредитной политики» или о «демократическом распределении национального
дохода». Ср.: Челинцев А. Н. О строительстве с.-х. кооперации. Харьков, 1919.
С. 7; а также: Чаянов А. В. Что такое аграрный вопрос? М., 1917. С. 18.
3
Чаяновская утопия, написанная во время Гражданской войны, является самой яркой попыткой описать сельский модерн. Она была опубликована
под псевдонимом. Ив. Кремнев. Путешествие моего брата Алексея в страну
крестьянской утопии. М., 1920. Идея об интегрировании сельской культуры
при общественной мождернизайии поддерживал и социолог П. А. Сорокин.
См.: Сорокин П. А. Идеология аграризма. Прага, 1924; Он же. Город и деревня // Крестьянская Россия. 1923. № IV. С. 3 – 23. В то время как Сорокин трансформировал эту мысль в сельскую социологию, которую он создал совместно
с американским социологом Циммерманном (Sorokin Pitirim, Zimmerman
Carle C. Principles of rural-urban sociology. New York, 1929), российский эсер
С. С. Маслов в пражской эмиграции основал «Трудовую Крестьянскую партию», которая должна была содействовать крестьянскому сопротивлению
большевикам.
147
Аграризм как научная парадигма
Интеллектуальные истоки видения сельского модерна лежали
в последних десятилетиях ХIХ в., когда бурный рост земской статистики и изучение работ германской исторической школы российскими учеными произвели парадигматический переворот в научном восприятии сельского хозяйства. Народнические симпатии
земских статистиков к крестьянству соединились с интересом к социальным проблемам, перенятым у немецких экономистов, в силу
чего научное изучение сельского хозяйства преобразовалось в изучение крестьянского населения Российской империи1. Агрономия,
представители которой до сих пор занимались преимущественно
естественнонаучной и технической сторонами сельского хозяйства,
сделалась общественной наукой. На институциональном уровне
это выразилось в утверждении сельскохозяйственной статистики
и аграрной экономики в качестве самостоятельных научных дисциплин2. К началу ХХ в. мнение о том, что научное изучение сельского хозяйства должно включать в себя рассмотрение социальных
условий хозяйствования на селе, стало настолько общепринятым,
что московский агроном А. Ф. Фортунатов в своих лекциях говорил
даже о «равноправности природоведения и обществоведения как
двух основ агрономии»3. В это же время изменился и предмет политэкономии, представители которой теперь занялись экономикой
сельского хозяйства, начав исследовать такие явления, как земельная аренда, сельский кредит и рост населения4. Научная био1
О земской статистике см.: Darrow D. W. From Commune to Household:
Statistics and the Social Construction of Chaianov’s Theory of Peasant
Economy // Comparative Studies in Society and History. Vol. 43. 2001. No. 4.
P. 788–818. Johnson R. E. Liberal professionals and professional liberals. The
zemstvo statisticians and their work // Emmons T., Vucinich W. S. (ed.). The zemstvo
in Russia. An Experiment in local self-government. Cambridge, 1982. P. 343–363.
О влиянии Германской исторической школы в царской России см.: KingstonMann E. In Search of the True West. Culture, Economics, and Problems of Russian
Development. Princeton, 1999. Chap. 5; Sheptun A. The German Historical School
and Russian Economic Thought // Journal of Economic Studies. 2005. Vol. 32. No. 4.
P. 349–372; Barnett . Historical political economy in Russia, 1870–1913 // European
Journal of the History of Economic Thought. 2004. Vol. 11. No. 2. P. 231–253.
2
С 1884 г. при Петровской академии регулярно читался курс сельскохозяйственной статистики. Первым его руководителем был А. Ф. Фортунатов,
который в 1891 г. был избран профессором по этому предмету. Аграрная статистика в то время стала частью учебной программы студентов аграрных наук.
См.: Флагман агроэкономического образования. М., 2002. С. 74
3
Фортунатов А. Ф. Сельское хозяйство и агрономия. М., 1903. С. 11.
4
Ср., например: Мануилов А. А. Аренда земли в России в экономическом
отношении. СПб., 1903; Очерки по крестьянскому вопросу. Вып. I. Ред. А. А. Ма-
148
графия Макарова наглядно демонстрирует этот сдвиг. Всю жизнь,
занимаясь вопросами развития аграрной сферы, ученый не имел
аграрного образования. В начале ХХ в. он окончил университет
по специальности политэкономия, и под влиянием своих профессоров Н. А. Каблукова и А. А. Мануйлова, которые в тот период приобрели известность как специалисты в области экономики сельского хозяйства, приступил к изучению крестьянского хозяйства.
В начале ХХ в. представители земской статистки и аграрной
экономики разработали теоретическую концепцию крестьянского семейного хозяйства, которое в основном может обходиться
без найма работников со стороны и в котором крестьяне руководствуются в экономических вопросах материальными потребностями семьи или домохозяйства. Представители этой исследовательской школы были убеждены, что аналитический арсенал
классической экономики, в особенности теория прибыли и ренты,
непригодны для изучения крестьянских хозяйств. Крестьянский
экономический уклад они трактовали как моральную экономику,
в которой хозяйственная деятельность крестьянина подчинялась
своеобразной экономической психологии: если на капиталистическом сельскохозяйственном предприятии все определяла одна
лишь погоня за прибылью, то члены трудового крестьянского хозяйства преследовали, согласно теориям русских экономистов,
абсолютно естественную цель: обеспечить всем необходимым
членов домохозяйства или семьи. Несмотря на ориентацию крестьянского двора на потребление, крестьянская аграрная модель
необязательно противоречила развитию сельского хозяйства.
Представители нового течения в аграрной экономике полагали,
что объем сельскохозяйственного производства зависит от того,
сколько, по их собственной оценке, требовалось самим крестьянам для проживания. С точки зрения ученых, уровень потребления у крестьян подвержен изменениям, и в конечном итоге он
определяется их культурой1. По этой причине застой в сельском
хозяйстве многие российские ученые-агрономы и экономисты
считали маловероятным. На их взгляд, возможности товарообмена порождали в крестьянской среде новые потребительские
запросы. Словом, рост в сельском хозяйстве представлялся возможным и в условиях аграрной системы, существовавшей на тот
момент в Российской империи.
нуилов. М., 1904; Очерки по крестьянскому вопросу. Вып. II. Ред. А. А. Мануилов. М., 1905.
1
«Степень культурности населения», по мнению А. Н. Челинцева, в этом
смысле была «фактор (ом) сельского хозяйства». См.: Челинцев А. Н. Теоретические основания крестьянского хозяйства. Харьков, 1918. С. 164.
149
В концепциях крестьянской аграрной экономики нашло отражение изменение взглядов образованной публики на крестьянство.
Если вплоть до конца XIX в. российская элита мысленно помещала крестьян в некий культурный антимир, то теперь они признавались частью развивающегося экономического и общественного
строя. Место ожесточенных дебатов, которые вели между собою
в конце XIX в. марксисты и народники, к началу века ХХ заняла
теория, сочетавшая в себе элементы обеих идеологий1. С одной стороны, она унаследовала от марксистов привычку отождествлять
капитализм с наемным трудом. Ввиду того что крестьяне лишь изредка прибегали к найму рабочей силы на стороне, они согласно
марксистским представлениям о капитализме именовались «некапиталистическим производителем». С другой стороны, теория
крестьянской экономики ввела в научный обиход броское понятие
«труд» в том смысле, как его понимали народники. Отождествление крестьянского хозяйствования на земле и трудового сельского
хозяйства вытекало из представления о труде как о физической обработке земли. Соединив в себе обе названные установки, теория
трудового крестьянского хозяйства выражала идеализированное
представление о крестьянине, который своими руками обрабатывает поля, не соблазняясь капиталистическим принципом создания прибавочной стоимости.
То, что сторонников теории крестьянского хозяйства неоднократно принимали за апологетов устаревшей аграрной системы,
произошло из-за семантического недоразумения. Упорно повторяемый ими тезис, будто крестьяне руководствуются особой,
крестьянской, некапиталистической экономической стратегией, объяснялся отрицательной нагрузкой термина «капитализм»
у российской интеллигенции. В представлении многих интеллектуалов капиталистическому строю в экономике по определению сопутствуют наемный труд и монополия на средства производства.
По этой причине крестьянское земледелие, в котором преобладали
маленькие хозяйства, лишь изредка прибегавшее к наемной рабочей силе, виделось им образцом некапиталистического и, следовательно, оптимального экономического устройства2. Факт, что все
большее число крестьян в последние десятилетия существования
На синтезирующий характер теории крестьянского хозяйства указывает Герасимов. Gerasimov I. Modernism and Public Reform in Late Imperial
Russia. Rural Professionals and Self-Organization 1905 – 1930. L., 2009. P. 46 – 47.
2
Станциани A. Русские экономисты за границей в 1880 – 1914 гг. Представления о рынке и циркуляция идей // Шеррер Ю., Ананьич Б. (ред.) Русская
эмиграция до 1917 года. Лаборатория либеральной и революционной мысли.
СПб., 1997. С. 169.
1
150
царской России сообразовывали свою продукцию с требованиями
рынка, не смущал теоретиков того времени: они не ставили знак
равенства между рыночной экономикой и капитализмом. Соответственно, ориентация крестьянских хозяйств на рынок, в которой
многие представители аграрной и экономической науки видели
необходимый залог развития сельского хозяйства, не противоречила некапиталистической модели крестьянской экономики. До тех
пор пока крестьяне не использовали труд наемных работников,
их экономическая деятельность, как полагали ученые, не подчинялась капиталистической логике производства прибавочной стоимости. Экономическая модель семейного крестьянского хозяйства
этой идее придавала абстрактную форму. Она явилась переводом
на формализированный язык экономики тех симпатий, которые
широкие слои интеллигенции испытывали в отношении трудового
народа. Ее признание знаменовало собой утверждение аграризма
как научной парадигмы. Мечта о сельском модерне теперь имела
научный фундамент.
Аграризм: социальная практика
и общественное движение
То обстоятельство, что, в отличие от целого ряда стран Восточной, Центральной и Юго-Восточной Европы1, в России аграризм
структурно не оформился в крестьянскую партию, не значило, будто за рамками академических исследований он не играл никакой
роли. Для многих ученых того времени наука являлась не только средством познания, но и средством трансформации мира соответсвенно собственным общественно-политическим идеалам.
Поэтому ведущие представители научного арграризма влились
в ряды общественного движения, приверженцы которого выступали за реализацию сельского модерна. В противоположность экспертам по аграрному вопросу в чиновничьем аппарате, которые
стояли на государственнических позициях2, экономисты и статистики из окружения Макарова при модернизации крестьянской
России основной упор делали на мобилизацию негосударственных
структур. В предреволюционные годы эти притязания отчасти
были претворены в жизнь. Наряду с наукой большинство приверIonescu G. Eastern Europe // Ionescu G., Gellner E. (ed.). Populism. Its
meanings and national characteristics. L., 1969. P. 97 – 121.
2
Holquist P. In Accord with State Interests and the People’s Wishes. The
Technocratic Ideology of Imperial Russia’s Resettlement Administration // Slavic
Review. 2010. Vol. 69. No. 1. P. 151 – 179.
1
151
женцев аграризма активно занимались общественной деятельностью. Они учреждали научно-популярные издания по аграрной
тематике, входили в состав сельскохозяйственных обществ и разъясняли свои идеи сотрудникам местного самоуправления, сельским учителям и агрономам из провинции1. Важную роль сыграли
рассчитанные на несколько недель лекционные курсы о кооперации и мелких хозяйствах, читавшиеся в Москве, в университете
Шанявского, в организации которых были задействованы ведущие ученые, специалисты по крестьянскому земледелию. Среди
доцентов были экономисты и ученые-агрономы А. А. Мануйлов,
Н. А. Каблуков, А. Ф. Фортунатов, В. Г. Бажаев, М. И. Туган-Барановский и С. Н. Прокопович, а также широкий круг молодых исследователей, многие из которых являлись учениками названных
выше ученых: Б. Д. Брукус, А. В. Чаянов, Н. П. Макаров, А. А. Минин, К. А. Мацеевич, З. С. Каценеленбаум, Л. Б. Кафенгауз. Кроме того, здесь преподавали активисты кооперативного движения
В. Н. Зельгейм, А. Н. Анциферов, В. В. Хижняков, А. А. Евдокимов, В. А. Кильчевский и В. Ф. Тотомианц2. Помимо деятельности
на ниве образования, самые именитые представители интеллектуальной элиты председательствовали в общероссийских союзах
кооперативных организаций. На всероссийских съездах агрономов
и представителей кооперативного движения они выполняли роль
организаторов и выступали с докладами3. Таким образом, они
сделались рупором общественного движения, которое несло идеи
аграризма во все губернии Российской империи.
В годы Первой мировой войны социальный статус сторонников аграризма заметно повысился. Когда на земства, местные
1
На синтезирующий характер теории крестьянского хозяйства указывает Герасимов. Gerasimov I . Modernism and Public Reform in Late Imperial
Russia. Rural Professionals and Self-Organization 1905 – 1930. L., 2009. P. 46 – 47.
См. также: Он же A Little-Known Project of Public Modernization of Russian
Countryside. The New Generation of Russian Intelligentsia and the New
Peasantry, 1907 – 1917 // Osamu I . (ed.). Transformation and Diversification of
Rural Societies in Eastern Europe and Russia. Hokkaido, 2002. P. 3 – 28.
2
См.: Отчет Московского Городского Народного Университета имени
А. Л. Шанявского за 1910 – 1911 академический год. М., 1911 и Отчеты следующих лет. ЦИАМ. Ф. 635. Оп. 3. Д. 60, 61, 65, 71.
3
См.: Труды Московского областного съезда деятелей агрономической
помощи населению. 21 – 28 февр. (1911 г.). М., 1911; Труды Первого Всероссийского Съезда деятелей по мелкому кредиту и сельскохозяйственной кооперации в С.-Петербурге. 11 – 16 марта 1912 г. Издание СПб. Отделения Комитета о сельских ссудо-сберегательных и промышленных товариществах. СПб.,
1912; Труды Первого Всероссийского сельскохозяйственного съезда в Киеве
1 – 10 сентября 1913 г. Вып. 1. Постановления съезда (1913). Киев, 1913.
152
органы городского самоуправления и кооперативы была возложена задача обеспечить снабжение раненых и беженцев, заготовлять и распределять продовольствие для армии и гражданского
населения1, лидеры аграризма вошли в состав «парагосударственного комплекса»2. Экономист В. И. Анисимов, ученики Каблукова Л. Н. Литошенко и С. А. Первушин, а также московский
профессор А. А. Мануйлов с июля 1915 г. являлись членами экономического совета Всероссийского союза городов. В него также
входили активисты кооперативного движения А. А. Евдокимов,
В. Н. Зельгейм, В. А. Кильчевский и А. Е. Кулыжный3. Макарова
в декабре 1916 г. избрали членом Воронежского комитета Всероссийского союза городов4. Специалисты по агрономии К. А. Мацеевич, П. А. Вихляев и представители сельскохозяйственной экономики А. Н. Челинцев и А. В. Чаянов входили в состав созданного
весной 1916 г. экономического отдела Всероссийского Земского
Союза, который был призван координировать экономическую деятельность земств в условиях войны и в целом содействовать экономическому развитию России. На заседаниях отдела, проводившихся в 1916 г., участники публичных дискуссий по аграрному
вопросу, знакомые уже по совместной работе в вузах, редакциях
газет, научных обществах или органах кооперативного движения,
снова встречались друг с другом на регулярной основе. В апреле
1916 г. на собраниях экономического отдела Земского союза присутствовал в качестве представителя Земства Московской Губернии и А. Н. Минин. Н. П. Огановский выступал представителем
Московского Сельскохозяйственного Общества. Д. Н. Прянишников, А. Ф. Фортунатов и А. Г. Дояренко прибыли на заседание
в качестве делегатов Московского Сельскохозяйственного Инсти1
Fallows T. Politics and War Effort in Russia. The Union of Zemstvos and
the Organization of the Food Supply, 1914 – 1916 // Slavic Review. 1978. Vol. 37.
No. 1. P. 70 – 90; Gleason W. E. The All-Russian Union of Towns and the Politics of
Urban Reform in Tsarist Russia // Russian Review. 1976. Vol. 35. No. 3. P. 290 – 302;
Gronsky P. P., Astrov N. J. The War and the Russian Government. New Haven et
al, 1929.
2
О роли, которую играли эксперты по аграрному вопросу и экономисты в период Первой мировой войны, см.: Holquist P. Making War, Forging
Revolution. Russia’s Continuum of Crisis, 1914 – 1921, Cambridge et al, 2002.
Chap. 1; Stanziani A. L’économie en révolution. Le cas russe, 1870 – 1930. P., 1998.
P. 151 – 182; Gerasimov I. Modernism and Public Reform in Late Imperial Russia.
P. 153 – 154.
3
См.: Главный Комитет Всероссийского Союза Городов, Труды Совещания по экономическим вопросам, связанным с дороговизной и снабжением армии, Москва 11 – 13 июля. М., 1915. С. 298 и далее.
4
РГАЭ. Ф. 766. Оп. 1. Д. 40. Л. 1.
153
тута. На собрании экономического отдела, состоявшемся в конце
июля 1916 г., А. П. Левицкий представлял Московское Сельскохозяйственное Общество, а Н. П. Макаров – Воронежский Сельскохозяйственный Институт. Всероссийское объединение городов
командировало на заседание В. Г. Громана и Л. Н. Литошенко1.
Таким образом, годы Первой мировой войны для приверженцев
аграризма стали серьезной вехой. В этот период им удалось формализовать свое профессиональное сотрудничество и изменить
статус в социальной структуре царской империи. Если раньше
они выступали в качестве ученых или общественников, то теперь
выполняли роль экспертов, чьи знания признаны были стать залогом решения ключевых проблем России.
После Февральской революции представители этого элитарного экспертного сообщества предприняли ряд мер по утверждению
аграризма в качестве политической силы. Учредив Совет Всероссийских Кооперативных Съездов, который должен был играть
роль центрального органа кооперативного движения, а также
Лигу аграрных реформ2, они преобразовали в действующие институты те личные контакты, которые сложились на базе обществ,
союзов кооперативов, образовательных учреждений и органов самоуправления. Одновременно с этим многие поборники аграризма
поднялись по карьерной лестнице, заняв ключевые посты в центральных ведомствах, определявших аграрную политику. Востребованность их экспертных оценок объяснялась двумя причинами:
ввиду длительной нехватки продовольствия перед Временным
правительством вставал старый вопрос о том, как обеспечить снабжение продуктами армии и гражданского населения. Вдобавок
правительство вскоре после того, как оно было сформировано, обязалось провести аграрную реформу с учетом интересов крестьянства. Казалось, представителей аграризма сама судьба избрала
для решения этих проблем, поэтому спустя лишь несколько недель
после свержения царя многие из них заняли высшие должности
в комиссиях нового кабинета по продовольствию и по аграрному
вопросу. Член бюро Московского Центрального Союза Потребительских обществ В. Н. Зельгейм стал непосредственным советником Министра земледелия по продовольственному делу. Экономист и кооперативный деятель В. И. Анисимов и член правления
Московского народного банка А. Е. Кулыжный в марте 1917 г.
были назначены помощниками Товарища Министра земледелия
по вопросам продовольствия1, земский статистик А. В. Пешехонов
стал главой новообразованного Министерства продовольствия2,
А. Н. Челинцев в мае был назначен начальником отдела сельскохозяйственной экономики и статистики при Министерстве земледелия3. Главный Земельный комитет, учрежденный для подготовки аграрной реформы, собрал в своих рядах ученых-агрономов,
статистиков и экономистов, которые в течение нескольких лет возглавляли аграризм как общественное движение4. Политик, член
социал-революционной партии и активист кооперативного движения С. Л. Маслов получил в октябре 1917 г. пост министра земледелия в последнем составе Временного правительства, своими заместителями он назначил экономистов-аграрников А. В. Чаянова
и А. Н. Челинцева5. Теперь идеология аграризма легла в основу
государственной аграрной политики.
Перед лицом Временного правительства теоретики российского
аграризма позиционировали себя как «строители новой России»6,
которые, основываясь на результатах своих научных исследований
о крестьянской России, а также на практическом опыте, были призваны выработать стратегию научно обоснованной аграрной политики. Их оптимизм подпитывался убеждением членов правительства,
будто сельское население разделяет взгляды верхов на государство и право и, заручившись терпением, отложит свои притязания
на землю до принятия закона о соответствующей реформе. Так, заместитель министра земледелия А. Г. Хрущев в мае 1917 г. подчеркивал, что «в народном сознании есть твердое желание закрепить
за собой землю не захватом и насилием, а “по совести и закону”. За1
Главный Комитет Всероссийского Земского Союза. Экономический
Отдел. См.: Экономические совещания при Главном Комитете Всероссийского Земского Союза, 28 – 30 апреля и 21 – 22 июля 1916 года. М., 1916. С. 3
и далее. Список участников отдельных заседаний приведен также на с. 126
и далее, и на с. 236.
2
См.: Отделы Совета Всероссийских Кооперативных Съездов // Известия
Совета Всероссийских Кооперативных Съездов. 1917. № 1. С. 11; Лига аграрных реформ. См.: Органы земельной реформы. Земельные комитеты и Лига
аграрных реформ. М., 1917. С. 23 и далее. Об истории Лиги аграрных реформ
также см.: Хитрина Н. Е. Аграрная политика Временного правительства
в 1917 г. Нижний Новгород, 2003. С. 43 и далее.
ГАРФ. Ф. 1797. Оп. 1. Д. 27.
1
Stanziani A. L’économie en révolution. P. 183. Глава 8 у Станциани целиком посвящена «специалистам во власти». Подробнее о продовольственной
политике Временного правительства см.: Gill G. J. Peasants and Government in
the Russian Revolution. L. et al, 1979. P. 46 – 64.
3
ГАРФ. Ф. 1797. Оп. 1. Д. 27.
4
Состав Временного Совета Главного Земельного Комитета // Известия
Главного Земельного Комитета. 1917. 15 июля. № 1. С. 19.
5
Stanziani A. L’économie en révolution. P. 183.
6
Чаянов А. Земельный вопрос или вопрос аграрный? // Власть народа.
1917. 19 мая. № 18. С. 2.
154
155
2
дача земельных комитетов идти навстречу этой народной воле, внося побольше света и беспристрастных объективных данных в область
земельных отношений»1. Еще в сентябре 1917 г. статистик Н. П. Огановский при подготовке земельной реформы призывал «семь раз
<…> примерить, прежде чем один раз отрезать»2. Эти слова отражают всю трагедию российского аграризма. Когда представителям
этой школы предоставилась возможность решить аграрный вопрос
согласно их собственным воззрениям, им помешали вера в существование научных критериев аграрной политики и в демократию. В момент, когда их влияние достигло апогея, они оказались неспособны
принять решение. Думается, свержение Временного правительства
большевиками наглядно продемонстрировало им, как они отстали
от темпа политических и экономических перемен.
После захвата власти большевиками исчезло то научно-публицистическое и социальное пространство, в котором аграризм
оформился в социальное движение. Административные ограничения, которым подверглась общественная жизнь, территориальный распад империи в годы Гражданской войны осложняли процесс коммуникации и взаимодействие со сторонниками аграризма
в провинции. После национализации кооперативных организаций
и включения сельских обществ и объединений в состав иерархически выстроенных органов государственного управления аграризм
как общественное движение фактически изжил себя3. Впрочем,
хотя его сторонники и лишились возможности публично излагать
свои представления о будущем сельского хозяйства, перемены в политике их научной репутации в целом не повредили. Многие представители интеллектуальной элиты еще в годы Гражданской войны
заняли посты в ведомствах и учреждениях, которыми руководили
большевики. Впоследствии, в 1920-е гг. многие сторонники аграризма, получив руководящие посты в Народном комиссариате земледелия, сыграли видную роль в реализации новой экономической
политики4. Н. П. Макаров, прожив несколько лет за рубежом, даже
1
Первая Сессия Главного Земельного Комитета (19 – 20 мая 1917 г.) // Известия Главного Земельного Комитета. 1917. 15 июля. № 1. С. 15.
2
Огановский Н. Как следует обсудить крестьянам земельный вопрос //
Известия Главного Земельного Комитета. 1917. 1 – 15 сентября. № 4 – 5. С. 18.
3
Решающую роль сыграли роспуск Совета всероссийских кооперативных
съездов и включение Совета сельскохозяйственных кооперативов (Сельскосоюз)
в структуру Центрального союза потребительских кооперативов (Центросоюз)
в начале 1920 г. См.: Декрет Совета Народных Комиссаров об объединении всех
видов кооперативных организаций // Кооперативная жизнь. 1920. № 1–2. С. 2.
4
О деятельности дореволюционных экспертов в Наркомземе см.:
Wehner M. Bauernpolitik im proletarischen Staat. Die Bauernfrage als
156
вернулся в 1924 г. в Советскую Россию по приглашению Наркомзема. Сходным образом поступил и его друг и коллега А. Н. Челинцев,
спустя несколько месяцев после Макарова приехавший в Москву
из пражской эмиграции. По сути дела, сложилась парадоксальная
ситуация. Хотя большевики не менее упорно претендовали на абсолютную власть, чем царское правительство, и хотя их политические
методы были столь же чужды интеллектуалам, как и политическая
культура самодержавия, представители этого элитарного экспертного сообщества после Октябрьского переворота начали массово переходить на государственную службу. Стратегия большевиков была
в равной мере проста и успешна: они придали государственный статус проекту модернизации села, разработанному дореволюционными аграрными экспертами и включили его в собственную программу действий. В отличие от царского правительства, большевики
предложили теоретикам аграризма заманчивые должности. Одновременно с этим они согласились выделить им весомые ведомственные ресурсы. Таким образом, большевикам удалось нейтрализовать
аграризм как политическую силу и общественное движение и вовлечь его лидеров в ряды государственно-управленческой элиты.
Аграризм: альтернативная программа модернизации
сельской России
В истории развития науки теперь широко принято отмечать,
что история науки не ограничивается историей научных идей,
но включает в себя также историю самих ученых, научных учреждений, посредством которых осуществляются их канонизация,
и даже ненаучную деятельность представителей науки. Для изучения организационно-производственной школы, к которой принадлежал и Н. П. Макаров, этот вывод имеет самое серьезное значение. Если принять во внимание общественную и политическую
деятельность тех ученых, которые получили известность как наиболее видные сторонники теории крестьянского хозяйства, то обнаружится, что последняя являлась составной частью масштабной
социально-политической программы, направленной на то, чтобы
свести воедино крестьянские семейные хозяйства, кооперативы
и местное самоуправление. Этот проект сельского модерна был
zentrales Problem der sowjetischen Innenpolitik 1921 – 1928. Köln et al, 1998;
Heinzen J. W. Inventing a Soviet Countryside. State Power and the Transformation
of Rural Russia, 1917 – 1929. Pittsburgh, 2004; Heinzen J. «Alien» Personnel in
the Soviet Sate. The People’s Commissariat of Agriculture under Proletarian
Dictatorship, 1918 – 1929 // Slavic Review. 1997. Vol. 56. No. 1. P. 73 – 100.
157
проявлением идеологии аграризма, альтернативной программы
модернизации сельской России.
В связи с тем что внимание исследователей было сосредоточено
на идеологиях первого ряда, таких как марксизм, народничество
или либерализм, а также на их проявлениях в форме политических партий, описанный выше проект модернизации деревни как
таковой до сих пор мало исследован историками. Царская Россия
традиционно служила примером радикальных течений аграрной мысли, которые нагляднее всего воплотились в терроре, развязанном социал-революционерами. Поэтому на воображаемой
карте европейского аграризма России отводили место на обочине,
а менее радикальные формы аграрного мышления в основном игнорировали1. Такое же безразличие к проекту сельского модерна
обнаруживается в работах по истории государственного интервенционизма в России. Классификация Советского Союза как разновидности «авторитарного ультрамодерна»2 помешала историкам
разглядеть, что вера в созидательную силу знания и рассудка породила не только идею централизованного режима, которая наиболее отчетливо реализовалась в сталинскую эпоху. Соответственно,
пристальное изучение истории организационно-производственной
школы в значительной степени помогает нам определить место,
занимаемое предреволюционной царской Россией в истории начала ХХ в. Ратуя за «крестьянскую идеологию», Макаров выступил
за модернизацию села в России без государственного принуждения, чьи наиболее радикальные формы позднее, в 1930-е гг.,
в ходе коллективизации, стоили жизни миллионам людей. Таким
образом, обращение к наследию российского аграризма дает нам
повод внимательнее приглядеться к менее громким откликам
на наступление модерна в России.
1
Schultz H. Einleitung. Proteus Agrarismus. P. 10 – 11; Holec R. Agrardemokratie als Versuch eines Dritten Weges mitteleuropäischer Transformation //
Schultz H., Harre A. (ed.), Bauerngesellschaften auf dem Weg in die Moderne.
Agrarismus in Ostmitteleuropa 1880 bis 1960. P. 42; Eellend J. Cultivating the
Rural Citizen. P. 32. Более дифференцированную позицию занимает в этом
плане Анджей Валицкий. Walicki A. Russia // Ionescu G., Gellner E. (ed.).
Populism. Its meanings and national characteristics. P. 62 – 96.
2
Наиболее ярко это взгляд отражен в работе: Scott J. S. Seeing Like a
State. How Certain Schemes to Improve the Human condition Have Failed. New
Haven et al, 1998. См. также рассуждения Гофмана, который основное внимание сосредоточил на том, как вера в науку сочеталась с современными методами государственного управления. Hoffmann D. Cultivating the Masses. Modern
State Practices and Soviet Socialism, 1914 – 1939. Ithaca; London, 2011.
А. В. Посадский
Руднянское восстание 1918 года
И
зучение механизмов крестьянского сопротивления в условиях революции важно, но и затруднительно – прежде всего
из-за скудости источников.
Крестьянские восстания 1918 – 1921 гг. разнились как по степени накала страстей, так и по структурированности: от однодневных бунтов до многомесячного упорного сопротивления, в ходе
которого создавались управляющие центры и формировались вооруженные силы.
Первая большая волна восстаний в сельской местности возникла летом 1918 г. после введения в мае так называемой продовольственной диктатуры, сознательного раскола деревни
большевистской властью (декрет о комбедах) и первых попыток
мобилизации крестьян в РККА. Детали восстания в каждом случае определялись множеством факторов. Например, близостью
фронта, поведением местных коммунистов, имеющейся у советов
вооруженной опоры, наличием волевых организаторов. В разных
условиях одно и то же настроение могло давать разные результаты. Где-то вспыхивало яркое восстание, где-то «ничего не происходило», где-то село поддерживало советскую власть. При этом
драматизм внутриобщинных отношений мог быть не меньшим,
чем при открытом выступлении1.
Обратимся к восстанию в большой слободе Рудня Камышинского
уезда Саратовской губернии, которую современники оценивали как
центр антибольшевистского повстанческого движения, прокатившегося по уезду в первой половине августа 1918 г.
Южные, Камышинский и Царицынский уезды Саратовской губернии заселялись вольными людьми, переселенцами и колонистами. В Камышинском уезде соседствовали великоросские, малоросские селения и немецкие колонии. Так, население Русской
Макаровки состояло из великороссов, рядом располагалась Макаровка немецкая – Меркель. Население большой слободы Алексан1
В крестьяноведении высказывалась парадоксальная мысль, что «народный монархизм обеспечивал царскому режиму широкую социальную базу
(А. Я. Аврех) и в то же время был “революционной идеологией крестьянства”
(М. Н. Покровский), т. е. в равной мере мог инспирировать и восстание, и пассивное подчинение. Условно говоря, деревня А, где то и дело вспыхивают восстания, и всегда спокойная деревня Б вполне могли руководствоваться одной
и той же верой в царя», – мнение Д. Филда. Цит. по: Современные концепции
аграрного развития. Методологический семинар. 1996. № 4. С. 133.
159
дровки было малоросским, волостной Нижней Добринки – великоросским, из крестьян-собственников, бывших крепостных. Рядом
располагалось немецкое селение с таким же названием. А Меловатка в этой волости являлась малоросской слободой1.
Вооруженная борьба в уезде началась весной 1918 г. и продолжалась до 1922 – 1923 гг. Крестьяне выступали в роли повстанцев,
добровольцев белых и красных войск, подвергались мобилизациям.
Междоусобная борьба началась с выступления немцев-колонистов Нижней Добринки. События развивались следующим образом. В марте, в соответствии с распоряжением Наркомпрода,
комиссары приступили к реквизициям «излишков». Их сопровождали небольшие отряды милиции. При этом, как зачастую
случается, роль катализатора сыграл сторонний пример. В левобережной Молчановке, принадлежавшей Царевскому уезду
Астраханской губернии и располагавшейся напротив Н. Добринки, реквизиционный отряд повел себя «некорректно по отношению к некоторым жителям» (не знаем подробностей, но, скорее
всего, имело место разнузданное поведение или откровенный
грабеж). Пострадавшие прибыли в Добринку и рассказали о случившемся. Надо полагать, это очень подняло градус антикрасногвардейских и антисоветских настроений2. Во второй половине месяца в Нижней и Верхней Добринках, Нижней и Верхней
Галках, В. Кулалинке и других селах поползли слухи, что скоро
из Камышина явятся забирать хлеб, все активнее стали распространяться рассказы о грабителях-красноармейцах. На таком
фоне к 20 марта в Нижнюю Добринку прибыл председатель исполкома с милицией и предъявил документы на право реквизиции. Возбужденная толпа окружила прибывших, потребовала
сдать оружие. Оружие же находилось на подводах, так что арест
продотрядчиков произошел легко. Комиссар отряда Х. Шааб был
избит. Некоторых красноармейцев разобрали по домам на постой, а затем отвели под арест в местное училище. Восставшие
выбрали троих военных руководителей, среди которых оказался
местный пастор3. Согласно еще одной интерпретации, продотряд
направился в немецкую Нижнюю Добринку для реквизиции хле-
ба на нужды уездного исполкома. Вооруженные поселенцы отказались дать хлеб и арестовали отрядников. Для переговоров
был послан отряд членов исполкома А. Е. Полковникова и Васина-Голованова, который тоже оказался под арестом: пятерых
пленников поселенцы собирались сжечь в амбаре. В Камышине объявили военное положение. Немцы сложили оружие после
прибытия большого отряда из Николаевки: три сотни красногвардейцев в 220 человек под командованием недавнего поручика
Солдатенко обложили Нижнюю Добринку. Некоторые руководители сопротивления скрылись. 24 марта на заседании уездного
исполкома председатель докладывал о мирном урегулировании
инцидента. Поход 17 – 20 марта стал первым делом камышинской
красной гвардии (солдаты и молодежь). В августе 1918 г. трибунал рассматривал дело с 18 обвиняемыми из Нижней Добринки,
значительная часть которых пребывала в бегах.
Судя по мемуарам, после выступления в Добринках «заваруха
кулацкая» началась во многих селах. В начале апреля по уезду
прокатилась новая волна восстаний. В начале лета 1918 г. Камышинский совет вновь силой подавлял выступления колонистов
в Каменке, Панцыре, Копенах, Усть-Золихе и других селениях1.
Размежевание углублялось все лето, вплоть до установления
фронта осенью 1918 г.
Небольшие большевистские отряды крепли на взаимной поддержке, боевых выездах в соседние местности. Оружие частично
изымали на местах, но главным образом получали в Камышине
и Саратове. Красногвардейские отряды возникали прежде всего
в пунктах наиболее значительного сопротивления антибольшевицких сил. Так разгоралось вооруженное противоборство и копились силы для большой войны2.
Первые красные добровольческие отряды вливались в воинские
части, часто становясь их ядром. Так, например, формировался
Первый Камышинский полк. Эти первые красные добровольцы
понесли за годы междоусобицы огромные потери. По данным краеведов, из Бурлука за советскую власть сражались 82 крестьянина,
53 из которых погибли в Гражданской войне, из Гнилуши – около
40, 22 из которых погибли.
1
См.: Гомулов В. И. Очерки истории Жирновского района. Жирновск,
1999. С. 37, 38, 40, 49.
2
Государственный архив Саратовской области (ГАСО). Ф. 507. Оп. 2.
Д. 85. Л. 121.
3
ГАСО. Ф. 507. Оп. 2. Д. 85. Л. 1–1об., 8, 288. Любопытно, что решение
по этому раннему, к тому же немецкому, выступлению, так и не было принято
трибуналом.
1
Там же. Л. 4–5; Шендаков Г. Н. Вольный край камышинский: учеб. пособие. Ч. 2. Волгоград: ВолгГТУ, 1996. С. 63, 67.
2
См.: Шендаков Г. Н. Указ. соч. С. 66. В этих условиях местная власть иногда
шла на прямое нарушение предписаний центра. В хлебном Камышинском уезде
местные продовольственные комиссары повышали цену на закупаемое зерно, чтобы
обеспечить его поступление, и тем нарушали государственную монополию. Хотя для
первой половины 1918 г. это достаточно распространенная ситуация.
160
161
В июле 1918 г. последовал призыв пяти возрастов в Красную армию. Призываемые прибыли в город из 9 волостей. Они
не хотели идти через комиссию, а требовали принимать сразу,
с выдачей обмундирования и оружия (частое требование в годы
Гражданской войны, маскировавшее саботаж мобилизации).
Очевидно, это была идея Союза фронтовиков, который готовил
восстание. В городе из 300 красногвардейцев оставалось около
сотни, призываемые бесконтрольно шатались по городу, толпа
фронтовиков напирала на комиссариат. Отрезвляюще подействовала организованная сила: красногвардейский взвод залпами
в воздух разогнал толпу. Последовал приказ допускать к военкому только делегации от волостей. Вскоре делегации и пошли
с выражением покорности. С утра 14 июля началось освидетельствование, а 18-го мобилизация завершилась. Из призванных
был сформирован Шестой Камышинский полк. В августе он выступил на фронт1. Полк не был столь надежен, как имевший значительное добровольческое ядро Первый Камышинский полк.
Так первый крупный призыв обнаружил весьма не лояльное отношение к власти местного крестьянства.
Слобода Рудня образовалась в конце XVII столетия, в основном,
из беглого люда. Это характерно для края, впоследствии здесь осядут и уцелевшие пугачевцы. С XVIII в. в Рудне начала развиваться
промышленность, в конце следующего столетия в слободе насчитывалось до трех десятков предприятий и столько же лавок. Ряд
семей, бывших в XVIII в. Крестьянскими, встречал XX в. купцами.
Часть руднян была крепостными, часть – государственными крестьянами.
18 марта 1861 г. начались волнения в имении князей Четвертинских, охватившие несколько сел и деревень Руднянской волости, с участием свыше 9 тыс. крестьян. Они отказывались работать на помещика. В волость было введено несколько батальонов
пехоты: волнение оказалось упорным и массовым и подтвердило
«вольную» репутацию слободы.
У П. П. Семенова-Тян-Шанского Рудня упоминается как большое торговое село с элеватором и, проходившей во второй половине
августа своей ярмаркой. Жителей в начале XX в. было более 5000
человек2.
1
Государственный архив новейшей истории Саратовской области
(ГАНИСО). Ф. 199. Оп. 3. Д. 407. Л. 7–8, 15.
2
См.: Россия. Полное географическое описание нашего отечества. Т. VI.
Среднее и Нижнее Поволжье и Заволжье. СПб.: Изд. А. Ф. Девриена, 1901.
С. 508.
162
После 1905 г., очевидно, появились семьи, устойчиво сориентированные на революционную деятельность. Так, в феврале
1916 г. в Томской губернии скончался политический ссыльный
родом из Рудни Иван Иванович Валиков. Ссыльные устроили
ему демонстративные похороны, что даже попало в полицейский
отчет. Еще один Валиков – активный представитель советской
власти, убитый в ходе восстания. Это довольно обычная ситуация
для Поволжья после движения 1905 – 1907 гг.
Февраль 1917 г. в Рудне, как и в окрестных селениях, встретили
с энтузиазмом. Крестьяне волости издавна арендовали землю (несколько селений – даже усадебные места) у Удельного ведомства
и Крестьянского Поземельного банка. Уже весной крестьяне захватывали прилегающие угодья. Местная власть составилась из крестьян, партийных разногласий не было. Духовенство в проповедях
политики не касалось, отношение населения к нему «заметно ослабело». В народном доме шли частые и многолюдные собрания;
обсуждалось грядущее земельное переустройство и прекращение
войны. Октябрьский переворот прошел «безболезненно». При этом
«политическая жизнь была затемнена тем, что после разгрома
винного склада в Рудне в октябре 1917 г., население увлеклось
спиртом и не замечало новых событий. Такое состояние продолжалось с месяц»1. За это время вернулись демобилизованные
рудняне. В начале октября возникло волостное земство, в ноябре
два делегата съездили в Саратов узнать о новой власти, но один
не вернулся, а второй не смог ничего объяснить. Ситуация, вполне
типичная для первого революционного года.
В начале же августа 1918 г. в Рудне вспыхнуло мощное антибольшевицкое восстание.
Восстание освещено почти исключительно красными источниками. Это три дела Саратовского губернского революционного трибунала2 и мемуарные источники, частично сохранившиеся в фондах
саратовского истпарта3, частично – в Руднянском историко-краеведческом музее4. Кроме того, привлечены материалы местных краеведов, опубликованные в руднянской прессе5. В дальнейшем ссылки
1
2
3
ГАНИСО. Ф. 199. Оп. 3. Д. 167. Л. 2.
ГАСО. Ф. 507. Оп. 2. Д. 480, 723, 956.
ГАНИСО. Ф. 199. Оп. 3. Д. 167, 407.
4
См.: Материалы И. Натрусного и др. из Руднянского историко-краеведческого музея. Воспоминания Натрусного архивной атрибуции не имеют. Автор выражает признательность за помощь и предоставленные материалы хранителю
фондов Руднянского историко-краеведческого музея Е. А. Федоровой и студенту
Поволжского института им. П. А. Столыпина РАНХиГС, руднянцу А. Смирнову.
5
См.: Мирина Т. К 290-летию Рудни. Ищем и находим // Трибуна (Рудня
Волгоградской области). 1988. 5 мая. № 54 (8510); Долганов Н. Огненный восем-
163
на указанные материалы не приводятся, за исключением случаев
прямого цитирования. На основании этих документов можно восстановить события в слободе. Разумеется, в обвиняемые трибуналом
попадали зачастую не самые активные, а те, против кого были показания, или кто оказался в пределах доступности, например, вернувшихся в 1920 г. после службы в белой, а затем и красной армиях.
Обвиняемые во время допросов отделывались незнанием, во время
восстания «сидели дома», «были на мельнице», «ходили к стаду»
и т. п. Воспоминания принадлежат советским активистам с невысоким образовательным уровнем и, в меру возможностей авторов,
идеологически выстроены. Однако и судебные, и мемуарные материалы пристрастны в отношении языка и оценок, фактический же
материал, ввиду его подробности и описательности, достаточно достоверен и позволяет нарисовать более или менее подробную картину выступления. Мы сделаем это, оговаривая противоречия в источниках, неясные или спорные сюжеты.
В Рудне имелось два общества. Первое, малороссийское – бывшие
крепостные князей Святополк-Четвертинских, и второе – из малороссов и великороссов, государственные крестьяне.
20 июля (2 августа н. ст.) датирован пафосный победный приказ командующего войсками Усть-Медведицкого округа генерала Фицхелаурова о том, что ни одного «явного красногвардейца»
на территории Области Войска Донского не осталось. Красные
были вытеснены в Саратовскую губернию. Среди донских частей
началась известная «пограничная болезнь» – нежелание пересекать границы своей войсковой области. В то же время наиболее
боеспособные белые части концентрировались для окончательного
удара по Царицыну. Красные, в свою очередь, спешили саккумулировать силы – хлеб и мобилизованных. Очередное вторжение
в жизнь деревни вызвало в начале августа серию возмущений
в Камышинском уезде. Как говорилось в обвинительном акте,
когда кулацкое восстание, «поддерживаемое близостью казачьих
банд, волной прокатилось по Камышинскому уезду», в центре этого
восстания – Рудне «происходили волнения крупного характера»1.
Поводом к восстанию послужила мобилизация, зажиточные
были взбудоражены «контрибуцией» и подготовкой к учету хлебных запасов, что тоже ничего хорошего не сулило.
По данным краеведов, возглавили восстание богатые торговцы – Гладильщиковы, Арзамасцевы, Баланины, Храмцовы, Архиповы. По воспоминаниям земляков, организаторами восстания
в августе 1918 г. были торговцы братья Баланины. Еще один активист – Николай Егорович Масленников, 29 лет, также ведший
бакалейную торговлю. В сентябре 1921 г. он осужден к расстрелу
как «убежденный и упорный враг Советской власти»1, что, видимо,
было правдой. Восстание готовилось в нескольких соседних волостях. В Рудне был главный штаб. Он размещался в доме Баланина. Там просчитывали, сколько людей могут дать соседние села,
проводили разнарядку: 100, 85 и т. д. человек с села. Повстанцы
с хорошими лошадьми должны были образовать кавалерийский
отряд. Накануне возмущения в слободу прибыло до полусотни чужих крестьян, с подушками вместо седел. Все как один говорили,
что ищут корову. Штаб восстания заблаговременно собирал надежных людей. Похоже, руководители восстания рассчитывали
на помощь казаков, но и сами к этому времени планировали заиметь в руках организованную силу из местных.
Советский автор И. Натрусный признает, что коммунисты «упустили» фронтовиков, а также отмечает активизацию купцов и эсеров, обрисовывая таким образом основной контингент восставших2.
Один из обвиняемых, 59 лет, показал, что незадолго до мобилизации старый волостной совет был сброшен и выбран новый.
Сам дававший показания был заочно избран десятником. Новый
совет вручил ему записку сельсовету второго общества об отпуске
муки. Потом пришла вторая записка: чтобы председатель выслал
подводы на станцию Ильмень взять зерна для помола. Из амбара
со станции было взято 632 пуда, которые отвезли в амбар к Горшкову. Скорее всего, речь идет о самочинных действиях нового совета. Возможно, это была какая-то местная интрига с целью не выпустить из волости (или вернуть сданный) хлеб.
4 августа, в воскресенье, при втором сельском обществе началось
собрание против объявленной мобилизации 1893–1897 гг. Упоминавшийся Масленников вел агитацию. 5 августа вспыхнуло восстание с участием почти 600 человек. По одному свидетельству, толпа
убила красноармейцев, которые вели арестованных бывших офицеров (односельчан, надо думать). Повстанцы убили 9 красноармейцев и избили несколько местных совработников. Другой источник
сообщает, что утром 6 августа 1918 г. по набату крестьяне напали
на красногвардейцев. Были убиты 14 красногвардейцев, один коммунист и военком. Данные о количестве и обстоятельствах, как видим, несколько разнятся. Затем три делегата, включая Масленнико1
надцатый… // Трибуна. (Рудня Волгоградской области). 1998. 10 декабря. № 148.
1
ГАСО. Ф. 507. Оп. 2. Д. 480. Л. 1.
164
ГАСО. Ф. 507. Оп. 2. Д. 956. Л. 11.
См.: Натрусный И. Первая партийная ячейка в Рудне. Машинопись
в фонде Руднянского (Волгоградской области) историко-краеведческого музея.
2
165
ва, ездили к казакам в ближайшую Островскую станицу и привели
отряд в 87 человек.
Избиения красноармейцев происходили во втором обществе.
Бывший председатель сельсовета Второго руднянского общества
В. П. Тулупников показал: 5 августа он находился в здании совета, в 9 часов началось «брожение по улицам контрреволюционеров». Среди них выделялось несколько организаторов, в том числе
весьма почтенного возраста, которые подстрекали толпу избивать
красноармейцев и «гнали народ» вооружаться против совета. Односельчанин якобы явился с винтовкой и сказал, что вот сейчас
убил красноармейца, и буду убивать тебя.
Сход собирался по набату, часов в 10. У домов совработников
были выставлены посты. Поздно вечером вернувшихся домой Валикова и Жеребцова закололи вилами у своих домов. Многих избивали. Татарченко, организатор добровольческих отрядов, пытаясь скрыться, забежал в лавку и попросил хозяйку его спрятать.
Она закрыла лавку и заперла дверь. Толпа преследователей стала
стрелять через дверь и окна. Через полчаса Татарченко был выпущен, его настигла толпа восставших и убила. В толпе выделялись
руководители. Трудно сказать – назначенные штабом или вынесенные волной широкого возмущения. Так, некий Федор Забазлаев 5 августа ездил по слободе верхом с браунингом и гнал народ
на восстание, «он был в виде какого-то командира»1. Этот человек
активно участвовал в преследовании Татарченко.
После избиения советчиков последовал молебен на площади.
Пришли и стали служить два священника. В это время подошла
красная бронелетучка и открыла огонь по площади. Народ стал
разбегаться. Интересно, что при этом один священник повел себя
очень мужественно и хладнокровно: довел службу до конца (при,
очевидно, быстро опустевшей площади) и ушел последним. Идентифицировать его с уверенностью трудно.
Подробное изложение событий сделал военный комендант Рудни и ее окрестностей Т. Горников в рапорте Камышинскому штабу
по борьбе с контрреволюцией, спекуляцией и саботажем от 25 августа 1918 г. 1 августа он частным образом получил сведения, что
с объявлением мобилизации в народе началось брожение, в особенности в молодом поколении и зажиточном классе. По тем же
сведениям, центр готовящегося выступления находился в Рудне,
а примкнуть должны были Ершовская, Лемешкинская, Нижнедобринская и Линево-Озерская волости. Слухи об этом стали распространяться в воскресенье, 4 августа. 50 – 100 человек молодежи,
1
166
ГАСО. Ф. 507. Оп. 2. Д. 480. Л. 40.
во главе с Баланиным, Арзамасовым (Арзамасцевым) и другими
бывшими офицерами и зажиточными, пришли к совету и просили
разрешить собрание. Совет, видя настроение, разрешения не дал,
и толпа разошлась. При этом недовольные «интимным образом»
разослали в окрестные села нарочных с призывом 5 августа собраться в Рудне и продиктовать свои условия. Потом стало ясно,
что цель была – свержение советской власти. 4 августа комендант
был вызван в Рудню на районный съезд, прибыл около 14 часов,
через два часа к нему явились Татарченко и Гребенников, сотрудники по набору добровольческих отрядов, и осведомили о тревожном положении вещей. Комендант дал своему отряду надлежащие
указания. Не исключено, что превентивным образом арестовали
руднян-офицеров, о чем мы приводили свидетельство, что на следующий день стало одним из поводов для открытого возмущения.
В этот момент пришло известие о контрреволюционном выступлении в Нижней Добринке. Комендант с тремя конными последовал
туда, вызвав из Красного Яра свой боевой отряд. Отряд прибыл
в Добринку раньше. Входили цепью, с залповым огнем. Толпа восставших разбежалась. У здания волостного совета лежал его избитый председатель, он же военком, Мартемьянов. Взятие под контроль Нижней Добринки отрезало Рудне сообщение с востоком,
что препятствовало распространению восстания. В это время началось восстание и в Рудне. Там были убиты Д. Татарченко, Ф. Лемешкин и семь красноармейцев (как видим, еще одна версия о количестве погибших). Подробности восстания выяснить не удалось,
«так как вся банда выехала с казаками, которых там было около
80 человек, в пределы Донской области»1. О восстании сообщили
в камышинский уездный военный комиссариат, и 8 августа мятеж
был подавлен. 9 августа Горников был назначен комендантом. Его
деятельность заключалась в отобрании оружия, охране железной
дороги, защите бедного населения. Последнее свидетельствует
о сохранявшемся в селе напряжении между односельчанами. В помощь из Балашова прибыл отряд Киквидзе. Отметим, что у анархиствующего краскома был за плечами опыт подавления в июне
1918 г. крупного восстания в Тамбове. Комендант писал про бездеятельность председателя волостного совета Рудни Бирюлина как
во время восстания, так и после. Комбед в слободе отсутствовал,
добровольческой организации красной гвардии также не было.
Комендант констатировал: «…если вникнуть в сущность дела Руднянского Совета, то получится разочарование каждого здравомыс-
1
ГАСО. Ф. 507.Оп. 2. Д. 480. Л. 21 об.
167
лящего социалиста»1. После окончательного подавления восстания
в Рудне, комендант направлялся с отрядом в Жирное и Линево
Озеро. Там мятеж был ликвидирован без выстрела, организованы союзы бедноты, переизбраны советы. «Контрибуций, штрафов
и эксцессов»2 не было. Затем, по телефонограмме из Камышина, он
свою деятельность прекратил. Из активных помощников Горников
называет пострадавшего при мятеже Мартемьянова и члена чрезвычайного штаба Жигарева. Список небогат. Очевидно, волостные
и сельские власти, как обычно и бывало в подобных ситуациях,
бездействовали или же оказались на стороне восставших.
О своей судьбе в дни возмущения обстоятельно рассказал трибуналу товарищ председателя волостного совета С. М. Голик.
5 августа в 6–7 часов утра разъяренная толпа подступила к зданию совета. Его члены разбежались ранее. Голик тоже решил бежать. Вышел из здания и пошел, в черте первого общества, к себе
на квартиру (квартиру снимал, так как был неместный). По дороге
его останавливали кучки мужчин, спрашивали, куда и зачем идет.
Он отвечал, что домой, и они в подробности не входили. Из опасения
пошел гумнами к Валикову озеру, понимая, что в селе оставаться
нельзя. Вскоре его нагнал один житель Хохлацкой Бундевки (фактически предместье Рудни) и потребовал остановиться. Голик бросился в озеро, услышал, как преследователь кричал кому-то: «Давай винтовку!». Голик смалодушничал и вернулся, вылез из воды.
Тут увидел, что винтовки у нескольких преследователей нет. Один
из них – Ефименко – подошел и ударил Голика по голове молотильным цепом. Другой достал складной нож и несколько раз им пырнул, не нанеся тяжелых ранений. Ефименко опять бил цепом, еще
один тыкал вилами в плечи, но попал в кость, в живот Голик не дал
ударить, схватился за зубья. Четвертый был с косой, кричал, что
голову отрежет. Потом восставшие пошли к слободе, приказав Голику идти за ними. Он поплелся, умоляя о пощаде. Тогда они велели
ему остановиться, а сами отошли совещаться. После совещания его
отослали домой, а дорогу указали кружную, лесом. Голик пошел,
догадался, что в лесу его хотят убить, разулся, чтоб легче было бежать, прошел шагов 240, как услышал за собой конский топот. Он
кинулся в воду. Выиграл время, выплыл на противоположном берегу, лесом добежал до хлебов. Там косил какой-то крестьянин. Преследователи кричали, чтоб он задержал беглеца, но тот внимания
на них не обратил. Голику повезло укрыться в камышовом озерце,
где он просидел часов пять. Его два часа упрямо, но безрезультатно
искали. Потом уцелевший отправился на ст. Медведица и доехал
до Красного Яра. Эпизод показывает, что толпа действует неотвратимо для мишени-одиночки в селе, в случае же с Голиком неуклюжая расправа вообще кончилась ничем, хотя сам Голик выдающейся храбрости не проявил.
Ефименко так объяснял свое участи в расправе: работал на гумне, подъехали двое конных с винтовками, из которых один Баланин, погнали насильно. При этом возраста он совсем не боевого,
54 лет. Один свидетель показал, что его, как казначея волсовета,
хотели убить, но Ефименко толпу уговорил, а потом его самого заставили действовать, подступали с винтовками. Первое общество
также просило освободить Ефименко, а председатель его сельсовета писал, что тот, как и многие, «под давлением хулиганов
с винтовками в руках участвовали, так как в то время избавиться
от этого не представлялось возможным»1. Комиссар чрезвычайного
штаба Жигарев оставил весьма колоритные соображения об этом
человеке. Он полагал необходимым освободить из-под четырехмесячного ареста простого крестьянина, «не кулака и не буржуя»
Е. Ефименко, которого обвиняли в избиении зампредседателя волостного совета. Вот эти мысли, изложенные стилем малограмотного человека (знаки препинания наши. – А. П.): «Допускаю, что
он и мог нанести ударов несколько Голикову, то на это нужно смотреть, я думаю, иначе, как даже выяснено в дознании, собралась
бешеная толпа, с винтовками в руках принудили действовать,
а потом сколько еще осталось совсем безнаказанных, но принимавших участие в контрреволюции может быть в десять раз больше того же Ефименко»2. Так было с очень многими. В самом деле,
наиболее непримиримо настроенные уходили с оружием в руках,
не возвращались на родину и, соответственно, не оставляли следов
в советских документах.
В Рудне проживали и неместные. По крайней мере некоторые
из них оказались вовлечены в восстание, причем на разных сторонах. Так, петроградский рабочий А. А. Волоснов написал донос
на лично ему известных петроградцев, также проживавших в Рудне: А. Я. Киселева и его зятя Р. К. Лепштейна. Рабочий утверждал,
что они «все время шли против советской власти»3 и агитировали
против хлебной монополии. Обвиняемые не признавали обвинений. При этом на бланке Общества франко-русских заводов, где
работал Лепштейн, оказалась записана карандашом остро са1
1
2
168
ГАСО. Ф. 507. Оп. 2. Д. 480. Л. 21об.
Там же.
2
3
ГАСО. Ф. 507. Оп. 2. Д. 480. Л. 62об.
Там же. Л. 61–61об.
Там же. Л. 13.
169
тирическая басня «Россия и Германия», которая вполне тянула
на контрреволюционную агитацию. Оба приехавших подкормиться петроградца были отправлены в ЧК на распоряжение. Трудно
сказать, велась ли ими пресловутая агитация. Но можно понять,
что настроение было против новой власти и вряд ли скрывалось.
Некий солдат Н. И. Поляков, видимо, не руднянец, служил при
волостном военном комиссариате. Он тоже участвовал в мятеже.
По показаниям отца убитого военкома Валикова, этот Поляков
явился к нему во двор и искал пулемет. Поляков признавал, что
был во дворе свидетеля, традиционно объясняя, что зашел «под
давлением толпы»1.
Немногочисленные отступившие красные вели вялую перестрелку, оставшись под слободой и ожидая подкрепления. За Рудню ушли до 200 сторонников советской власти.
После удачи в Рудне и провала общего выступления большой
округи восставшие пытались вручить судьбу восстания гостившему
у родни в слободе некоему полковнику. Однако тот отказался, объявив, что никакого успеха не предвидится. Повис в воздухе красивый жест, – полковнику торжественно подвели коня, однако пришлось возвращаться без командующего. По военной части в занятой
слободе, насколько можно судить, распоряжались казачьи офицеры.
Источники не позволяют увидеть какую-либо организованную силу,
сформированную из восставших руднян. Согласно советскому источнику, речь заходила чуть ли ни о движении на Саратов, после того,
как поднимутся все окрестные села и придет казачья поддержка
из Михайловки.
На третий день прибыл красный бронепоезд. Казаки, забрав
до 70 крестьянских лошадей, бежали, «население в паническом
страхе бежало за ними»2. Бронепоезда, точнее, бронелетучки, действительно, сыграли ведущую роль в подавлении восстания.
Дали знать о восстании красным деповские рабочие. Из Балашова и Камышина вышли две бронелетучки, каждая с орудием.
Однако одна была остановлена паровозом, пущенным навстречу и потерпевшим крушение, он закрыл собой путь. Видимо, это
была бронелетучка из Камышина. Паровоз пустил слесарь депо
Скорицкий, близкий друг Баланина, знавший о восстании. Ночью
и из Балашова на ст. Ильмень вышел бронепоезд. Железнодорожники узнали, что на одном участке около Рудни нашли два трупа,
изрешеченных пулями. Это были восставшие, разбиравшие дорогу. Но бронепоезд страховался, первой шла дрезина с пулеметами.
1
2
170
ГАСО. Ф. 507. Оп. 2. Д. 480. Л. 8об.
ГАНИСО. Ф. 199. Оп. 3. Д. 167. Л. 3.
Восставшие готовились сбросить уже отвинченный рельс, но были
в упор расстреляны пулеметным огнем. На рассвете бронепоезд
начал обстрел Русской Бундевки (часть слободы). Она сразу загорелась. Огонь был перенесен на церковь, где якобы был наблюдательный пункт восставших. В селе началась паника, женщин
и детей стали отправлять в поле. Село горело, тушить было некому. Накануне отряд из 15 повстанцев-бундевцев устрашился идти
в Рудню и скрылся в местном лесу.
Застрявшая бронелетучка тем не менее тоже открыла огонь
в сторону села. Маячившие на буграх всадники исчезли. Артиллерийский обстрел решил участь боев. Прибытие красноармейцев
и их атака, вместе с местными красными самооборонцами, привели к занятию слободы 8 августа. Казаки стремительно ушли,
за ними, видимо, довольно неорганизованно, отступило большое
количество руднян. В богатых домах красные находили собранные
для отъезда и брошенные вещи.
Казаки, отступившие из Рудни, пришли в Островскую станицу.
Там в это время собирались наступать на село Бурлук. Но в Бурлуке был сильный красногвадейский отряд К. Е. Закатимова. Он получил поддержку соседних красных добровольческих отрядов, с бронелетучки, громившей Рудню, было снято для боя единственное
орудие. В результате казаки были отбиты и более не появлялись.
Кроме бронепоезда, затем придет и карательный отряд из дивизии Ф. Миронова. Следует сказать, что бригада (впоследствии
23-я стрелковая дивизия) Миронова сыграла значительную роль
в пресечении распространения повстанческого движения. Во второй половине августа она вышла из окружения, расположившись
в районе Лопуховки. Роль этого добровольческого соединения в советизации обширных районов Камышинского и Аткарского уездов Саратовской губернии весьма значительна. Дивизия вобрала в свой состав часть местных добровольческих отрядов красной
гвардии1.
Сходно развивались события и в других близких волостях.
Еще в июле 1918 г. восстание в Смородино поддержали Гуселка,
Грязный Буерак и казачий конный отряд в 24 человека из Умета. Восстание подавил красный отряд с бронелетучкой, уцелевшие
повстанцы бежали к казакам. В Березовке и Ушинке мятежники
арестовали председателей сельсоветов.
Днем 3 августа в волостную Лопуховку из Рудни прибыли трое,
в том числе лопуховец (два эмиссара и местный, очевидно, связан1
См.: Посадский А. В. От Царицына до Сызрани: очерки Гражданской
войны на Волге. М.: АИРО-XXI, 2010. С. 74 – 75.
171
ный с подпольной деятельностью). В Лопуховке в это время сход
обсуждал текущие дела. Приезжие заявили, что в Рудне восстание
против красной гвардии и требуется помощь. Похоже, что эмиссары повстанцев поднимали соседние села, когда еще в самой Рудне
главных событий не произошло. Сход тут же постановил арестовать совработников и дать помощь соседям. Немедленно обезоружили военкома и разоружили работников волостного совета. После
этого избрали повстанческий комитет из 12 человек, который объявил мобилизацию пяти возрастов. Любопытно: свидетели на суде
трибунала утверждали, что один из активистов выступления, обвиняемый, написал плакат: «Долой советы, да здравствует Учредительное собрание!» Обвиняемый недоуменно отбивался от этого
обвинения и утверждал, что никакого плаката не было, да и руководителем он быть не мог, ибо «вспышка схода была мгновенна»,
все говорили, что необходимо бороться с красной гвардией1. Мемуарная интерпретация рисует сходную картину. Комбед горестно
размышлял, как выполнять указания уезда, если при этом «кулаки»
голову снимут. Активист привез из Камышина 25 винтовок, ящик
патронов и 10 гранат. С этим оружием комбед взыскал в селе хлеб
и «контрибуцию», но и вызвал активность зажиточных. В волости
на 8 селений был только один комбед. Группа зажиточных послала делегатов в Рудню, договориться с купечеством о ликвидации
комбеда, который жизни не дает. Было решено вскладчину нанять
казаков для свержения совета и уничтожения комбеда. Два делегата отправились к казакам и, вернувшись, доложили, что наняли
20 казаков, которые скоро будут. По набату собрались два сельских
общества одного прихода и открыли митинг под лозунгом Учредительного собрания. Призывали убрать «голь», говорили об идущих
помощниках-казаках. Советский активист («комиссар», видимо,
председатель комбеда) пытался выступать, но был вынужден уйти
и, в конце концов в лесу на дереве дожидался ночи. В это время
поступила телеграмма о выезде казаков. Зажиточные потребовали
у комбедчиков выдать оружие. Из 70 членов комбеда большинство
отреклось от членства, оставшихся 25, участников реквизиций, арестовали, видимо, вместе с семьями. Утром в село явились казаки,
в погонах и с крестами. Комбедчиков высекли плетьми и на «суде»
единодушно приговорили убить. Казаки согласились «рубить», назначили наряд подвод, – везти к Дону и исполнить приговор. Однако уцелевший «комиссар» привел из Красного Яра красный отряд,
который начал через р. Медведицу обстреливать село из пушек.
Казаки и кулаки поспешно скрылись, и пленники были освобож1
172
ГАСО. Ф. 507. Оп. 2. Д. 723. Л. 23–23об.
дены красными1. Лопуховские восставшие в Рудню не пошли. Очевидно, главным было справиться со своими притеснителями.
2 августа, во время мобилизации, в волостном Лемешкине был
созван сход. На нем мобилизуемые подняли вопрос о мобилизации мужчин не только 1893 – 1897 гг. рождения, а всего населения
до 40 лет. Как уже говорилось, это классический повод для начала беспорядков: призвать всех, немедленно выдать оружие и обмундирование и т. п. Возникло сильное возбуждение, и комиссары
села (сельсоветчики?) Галюта и Решетников скрылись. Мобилизованные села Тарапатино вернулись домой, и тут стало известно,
что комиссары скрываются в окрестностях именно их села. Немедленно был созван сход, который выбрал пять человек для розыска
комиссаров. Эта пятерка Галюту задержала, а Решетников сумел
скрыться. Галюта был разоружен и утром 3 августа отправлен
в Лемешкино2.
Судя по упоминанию в источнике, из Рудни после подавления
восстания могло уйти до тысячи жителей (10–15% населения). 9 августа 1918 г. о лояльности Всевеликому Войску Донскому и готовности к самомобилизации заявила «делегация нескольких сел Саратовской губернии в штабе командующего казачьими войсками
Усть-Медведицкого района полковника Фицхелаурова, в надежде найти предлог для получения от донцов оружия и патронов»3.
В этой делегации мы вправе узнать представителей Рудни, Рыбинки и, возможно, ближайших сел. Договорившись с местными казаками о помощи, уйдя к ним от родных сел, тамошние крестьяне,
очевидно, добрались и до штаба Фицхелаурова, выразив готовность
сражаться. Теперь только с казаками они могли победоносно вернуться домой.
Рудняне и другие повстанцы стали ядром неказачьего формирования при Донской армии – Саратовского корпуса. Командир корпуса
полковник В. К. Манакин писал: «Кадром формирования послужили бежавшие от красных после подавления восстания крестьяне сел
Рудня и Рыбинка, еще в июле (ст. ст. – А. П.) 1918 г. собранные мною
в отряды сотника Попова (потом штабс-капитана Молодцова) и пору1
ГАНИСО. Ф. 199. Оп. 3. Д. 38. Л.1–2.
2 сентября 1918 г. комиссар пятого района Ситников прибыл в село
и допрашивал четверых из пятерки искавших. Они все свалили на пятого –
отсутствовавшего Федора Шевченко. Он и был вскоре арестован. За него ходатайствовали в том же сентябре четверо красноармейцев-артиллеристов,
жителей села Тарапатино, Красноармейцы писали, что Шевченко не мог отказаться от постановления схода, тогда подверг бы себя еще большей опасности.
3
Гражданов Ю. Д. Все великое Войско Донское в 1918 году. Волгоград:
Изд-во ВАГС, 1997. С. 39.
2
173
чика Оловянишникова»1. Эти «партизаны, идейные борцы» стали основой всего формирования. В станице Усть-Медведицкой сформировали «из первых добровольцев-руднян сотню Белых орлов» «и ныне
(сентябрь 1919 г. – А. П.) сотня Белых Орлов входит в состав Конного
Саратовского дивизиона, особо отличившегося в последних боях под
Царицыном в годовщину своего существования»2. Таким образом,
наиболее организованные и крупные восстания в Камышинском уезде дали первые организованные боевые ячейки на белой стороне. Некоторые бежавшие рудняне попали в Саратовский корпус по мобилизации как саратовские уроженцы, а до этого работали по казачьим
хуторам по найму. Например, два участника восстания, состоявшие
в партии правых эсеров, в ноябре 1918 г. были мобилизованы и служили при штабе Саратовского корпуса и затем оставались в белых
рядах до 1920 г. Один из активных повстанцев Масленников также
ушел к белым и служил до марта 1920 г., видимо, в Кавказской артиллерийской бригаде.
Информация о жизни самой слободы после восстания прослеживается довольно пунктирно. Ячейка РСДРП (б) в слободе возникла
в июле 1918 г. В ней состояли семь членов, в основном работники
волисполкома. Уже после подавления восстания волостной совет
не справлялся с работой, о чем доложил в Камышин и получил оттуда «на укрепление» еще двух коммунистов.
По мемуарному свидетельству, «после восстания в Рудне наступила полная тишина. Население на 10 – 15 % бежало, остальные
были запуганы, так как даже выехать в поле за снопами без пропуска было нельзя»3. В 1919 г. в Рудне еще дважды были казаки.
«Никаких судов и защиты не было – схваченных граждан иногда
освобождали только после многократных просьб и заступничества
делегации от крестьянского населения»4. Постепенно определялись судьбы вовлеченных в восстание, в том числе попавших под
репрессивный удар красных. В Рудню вернулись многие беженцы,
занялись хозяйственными делами. В ноябре упоминавшийся Забазлаев писал слезное прошение назначить его в добровольческую
роту г. Камышина, с рассуждением, что он больше таким образом
принесет пользы, нежели сидя под арестом, и «в сожаление моей
семьи»5. 5 января 1919 г. четверо задержанных как заложники
были освобождены под подписку, учитывая хороший отзыв районного комиссара и комбеда. Осенью члены 2-го руднянского совета
ходатайствовали о переводе в Красную армию пятерых односельчан, находившихся под надзором коменданта г. Камышина, «которые бежали в казаки лишь от страха, а не укрывались»1.
Но в целом слобода продолжала оставаться враждебной красным.
Партячейка красного полка в начале февраля 1919 г. сообщала: «стоим в слободе Рудне, Саратовской губернии, Камышинского
уезда, куда ни посмотришь, все чаще пахнет кулацким духом, коммунистической организации близко нет»2. Летом 1919 г., на фоне
белого наступления, в тех же краях вновь отмечается повстанческая активность. В ходе наступления Кавказской армии ВСЮР
вверх по Волге Рудня была занята белыми. Затем их войска стали отходить на Царицын. В середине августа 1919 г. совработник
наблюдал, как за беспорядочно уходившими белыми войсками
из Рудни уходило множество жителей3. В 1921 г. села по Иловле
довольно дружно поддержали мощное повстанческое движение
Вакулина-Попова. Устойчивые банды фиксировались в районе
Рудни, например, в августе 1923 г.4 Для того времени организованные повстанческие отряды – относительная редкость.
Приведенный материал позволяет высказать ряд соображений.
В некоторых местностях внутридеревенская конфронтация началась уже ранней весной 1918 г. Так было в самарском Заволжье:
красная сторона этого противостояния даст чапаевское формирование, белая – крестьянские части Поволжского фронта и Уральской отдельной армии, так было и в Камышинском уезде, наполовину населенном немцами-колонистами.
Судя по отдельным упоминаниям, второе, государственное,
общество было активнее или дружнее в выступлении. Подобная
разница в хозяйственном обиходе и проявлениях социальной активности различных категорий крестьянства фиксировалась в пореформенный период неоднократно, давала себя знать и в годы
Гражданской войны.
Насколько позволяют судить доступные источники, организаторами восстания выступила купеческо-крестьянская зажиточная
среда, имевшая сочувствие местных служащих, железнодорожни1
ГАСО. Ф. 507. Оп. 2. Д. 480. Л. 34.
Саратовская партийная организация в годы гражданской войны. Документы и материалы 1918 – 1920 гг. Саратов: Саратовское книжное изд-во,
1958. С. 72.
3
ГАСО. Ф. 507. Оп. 1. Д. 2385. Л. 34об.
4
Подробнее см.: Посадский А. В. От Царицына до Сызрани: очерки Гражданской войны на Волге. С. 236 – 239.
2
1
2
3
4
5
174
РГВА. Ф. 40 307. Оп. 1. Д. 191. Л. 1об.
Там же.
ГАНИСО. Ф. 199. Оп. 3. Д. 167. Л. 2.
Там же. Л. 3.
ГАСО. Ф. 507. Оп. 2. Д. 480. Л. 48.
175
ков, возможно, духовенства. Работа подпольного штаба изобличает участие офицеров или, по крайней мере, людей с опытом войны: заранее распределялась боевая нагрузка между селениями,
устанавливалась связь посыльными и т. п. Разброс дат в источниках позволяет предполагать нарастание возмущения. Брожение
в народе на фоне организационных усилий импровизированного
штаба заняло несколько дней, от объявления мобилизации до массового выступления. Очевидно, антикрасногвардейский пафос был
ведущим в выступлении. Красногвардеец олицетворял собой реквизиции, войну, мобилизацию. Партийных большевиков было попросту мало. Можно полагать, что сочувствие выступлению было
массовым. Недаром часто, в качестве исчерпывающего объяснения
участия в восстании, выступает «давление толпы», т. е. значительного и очевидного большинства.
Настроения обширного района вполне позволяли рассчитывать
на дружное выступление многих волостей. Верхушка повстанческого штаба и вынашивала такие планы. Однако склонность
к расправе над местными обидчиками и неготовность втягиваться
в борьбу далеко от дома, а также оперативные действия красных
обрекли замысел на провал.
Показательно, что соседи-казаки несут на себе в описываемых
ситуациях известный налет наемничества, выступают как заведомо более организованная сила, которая может явиться «по приглашению» или прямому найму. Речь идет о соседней Островской
станице. Недалекие же Иловлинская и Качалинская станицы
в самих белых рядах рассматривались как предательские, полки
этих станиц перешли к красным на царицынском фронте1. Сочетание по соседству красных станиц и белых слобод – нетипичный
и интересный сюжет, достойный самостоятельного рассмотрения.
При этом выбор судьбы произошел практически одновременно,
в первой половине августа 1918 г. Не столько в непосредственном подавлении, сколько в последующих репрессалиях оказались
задействованы оба знаковых командира Южного фронта осени
1918 г. – Киквидзе и Миронов. Ядро отряда первого было пришлым, а Миронов как раз аккумулировал в рядах своего соединения красных казаков.
Очевидна роль революционного города в подавлении восстаний: артиллерия, бронепоезда дают безусловный перевес. Рано
произошедшее размежевание в самой крестьянской среде создало
1
Этот сюжет не раз затрагивала известная белогвардейская газета «Донская волна». См.: Донская волна. 1919. № 16 (44). 14 апреля; № 22 / 24 (50 / 52).
16 июня; № 25 (53). 30 июня. Также см.: Посадский А. В. От Царицына до Сызрани: очерки Гражданской войны на Волге. С. 72 – 73.
176
мобильные группы красной гвардии, которые и становились одним из ресурсов подавления возмущений. Опять-таки – оружием,
командирами, общим направлением помогает городская советская
власть. На противоположной стороне наиболее антибольшевицки
настроенные рудняне также смогли сорганизоваться, лишь уйдя
от дома, с казачьей помощью. Это еще один штрих к большой теме
крестьянского участия в Гражданской войне.
Таким образом, Руднянское восстание демонстрирует как типичные, так и особенные черты крестьянского повстанчества. Среди последних следует выделить организующее участие казаков
и формирование воинских подразделений на белой стороне.
А. П. Скорик, В. А. Бондарев
К вопросу о классификации индивидуальных
крестьянских хозяйств в колхозной деревне
1930-х годов (на материалах Юга России)
С
плошная коллективизация, осуществленная сталинским режимом в конце 1920-х – начале 1930-х гг., коренным образом
изменила социально-экономическое устройство российской
(советской) деревни. Коллективные хозяйства, численность и роль
которых были минимальны к началу «великого перелома», по итогам коллективизации заняли ведущие позиции в системе аграрного
производства. Члены коллективных хозяйств – колхозники или колхозные крестьяне – стали основной социальной группой деревни.
Впрочем, говорить о полном торжестве колхозной системы можно было только к исходу 1930-х гг., когда свыше 90 % советского
крестьянства (волей или неволей) оказались в коллективных хозяйствах. В начале же 1930-х гг. достижения коллективизаторов
выглядели довольно скромно по сравнению с их громогласными
декларациями. В то время в советской деревне оставалось немало
индивидуальных или некооперированных крестьянских хозяйств,
главы и члены которых получили как в партийно-советских документов, так и в обыденной речи уничижительное прозвание «единоличники». В нашей работе мы будем использовать указанный
термин как рожденный эпохой коллективизации и отражающий
социальные реалии колхозной деревни, не вкладывая в него, однако, присущее официальной большевистской риторике негативное
содержание. По данным И. Е. Зеленина, к 1934 г. в целом по СССР
насчитывалось не менее 9 млн хозяйств единоличников, что составляло 40 % от общего количества крестьянских дворов1.
В советской историографии единоличники являлись фигурой
умолчания, поскольку расценивались как рудимент доколхозной деревни, обреченный на исчезновение по мере победоносного осуществления социалистических преобразований. Лишь в постсоветский
период вопросы жизнедеятельности некооперированного крестьянства получили отражение в работах И. Е. Зеленина, М. А. Вылцана,
М. Н. Глумной2 и ряда других исследователей.
1
См.: Зеленин И. Е. Коллективизация и единоличник (1933-й – первая
половина 1935 г.) // Отечественная история. 1993. № 3. С. 35.
2
См.: Зеленин И. Е. Коллективизация и единоличник (1933-й – первая
половина 1935 г.) // Отечественная история. 1993. № 3; Глумная М. Н. Едино-
178
Тем не менее процесс детального изучения феномена единоличников весьма далек от завершения. В рамках представленной
публикации мы намерены, основываясь на материалах таких ведущих аграрных регионов Юга России – Дона, Кубани и Ставрополья, обосновать качественно новую классификацию индивидуальных крестьянских хозяйств в СССР 1930-х гг.
С точки зрения советского законодательства хозяйства единоличников классифицировались на основании тех же принципов
и на те же группы, что и крестьянство доколхозной деревни: на кулацкие, середняцкие и бедняцкие хозяйства. Когда же в качестве
критерия выступали не социальные признаки, а род занятий,
то выделялись трудовые хозяйства единоличников (чаще всего
соответствовавшие бедняцким и середняцким) и хозяйства спекулянтов (кулаков). В феврале 1933 г. Сталин заявлял: «…я знаю,
что одна часть единоличников развратилась окончательно и ушла
в спекуляцию <…> Но есть другая, большая часть единоличников, которая в спекуляцию не ушла, а добывает свой хлеб честным трудом»1. Такое подразделение было закреплено в инструкции Наркомфина СССР «О порядке проведения сельхозналога
в 1929 г.»2.
Разделение хозяйств единоличников на «трудовые» и «кулацкие» являлось прямым следствием классового подхода. Конечно,
в какой-то мере такое разделение отражало реальность, однако,
анализ имеющихся в нашем распоряжении источников позволяет
разработать качественно иную классификацию хозяйств единоличников, основанную на производственно-экономических характеристиках данных хозяйств.
Согласно нашей классификации хозяйства единоличников следует дифференцировать на ряд основных групп:
1) хозяйства потребительского типа, сократившие производство
до потребительской нормы; члены таких хозяйств зачастую отличались девиантным поведением, занимаясь хищениями сельхозпродукции;
2) хозяйства наемно-батрацкого типа, получавшие доход преимущественно путем предоставления нанимателям собственных
рабочих рук;
личное крестьянское хозяйство на Европейском Севере России в 1933 – 1937 гг.:
дис… канд. ист. наук. М., 1994; Вылцан М. А. Последние единоличники. Источниковая база, историография // Судьбы российского крестьянства. М.: Издво РГГУ, 1995.
1
Сталин И. В. Речь на Первом Всесоюзном съезде колхозников-ударников. 19 февраля 1933 г. // Сталин И. В. Сочинения. Т. 13. С. 253.
2
Вылцан М. А. Указ. соч. С. 375.
179
3) мелкотоварные хозяйства единоличников, занятые производственной деятельностью и тесно связанные с рынком. Здесь выделяются две подгруппы: садово-огороднические и предпринимательско-производящие хозяйства;
4) хозяйства коммерческого типа, в которых на первый план
выдвигались неземледельческие занятия, связанные с предпринимательской деятельностью.
Представленная классификация в полной мере подтверждается материалами с Дона, Кубани и Ставрополья. Эти регионы
встретили коллективизацию, будучи объединены в границах Северо-Кавказского края, – огромного административно-территориального образования, куда, помимо них, входили еще и национальные автономии Северного Кавказа. Поскольку эффективно
управлять столь обширной территорией в нестабильных условиях
«великого перелома» было крайне сложно, в январе 1934 г. Северо-Кавказский край подвергся реорганизации: из его состава был
выделен Азово-Черноморский край, куда отошли Дон и Кубань,
а Ставрополье осталось в составе значительно уменьшившегося Северо-Кавказского края (с 1937 г. ставшего Орджоникидзевским). Административно-территориальное размежевание не принесло с собой сколь-нибудь существенных изменений в положении
и хозяйственной деятельности единоличников; но сам факт такого
размежевания необходимо принимать во внимание при анализе
интересующей нас проблемы.
Первоначально руководители Северо-Кавказского края были
полны радужных надежд на быстрое и стопроцентное вовлечение
крестьян в колхозы. Однако, по признаниям специальных проверочных комиссий, на Северном Кавказе «более или менее значительное вовлечение единоличников в колхозы приостановилось
в 1931 – 1932 году»1. В 1933 г. единоличники составляли до 35,3 %
от общего количества крестьянских хозяйств в крае2, в новообразованных Азово-Черноморском и Северо-Кавказском краях единоличники были достаточно многочисленны. В 1934 г. в первой
из названных административно-территориальных единиц их насчитывалось едва ли не 20 % от общего количества крестьянских
дворов, или 117,3 тыс. хозяйств3, а во второй – не менее 44,4 %4.
1
РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 120. Д. 117. Л. 19.
2
РГАЭ. Ф. 1562. Оп. 82. Д. 272. Л. 86.
См.: Трагедия советской деревни. Коллективизация и раскулачивание:
Документы и материалы: в 5 т. 1927 – 1939. Т. 4. 1934–1936 / отв. ред. Ю. Мошкова. М., 2002. С. 139.
4
РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 120. Д. 117. Л. 19.
3
180
Поскольку некооперированные крестьяне подвергались повышенному налогообложению (причем чем больше доходов получали единоличники, тем больше налогов они должны были уплатить в казну), то они стремились уклониться от уплаты налогов
и выполнения поставок, а также сокращали размеры хозяйства
до потребительской нормы или вовсе отказывались от производства. По существу, подобное поведение являлось ни чем иным как
методом социального протеста российского крестьянства против
аграрной политики сталинского режима.
Многие единоличники переставали сеять наиболее интересовавшие государство колосовые культуры (пшеницу, ячмень
и т. д.). В составленной весной 1933 г. справке «О положении и состоянии единоличников в районах Кубани» прямо указывалось,
что удельный вес некооперированных крестьян в севе «весьма
близок к нулю». Отказавшись от полеводства, единоличники концентрировали усилия на огородах, чтобы получить необходимые
продукты питания. Так, весной 1934 г. на территории Алексеево-Лозовской МТС Азово-Черноморского края при проверке «посевных настроений» единоличников было установлено, что «они
к севу не готовились и не намерены проводить таковой, заявляя:
«на что сеять, все равно хлеб заберут, посеем немного огорода, соберем овощи и перезимуем»1.
Часть единоличников и вовсе переставала работать, используя
для пропитания природные ресурсы и похищая продовольствие
у колхозов и односельчан. В упомянутой справке о положении кубанских единоличников отмечалось, что многие из них «промышляют рыбной ловлей, мелкой спекуляцией и воровством». Первый
секретарь Азово-Черноморского крайкома компартии Б. П. Шеболдаев утверждал, что «единоличники в громадном количестве являются кадрами, поставляющими воришек, которые воруют с колхозного поля»2.
Воровство превращало крестьян в маргиналов и влекло наказания. Принимая во внимание данное обстоятельство, немало
единоличников старались не преступать закон. Отказавшись
от собственного производства, такие люди зарабатывали на жизнь
работой по найму. Отмеченная хозяйственная стратегия была достаточно успешна в коллективизированной деревне, в которой
ощущался дефицит рабочих рук вследствие «раскулачивания»,
репрессий и массового оттока крестьян в города и промышленные
центры.
1
ЦДНИ РО. Ф. 166. Оп. 1. Д. 111. Л. 50.
2
Трагедия советской деревни. Т. 4. С. 179.
181
Как правило, единоличники устраивались на предприятия,
в учреждения, уходили на промыслы и т. д. В рамках же аграрной сферы у них было три основных варианта трудоустройства:
наняться в батраки к зажиточным единоличникам или колхозникам, а также к колхозному начальству, записаться на сезонные работы в совхоз или уйти на заработки в колхоз.
Хотя, с точки зрения большевистских идеологов, колхозы и единоличники представляли собой два враждебных лагеря, колхозное
руководство было вынуждено прибегать к услугам некооперированных крестьян в целях поддержания общественного производства. Дело в том, что значительные земельные площади, закрепленные за колхозами, нередко некому было обрабатывать: часть
колхозников отправлялась на заработки в город или другие колхозы и совхозы, некоторые отлынивали от работы за «палочки» – трудодни. Не выполнившие спущенные сверху планы сева, прополки
или уборки колхозные председатели рисковали собственной свободой (а то и головой), поэтому они привлекали к производству единоличников, суля им неплохую оплату. По этому поводу представители власти в Северо-Кавказском крае в 1934 г. дипломатично,
но печально замечали, что «в некоторых местах работа единоличников в колхозе занимает большой удельный вес в производстве,
носит систематический характер и по существу говоря, превратилась в практику найма колхозами рабочей силы»1.
Более выгодной для единоличников была работа в совхозах, которые обладали еще большими земельными площадями, чем колхозы, но имели при этом меньше рабочих рук. Уровень материального вознаграждения единоличников во многих совхозах бы столь же
высок, как и в развитых колхозах. Кроме того, совхозы предлагали
единоличникам дополнительные возможности. Например, в 1934 г.
табачный совхоз Сочинского района Азово-Черноморского края «широко рекламировал выгодные условия посадки табака для единоличников» при условии заключения ими соответствующего договора.
Единоличники должны были выращивать табак на совхозной земле,
но половину переданных им земельных участков могли использовать
по собственному усмотрению и, кроме того, получали за работу «хлеб
и питание»2.
Устроившись на работу в совхозы, единоличники получали
целый ряд установленных законом льгот, которые были для них
не менее важны, чем оплата за труд. В 1934 г. единоличники, проработавшие в совхозах не менее одного сельскохозяйственного се1
2
182
зона, освобождались от сельхозналога и от поставок государству
продукции растениеводства. В ряде случаев, впрочем, такого рода
льготами пользовались и производящие единоличные хозяйства.
Как докладывали в 1934 г. члены обследовательских комиссий
по Северо-Кавказскому краю, «на работу в совхоз идет один из трудоспособных членов семьи с целью добиться снятия налога с хозяйства, а остальные трудоспособные члены семьи продолжают
работать в хозяйстве»1.
Отказ от занятий полеводством далеко не всегда сопровождался
девиациями либо превращал единоличные хозяйства в потребительские или наемно-батрацкие. Некооперированным крестьянством использовалась и такая экономическая стратегия, как занятия садоводством и огородничеством.
В 1934 г. члены комиссий, изучавших уровень и перспективы
коллективизации в Северо-Кавказском крае, пришли к выводу,
что «немало единоличников “забросили” полевые земли и все свое
внимание сосредоточили на усадьбах, с качественной реконструкцией хозяйств. Вместо зерновых и малодоходных [они] переходят
на высокоценные посевы и культуры: огороды, бахчи, виноградники <…> почти везде (даже в степных районах) идет процесс постепенного перехода единоличников на возделывание интенсивных культур (овощи, ягодники, сады) на приусадебных участках»2.
Так, в Изобильно-Тищенском районе посевы зерновых на единоличный двор сократились с 3,16 га в 1932 г. до 1,28 га в 1934 г.,
а совокупные приусадебные площади всех единоличных хозяйств
увеличились с 109 до 190 га. В докладной записке были приведены и данные об удельном весе единоличных хозяйств садово-огородного типа в Северо-Кавказском крае, составлявшем 15 – 20 %3.
Переход значительного количества единоличников от полеводства к занятиям огородничеством и садоводством объясняется как
изменившимися в ходе коллективизации условиями хозяйствования, так и очевидными преимуществами указанных отраслей.
В процессе колхозного строительства размеры земельных площадей единоличников были законодательно ограничены (как правило, до 1 га). Получить значительный урожай зерновых на таких
участках не представлялось возможным, а фрукты, овощи и ягоды
требовали гораздо меньших площадей, но приносили более весомые доходы. В частности, в 1934 г. в Северо-Кавказском крае один
гектар пашни приносил единоличникам 400 руб. дохода, а 0,30 га
1
РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 120. Д. 117. Л. 31.
РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 120. Д. 117. Л. 4.
2
Там же.
ЦДНИ РО. Ф. 166. Оп. 1. Д. 112. Л. 48.
3
Там же.
183
огородных культур давал 700 – 800 руб., 0,25 га картофеля –
3750 руб., 0,25 га бахчи – 650 руб., 0,18 га виноградника – 5760 руб.1
Садово-огороднические хозяйства единоличников концентрировались и успешно развивались в ряде крупных сел Юга России,
которые располагались вблизи городов или курортов. Это не было
случайностью, поскольку именно горожане и отдыхающие являлись
постоянными потребителями овощей и фруктов, которые производили единоличники с целью продажи.
Целый ряд садово-огородных хозяйств единоличников Ставрополья был настолько успешным, что не мог обслужить свой расширившийся бизнес собственными силами и прибегал к найму
батраков и сезонных рабочих. Только в селе Петровском «сезонной
рабочей силой для обработки садов, виноградников и огородов»
пользовались «до 1000 единоличных хозяйств»2. В качестве наемных работников единоличники привлекали односельчан, причем
не только представителей своей же социальной группы, но и колхозников.
Сходные тенденции хозяйственного развития единоличного
сектора наблюдались и в Азово-Черноморском крае. Как говорил
первый секретарь Азово-Черноморского крайкома компартии Шеболдаев, единоличник «на своем сравнительно небольшом посеве,
особенно овощей <…> может получить 3 – 4 – 5 тыс. руб. совершенно
свободно, спекулируя на рынке»3 . Естественно, кубанские единоличники учитывали рыночную конъюнктуру и сосредотачивали
усилия почти исключительно на выращивании огородных и бахчевых культур. Так, в 1934 г. в станице Белореченской (центр одноименного района) единоличники посеяли 90 га бахчи при плане
в 20 га и 45 га овощей против плана 32 га. Такое же положение
складывалось и по всему Белореченскому району. При этом посев
бахчевых и огородных культур единоличники сочетали с посевом
кукурузы «как наиболее урожайной культуры»4. В Азово-Черноморском крае наиболее успешные единоличники также применяли запрещенный советским законодательством наемный труд.
В том же Белореченском районе «у единоличника за деньги работала, по договоренности его с бригадиром, чуть ли не целая колхозная бригада»5.
1
РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 120. Д. 117. Л. 25.
Там же.
Трагедия советской деревни. Т. 4. С. 179.
4
Степанов И. Плоды забвения работы с единоличниками // Молот. 1934.
12 сентября.
5
Там же.
К садово-огородническим хозяйствам единоличников были
типологически близки хозяйства предпринимательско-производящие. Однако вторые, в отличие от первых, не ограничивались
выращиванием и продажей фруктов, овощей и ягод, а старались
расширить пространство для экономического маневра и потому занимались также полеводством, животноводством, отхожими промыслами, сдачей внаем своего труда или своих лошадей. Как правило, наиболее доходными отраслями в таких «универсальных»
хозяйствах являлись все те же садоводство, огородничество, виноградарство. Но и площади, занятые зерновыми культурами,
у единоличников-«универсалов» были отнюдь не мизерными,
и от зернового клина они не думали отказываться, а нередко стремились к его расширению.
В условиях законодательных ограничений единоличники
не могли расширить свои земельные участки законным путем.
Однако, несмотря на запреты, аренда земли в колхозной деревне
первой половины 1930-х гг была весьма распространена. В 1934 г.
Шеболдаев возмущался, что аренда земель единоличниками «процветает и со стороны совхозов, и предприятий, особенно сельсоветов, и даже колхозов»1. Здесь наблюдалась классическая ситуация
совпадения спроса и предложения. Стремившимся к хозяйственному развитию единоличникам нужна была земля. У колхозов
и совхозов земли было в избытке, но не хватало рабочих рук; в итоге, за определенную плату или помощь, единоличники получали
в пользование оговоренные участки.
Обычно единоличники вносили арендную плату деньгами. Так,
в 1934 г. в ряде станиц Славянского района Азово-Черноморского
края сельсоветы сдавали им землю по рублю за сотку, так что цена
за 0,25–0,5 га составляла всего 25 – 50 руб.2 Но аренда могла быть
оплачена также семенным материалом, сельхозпродукцией или
вещами. Например, Родионов, заведующий участком рисосовхоза
(Крымский район Азово-Черноморья), сдал в аренду некооперированным крестьянам 412 га земли не только за деньги, но и в обмен
на кукурузу, ячмень, картофель и даже… «на 3 фонаря “летучая
мышь”»3.
Существовала и практика отработки аренды, когда единоличники обязывались проработать некоторое время в пользу владельца арендованного ими участка (особенно такая практика
2
3
184
Трагедия советской деревни. Т. 4. С. 179.
Козьминин. Когда единоличник предоставлен самому себе // Молот. 1934.
21 июля.
3
Трагедия советской деревни. Т. 4. С. 312.
1
2
185
была актуальная для совхозов). Здесь можно заметить сходство
между наемно-батрацкими и предпринимательско-производящими хозяйствами единоличников, но различия более существенны.
Ведь если члены хозяйств наемно-батрацкого типа шли на работу в совхозы и колхозы с целью получения платы за свой труд,
то единоличники-«универсалы» старались ради возможности
пользоваться арендованной землей. Кроме аренды единоличники
занимались самозахватами земли у колхозов, совхозов и односельчан, а также ее покупкой, но источники не позволяют делать уверенных суждений о масштабах такого рода явлений.
Выращивание и продажа хлеба по рыночным ценам приносили
владельцам «универсальных» единоличных хозяйств неплохие доходы. При желании доходы можно было и повысить, выращивая
востребованные на рынке культуры: все те же овощи, фрукты, ягоды. Наблюдатели отмечали, что единоличники Ставрополья сеяли
на своих полях просо и сорго, затем делали из них веники и продавали на рынках. В 1933 г. на рынках Ставрополья стоимость
урожая ячменя с одного гектара (при урожайности 12 центнеров)
составляла 100 руб., а «гектар веников» приносил торговцам 2000
руб: веник продавался на рынке по 3 руб., а при среднем урожае
с гектара получали до 700 веников1. При этом единоличники обычно уклонялись от возделывания таких культур, в которых было заинтересовано государство, так как они приносили меньшие доходы: кенафа, хлопка, конопли, клещевины и проч.
Менее успешно в хозяйствах единоличников развивалось животноводство, что объяснялось как значительными потерями данной отрасли хозяйства в ходе форсированной коллективизации,
так и прямыми правительственными запретами содержать на крестьянских подворьях сколь-нибудь значительное количество скота.
При этом домашних животных сложнее было утаить от бдительного ока налоговиков, чем земельные участки.
В 1933 – 1934 гг. определенная положительная динамика наблюдалась и в данной отрасли хозяйств единоличников. Так, в 1933 г.
единоличники села Петровского на Ставрополье держали 2030
коров и 108 свиней, а в 1934-м – 2120 коров и 1098 свиней2. Но такой рост поголовья будет выглядеть не столь радужно, если мы
сравним общую численность скота и дворов некооперированных
крестьян. В отмеченное время в селе было учтено 3125 хозяйств
единоличников, и простой пересчет показывает, что коровы имелись у 86,7 % крестьян-индивидуалов, а свиньи – лишь у 44,9 %.
1
2
186
Едва ли не единственной процветающей отраслью животноводства в хозяйствах единоличников было коневодство. Причина кроется в том, что, во-первых, лошади и волы являлись для некооперированных крестьян (принципиально исключавшихся из числа
клиентов МТС) единственной тягловой силой и, во-вторых, приносили им немалые доходы. Колхозники, в отличие о единоличников, не имели права держать лошадей в своих личных хозяйствах,
но испытывали в них немалую нужду, когда требовалось вспахать
огород, съездить на рынок, привезти домой фураж, топливо и т. д.
Правления коллективных хозяйств зачастую игнорировали возложенную на них законом обязанность предоставлять тягло колхозникам. Тут-то на помощь последним и приходили единоличники
(конечно, не безвозмездно).
В частности, в 1934 г. безлошадные хозяйства единоличников
и колхозники Северо-Кавказского края платили владельцам лошадей за вспашку и посев 100 – 150 руб. с гектара1. В том же году
о группе единоличников станицы Екатерининской (Азово-Черноморский край) местное руководство писало: «все они имеют у себя
хорошее тягло, в степи не сеют, [от] сорняков своих единоличных
полей не очищают, а занимаются пахотой огородов колхозников
и дерут с них по 100, 120 и 150 рублей за огород»2. Иной раз к услугам коневладельцев-единоличников обращались даже предприятия, учреждения, колхозы и совхозы. К тому же собственное тягло позволяло единоличникам заниматься торговлей в отдаленных
краях и получать более высокие доходы. Есть сведения, что южно-российские единоличники перевозили товары даже в Тифлис,
Баку, Москву3.
Наконец, еще одна, весьма немногочисленная, категория единоличных хозяйств Дона, Кубани и Ставрополья занималась почти исключительно предпринимательской деятельностью, что дает
основание определять их как хозяйства коммерческого типа. В советский период такого рода деятельность именовалась спекуляцией, к чему были веские основания: дело в том, что единоличники-коммерсанты, как правило, сами ничего не производили,
а занимались банальной скупкой-продажей товаров, делая деньги
на столь характерном для советской эпохи дефиците всего и вся.
Эти люди не вызывали позитивных чувств у представителей власти, колхозников и даже у других единоличников. Но они были
объективно необходимы деревне, доставляя сюда, пусть и по за1
РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 120. Д. 118. Л. 96.
РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 120. Д. 117. Л. 23.
2
ЦДНИ РО. Ф. 166. Оп. 1. Д. 112. Л. 147.
Там же. Л. 26 – 27.
3
РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 120. Д. 117. Л. 23.
187
вышенным ценам, нечастые в те времена товары: обувь, одежду, предметы ширпотреба и т. д. К тому же аграрии нуждались
в перекупщиках, избавлявших их от необходимости самим выезжать на далекие рынки, где цены на некоторые товары (скажем,
на те же фрукты или овощи) были выше. Поэтому даже жесткость
властей по отношению к спекулянтам не приводила к исчезновению данной корпорации.
Единоличники-коммерсанты тонко чувствовали рыночную
конъюнктуру. Скажем, в голодном 1933 г. они торговали мукой
и зерном. В составленной сотрудниками органов госбезопасности
«Сводке № 3 наиболее важных фактов отрицательных и к[онтр]-р
[еволюционных] проявлений по русским районам [Северо-Кавказского] края» на 10 августа 1933 г. отмечалось, что в станице НовоТитаровской Краснодарского района «ежедневно на базаре из под
полы продается мука от 2 до 3 руб. за блюдце», а также «отмечены факты, когда единоличник, скупая краденое зерно у возчиков
и перерабатывая его на ручных мельницах, спекулирует последней (т. е. мукой. – Авт.)»1.
Добавим, кстати, что переработка зерна на ручных мельницах также превращалась в своеобразный вид предпринимательства. Как известно, большевики запрещали крестьянам самим молоть собственное зерно на дому, принуждая делать это только на госмельницах
за соответствующую плату (здесь невольно возникают крамольные
мысли о сходстве такого рода практики с периодом Средневековья,
когда феодал требовал от крепостных того же в целях получения
дополнительной прибыли). Единоличники изготавливали ручные
мельницы и тайком перерабатывали на них и собственное, и чужое (тоже, естественно, за вознаграждение) зерно. Насколько такой
тайный перемол был распространен, свидетельствовали сотрудники органов госбезопасности, которые, совместно с милицией, только
за период с 14 июля по 10 августа 1933 г. изъяли в 25 районах Северо-Кавказского края свыше 5 тыс. ручных мельниц2. Интересно, что
в станице Старо-Титаровской Темрюкского района в августе 1933 г.
сотрудниками милиции были изъяты «четыре ручных мельницы
с пропускной способностью до 60 пуд. в сутки каждая». Конструкция
этих мельниц, докладывали удивленные правоохранители, была настолько совершенной, что выпускаемая ими мука по качеству ничем
не отличалась от муки, полученной на настоящих мельницах.
Добавим, что отдельные единоличники делали деньги буквально из воздуха. В районе деятельности Белореченской машин-
но-тракторной станции проживали некие «кулаки-спекулянты»
Курульян и Забильян. В апреле 1934 г. они выехали из Азово-Черноморского края «в Сухум, где занялись вербовкой армян на переселение на Кубань, обещая им прием в члены общества, хорошие
земли и т. п.». Как и следовало ожидать, они «за содействие в переселении брали взятки. Кроме того, покупая у колхозников дома,
перепродавали их прибывшим переселенцам по высоким ценам».
Впрочем, это прибыльное занятие было совершенно некстати прервано арестом новоявленных «великих комбинаторов»1.
Изложенные выше материалы позволяют утверждать, что часть
единоличников Юга России, вопреки всем трудностям и политике
большевиков, сумели относительно успешно приспособиться к условиям коллективизированной деревни. Период с 1933 по 1934 г.
включительно можно, с известными оговорками, охарактеризовать как золотой век единоличников. Но, как видим, длился этот
век недолго.
Очень скоро представители партийно-советского аппарата поняли, что «невнимание к единоличнику, нежелание с ним работать вредит организационно-хозяйственному укреплению колхозов». Единоличники показывали колхозникам пример другой
жизни, самостоятельной, иной раз более легкой, успешной и богатой. Они усиливали среди сельского населения антиколхозные настроения и, в некоторой степени, стимулировали отток работников
из коллективных хозяйств. К середине 1934 г. колхозы Азово-Черноморья потеряли примерно 2000 дворов колхозников, причем,
как утверждал первый секретарь крайкома компартии Шеболдаев, вышедшие из колхозов крестьяне «в большинстве рассчитывают на единоличные хозяйства». В 11 районах Северо-Кавказского
края в 1933 – первой половине 1934 г. из колхозов вышли 4,4 тыс.
колхозников, из которых 931 человек (21,1 %) занялся единоличным хозяйством, а остальные перешли в совхозы или покинули
деревню2. Конечно, эти потери не были катастрофичны для колхозов, но в условиях доминирования в колхозной системе негативных явлений и преуспевания единоличников, этот слабый ручеек
мог превратиться в неуправляемый поток.
На состоявшемся в июле 1934 г. в ЦК ВКП(б) совещании было
решено усилить административное и налоговое давление на единоличников, дабы загнать их в колхозы или заставить уйти из деревни. С таким предложением выступил Сталин, гуманно отказавшийся от репрессий в отношении некооперированных крестьян,
1
ЦДНИ РО. Ф. 166. Оп. 1. Д. 23. Л. 4.
1
ЦДНИ РО. Ф. 166. Оп. 1. Д. 23. Л. 4.
2
Там же. Л. 33.
2
РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 120. Д. 118. Л. 24.
188
189
потому что «это будет не хозяйственный подход»1. На примере единоличников (коль скоро их не удалось загнать в колхоз) следовало
продемонстрировать колхозникам, как тяжела будет их жизнь вне
сельскохозяйственных артелей.
Принятые в Кремле решения были выполнены с лихвой, в результате чего уже с 1935 г. численность единоличных хозяйств
в СССР начала стремительно уменьшаться. Материалы Юга России отражают общую тенденцию. Если в первой половине 1934 г.
на Дону, Кубани и Ставрополье насчитывалось 380,7 тыс. хозяйств
единоличников, то на 1 января 1935 г. – уже 317,8 тыс., на 1 января 1936 г. – 76,4 тыс., а в 1940-м – только 8 тыс., или 0,87 % в общей
массе крестьянских дворов2. Единоличный сектор утратил всякое
значение, а колхозная система одержала окончательную и (как самонадеянно утверждалось в советской литературе) бесповоротную
победу.
Итак, несмотря на все усилия сталинского режима, в первой
половине 1930-х гг. значительная часть российского крестьянства
не только не вступила в колхозы, но сумела успешно адаптироваться к непростым условиям коллективизированной деревни.
Единоличники изыскивали образовавшиеся экономические ниши
и активно их заполняли, видоизменяя и модернизируя свои хозяйства, маневрируя отраслями производства, сочетая производящую
деятельность и предпринимательство. При анализе основных экономических стратегий индивидуальных крестьянских хозяйств,
позволявших им выживать и даже процветать в колхозной деревне, напрашивается вывод о том, что основными типами таких
хозяйств являлись не «трудовые» и «кулацкие», как утверждали
партийно-советские чиновники, а потребительские, наемно-батрацкие, мелкотоварные (садово-огороднические и предпринимательско-производящие) и, наконец, собственно предпринимательские, или иначе – коммерческие либо спекулянтские.
См. Трагедия советской деревни. Т. 4. С. 190 – 191.
Рассчитано по: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 120. Д. 117. Л. 18; РГАЭ. Ф. 1562.
Оп. 82. Д. 272. Л. 39, 44; Трагедия советской деревни. Т. 4. С. 139.
1
2
А. М. Никулин
Аграрное наследие А. Д. Билимовича:
теория, практика, прогнозы (1905 – 1960 гг.)
Р
усский экономист А. Д. Билимович (1876–1963) прожил долгую и плодотворную научную жизнь. Он начал публиковаться перед Первой русской революцией, а последняя монография вышла накануне полета человека в космос. Такое творческое
более чем полувековое долголетие удивительно для современника
первой половины XX в. – времени тотальных войн и революций,
которые своими испытаниями не обошли и Билимовича. В Гражданской войне он был видным деятелем Белого движения, потом
в эмиграции ему пришлось кочевать по разным странам, и часто
не по своей воле. Тем не менее по духу своему он всегда оставался
ученым старой русской школы, экономистом широкого кругозора
и универсальных экономических интересов.
Профессор Киевского университета Александр Дмитриевич Билимович к началу революции и Гражданской войны являлся одним из лидеров киевской экономической школы, автором нескольких монографий, посвященных экономике сельского хозяйства,
финансов и транспорта. Находясь в эмиграции с 1920 г., Билимович продолжал свою научно-исследовательскую и педагогическую деятельность в университетах Югославии, Германии и США.
До конца своей долгой жизни он оставался принципиальным противником марксизма и большевизма, а его последняя книга «Экономический строй освобожденной России» посвящена прогнозам
перспектив экономики постсоветской России1.
В работе «Марксизм» Билимович, ссылаясь на авторитет немецкого историка-экономиста Генриха Зивекинга, заметил, что экономисты своими специальными исследованиями выковывают идеологическое оружие для разных классов. Так физиократы своей
теорией «вооружили» класс землевладельцев, Адам Смит и Давид
Риккардо – капиталистов, Карл Маркс – рабочий класс2. Собственные стратегические направления исследования были и у Билимовича. В последнее время в российской историко-экономической
литературе пробудился глубокий интерес к его интеллектуальному наследию: только за последние годы переизданы три книги
См.: Билимович А. Д. Экономический строй освобожденной России. М.:
Наука, 2006.
2
См.: Билимович А. Д. Марксизм. Сан-Франциско: Луч, 1954.
1
191
его сочинений1 и напечатано более десятка статей2, посвященных
автору и его исследованиям. Читатель, просмотревший эти публикации, прежде всего посчитал бы его сильным экономистомтеоретиком, разрабатывавшим оригинальную теорию ценности;
профессором-политэкономом, написавшим один из лучших учебников российской экономической науки 1930-х гг; специалистом
в области финансов и кооперации, экономистом-историком и одновременно экономистом-прогнозистом.
Нам бы хотелось посвятить эту статью еще одной ипостаси таланта Билимовича – экономиста-теоретика и отчасти практика
аграрного вопроса, глубокого специалиста по экономике крестьянской России, показать, что Билимович-аграрник внес в экономическую науку не менее ценный и оригинальный вклад, чем Билимович-финансист и Билимович-политэкономист.
Обозревая библиографию научных трудов Билимовича, мы обнаруживаем, что более трети его работ посвящены аграрной экономике, фактически в каждой его монографии есть главы и страницы,
связанные с анализом проблем сельского хозяйства. Следует отметить, что аграрно-экономические тексты Билимовича написаны
наиболее страстно и, как правило, связаны с рассмотрением самых
животрепещущих политических и экономических проблем России
крестьянской, на базе и за счет которой проводились радикальные
(порой до преступления и безумия) политические реформы первой
половины XX в. Билимович был сторонником развития, прежде всего, крестьянского хозяйства сельской России, вместе с тем он признавал, что и другие крупные хозяйственные формы, такие как
помещичьи хозяйства до революции или социалистические производственные кооперативы, также имеют право на существование.
Аграрные исследования до революции
Одна из первых исследовательских работ Билимовича «Крестьянский правопорядок по трудам местных комитетов о нуждах
сельскохозяйственной промышленности» была опубликована отдельным изданием в 1904 г. и представляла собой аналитический
См.: Билимович А. Д. Кооперация в России до, во время и после большевиков М.: Наука, 2005; Он же. Экономический строй освобожденной России.
М.: Наука, 2006; Он же. Труды. СПб.: Росток, 2007.
2
Анализ интеллектуального наследия А. Д. Билимовича нашел отражение в работах современных российских историков, социологов, экономистов,
таких как Э. Б. Корицкий, Т. Е. Кузнецова, А. А. Куракин, Л. В. Никифоров,
А. В. Соболев, В. Л. Телицын.
обзор обширных материалов, собранных местными комитетами
в 1902 – 1904 гг. Билимович рассмотрел историю и состав этих комитетов, программу их исследований, уделив главное внимание
изложению взглядов их представителей на правовые аспекты русской деревенской жизни. По его мнению, одним из главных препятствий на пути развития сельского хозяйства, бессчетное число раз описанных комитетами, стали «административная опека
и гнет сельских сообществ»1. По материалам комитетов Билимович подробно реконструировал особенности функционирования
крестьянского общественного управления и крестьянского суда.
Главный вывод заключался в необходимости предоставить крестьянству равные с другими российскими сословиями права.
В 1905 – 1906 гг. Билимович, находясь в Германии, прослушал
курсы профессоров Ноймана, Вагнера, Шмолера и Зеринга, одного
из самых известных и влиятельных ученых-аграрников мирового
уровня, ставшего одним из ключевых немецких экспертов по российскому сельскому хозяйству и лично посетившего советскую Россию 1920-х гг.
Сильное впечатление на Билимовича произвел и сам Зеринг,
и его аграрная концепция. Именно Зеринг выступил наиболее
влиятельным оппонентом Каутского в аграрных дебатах конца
XIX – начала XX в., и именно после зеринговой критики и последовавшей за ней знаменитой работы Каутского «Аграрный вопрос»2,
ряд видных представителей немецкой и австрийской социал-демократии вынуждены были радикально скорректировать свои взгляды на сельское хозяйство3. Билимович писал о Зеринге как о последовательном и глубоком стороннике семейного крестьянского
хозяйства в его конкуренции с крупными аграрными предприятиями, обосновавшим особый путь развития сельскохозяйственной
экономики, не укладывающийся в аграрные концепции ни либерализма, ни социализма. Ученый признавал, что направление
его дальнейших аграрных штудий во многом был предопределено
влиянием берлинского профессора-аграрника: «Я перешел к изучению социально-экономической литературы о сельском хозяйстве, пользуясь указаниями профессора Зеринга. Два основных
вопроса интересуют меня в этой области: 1) вопрос хозяйства –
в каком направлении идет развитие сельского хозяйства, в сторо-
1
192
1
Билимович А. Д. Крестьянский правопорядок по трудам местных комитетов о нуждах сельскохозяйственной промышленности. Киев, 1904. С. 8.
2
См.: Каутский К. Аграрный вопрос. СПб., 1900.
3
Билимович А. Д. Отчет за первый год заграничной командировки.
Киев, 1906. С. 27.
193
ну крупных – капиталистических или средних и мелких – трудовых
хозяйств и 2) вопрос земельной собственности – как отражается
распределение ее развитие западно-европейского сельского хозяйства <…> кроме сельскохозяйственной литературы я занимался
теоеретическими вопросами политической экономии»1.
Надо отметить, что эти два интереса – вопросы развития семейного хозяйства и земельной собственности – будут доминировать
на протяжении всей его жизни и станут центральными в его критике советского аграрного строя.
В Германии, несмотря на пристальный интерес к аграрной сфере, Билимович уделял большое внимание и изучению истории и теории политической экономики, здесь также у него развился вкус
к изучению финансов. Как результат, в 1906 г. он опубликовал
брошюру «Немецкий ученый о русско-японской войне и русских
финансах»2, представляющую собой обзор книги о проблемах финансирования русско-японской войны крупного немецкого специалиста по международным финансам профессора К. Гельфериха.
В этом обзоре патриот Билимович с чувством глубокого удовлетворения пересказывает мнение немецкого финансиста о том, что, несмотря на все неудачи русской армии – сдачу Порт-Артура и гибель
флота в Цусимском сражении, России было легче получать кредиты на международных финансовых рынках, чем Японии. Главная
причина заключалась в том, что кредиты предоставлялись под
экономическую мощь страны, которая у России была несравненно
выше, чем у Японии. В заключение Билимович отмечал, что все же
основная тяжесть бремени войны в таких случаях ложится на народы воюющих стран, в Японии и России в ту пору это были крестьяне. В основном за их счет проводилась и индустриализация Витте,
и война на Дальнем Востоке. Предлагая реформировать финансовую систему в сторону облегчения положения крестьян, он заключил свою книгу следующим утверждением-предложением: «В том,
что финансовая система преемников Бунге не щадит крестьянства и кроются ее наиболее существенные недостатки <…> Реформа обложения с переложением большей части налоговой тяжести
на верхние слои населения поэтому является одной из важнейших
задач, решения которой мы ждем от государственной Думы»3.
В духе Столыпина Билимович сделал соответствующие выводы
из Первой русской революции: сельское хозяйство России нуждается в широких реформах, направленных на формирование самостоятельного крепкого крестьянства, не опутанного правилами
общинного быта и землевладения. Поэтому в 1907 – 1908 гг. в разгар столыпинских реформ он, в очередной раз используя немецкий
интеллектуальный опыт, пишет книгу «Германское землеустроительное законодательство. Раздел общинных земель…», где отмечает: «России <…> необходимо было бы заняться реформами общинного землевладения сразу после освобождения крестьян <…>
Для землеустроительства России важен опыт зарубежных стран,
в особенности Германии»1.
И в это же время в 1907 г. он публикует исследование, посвященное собственно России, – «Землеустроительные задачи и землеустроительное законодательство России»2. Эта книга стала
настольным руководством к действию многих землеустроителей –
активных деятелей столыпинской аграрной реформы. В 1910 г. Билимович выпустил своеобразное продолжение под названием
«Разбор. Приложение о землеустройстве»3. Одним из важнейших
вопросов столыпинской аграрной реформы являлся вопрос механизмов постепенного перехода помещичьих земель крестьянам.
Билимович, являясь, прежде всего, сторонником крестьянских
хозяйств, тем не менее, полагал, что в проводимых аграрных реформах помещичьи хозяйства должны иметь перспективы своего
развития4.
По своим политическим воззрениям Билимович был правым
конституционным демократом (кадетом), стремящимся в рамках
существующего социально-экономического порядка способствовать
проведению рыночных, капиталистических реформ в крестьянской России. Дореволюционные воззрения Билимовича очень хорошо характеризует следующий отрывок из его аграрных сочинений:
«Известная часть земли даже в высококультурных странах должна
еще долго оставаться в руках крупных и средних землевладельцев.
Они при нормальных условиях дают очень ценный общественный
класс, на котором покоится здоровое местное самодержавие <…>
Лишь при очень грубых и простых состояниях общества переделы
Билимович А. Д. Отчет за первый год заграничной командировки.
Киев, 1906. С. 35.
2
См.: Билимович А. Д. Немецкий ученый о русско-японской войне и русских финансах. Киев, 1906.
3
Билимович А. Д. Немецкий ученый о русско-японской войне и русских
финансах. С. 18.
1
Билимович А. Д. Германское землеустроительное законодательство.
Раздел общинных земель. Киев, 1908. С. 14.
2
См.: Билимович А. Д. Землеустроительные задачи и землеустроительное законодательство России. Киев, 1907.
3
См.: Билимович А. Д. Разбор. Приложение о землеустройстве. Киев, 1910.
4
См.: Билимович А. Д. К вопросу об упразднении сервитутов. Киев, 1911.
1
194
195
собственности могли удаваться ко благу тех, ради кого таким образом улучшить ее неправильное распределение…»1.
Но именно по такому пути передела собственности и пошла
большевистская революция с ее знаменитым «Декретом о земле»,
упразднившим в одночасье не только помещичью, но и вообще
частную собственность на землю, поставившим крест на проектах
эволюционно-буржуазного конституционно-демократического реформирования страны. За революцией последовала Гражданская
война.
Гражданская война и аграрные реформы
В 1918 г. после падения гетманского Киева Билимович отправился на юг, где в то время формировалось и набирало силу Белое движение. Как ценного специалиста-интеллектуала скоро его
привлекли к ответственной работе так называемого «Особого совещания» при Главнокомандующем Вооруженными силами на юге
России генерале Деникине.
А. И. Деникин в четвертом томе своих воспоминаний «Очерки
русской смуты»2 пару глав посвятил проблемам решения аграрного вопроса Белым движением, где дал достаточно объективный
и достойный для проигравшей стороны анализ причин провала
этой аграрной политики.
Изначально разработкой земельного вопроса в правительстве
Деникина занималась комиссия под председательством правого центриста начальника управления земледелия Колокольцева.
Комиссию раздирали противоречивые взгляды представителей
разных политических спектров, формировавших Белое движение.
Правые всеми силами стремились выиграть время, отстаивая интересы своего класса – помещиков. Левые, находившиеся в явном
меньшинстве (социалисты-революционеры), как и положено социалистам, настаивали на полной ликвидации помещичьего землевладения. Центристы искали компромисс, призывая к верховенству
государственных интересов.
Выработанное комиссии Колокольцева «Земельное положение»
было по своей сути правоцентристским. В нем помещичья земля
свыше нормы в 300 – 500 десятин (400 – 600 га) продавалась добровольно или отчуждалась в собственность крестьян за определен-
ный выкуп, при этом сам процесс отчуждения должен был начаться только после истечения трех лет восстановления гражданского
мира в России! Деникин лично отверг это предложение. В цейтноте Гражданской войны, когда «красные» уже год как отдали
всю помещичью землю крестьянам задаром, подобное «Земельное
положение» не могло вызвать понимания у российских крестьян,
а из них, как известно, и набирался основной воинский контингент в армии обеих противоборствующих сторон.
Колокольцев был смещен со своего поста, на его место главы
Управления земледелия и землеустройства (фактически пост министра сельского хозяйства Белого Юга) и был назначен А. Д. Билимович. При вступлении в должность Билимович также являлся правоцентристом, стремившимся сохранить помещичье землевладение.
Но повседневная работа в земельной комиссии, вникание в нужды
крестьянства времен Гражданской войны скоро убедили Билимовича в невозможности спасти сектор помещичьей экономики. Именно
в это время он заявил:
«….после величайшей смуты, пережитой в годы революции,
значительная часть крупного землевладения должна быть быстро
передвинута в руки мелких и средних хозяев-крестьян <…> с применением принудительного отчуждения земли…»1.
Вскоре под редакцией Билимовича был разработан новый
аграрный законопроект, осуществление которого предполагалось
начать сразу после захвата Белой армией Москвы. Для большего
укрепления законности ведомство Билимовича готовило свой законопроект совместно с управлением юстиции, возглавлявшимся
В. Н. Челищевым, отчего он получил название Билимовича – Челищева2. Впрочем, и в рамках этого проекта, ставшего почти левоцентристским, предполагалось все же сохранить некоторые отрасли и участки помещичьего хозяйства.
В этом проекте российские губернии делились на 5 групп (определявшихся по плотности населения и обеспеченности землей),
что способствовало более дифференцированному подходу к распределению земли. В проекте поддерживались высокотоварные
частновладельческие хозяйства, в особенности свеклосахарные
латифундии. Максимум оставляемой помещикам земли в сравнении с предыдущими цифрами в 300 – 500 десятин, понижался
до 150 – 400 десятин3. Так как Белый Юг считал себя демократиБилимович А. Д. Революция, большевики и хозяйство России. Ростовна-Дону, 1919. С. 20.
2
См.: Деникин А. И. Указ соч. С. 311.
3
См. там же. С. 317 – 318.
1
1
2
2005.
196
Билимович А.Д. К вопросу об упразднении сервитутов. С. 102.
См.: Деникин А. И. Очерки русской смуты. Т. 3, 4, 5. М.: АЙРИС-ПРЕСС,
197
ческой территорией, то проект Билимовича – Челищева был опубликован в прессе в начале декабря 1919 г. для широкого обсуждения общественностью, и вызвал очередное недовольство всех
политических сторон. Негодовали еще более ущемленные идеологи помещичьего землевладения, запугивая правительство заявлениями, что теперь в своем тылу Белая армия получит «впридачу к Махно, еще и Дубровских»1. Протестовали народнические
и эсеровские круги. Так, наиболее развернутая и последовательная критика проекта была дана в статье видного народнического
аграрника А. Пешехонова, подсчитавшего, что в результате этой
реформы в европейской части России у помещиков осталось бы
еще 58 млн десятин земли из 82,5 млн, а само перераспределение
земли растянулось бы, как минимум, на семь лет2.
Вскоре из Сибири пришла телеграмма от Верховного правителя
России адмирала Колчака, очень обеспокоенного разнобоем в разрешении земельного вопроса на территориях, контролируемых
белыми армиями. В телеграмме подчеркивалось, что конкретное
разрешение аграрного вопроса будет принято лишь после окончательной победы над красным врагом. А значит, до этой поры законопроект Билимовича будет иметь лишь умозрительно-академическое значение.
Несмотря на все это Антон Иванович Деникин высоко ценил
проделанную Билимовичем работу, в своих очерках так подытожив
ее значение: «Проект Билимовича – Челищева <…> представлял
попытку проведения грандиозной социальной реформы и, если бы
был осуществлен до войны и революции, в порядке эволюционном,
законным актом монархом, стал бы началом новой эры, без сомнения, предотвратил бы революцию, обеспечил бы победу и мир и избавил бы страну от небывалого разорения. Но с тех пор маятник
народных движений качнулся далеко в сторону, и новый закон
не мог бы уже оказать никакого влияния на события и, во всяком
случае, как орудие борьбы был бы совершенно непригоден»3.
Увы, либерально-буржуазное аграрное направление запаздывало со своими реформами еще до революции, тем более не успевало наверстать потери темпов в молниеносной Гражданской войне.
К концу 1919 г. фронты белых стремительно и безвозвратно покатились вспять и на Юге и на Востоке России.
Исследователь истории белых аграрных реформ В. Цветков так
описывает судьбу Билимовича и его ведомства во время развала
1
2
3
198
Цветков В. Ж. Белое дело России. 1919. М.: Посев, 2009. С. 189.
См. там же. С. 198.
Деникин А. И. Указ. соч. С. 334.
и катастрофы Белого лагеря: «После роспуска Особого совещания
в декабре 1919 года Управление Земледелия и Землеустройства
Билимовича потеряло свой правительственный статус. Во время
спешной эвакуации белыми из Ростова не было даже предоставлено транспорта для вывоза архивов и другого имущества управления. Лишь в двух вагонах, добытых благодаря распорядительности и мужеству Билимовича, были вывезены семьи служащих
ведомства, а почти все бумаги уничтожены»1.
Билимович навсегда оставил политическую деятельность, выехав в феврале 1920 г. в Югославию, где вновь и навсегда обратился к профессорской научно-педагогической работе. Но в идейной
борьбе с большевизмом Билимович не сложил оружия.
Вскоре, в 1921 г., во влиятельном эмигрантском журнале «Русская мысль» была опубликована его программная статья «Собственность и крестьянское движение», в которой он фактически
предлагал альтернативу рабоче-большевисткому движении2.
Ссылаясь на авторитет высокоученых немцев, Билимович приводил классификацию Зомбарта, по которой каждый восходящий
к власти класс имел свой идеологический строй-мировоззрение:
у аристократии это был феодализм, у победившей аристократию
буржуазии – капитализм, у восходящего в то время рабочего класса – социализм. И, казалось, ничто не могло остановить победную
поступь идеологии этого нового строя. Но был, по мнению Билимовича, в XX в. еще один восходящий социальный слой – крестьянство, и у него должна была быть выработана собственная
идеология, противостоящая идеологии пролетарской диктатуры.
Идеология крестьян должна базироваться на их праве собственности на землю, воплощенном и развитом в политических и культурных организациях крестьянства3.
Эти тезисы Билимовича во многом соответствуют духу исканий аграрников-идеологов того времени, например А. В. Чаянова4 и С. С. Маслова5. Но мировая история, в конце концов, пошла
не по пути развития крестьянской цивилизации, что особенно
драматично выглядит на примере Советской России. Билимович
Цветков В. Ж. Указ. соч. С. 241.
См.: Билимович А. Д. Собственность и крестьянское движение // Русская
мысль. 1921. № 1 – 2.
3
См. там же. С. 17.
4
См.: Чаянов А. В. Путешествие моего брата Алексея в страну крестьянской утопии. М., 1919.
5
См.: Масов С. С. Россия после четырех лет революции. Париж: Русская
печать, 1922.
1
2
199
вернется к обобщающему осмыслению сельской России только через несколько десятилетий к концу 1950-х гг., в завершение своей
академической карьеры.
Эра пятилетних планов в сельской России
«Несомненно, в развитии горного дела и металлургии, в создании развитого машиностроения и, особенно в росте военной промышленности, советские пятилетки при всех дефектах советского хозяйства достигли значительных успехов. Это было именно
то, что нужно коммунистической партии. Однако достигнуто
это было за счет сельского хозяйства, за счет гармоничности всего народного хозяйства, за счет человеческих условий жизни населения. Когда-то придется платить по этим счетам»1.
В одной из фундаментальных экономических работ Билимовича «Эра пятилетних планов в хозяйстве СССР» содержатся подробный анализ советской теории и практики планирования, критика
советской статистики, а также анализ политэкономических замыслов коммунистического руководства и достигнутых им результатов.
Книга была написана на основе обзора практически всех доступных
автору как советских, так и зарубежных изданий по экономике СССР,
и потому насыщена обширным конкретно-экономическим материалом, переработанным Билимовичем в виде многочисленных и подробных экономических таблиц, характеризующих отрасли и динамику народного хозяйства СССР. Ключевые цифры и экономические
события подвергаются Билимовичем особо пристальному и детальному анализу.
Билимович применил к периоду пятилеток понятие «эра», поскольку полагал, что период планирования по пятилеткам в СССР
к концу 1950-х гг. завершился, и, следовательно, наступают новые времена в советской экономике. Сам Билимович свое аналитическое предчувствие пояснял следующим образом: «За последнее время произошли крупные изменения в советском хозяйстве
и экономической политике советской власти. Реорганизовано было
управление промышленностью и строительством, произведена коренная ломка машинно-тракторных станций и изменен порядок
поставки государству сельскохозяйственных продуктов. Наконец,
сама шестая пятилетка оборвана до истечения ее срока и вместо
нее объявлен переход к семилетнему плану. Этим закончена эра
1
Билимович А. Д. Эра пятилетних планов в хозяйстве СССР. Мюнхен:
Институт по изучению СССР, 1959. С. 27.
200
пятилетних планов и может быть подведен итог всей этой эпохе
советского хозяйства»1.
В приведенном отрывке обращает на себя внимание то особое
значение, которое Билимович придает, прежде всего, крупным изменениям в сельском хозяйстве СССР как базисным индикаторам
коренных экономических изменений, отразившихся в увеличении
стратегического интервала планирования до 7 лет.
Здесь вообще надо подчеркнуть, что хотя анализ Билимовича
проникает во все сферы и отрасли народного хозяйства, но именно
аграрной сфере он уделил особое внимание. Более трети его книги
посвящено именно эволюции сельского хозяйства под воздействием пятилеток. Причину такого внимания к аграрной экономике
мы видим не в некоей субъективной привязанности автора к селу,
а в его объективном признании того бесспорного факта, что от первой пятилетки до первой семилетки значение сельской сферы для
экономики СССР было огромным, во многом именно за счет села
достигались рост и модернизация советской страны в целом.
Структура книги Билимовича логична и лаконична.
В первых трех главах дана историческая справка о советских пятилетках, перечислены их характерные особенности, а также проанализированы приемы советской статистики. Остальные шесть
глав первой части посвящены последовательному рассмотрению
каждой из шести пятилеток. Вся вторая часть книги посвящена анализу современных автору событий, связанных с досрочной
трансформацией шестой пятилетки в новую – первую (и как история покажет единственную) семилетку.
Прежде чем переходить к анализу советской сельской экономики в данной в книге, кратко охарактеризуем отношение Билимовича вообще к истории, теории и практике советского планового
хозяйства.
Билимович выделил 10 основных черт пятилетних планов. Эти
планы: тотальны; партийны; централистичны и бюрократичны;
принудительны; технократичны; планы на словах гармоничны,
а на деле резко дисгармоничны; планы в основе своей пронизаны
милитаризмом; задания планов не являются твердыми нормами
в том смысле, что их нельзя нарушать «вниз», но можно (и это приветствуется) нарушать «вверх», в сторону перевыполнения; планы
тягостны для населения. Как поясняет Билимович: «миллионы
человеческих жизней были принесены в жертву Молоху пятилетних планов. В таком масштабе ни одна власть за всю историю человечества не потребовала от подвластного ей населения жертв
1
Там же. С. 3.
201
для достижения поставленных ею целей»1. Главная цель всех пятилетних планов – всемирная победа коммунизма.
Руководство планированием даже для самих советских вождей
оказывается иррационально тягостным и опасным процессом. Так
Билимович отмечает, что за шесть пятилеток 8 раз поменялись
председатели Госпланов, смещаемые со своих должностей, как
правило, волюнтаристски непредсказуемо. Двое из них, Межлаук
и Вознесенский, были казнены.
За более чем тридцатилетнюю историю пятилеток выявился
их главный порок – неуклонная и тотальная бюрократизация
процессов народнохозяйственного планирования. Билимович
замечает, что уже перед войной к началу третьей пятилетки
Госплан превратился в гигантскую фабрику планирования,
а к концу 1950-х гг. советская экономика все явственнее окостеневает в иерархическом панцире планирующих органов, от плановых отделов предприятий до плановых институтов Совмина.
В итоге переменилась сама душа пятилетних планов:
«Из “творивших эпоху”, сосредотачивавших на себе все внимание советской власти, явившихся ее гордостью и предметом
изумления во всех странах мира, пятилетки превращаются в бюрократические трафареты <…> Отсутствие в советском хозяйстве
сколько-либо влиятельного частного сектора, подчинение всего
производственного и распределительного механизма единому
партийному руководству породили в советских хозяйственных
планах отмирание всякой независимой научной и практической проблематики. В планах безраздельно господствует директивное, не народнохозяйственное, а авторитарно-политическое
начало»2.
Переходя к характеристикам пятилетних планов по отдельности, Билимович отмечает, что каждой пятилетке советская власть
предписывала особое идеологическое значение, особую идейную
цель. Первый пятилетний план (1928–1932) был нацелен на так
называемое «строительство фундамента социализма», основанное
на форсированном развитии отраслей тяжелой промышленности
за счет отраслей легкой промышленности и сельского хозяйства.
Как следствие, заложенные плановые показатели роста сельского хозяйства и легкой промышленности были ниже показателей
роста тяжелой промышленности, но даже они оказались не достигнутыми, а в сельском хозяйстве за время первой пятилетки
Билимович А. Д. Эра пятилетних планов в хозяйстве СССР. Мюнхен:
Институт по изучению СССР, 1959. С. 30.
2
Там же. С. 32.
1
202
произошел спад производства, особенно катастрофичный в животноводстве. В результате конец первой пятилетки для многих сельских регионов ознаменовался чудовищным голодом 1932 – 1933 гг.
Последствия этого голода «…окрасили в зловещий цвет все последующие советские пятилетки и не изжиты до настоящего времени. В 1-ю пятилетку заложены были основные причины того
катастрофического состояния сельского хозяйства, по поводу которого забили тревогу сперва Маленков, а затем Хрущев на пленумах ЦК КПСС 1953 и следующих годов»1.
Впрочем, все же один плановый показатель по сельскому хозяйству оказался в первую пятилетку не просто выполнен, но в несколько раз перевыполнен – это процент создания колхозов и совхозов. К концу первой пятилетки совхозов было создано в 3 раза,
а колхозов в 6 раз больше первоначально намеченного. Этот прирост крупных коллективных форм земледелия был достигнут
мерами чудовищного насилия над крестьянами. Это привело,
во-первых, к триумфальному росту сдачи селом зерна и других
сельхозпродуктов государству, ибо через аппараты совхозов и колхозов власти было эффективней отчуждать продукты крестьянского труда в свою пользу. Во-вторых, сказалось на динамике численности сельского и городского населения СССР. Количество сельских
жителей за первую пятилетку не увеличилось, а даже несколько
сократилось из-за массового исхода крестьян, бежавших от ужасов
коллективизации и голода 1932 – 1933 гг. в индустриализируемые
города.
В-третьих, первая пятилетка нанесла смертельный удар по семейному крестьянскому труду, репрессируя и раскулачивая наиболее самостоятельных и предприимчивых крестьян, загоняя все
крестьянство под казенную власть колхозов и совхозов.
Идеологической особенностью второй пятилетки (1933–1937),
отмечает Билимович, становится обещание построить за ее период социализм в основном, что должно было привести к некоторому подъему жизненного уровня трудящихся. Чтобы этого достичь,
были несколько сокращены темпы роста тяжелой промышленности и увеличены темпы роста легкой промышленности, а также
поставлены задачи увеличения роста сельского хозяйства, в том
числе и за счет предоставления определенных возможностей развития личного подсобного хозяйства колхозников. Хотя к концу
второй пятилетки уже 96 % крестьян оказались в совхозах и колхозах, но, увы, плановые показатели роста сельского хозяйства
вновь оказались невыполненными, а прошедшая в 1937 г. пере1
Там же. С. 51.
203
пись показала, что оказались проваленными и запланированные
показатели значительного прироста численности населения. Это
вызвало особый гнев Сталина, репрессировавшего статистиковдемографов, затребовавшего проведения новой переписи, оказавшейся сфальсифицированной в сторону завышения численности
населения в угоду вождю.
Третья пятилетка (1938–1942) оказалась прерванной начавшейся войной с фашистской Германией. Но выполнение планов в первые три года оказалось дисгармонично искаженным, во-первых,
постоянно вносившимися коррективами в сторону милитаризации
экономики в преддверии мировой войны, а во-вторых, влиянием
малых войн СССР на Дальнем Востоке, в Польше и Бессарабии, и,
конечно, в Финляндии. Хотя благодаря именно этим войнам в статистике советского сельского хозяйства формально был отмечен
прирост распаханных площадей и увеличение поголовья скота,
достигнутые в основном за счет присоединения Балтии, Польши
и Бессарабии.
Третья пятилетка также ознаменовалась новым наступлением советской власти на личные подсобные участки колхозников,
заключавшемся в урезании приусадебных соток. Задачи третьей
пятилетки были как никогда амбициозными – догнать и перегнать капиталистические страны по показателям основных видов
продукции промышленности и сельского хозяйства на душу населения. Советская власть сетовала, что Великая Отечественная
война сорвала выполнение планов третьей пятилетки. Но за три
предвоенных года в области сельского хозяйства особого сокращения разрыва в производительности труда между СССР и западными странами не произошло, хотя по показателям оснащенности
села тракторами и комбайнами в эти годы Советский Союз вышел (вместе с США) в явные лидеры. Но вот по эффективности
использования своей сельскохозяйственной техники СССР однозначно уступал США.
Четвертый пятилетний план (1946–1950) своей основной идеологической задачей ставил, во-первых, восстановление в целом
довоенного уровня производства, а по некоторым ключевым
и стратегическим видам продукции – достижение и более значительного прироста. Для этой пятилетки характерно сокращение, прежде всего, официально публикуемых статистических
данных, – сказывалось начало холодной войны, возведение так
называемого железного занавеса. В области планирования сельского хозяйства план был, отмечает Билимович, как обычно ортодоксально противоречив. С одной стороны, декларировались
некоторые минимальные поблажки в области личного подсоб-
204
ного хозяйства, с другой – подворья колхозников облагались новыми налогами, с третьей стороны, проводились в жизнь идеи
индустриального укрупнения колхозов и совхозов, возведения
на их основе даже особых агрогородов (эту организационно-идеологическую составляющую особо поддерживал тогдашний партийный куратор сельского хозяйства Н. С. Хрущев). И, наконец,
в годы четвертой пятилетки в 1948 г. был дан старт, так называемому великому сталинскому плану преобразования природы.
Если в области промышленности он ознаменовался возведением
великих гидроэлектространций и рытьем каналов типа ВолгаДон, то в сельском хозяйстве крестьян бросили на возведение
тысячекилометровых посадок лесополос, рытье прудов и строительство местных гидроэлектростанций. Все эти меры обещали
в скором времени победу над засухой в центральных и южных
районах СССР, а в целом – создание более устойчивого и благоприятного климата для сельского хозяйства. Как только Сталин
умер, его разорительно-абмициозный план покорения природы
сразу же был молчаливо позабыт его преемниками.
Хотя изначально пятый пятилетний план (1951–1955) продолжал сталинскую линию на усиление диспропорции между
тяжелой промышленностью и остальными отраслями, включая
сельское хозяйство, но буквально сразу после смерти Сталина его
преемники в открытую забили тревогу о тяжелейшем положении
сельского хозяйства. Маленков и Хрущев в 1953 и 1954 гг. на высших советских форумах инициировали принятие существенных
изменений в практику планирования и организации советского
сельского хозяйства. В речи на V сессии Верховного Совета в августе 1953 г. Маленков поставил задачу крутого подъема уровня
потребления широких масс. В развитие этого лозунга сентябрьский пленум 1953 г. по докладу Хрущева принял постановление
«О дальнейшем развитии сельского хозяйства СССР», а февральско-мартовский пленум 1954 г. – постановление «О дальнейшем
увеличении производства зерна в стране и об освоении целинных
и залежных земель».
Билимович отмечает, что принятые меры действительно принесли существенное облегчение в повседневное существование
и продовольственное обеспечение жителей как села, так и города.
Но все же, запланированные при Маленкове и Хрущеве показатели роста сельского хозяйства оказались также не выполненными.
Весьма проблематичным с точки зрения стратегии сельскохозяйственного развития виделось Билимовичу форсированное освоение целины за счет сельскохозяйственных земель Европейской
части России.
205
Шестой пятилетний план (1956–1960) был первым планом,
который составлялся, принимался и исполнялся послесталинским руководством. В дальнейшем реформировании сельского
хозяйства особенно велика была роль Хрущева, который быстро
перехватил инициативу первого аграрного реформатора у Маленкова, отстранив его от власти. Анализу этого плана (так и незавершившегося, отмененного и замененного в 1958 г. семилеткой) Билимович уделил особо пристальное внимание.
Итак, послесталинское руководство, предприняв ряд мер по стимулированию сельскохозяйственного производства, действительно
добилось роста аграрной продукции. Среди мер, стимулирующих
развитие сельского хозяйства, главным стало повышение государственных заготовительных и закупочных цен. Но все же рост аграрной экономики был далеко неравномерным: быстрее всего увеличивалось производство зерна, во многом благодаря первым целинным
урожаям (с 1955 по 1957 г. сбор зерна возрос со 100 до 120 млн тонн).
Животноводство на этом фоне развивалось менее успешно: быстрее
всего давало отдачу скороспелое свиноводство. Билимович отмечает
фатальное отставание животноводства от полеводства в СССР следующим образом: «Животноводство – самая слабая часть советского сельского хозяйства. Это естественно, так как в казенно-казарменном советском хозяйстве легче давать необходимые калории
в зерне, чем превращать их в более тонкую форму мяса и молока.
Да и сохранилось советское скотоводство в значительной степени
благодаря индивидуальным хозяйствам колхозников, в которых
сказывалась личная заинтересованность индивидуального собственника. Данные о поголовье скота за последние годы столь неполны, несравнимы и противоречивы, по ним трудно составить себе
точное представление о действительном размере этого поголовья»1.
По поводу неполноты и противоречивости данных Билимович
отмечает, что при Хрущеве можно наблюдать начало новой фазы
фальсификации статистической информации, во многом связанной с импульсивными заявлениями Хрущева, оперирующего, в зависимости от своего темперамента самыми различными показателями и цифрами. Под их дальнейшее обоснование волей-неволей
вынуждена была подстраиваться вся советская статистика.
Хрущевской манере управления сельским хозяйством Билимович посвятил в своем труде особый ироническо-язвительный пассаж: «Характерны повторные обращения Хрущева к работникам сельского хозяйства с ультра дилетантскими в их наивной детализации
агрикультурными наставлениями. О чем только ни говорится в них!
О глубине вспашки и заделке семян, сроках сева и нормах высева,
удобрении “по методу академика Лысенко”, о лупине на зеленое удобрение и занятых парах, о помидорах, огурцах, баклажанах и др. овощах, о «разовых опоросах молодых свинок», автоматических кормушках и, конечно, о кукурузе и кукурузном силосе, о «подходе с любовью
к этой культуре», недопустимости скармливания кукурузы на корню
«из-под копыта», о «ликвидации яловости маток и случке овец», «кормлении кукурузой овцематок и приплода», «кошарах и тепляках для
зимнего скота», о том, что требование использовать пары для зеленого
корма и картофеля применять не везде, а только во влажных районах, в сухих же сохранять черный пар (очевидно, не в меру усердные
партийные, советские и сельскохозяйственные органы заставляли
везде занимать пары, как заставили везде сеять кукурузу). Далее
идут требования «не сдавать слишком много молодняка на мясокомбинаты», так как он нужен для навозного удобрения, выращивать
больше свиней «не на жирную свинину, а на менее жирный бекон»;
там же находим выпад против приусадебных хозяйств: «дальнейший
рост поголовья скота должен происходить главным образом в колхозах и совхозах, так как практика работы со всей убедительностью
доказала преимущество ведения крупного хозяйства в деле быстрого
увеличения производства валовой и товарной (это – главное!) продукции животноводства». На совещании передовиков сельского хозяйства
в Минске (1957 г.) Хрущев выступает как помещик, обращающийся
к своим крепостным, или вернее как начальник аракчеевских поселений к своим кантонистам. Он журит лентяев и раздает награды
успевающим, воспевает кукурузу (заделывать семена на юге на 10–12
сантиметров, а на севере и в Белоруссии на 5–6, сеять в луночку и присыпать торфяной смесью по методу Т. Д. Лысенко), распространяется
о свиньях и картофеле («не выкапывать, что дорого, а оставлять в поле
и свиньи сами будут убирать его»)»1.
В связи с развернувшимся тотальным соревнованием между
СССР и США и не только в сельском хозяйстве, Билимович приводит следующую таблицу динамики главных развития отраслей
СССР и США за период первых пяти пятилеток.
Из таблицы видно, что удельный вес сельского хозяйства в СССР
к середине 1950-х гг. был в пять раз выше, чем в США. Удельный
вес советской промышленности неуклонно возростал и фактически
сравнялся с США. Транспорт имел приблизительно одинаковое значение, а доля торговли и услуг СССР как была, так и оставалась
в два раза ниже соответствующей доли США2.
1
1
206
Билимович А. Д. Эра пятилетних планов в хозяйстве СССР. С. 234.
2
Билимович А. Д. Эра пятилетних планов в хозяйстве СССР. С. 196 – 197.
См. там же. С. 258.
207
СССР
США
1928 1955 1929 1955
Сельское хозяйство, лесное хоз. и рыболов.
Промышл., горное дело и строит.
Транспорт и связь
Торговля, услуги и правительство
42
28
9
5
28
7
40
9
34
9
40
7
23
23
48
48
100
100
100
100
Билимович скептически относился к эйфории гонки СССР
за Америкой. «Ну, предположим даже, что такое произойдет, – гипотетически допускал Билимович. – Догнали Америку. Торжество.
Море статей, сотни тысяч митингов, миллионы речей… А что же
дальше? Ведь с этим исчезает тот допинг, которым подхлестывали
людей»1.
Билимович с беспокойством отмечал, что к концу 1950-х гг.
хрущевское руководство все определеннее вело дело к поощрению
крупных государственных форм хозяйства, зажимая при этом кооперативно-колхозный и подсобно-приусадебный сектора сельской
экономики. Утверждалось, что совхозы – магистральная дорога
развития советского сельского хозяйства, многие колхозы реорганизовывали в совхозы, вновь начиналось идеолого-экономическое
наступление на личные подворья сельских жителей. Что касается
именно колхозов, то с ними проводились значительные и неоднозначные преобразования.
Именно в это время Хрущев принимает решение о продаже
техники машинно-тракторных станций колхозам. Надо сказать,
что это решение назревало в советском сельском хозяйстве давно,
и потому Билимович посвящает почти целую главу своей книги
рассмотрению как предыстории, так и новейшему состоянию этого
вопроса.
МТС не были принципиальным изобретением советской власти,
и до революции в России существовали специальные машинные
кооперативные товарищества, предоставлявшие свои услуги крестьянам. Первая советская МТС инженера-агронома Маркевича
была создана в 1928 г. на основе действительно взаимовыгодных
кооперативных отношений с крестьянскими хозяйствами окружающих ее деревень.
Другое дело, что при советских пятилетних экономических режимах МТС стали важнейшими инструментами политико-эконо1
208
Билимович А. Д. Эра пятилетних планов в хозяйстве СССР. С. 262.
мического и технократического контроля партии за процессами
агропроизводства на селе. Колхозы фактически попали в кабальную зависимость от предоставления им техники монополиями
МТС, расплачиваясь за нее неэквивалентным образом. Проекты
передачи техники МТС колхозам возникали еще в годы первой
пятилетки, но Сталин и его руководство естественно отвергли все
подобные предложения, опасаясь упустить контроль над селом.
Билимович подробно разбирает и письмо Венжера – Cаниной Сталину все с тем же предложением продажи техники МТС колхозам,
и последовавший ответ Сталина, основанный на ортодоксальных
софизмах преимуществ госсобственности перед менее прогрессивной колхозной собственностью.
А тогда, отмечает Билимович, не сразу, а постепенно, через несколько лет, и к тому же значительно исказив изначальные предложения Венжера – Саниной, Хрущев все же вступил на путь продажи техники МТС колхозам. И довольно изворотливо изобрел для
этого как теоретические, так и практические основания: во имя
укрепления социалистической собственности и повышения эффективности организации социалистического труда, государство колхозам продавало технику МТС дорого и в счет неделимых колхозных
фондов. Комментарий Билимовича подобного рода реформы был
саркастичен и суров: «Передача “техники” колхозам производится
так корыстно, с такой органической враждебностью к мало-мальски
независимому экономически крестьянству и с таким новым посягательством на его, теперь колхозную, собственность, что еще вопрос, не есть ли вся реформа не что иное, как «стрижка той шерсти»,
которой едва-едва в последние годы начали обрастать некоторые
колхозы <…> Если отбросить всю хрущевскую демагогию, то неприкрашенный мотив звучит совершенно ясно: «мы продаем вам наши
машины – они не новы и цена их не низка, однако, они нужны вам.
Но, кроме платы вашими деньгами, вы уплатите нам за них еще
одним: все, что вы покупаете у нас, и все, что вы имеете или будете иметь, становится отныне нашим». Квалификацию такой сделки
надо искать в уголовных кодексах»1.
В заключительной главе своей книги Билимович задается вопросом: почему же советское руководство в конце 1957 г. пошло
на кардинальные изменения в планировании, не завершив 6-й
пятилетки и объявив о реализации нового семилетнего плана?
Сам автор не берется дать точный ответ на загадку пересмотра
сроков и направлений кремлевских планов. Объяснения, лежащие на поверхности: трудности в реализации планов 6-й пяти1
Там же. С. 244.
209
летки и привели к ее отмене, к установлению более отдаленных
сроков выполнения семилетнего плана. Официально утверждалось, что в связи с открытием новых природных месторождений
железной руды под Курском, нефти и других полезных ископаемых в Сибири требуется стратегический пересмотр всего развития производительных сил страны, ускоренно перемещаемых
на восток. Но это все кажется Билимовичу слишком обобщающее
расплывчатым. Пытаясь проанализировать в отраслевом разрезе изменения, Билимович обращает внимание на продекларированное Хрущевым ускоренное развитие химических отраслей
и вообще отраслей высоких технологий. Хрущев в конце 1950-х
гг. вдруг страстно заговорил о химических полимерах, синтетических волокнах и даже увлекательных перспективах изготовления дешевых шуб и шапок из искусственного синтетического
меха для неуклонного повышения жизненного уровня трудящихся.
Билимович и здесь не смог удержаться от иронии: «До сих пор
многосторонний Хрущев выступал в роли специалиста по перегнойным горшкам, кукурузному силосу и квашению капусты, теперь он выступил в роли специалиста по химии и в новой роли
скорняка»1.
Однако за развитием высоких химических технологий, конечно,
должны стоять прежде всего интересы военных, с их стремлением
достичь решающего превосходства в противостоянии Америке, –
только планы такого рода и выполняются, как правило, без особых
срывов в СССР, утверждал он.
Что касается сельского хозяйства, то перспективы его развития
на семилетку в свете официальных показателей и заявлений, весьма бравурных, обещающих быстро догнать Америку, выглядели
весьма туманными и неубедительными с точки зрения реального состояния советской деревни. В конце своей книги Билимович
вновь обратился к прошлому, и при помощи обобщающих статистических таблиц просто подвел общие количественные итоги советских пятилеток для отраслей экономики в целом и для сельского хозяйства в частности. Для села получились они тревожными
и неутешительными. Приведем заключительную статистическианалитическую цитату:
«Если продукция тяжелой промышленности выросла с 1913 г.
по 1957 г. в 9 – 11 раз (чугун и нефть), до 110 раз (электрическая
энергия), а с 1928 г., то есть с начала плановой эры, в 8 – 11 до 42
раз, то продукция легкой промышленности, представленной в на1
210
Билимович А. Д. Эра пятилетних планов в хозяйстве СССР. С. 255.
шей таблице хлопчатобумажными тканями, выросла за это время
всего в 2,2 и в 2,1 раза.
В области же сельского хозяйства валовой амбарный сбор зерновых увеличился с 1913 г. по 1955 – 1957 гг. (в среднем) только
на 36 % и с 1928 г., когда сбор зерновых был значительно меньше
дореволюционного, он вырос на 49 %. Это составляет для периода
в 42 года с 1913 г. по 1957 г. средний годовой прирост всего на всего в 0,73 %. И это несмотря на сотни тысяч тракторов и комбайнов,
на увеличение территории и на распашку целинных земель.
Еще хуже было за это время с урожайностью хлебов. С 1913 г.
по 1955 г. она уменьшилась на 7 %, а с 1928 г., когда урожайность была ниже дореволюционной, она осталась неизменной.
Даже если взять среднюю урожайность за 1955 – 1957 гг., когда
уже действовали меры, принятые для улучшения катастрофического положения советского сельского хозяйства, то и к этому
времени урожайность с 1913 г. поднялась всего на 1 %, а с еще
более низкого уровня 1928 г. только на 9 %. Между тем приблизительно за это же время (с 1909 – 1913 гг. по 1953 г.) урожайность
зерновых в Западной Германии возросла на 29 %, во Франции –
на 44 %, в Швеции – на 31 %, а в Финляндии даже на 89 %. Чистый
сбор хлебов на душу вследствие выросшего за этот долгий период
населения с 1913 г. по 1955 г. по приблизительным подсчетам
упал на 8 % и с 1928 г., когда сбор на душу был почти на 8 % ниже
дореволюционного, он остался неизменным. Даже если взять
среднее за 1955 – 1957 гг., все же чистый сбор хлебов на душу
с 1913 г. возрос всего на 4 %, а с 1928 г. на 14 %. После почти трех
десятилетий своего существования коллективизированное советское сельское хозяйство дает ничтожно больше хлебов на душу
населения, чем давало почти полстолетия тому назад вовсе не отличавшееся высоким уровнем неколлективизированное сельское
хозяйство России. Наконец, численность крупного рогатого скота
с 1916 г. по 1957 г. увеличилась всего на 5 %, а с 1928 г. даже
упала на 9 %. По данным сборника “Народное хозяйство СССР
в 1956 г.”, она с 1916 г. по 1957 г. возросла на 24 %. «<…>Итак, –
бешеный рост тяжелой промышленности, очень незначительный
рост промышленности, работающей на потребление, и стагнация,
вернее, даже упадок земледелия и животноводства еще в начале
пятидесятых годов»1.
Безусловно Билимович признавал, что в послесталинское
время сельское хозяйство СССР, наконец, стало реально развиваться, но его беспокоило, что это развитие было неустойчивым,
1
Там же. С. 256.
211
по-прежнему задавленным сталинским наследием бюрократического и волюнтаристского управления сельским хозяйством.
С высоты нашего времени следует признать, что книга Билимовича – ценнейший материал, содержащий синтетический экономико-статистический и политико-экономический анализ развития
советской экономики, в котором глубоко исследована трансформация сельской сферы и ее значение для народного хозяйства и всего
общества. Особо интересными следует признать анализ и критику
политических и экономических замыслов и действий советских руководителей с точки зрения поставленных ими задач и достигнутых результатов.
Перспективы постсоветского сельского хозяйства
«Характер деревни действительно изменился. Изменился
и характер крестьянина <…> во многих случаях превратившегося в квалифицированного работника и часто <…> ставшего больше механизатором, чем традиционным хлебопашцем.
Эта трансформация усилится, если смена советского режима
задержится»1.
Последняя книга А. Д. Билимовича «Экономический строй освобожденной России» (1960) была посвящена перспективам развития экономики и общества будущей постсоветской России. Это своего рода интеллектуальное завещание российской экономической
науке, по нашему мнению, – самое глубокое и замечательное его
произведение.
Ответу на вопрос «Почему надо заниматься вопросами будущего
устройства России?» посвящен вводный раздел монографии. С первых же строк автор сам предупреждает: «Говорить об экономической или какой-либо иной стороне будущей России очень трудно
<…> надо еще доказать право, целесообразность и тем более необходимость заниматься вопросами будущего устройства России. Ибо
против этого выдвигается целый ряд возражений»2.
«Против» был сам дух эпохи рубежа 1950 – 1960-х гг. Это было
время неуклонного советского политического, экономического, технологического роста, СССР выглядел как никогда стабильной и динамичной державой, и, как признает сам Билимович, в такой ситуации даже противники Советского Союза полагали бесполезным
Билимович А. Д. Экономический строй освобожденной России. М.: Наука, 2006. С. 129.
2
Там же. С. 89.
загадывать, как, когда, отчего может рухнуть советский режим
и что могло бы его сменить. «И все же, – настаивает ученый, – история Россия не может кончиться на большевиках, рано или поздно
в ней наступит новая посткоммунистическая эра»1. Конечно же, это
адресовано прежде всего эмигрантской аудитории, противникам
советской власти. Этой среде, питающей антикоммунистическую
социальную мысль, он кидает упрек: «Мы слишком повернуты
к прошлому, слишком мало стремимся рассмотреть будущее <…>
Мы даже не удосужились написать что-либо свое антикоммунистическое, аналогичное “Что делать” Чернышевского или Ленина.
Не написано ничего систематического даже подобного прогнозам
и заветам Д. И. Менделеева <…> Русские антикоммунисты слишком часто являются утопистами и слишком редко реалистами»2.
Все же насколько возможно быть реалистом, провидя будущее?
Для этого подобно шахматисту, перебирающему основные стратегические варианты развития партии, надо проанализировать
главные возможные комбинации политического и социально-экономического России. Билимович предлагает своеобразный алгоритм тестирования исторических развилок будущего развития
России. Первая развилка: 1. Советская власть будет держаться
долго; 2. Советская власть падет быстро. 1.1. В развитии событий
по первому – долгому варианту также возможны два основных направления:
1.1. Коммунизм продолжает свою экспансию по миру – «ползет
как рак» вплоть до победы мировой революции и после этого будет удерживаться, опираясь на новый извод азиатского способа
производства. Но, утверждает упрямый Билимович, и мировой
коммунизм не будет вечным, также как, в конце концов, не оказались вечными древние азиатские деспотии. Более того, в самой
яростной экспансии коммунизма он прозревает его же собственную погибель. Эта экспансия подобна «пожару», «который, сжегши все у себя, должен ползти на новые места за новым горючим,
чтобы не угаснуть». Так, истощив колхозами сельское хозяйство
Европейской России, хрущевские коммунисты наступают совхозами на девственные земли России Азиатской. В конце концов такой
распространяемый внутри и вовне коммунистический империализм, скорее всего, падет на полпути к мировой гегемонии под тяжестью собственной расточительности и неэффективности.
1.2. Коммунистический мир, с советской Россией во главе, остается в основном в своих нынешних границах, блокируемый США
1
212
1
2
Билимович А. Д. Экономический строй освобожденной России. С. 89.
Там же. С. 91.
213
и западноевропейскими странами. В этом случае между коммунизмом и свободным миром идет состязание: захватит ли коммунизм свободный мир или он будет свергнут народными массами.
Это состязание будет сопровождаться «холодными» или «горячими» столкновениями. И здесь опять возможны две развилки развития исторических событий:
1.2.1. Cоветская власть не идет ни на какие уступки в демократизации общественной жизни, ортодоксально верная идее диктатуры пролетариата.
1.2.2. Советская власть эволюционирует в сторону смягчения
собственного политического и экономического режима.
По мнению Билимовича, последний вариант будет непоследовательным: «оттепели» слишком часто будут сменяться новыми
«морозами». Делая уступки власть будет стремиться оставлять неизменным основания собственного режима. Маловероятно, но возможно, что коренные уступки даже приведут к смене режима, если
«лидером этой смены окажется кто-либо, вышедший из рядов самой советской власти»1. Уточняя особенности этого маловероятного развития событий, Билимович употребляет термин «коренная
перестройка», и описываемое автором развитие событий действительно напоминает историю социально-политического кризиса
СССР второй половины 1980-х гг.: «Общество все более будет становиться в оппозицию к существующему порядку и его носителю –
партийному аппарату. От власти постепенно будет отходить все самое чуткое, особенно молодежь. Во всем государственном аппарате
будет усиливаться разложение при прогрессирующем моральном
падении правящего слоя, потерявшего веру в свое дело и догмы,
на которых построена власть. Все чаще будут самими членами этого слоя выноситься на всенародное поругание переставшие быть
секретом злоупотребления и преступления своего же господствующего класса. В конце концов, у свергаемого режима не будет вовсе людей, проникнутых энтузиазмом и искренне ему преданных,
даже просто талантливых людей, желающих отдать ему свой талант и готовых бороться за него»2.
2. Вторая возможность – скорое падение советской власти. Здесь
также рассматриваются два варианта.
2.1. Переворот сверху, совершаемый некоей организованной силой. По Билимовичу, это так называемое «срезание большевистской головки».
1
2
214
Билимович А. Д. Экономический строй освобожденной России. С. 98.
Там же. С. 99.
2.2. Переворот снизу – массовый социальный взрыв, народное
восстание, способное перерасти в хаос второй пугачевщины.
При любых вариантах разрушения коммунистической системы,
подчеркивает Билимович, – скорых и отдаленных, сверху и снизу – новая постсоветская власть будет остро нуждаться в программе
действий по обустройству России. И общие контуры этой программы возможно наметить уже сейчас: «Если <…> отбросить нереформированный частный капитализм, с одной стороны, и марксистско-ленинский тоталитарный социализм и коммунизм, с другой
стороны, то в этих пределах делавшиеся до сих пор высказывания
специалистов-экономистов, политических деятелей, политических
и других организаций, техников и деловых кругов, публицистов,
представителей старых и новых российских эмигрантов сравнительно мало расходятся между собою. По ряду вопросов уже выкристаллизовалось некоторое общее мнение относительно их оптимального решения…»1.
Программа устройства будущей России должна быть комплексной, формулируемой в порядке иерархии ценностей: религиозных,
духовных, образовательных, воспитательных, культурных, социально-экономических. Автор подчеркивает, что сосредотачивается
в своем изложении на экономических вопросах развития постсоветской России. Но прежде следует разрешить мировоззренческий
вопрос: мессианство или нормальная жизнь должны быть целью
стратегического курса политического, социально-экономического
и культурного развития России?
Билимович крайне отрицательно характеризует любые формы мессианства – правые и левые, православные и марксистские,
панславистские и интернациональные, идеи Бакунина и Бердяева. Это мессианство, по мнению автора, превратило в глазах всего
мира русский народ в самого опасного империалиста и мирового
агрессора. Собственное его мнение таково: «Кто дал кому либо право навязывать русскому народу без его ведома новые мессианские
жертвы? Его надо уберечь от жертв, а не наваливать на него новые
тяготы из-за придуманных для него мировых миссий. Дальнейшая
моя работа построена поэтому на предположении, что будущая хозяйственная жизнь России будет свободна от жертв, требуемых
какими-либо мессианскими задачами. Народу нужна нормальная
жизнь без надрывов и ненужных жертв»2.
И только после рассмотрения историко-методологических и культурно-мировоззренческих доминант в понимании российского раз1
2
Там же. С. 110.
Там же. С. 107.
215
вития Билимович переходит к содержательной части своей работы,
озаглавленной «Общий тип хозяйственного строя будущей России».
Существующий экономический строй в СССР страдает несколькими
фундаментальными пороками. Первое – отсутствие свободы хозяйственной деятельности, бесправие и беззащитность трудящихся
перед лицом правящей бюрократии, игнорирование властью элементарных потребностей народных масс, бессмысленная растрата
природных богатств и трудовой энергии людей. Проведя анализ
коренных пороков коммунистической системы, Билимович приходит к выводу, что «советский социализм оказывается грубым,
реакционным, диктаторским, монопольным государственным
капитализмом»1.
Каким будет экономическое самосознание народа, когда настанет глобальный кризис экономики СССР? Надо признать, Билимович достаточно точно предсказывает эволюцию экономических
идеалов и иллюзий современников перестройки конца 1980-х – начала 1990-х гг. Народ «вряд ли отнесется <…> с большим доверием к тем, кто станет уверять его, что советский социализм ненастоящий и его надо только заменить настоящим социализмом.
Требования или пожелания такой замены, иногда даже со ссылкой на ленинский НЭП <…> будут, вероятно, чаще высказываться оппозицией, но при продолжающей существовать советской
власти. После же смены этой власти, когда маски будут сняты,
предложения такой замены вряд ли встретят сочувствие у массы
населения…»2. А вот поводу того, что произошло с экономическим
самочувствием после крушения СССР, прогноз Билимовича не подтвердился: «Однако, сметая советский социализм, население освобожденной России не пожелает получить вместо него и частного
капитализма, не ограничиваемого государственной властью, без
справедливого регулирования отношений между трудом и капиталом, грозящего повторениями социальных конфликтов и социальных бурь»3. Как мы теперь знаем, народ не то чтобы сам
с охотой выбрал частный нерегулируемый капитализм (его никто
и не спрашивал), но в постсоветской России он стремительно впал
в политическую апатию, ругая постсоветский частный капитализм
(опять же с неистребимо выраженным государственным лицом),
жалуясь на него (теперь уже неизвестно кому), но кое-как приспосабливаясь к нему, а не вступая с ним в принципиальную борьбу.
По мнению Билимовича, очевидно, зачарованного послевоенным ростом welfare state, «…cтарый капитализм превратился в современный реформированный и регулируемый социальный или
народный капитализм. Последний даже перестал быть „капитализмом“, так как влияние капитала в нем часто уступает влиянию
труда»1. Поэтому и для экономики будущей России как наилучший
вариант Билимович провидит «совершенно новое народное хозяйство <…> смешанного типа с частным, кооперативным и обобществленным секторами»2. Такое хозяйство автор называет «смешанная
хозяйственная система». По его мнению, «особенно ценно в этой
системе то, что для нее открыта свободная дорога к мировому эволюционному устранению замеченных темных сторон без грубых ломок, попрания чужих прав и насилия над людьми»3. Поэтому в будущей российской экономической политике Билимович призывает
соблюдать разумные дозы свободы и регулирования. Но эти дозы,
подчеркивает автор, должны быть различны в разных отраслях народного хозяйства.
Сосредоточимся далее на анализе вероятных перспектив постсоветского сельского хозяйства, обрисованных Билимовичем всего на нескольких страницах, но с замечательной концентрацией
идей и фактов: вторая коллективизация; меняющийся характер
деревни; непредрешающее землепользование; переходный период в деколлективизации; значение мелкого и крупного аграрного
производства в условиях купли и продажи земли; местное самоуправление и местная сельская пресса; новое возобновление землеустройства4.
Итак, вторая коллективизация. Для Билимовича эта категория становится ключевой с точки зрения возможных перспектив
развития российской деревни. Похоже, ученый ввел и обосновал
этот термин в аграрной литературе одним из первых, еще в 1960 г.
Под второй коллективизацией Билимович понимал аграрную
политику позднехрущевского периода управления страной, начавшуюся с продажи колхозам техники МТС в 1958 г., а затем
выразившуюся в усиленной поддержке развития совхозов за счет
колхозов и ЛПХ, в серьезных ограничениях на личные подворья
колхозников. Даже вполне разумное решение уравнять колхозников в правах с остальными категориями советских граждан, предоставив им паспорта и переведя оплату сельского труда с трудодней
1
1
2
3
216
Билимович А. Д. Экономический строй освобожденной России. С. 109.
Там же. С. 100.
Там же. С. 101.
2
3
4
Там же. С. 110.
Там же. С. 111.
Там же. С. 110.
См. там же. С. 128 – 134.
217
на деньги, в условиях советского режима парадоксальным образом
приводило к дальнейшему раскрестьяниванию деревни. Ранее задавленные специфическими советско-крепостническими условия
жизни и труда, колхозники теперь, при паспорте и зарплате, стремительно превращались в наемных работников, предпочитавших
в массе своей поскорее уезжать из деревень в города.
Билимович не дожил до финального аккорда второй коллективизации – распространения политики ликвидации неперспективных деревень, приводившей к фатальному обезлюдению и деградации сельской местности.
Конечно, свою аграрную политику конца 1950 – начала
1960-х гг. сама власть никогда второй коллективизацией не называла. Даже термин «коллективизация» относился только ко времени «великого перелома». Значение этой второй коллективизации,
прошедшей, в отличие от первой, тихо и незаметно, почти комфортно, в обществе частично осознали лишь в перестроечный и постперестроечный периоды, когда обнаружилось, что ортодоксальные
рецепты либерализации села, связанные с рыночной реорганизацией колхозов и насаждением за их счет крестьянско-фермерских
хозяйств, не срабатывают, поскольку село к этому времени оказалось фатально раскрестьяненным и забюрократизированным.
Многие в этот посперестроечный период стали вспоминать упущенные альтернативы 1960-х гг. Ах, если бы в те годы дать свободу
селу, ведь в нем оставалось еще так много крестьянства! При этом
досадным словом поминали эту вторую (почти комфортную) коллективизацию. Но Билимович писал свою книгу в 1960 г., как раз
тогда, когда альтернатива крестьянско-кооперативного развития
еще имела под собой реальную социально-экономическую и социально-культурную базу.
Предложения Билимовича по возможной аграрной реформе,
связанной c предоставлением реальной свободы жителям села,
тезисно сводились к следующему: хотя освобожденная Россия обязана возвратить землю в собственность крестьянам, она ни в коем
случае не должна предрешать формы землепользования крестьян,
оставляя им свободный выбор: сохранить колхоз или разделить его
имущество между своими членами. Таким образом, колхозы должны были трансформироваться в действительно свободные сельскохозяйственные кооперативы, со своими уставами, заново определяющими размеры приусадебных участков.
Впрочем, сам Билимович полагал, что в большинстве своем колхозы были так тягостны для крестьян, что они в массе своей без
особого сожаления расстанутся с ними. И тем не менее Билимович
предлагал в первоначальный неизбежно смутный период не стре-
218
миться форсированно распускать колхозы сверху, а стараться
обеспечить их постепенную трансформацию, потому что быстрый
развал колхозно-совхозной системы мог бы привести к росту продовольственных затруднений и неразберихе в стране, дезорганизации сельской сферы, в целом опасной для жизни всего общества.
Хотя малое семейно-крестьянское хозяйство, по мнению Билимовича, является наиболее эффективной и гармоничной формой
сельской экономики, все же насильственная форсированная ломка
устоявшихся сельских институтов могла бы привести к непредсказуемым политическим и экономическим последствиям.
Выступая за введение частной собственности на землю, Билимович предлагал установление строго государственного и общественного контроля за рыночным оборотом земли, препятствующего возможной спекуляции. В этом вопросе он предлагал не брать
пример с Америки, где спекуляция землей крупными капиталистическими игроками привела к разнообразным и тяжелым социальным и экологическим противоречиям.
Успешное становление и развитие крестьянско-семейного хозяйства, по мысли Билимовича, будет невозможна без развития специального сельского государственного и кооперативного
кредитования, становления самостоятельного самоуправления
с местной независимой прессой и, главное, с проведением нового землеустройства в интересах крестьянских хозяйств. Конечно,
представленный Билимовичем план выглядит слишком идеализированно органично. Хотя в 1960-е гг. в СССР действительно имелось достаточно много крестьян, желавших и способных взяться
за развитие собственных семейных хозяйств, но и к тому времени уже велика была роль на селе как местной, так и центральной
бюрократии, способной исказить в свою пользу любой органичный
замысел аграрных реформ, в постсоветских условиях также возможно было бы ожидать обострения противоречий между городом
и деревней по поводу знаменитых со времен нэпа ножниц цен
не в пользу сельского хозяйства, и, наконец, рыночные реформы
на селе способствовали бы и росту социально-экономической дифференциации, о проблеме которой в своих прогнозах Билимович
фактически не сказал ни слова. Но, в любом случае, хуже всего
было бы упустить время, за которое менялся в российской деревне
крестьянский характер самостоятельного хозяина на психологию
наемного сельского рабочего.
СОВРЕМЕННОСТЬ
О. П. Фадеева
Точечные инновации в российском сельском
хозяйстве и их социальные последствия
(на примере сибирских регионов)1
М
одное слово «инновации» сегодня принято использовать
по любому поводу. Им, как правило, обозначают выпуск
принципиально новых товаров, внедрение прорывных
технологий, способных радикальным образом снизить затраты,
принести максимальный эффект. Когда рассуждают об инновационном развитии в российском аграрном секторе, то чаще всего имеют в виду его модернизацию на основе уже существующих
и успешно применяемых в других странах технологий производства сельскохозяйственной продукции.
Принимаемые государством меры поддержки отечественного
сельхозпроизводителя и даже специальный национальный проект
не смогли сделать процесс модернизации массовым, поэтому в настоящее время можно говорить лишь о точечном характере аграрных преобразований. Смену технической базы смогли позволить
себе только сильные хозяйства, среди которых как старые, но реально приватизированные колхозы и совхозы, так и новые, выросшие
с нуля фермерские хозяйства. В результате частичного технического перевооружения произошла еще большая дифференциация сельхозпроизводителей, сельских территорий и даже крупных регионов
страны и, в известном смысле, закрепились неоднозначные результаты двадцатилетних реформ, осуществляемых в аграрной сфере.
Тем не менее даже отдельные технико-технологические изменения стали мощным стимулом для изменения моделей хозяйство-
1
Статья подготовлена при финансовой поддержке РГНФ (проект
№ 11-03-00 710а) и в рамках проекта «Роль экономики знания в развитии
инновационного сектора Сибири: экономические и социальные аспекты»
(Программа Президиума РАН № 30). Ее информационной основой стали материалы 15 глубинных интервью с главами крупных и средних фермерских
хозяйств, а также с руководителями и специалистами сельскохозяйственных
предприятий, представителями районной администрации и главой муниципального района.
220
вания на земле, повлекли за собой организационно-структурные
преобразования, реформирование трудовых и земельных отношений. Стало очевидным, что для внедрения инноваций требуются
специальные механизмы государственной поддержки в виде особых режимов кредитования и инвестиций, льготных адресных
программ, способных защитить и стабилизировать внутренние
продовольственные рынки, обеспечить условия для окупаемости
инвестиционных проектов.
В фокусе нашего внимания – процесс модернизации аграрного
производства, инициированный снизу, т. е. без подсказки и опеки
органов государственной власти. Идея перевооружения на определенном этапе естественным образом стала возникать и у успешно
прошедших этап становления фермерских хозяйств, и у реорганизованных коллективных предприятий. Она была вызвана, прежде
всего, необходимостью замены физически и морально устаревшей
техники еще советских времен. Сельхозпроизводители, которые
со временем обрели уверенность в своих силах, столкнулись с неизбежностью перехода к новым моделям бизнеса, основанным
на точном расчете экономических параметров и профессиональном
подходе к делу. Тем самым была подведена черта под периодом
первоначального накопления капитала – и обозначился переход
к периоду профессиональной зрелости, предполагающему опору
на знания и информацию.
Героями данной статьи являются владельцы крупных и средних
фермерских хозяйств, работающих в одном из сельских районов
Кузбасса. Нам удалось провести подробные интервью с главами
этих хозяйств летом 2007–2008 гг., т. е. еще до того момента, когда
мощная волна мирового финансового кризиса существенно сократила возможности реализации дорогостоящих проектов. Это был
один из самых благоприятных моментов в современной истории
российского АПК: серьезно возросли объемы кредитования сельхозпроизводителей, были сняты таможенные ограничения на импорт
отдельных видов сельскохозяйственной техники и агротехнологий,
а программы модернизации сельского хозяйства получили статус
государственных.
Особенностью выбранного нами района, в котором проживало
на момент обследования 26,8 тыс. человек, является его сугубо сельскохозяйственная специализация, лидерство в региональном производстве зерна и небольшая по масштабам области угледобывающая промышленность. В 2008 г. в районе официально числилось
25 сельхозпредприятий, среди которых только три развивались
достаточно стабильно. Вместе с тем район обладал уникальным
потенциалом – здесь были сосредоточены самые сильные фермер-
221
ские хозяйства области, в числе которых десятка крупнейших фермеров, обрабатывающих от 3 до 10 тыс. га земли. Благодаря этому фермерский сектор захватил «пальму первенства» в районном
производстве продовольствия. Из-за нехватки местных сельхозугодий ряд хозяйств даже были вынуждены взять в обработку земли
не только других районов Кузбасса, но и в соседних регионах (Алтайский край и Новосибирская область).
В 2007–2008 гг. суммарный объем инвестиций в сельское хозяйство района составил около 2 млрд руб. Районная администрация
также стимулировала приход в сельское хозяйство «столичных» непрофильных инвесторов, поставив им негласное условие диверсифицировать свои активы, в том числе и за счет инвестиций в аграрный
сектор. Так, с подачи местных властей владельцы одной из крупных
шахт выкупили за долги бывший колхоз и начали строительство нового животноводческого комплекса. Неформальным пропуском для
входа на территорию ради организации сборки корейских автобусов
для другого инвестора также стало обещание помощи в реанимации
одного из проблемных сельхозпредприятий. Включение аграрного сектора в зону интересов городских предприятий и привнесение
сюда иной предпринимательской культуры – весьма актуальный
и занимательный сюжет1, однако в данной статье речь пойдет об инновационной деятельности и модернизации хозяйств, традиционно
занимающихся сельскохозяйственным производством.
Альтернативы технической модернизации
Знакомство с историей становления фермерских хозяйств, активно осуществлявших в 2004 – 2008 гг. модернизацию производства, позволяет говорить о схожих траекториях их развития.
Обследованные нами фермерские хозяйства в основном были образованы в 1991 – 1993 гг. В большинстве случаев их возглавили
люди с высшим образованием, бывшие специалисты колхозовсовхозов, а иногда и не имевшие прежде к сельскому хозяйству
никакого отношения. На первых порах работать им приходилась
на небольших земельных участках (до 50 га), сформированных
за счет земельных долей членов фермерского хозяйства, а также
1
Мы намеренно не включили в фокус данной статьи вопросы техникотехнологического развития мощных агрохолдингов, возникших благодаря
инвестициям городского капитала, полагая, что в этом случае используются
иные финансовые возможности, а также по образу и подобию модели основного бизнеса происходит копирование модели организационной структуры
и трудовых отношений.
222
выделенных наделов из районных фондов перераспределения.
В качестве имущественных паев фермеры первой волны получили
от акционирующихся колхозов и совхозов очень ограниченный набор техники (подержанные тракторы или грузовые автомобили),
производственных помещений им, как правило, не выделялось.
Однако мощная государственная поддержка фермерского движения в этот период позволила фермерам-первооткрывателям
обзаводиться техникой, строить склады, гаражи и другие инфраструктурные объекты, быстро вставать на ноги: «Кредитование
фермерских хозяйств шло по упрощенной схеме, без залога. Это
правительство залог за нас сделало, а мы просто договора кредитные подписывали и получали деньги». Конечно, не все выделенные тогда государством средства были использованы по назначению – многие псевдофермеры удачно воспользовались моментом
и отсутствием жесткого спроса за взятые кредиты, быстро потратили эти деньги на личные нужды. Тем не менее взятый правительством курс на развитие массового фермерства был подкреплен
финансово и положил начало самостоятельному развитию данного уклада даже в сложнейших условиях гиперинфляции.
На протяжении 1990-х гг. фермеры действовали очень осторожно. Они остерегались брать в аренду большое количество земельных долей жителей своих и соседних сел, так как «если у человека
землю в аренду возьмешь, то все его проблемы на тебя свалятся.
А техники у нас тогда было мало, возможности были ограничены». В большинстве случаев главы фермерских хозяйств и члены
их семей сами работали в полях, не полагаясь полностью на привлечение наемного труда.
В первые пять-семь лет самостоятельного хозяйствования часть
фермеров были вынуждены совмещать аграрный бизнес с закупочно-торговой деятельностью, производить строительные материалы, оказывать различные услуги населению и заниматься много
чем еще, что приносило дополнительные доходы. Распространенным побочным промыслом стали выпечка и продажа хлеба: «Мы
взяли пекарню в соседней деревне, в подсобном хозяйстве завода “Красный Октябрь”. Мы у них просто выкупили помещение.
Нас было четыре учредителя, все фермеры. И в течение двух лет
за счет реализации хлеба неплохо прожили». Подобная стихийная диверсификация была нацелена на выживание фермерского
хозяйства и получение живых денег в условиях отсутствия надежного рынка сбыта зерна и другой продукции, а также регулярных
задержек расчетов за поставленный товар.
Тем не менее вырученные за счет непрофильной деятельности
средства направлялись на укрепление технической базы и уве-
223
личение объемов сельхозпроизводства. Стимулом для этого послужил начавшийся в конце 1990-х – начале 2000-х гг. процесс
массового банкротства бывших колхозов и совхозов1 как следствие
устойчивого диспаритета цен на продукцию сельского хозяйства
и обслуживающих его отраслей, значительного сокращения государственного «товарного» кредитования их производственного
цикла, а также неэффективной модели ведения хозяйства. С этого
момента фермеры обследованного района начали на равных конкурировать за землю с бывшими колхозами-совхозами – и все чаще
одерживали победу в этом споре. Получение контроля над землей
осуществлялось двумя разными способами. При первом фермерские хозяйства сами проявляли инициативу, чтобы взять в аренду
земельные доли селян там, где крупное сельхозпредприятие либо
сокращало свою деятельность, либо вообще переставало функционировать. При втором способе инициатива принадлежала местным властям, обращавшимся к фермерам с просьбой выкупить
имущество разорившихся хозяйств и продолжить возделывать
имеющиеся здесь сельхозугодия2 на условиях аренды.
Приведем несколько показательных примеров. В первом случае
речь идет о развитии многопрофильного фермерского хозяйства,
в котором в 2008 году обрабатывалось около 7000 га пашни, содержалось 600 голов свиней и 1600 голов крупного рогатого скота,
в том числе 530 коров. На постоянной основе здесь было занято
42 человека. Хозяйство было зарегистрировано в 1993 г. – и начи1
По данным Всероссийской сельскохозяйственной переписи, к 2006 г.
из 27 806 крупных и средних сельхозорганизаций России 26,1 % уже прекратили свою деятельность и еще 4,4 % ее приостановили в 2005 или 2006 г.
При этом наибольшее число банкротств пришлось на 2000-е гг. – в тот период
перестали работать 23,3 % коллективных хозяйств. Число сельскохозяйственных организаций, крестьянских (фермерских) хозяйств и индивидуальных
предпринимателей в РФ в целом (на 1 июля 2006 г.) // Данные Всероссийской
сельскохозяйственной переписи. Госкомстат России. 2007. http://www.gks.ru
2
Для стимулирования ввода в оборот залежных земель в 2007 – 2008 гг.
кузбасские власти разработали специальную программу, предполагающую
поощрение вспашки каждой тысячи гектаров необрабатываемых земель бесплатным комбайном «Дон». Помимо этого власти заботились о повышении сбора зерновых культур и награждали тем же комбайном «Дон» те хозяйства, которые намолачивали за сезон более 10 тыс. тонн зерна. Областные программы
включали также поддержку покупки новой техники. Например, один из бывших колхозов, который мы посетили, приобрел кормозаготовительный комбайн марки «Ягуар» за половину его стоимости, остальное компенсировал областной бюджет. В Новосибирской области с 2006 г. действовала региональная
программа технического переоснащения предприятий АПК, в рамках которой
некоторым предприятиям компенсировали до трети стоимости приобретаемой
техники.
224
налось с обработки всего 18 га пашни. Диверсификация бизнеса
происходила постепенно. Начало свиноводству положила покупка
свинофермы подсобного хозяйства камвольно-суконного комбината в 1993 г. В 2004 г. к фермеру перешли земли и имущество двух
разорившихся колхозов. Сначала он выкупил молочные фермы,
которые впоследствии были серьезно модернизированы и превратились в компьютеризированный молочный комплекс для беспривязного содержания животных и выращивания молодняка. Сейчас
комплекс обслуживают всего 11 человек, в том числе четыре работающие посменно доярки. Фермер, по образованию зоотехник, сам
разрабатывал план реконструкции животноводческих помещений
и доильного цеха, скрупулезно подходил к выбору оборудования,
отбору животных и разработке рациона их кормления. В 2008 г.
к нему перешла треть земель еще одного колхоза, который был
мирно поделен между ним и двумя другими фермерскими хозяйствами. Таким образом, за 15 лет развития рассматриваемое фермерское хозяйство унаследовало земли трех предприятий и сумело
наладить эффективное и оснащенное по последнему слову техники производство зерна, мяса и молока.
Второй случай – это организованное по соседству с предыдущим хозяйством картофелеводческое производство с площадью
обрабатываемой земли 4000 га. Помимо основной культуры – картофеля – здесь выращивалось также зерно, а в последние два года
началось освоение новой для этих мест культуры – рапса. Глава
хозяйства, завершивший советскую карьеру в должности главного
агронома колхоза, в последние годы сделал ставку на импортные
технологии и оборудование и отказался от использования отечественной техники. Он приобрел норвежские машины для выращивания картофеля, по голландским проектам были построены четыре овощехранилища и продолжает возводиться еще одно, куплено
специальное оборудование для расфасовки овощей. Это позволило
сократить в два раза количество задействованных в полевых работах машин, а также число работников.
Как видно из приведенных примеров, выбор специализации
фермерских хозяйств зависел от нескольких факторов, в том числе
случайных. Немалую роль играло базовое образование главы фермерского хозяйства: выбор растениеводческой или животноводческой специализации определялся его профессиональными знаниями и интересами, уровнем квалификации работающих у него
специалистов. Также многое зависело от того, на чьи земли, в какое обанкротившееся коллективное хозяйство приходил фермер
и какое «наследство» он там получал. Реконструкция имеющейся
базы, встраивание в нее новой технологической линии позволяли
225
экономить на первоначальных вложениях и адаптировать старые
технические условия под современные требования.
Третий случай показывает, какое большое значение в разработке инновационной стратегии развития могут играть личностные качества и черты характера главы фермерского хозяйства
и его ближайшего окружения, здоровая амбициозность, предприимчивость, азарт, а также исповедуемая им философия бизнеса.
Именно эти качества способствовали трансформации еще одного
фермерского хозяйства в мощную холдинговую структуру, объединяющую четыре акционерных предприятия, специализированных на производстве зерна, его первичной переработке (сушка)
и хранении, а также включающее вновь построенный современный животноводческий комплекс. На момент нашего обследования на четырех предприятиях работало более 400 постоянных
работников, обрабатывалось около 25 тыс. га земли (суммарно это
земли пяти бывших коллективных хозяйств двух сельских районах), в том числе 15 тыс. га были заняты посевом зерновых культур. Годовой объем производства зерна доходил до 40 тыс. тонн,
собственные хранилища суммарно могли вместить до 30 тыс. тонн
урожая. Учредитель холдинга намеревался в будущем возвести
свою мельницу.
Развитие этой холдинговой структуры начиналось с образованного в 1992 г. небольшого фермерского хозяйства, работавшего на 30 га земли. Его глава пришел в сельское хозяйство
из угольной отрасли, но уже в 1996 г. первым в районе решился
на приобретение в собственность одного из отделений действующего колхоза. Затем уже в другом районе Кемеровской области
активы хозяйства приумножились промышленной площадкой
районного управления сельхозтехники, а также комплексом зернохранилищ. Переломным моментом в развитии предприятия
стало активное сотрудничество фермера с региональными властями: «Сначала мы сами потихоньку развивались, брали кредиты и расширялись. Потом региональные власти обратили
на нас внимание, их привлекла наша активность. Нам стали
много что предлагать, обещать. Предложили выделить хранилища под Губернаторский зерновой фонд, просили выкупать
обанкротившиеся сельхозпредприятия. С нашей помощью область выполняла Национальный Проект – все было сделано для
того, чтобы плановые показатели выполнялись. Также мы подняли много заброшенных земель».
Когда в холдинге, по словам его основного учредителя (в недавнем прошлом фермера), «научились производить качественное
зерно, получать высокие урожаи пшеницы», была поставлена но-
226
вая грандиозная задача – принято решение о развитии молочного
животноводства. Действующий молочный комплекс на 500 коров
был запущен в рекордные сроки – в течение полугода, притом что
параллельно холдингу вновь пришлось принять новое предложение властей и выкупить еще одно обанкротившееся хозяйство
в соседнем районе. Так что помимо серьезных инвестиций (как
за счет собственных, так и заемных источников) в строительство
и оснащение молочного комплекса предпринимателю понадобилось в срочном порядке изыскивать средства для выкупа техники,
оплаты долгов и налоговых отчислений еще одного присоединенного хозяйства. У нового собственника была надежда компенсировать часть своих затрат за счет владельцев шахт, чья деятельность
серьезно испортила качество местных земель, однако судебные
тяжбы не принесли желаемых результатов.
Тем не менее учредитель холдинга сознательно пошел на риск
(суммарно инвестиции в комплекс составили 150 млн руб.), так
как серьезно рассчитывал на обещанную (правда, в устной форме) помощь областной администрации. Речь шла о половинной
компенсации затрат на строительство комплекса, в том числе
через механизм дотаций цен на молоко. Строительство молочного комплекса изначально было признано пилотным проектом
не только района, но и всего Кузбасса, сюда направлялось множество делегаций из разных сибирских регионов. В немалой степени на этот проект была возложена политическая маркетинговая
функция. Власти стремились убедить местных аграриев последовать данному примеру и активно включиться в процесс строительства высокотехнологичных и масштабных животноводческих
комплексов, к этому же призывал Национальный проект. Расчет
владельца холдинга также был достаточно прозрачен: стремясь
сделать свои предприятия демонстрационной витриной успехов
региона, он пытался увеличить свой политический капитал, привлечь на свою сторону административный ресурс и уже в рамках
частно-государственного партнерства осваивать ресурсы различных программ поддержки АПК, усиливая свои и до этого прочные
позиции и влияние на территории. Однако, как показало время,
подобным ожиданиям не суждено было сбыться, так как свои обещания местные власти не выполнили в полном объеме. Это серьезно осложнило финансовое положение всех четырех входящих
в холдинг предприятия. Но об этом чуть позже.
Однако главный учредитель холдинга был нацелен на создание модели вертикально интегрированного бизнеса. Он видел будущее развитие российского аграрного сектора в создании крупных частных предприятий, так как, по его мнению, «именно они
227
могут обеспечить минимальный уровень себестоимости сельхозпродукции, диверсифицировать производство, чтобы выстроить
всю цепочку “от поля до полки магазина” и держать невысокие
цены. Нам хорошо бы иметь свою переработку молока, потому
что именно в переработке остается сегодня сверхприбыль. Оборачиваемость средств в перерабатывающей отрасли в десять
раз выше, чем в сельском хозяйстве. Поэтому переработка должна быть в активах сельхозпредприятия, чтобы прибыль доставалась производителям продовольствия».
Нельзя сказать, что все опрошенные нами фермеры связывали будущее своего хозяйства именно с диверсификацией – многие
из них делали ставку на углубленную специализацию. Тем не менее свободных, «неразобранных» земель в рассматриваемом районе
практически не осталось. Процесс укрупнения частных хозяйств
повысил спрос на земли сельхозназначения, которые еще недавно
имели статус залежных и не возделывались. Из интервью с фермером, который занимался зерновым производством на площади
более 4000 га: «Я бы еще мог взять 2 – 3 тысячи гектаров земли,
но ее уже просто нет. Коллективные хозяйства разваливаются,
а фермеры их подбирают. Где-то фермеры просто инвесторами
пришли в небольшие хозяйства».
Хозяйства с четко намеченной программой действий имели столь же четкие приоритеты в выборе техники и технологий.
В средних по масштабам зерновых хозяйствах (до 800 – 1000 га),
владельцы которых опасались залезать в долги, машинный парк
расширялся либо обновлялся за счет покупки подержанной и недорогой техники и оборудования, массово появившихся на свободном рынке после начала распада коллективных хозяйств. С помощью регулярных профилактических осмотров и ремонтов, в том
числе подручными средствами, ресурсный потенциал бывших
в употреблении тракторов и комбайнов заметно повышался. Слабости в технической вооруженности компенсировались хозяйским
подходом к делу и технической смекалкой. Фермеры рассуждали
так: хоть и нет денег для закупки импортного посевного комплекса, но поле можно не хуже вспахать плоскорезами, чтобы его выровнять и поместить зерно в почву равномерно и на правильную
глубину в сжатые и самые подходящие для этого сроки. Тем более что покупка новых отечественных машин, стоимость которых
в десятки раз превышала цену подержанных аналогов, требовала
от сельских предпринимателей не только серьезных инвестиций,
но и затрат на предэксплуатационную доводку и внеплановый ремонт. Многие эксперты весьма скептически оценивали конструктивные недостатки и качество изготовления новой российской аг-
228
ротехники: «Если технику берешь новую, но она отечественная,
то неизбежно, вроде и век на дворе, а сталкиваешься с тем, что
что-то недоделали, что-то не так».
Поэтому реальный выбор осуществлялся между отечественными
и зарубежными образцами, в том числе бывшими в эксплуатации.
Познакомившись с работой американских, немецких, итальянских и других машин и навесного оборудования, главы самых продвинутых фермерских хозяйств, даже осведомленные о немалых
затратах на их обслуживание и возможный ремонт, стремились
быстрее провести upgrade своего машинного парка и планировали
конкретные сроки полного переоснащения хозяйства импортным
оборудованием. К тому же высокая мощность, производительность
и надежность эксплуатации зарубежных машин позволяли крестьянам обходиться гораздо меньшим количеством техники.
В качестве обоснования преимуществ «антипатриотичного»
выбора фермеры-прагматики приводили следующие аргументы:
один американский (немецкий и проч.) комбайн, чья стоимость составляет порядка 5 – 8 млн руб., способен заменить четыре «Дона»
или «Енисея», он потребляет меньше горючего, при сборе урожая
практически обходится без потерь, обеспечивает проведение всех
запланированных полевых работ точно в срок и создает комфортные условия работы для механизаторов. Еще недавно казавшиеся
многим аграриям абстрактными такие категории, как «экономия»,
«эффективность», «производительность», приобрели практический
смысл и прочно вошли в лексикон их нового мышления. И хотя
не всегда сельхозпроизводители могли точно назвать сроки окупаемости подобных вложений (слишком много было задействовано неподвластных им рыночных факторов), но их желание соответствовать новым агротехническим стандартам заставляло
их рисковать: «Мы бизнес-планы делаем, прикидываем кое-что.
Вот купил я трактор, 6 миллионов потратил, но как быстро
он окупится? У меня “Кировец” работал, мог бы работать еще,
но все ведь меняется – это касается и условий труда, ремонта,
психологической нагрузки. Конечно, новый трактор окупится,
ведь я посеял в лучшие сроки, нервы не тратил. Ведь техника ломается не тогда, когда у гаража стоит, а когда в поле выходит,
в самое горячее время. Из 15 дней, когда надо успеть посеять, наш
трактор 5 дней может простоять. Также и западные комбайны
реально окупаются – они экономят на потерях по 3 – 5 центнеров
по сравнению с тем же «Енисеем». Импортный комбайн все собирает, полеглые колосья в том числе, потерь у него нет, сзади
зерно не вылетает, молотит очень качественно. Зерно выходит
чистым – и подработки практически не требуется».
229
Приобретение дорогостоящей техники потянуло за собой и особое внимание производителей к выполнению технологических
нормативов, к работе с посевным материалом, другим способам повышения урожайности и качества продукции. На протяжении целого десятилетия 1990-х гг крестьянам ради выживания приходилось экономить на всем. На научные методы возделывания земли
даже специалистам пришлось махнуть рукой. Освежить в памяти
агротехнические знания им пришлось позже, когда ситуация относительно стабилизировалась и появились возможности реальной
борьбы за рост рентабельности производства: «Сейчас мы делаем
химическую обработку и прополку. Нужно бороться также с болезнями посевов, вредителями. Раньше мы этим не занимались».
В борьбе за урожайность российские аграрии все чаще стали брать
на вооружение «рецепты» и стандарты западных коллег, в том
числе базирующиеся на химизации производства: «Подкормку
всходов делаем при посеве и еще раз через месяц. Чтобы добиться
стабильных урожаев, это необходимо. Мы сначала проще работали – сеяли и только наблюдали за тем, как все развивается.
А к немцам приехали за опытом и увидели, что они, чтобы получать урожаи до 100 центнеров, по 5 – 6 раз на поле заезжают!
До нас и самих сейчас дошло, что это необходимо делать». Некоторые хозяйства вели эксперименты с так называемыми «нулевыми технологиями», резко сокращающими количество проходов
техники по полю – только во время посева и уборки. Но в этом случае экономия на солярке нередко «съедалась» стоимостью ядохимикатов для борьбы с сорняками.
Все опрошенные нами главы крупных фермерских хозяйств
ставили инновационное развитие своего предприятия на первое
место. Этим стратегическим вопросам они всегда уделяли личное
внимание, не передавая их в компетенцию своим подчиненным.
В их повседневные практики вошли целевые поездки по другим
хозяйствам для изучения передового опыта. Ими практиковалось регулярное участие во всевозможных сельскохозяйственных
выставках и ярмарках, проходящих как в России, так и за рубежом, на которых представлялись образцы новой техники, вновь
появившиеся сорта сельскохозяйственных культур и пород животных, новейшие виды удобрений, средств химической защиты
и т. д. Во время таких поездок помимо получения ценных знаний
и информации приобретался и немалый «социальный капитал» –
многие наши респонденты могли похвастать личным знакомством
с самыми известными российскими фермерами и руководителями
сельхозпредприятий. По сути, за это время они стали «людьми
мира», без боязни осваивающие опыт разных регионов и стран,
230
ничуть не стесняющимися своего сельского происхождения.
В этом же русле лежит их стремление к постоянному самообразованию, наработанная привычка к чтению специализированных
изданий: «Выписываем одну сельскохозяйственную газету и три
журнала. Также фирмы предоставляют нам много информации, регулярно шлют рекламу».
Изначально такой интерес земледельцев к нововведениям был
пробужден поставщиками машин и оборудования, которые помимо организации обучения работе на своей технике помогали им
впервые посетить выставки и презентации в странах-производителях. Большую роль в качестве информационной поддержки сыграла районная Ассоциация фермерских хозяйств (сохранившаяся только в этом районе Кузбасса), ставшая своеобразным клубом
по интересам. Там, за чашкой чая или кофе проходят неформальные встречи фермеров со всего района, сопровождающиеся интенсивным обменом информацией, впечатлениями от поездок и знакомства с чужим опытом. Тут же фермеры узнают друг от друга
о том, где реализуются перспективные сорта разных культур, так
как вопрос нормализации сортообмена вновь стал для многих центральным.
Сотрудничество производителей с кемеровскими, новосибирскими, алтайскими сельскохозяйственными научными организациями с недавних пор набирает обороты. В одном из сел экспериментальной площадкой для апробирования разных технологий
посева зерновых культур стала местная школа. Кузбасские ученые
предложили нескольким фермерам засеять школьный участок
экспериментальными семенами, применив имеющиеся у них разные виды сеялок. Школьникам и ученым надлежало вести наблюдение за развитием растений и делиться результатами с фермерским сообществом. Вообще союз фермеров, которых насчитывалось
в данном селе около 20, и школьников имеет давние традиции.
Для обработки школьных полей, площадь которых составляет 150
га, некоторые фермеры выделяли дизельное топливо, сами проводили химическую обработку посевов, помогали реализовывать
урожай. Подобное шефство помимо благотворительной функции
имело и другой подтекст: достойную трудовую смену нужно готовить со школьной скамьи!
Фермеров, вышедших на новые технологические горизонты
и наконец-то реально ощутивших вкус свободы и ответственности, отличают неуемная энергия, предприимчивость, любознательность и постоянная активность. Многие из них признавались
нам в том, что уже не представляют себе ситуацию, когда в их хозяйстве в течение года ничего бы не возводилось (будь то гараж,
231
мастерская, склад или сушилка, сортировочный пункт) или не обновлялось, не реализовывался бы какой-то очередной проект.
Если этого не происходило, то у хозяина непременно возникало
гнетущее ощущение упущенного времени и бега на месте. Такой
ритм жизни со всеми его материальными трудностями и душевными затратами радикально изменил жизнь этих людей, они стали
заложниками своего дела: «Психологическая нагрузка на фермера постоянная – она не отпускает ни на отдыхе, нигде. Когда
я в колхозе работал, вроде тоже старался, но там совсем другое
дело. А здесь я влез по самые уши – и меня так засосало! Самым
важным в жизни становится успех бизнеса. Это не нормально
вроде, но так получается».
Эксперты отмечают, что бескрайние российские поля «дают
фору» отечественным производителям по сравнению с европейскими. Благодаря эффекту масштаба они позволяют в полной мере
воспользоваться преимуществами высокопроизводительной техники, ведь один и тот же посевной комплекс в одном хозяйстве
способен обработать 4000 га, а, например, в Германии, где на одно
хозяйство приходится гораздо меньше земли, – не более 500 – 600.
Так что при новом отношении к делу в ближайшем будущем
на смену извечного российского дефицита может прийти проблема
регулярного перепроизводства сельхозпродукции и неотложности
расширения рынков сбыта.
За инновации надо платить!
У активно модернизирующихся фермерских хозяйств из нашей
выборки кредитные портфели на момент обследования суммарно
доходили до 150 – 200 млн руб., притом что годовые инвестиционные расходы могли составлять около 15 млн. Практику кредитования фермеры освоили давно. Быстро учиться тому, как нужно
и можно работать с банковскими ресурсами им пришлось в самом
начале их деятельности (в 1992 – 1994 гг.) – тогда, когда годовая процентная ставка достигала 200 – 240 %. От руководителей только что
образованных хозяйств требовалось немало самообладания, выдержки и особой интуиции для работы в подобных условиях. После
свертывания программ федерального кредитования фермерского
движения многие банки на пять, а то и на десять лет потеряли интерес к сотрудничеству с сельхозпроизводителями. Отваживались
работать с фермерами только немногие местные отделения банков, и то — это была целиком заслуга их руководителей, имевших
опыт работы в сельском хозяйстве и знавших изнутри финансовые
232
возможности каждого просителя-заемщика. Но ставки по коммерческим кредитам в те годы были чрезвычайно высоки (до 30 % годовых), а сроки погашения – слишком короткими.
С начала 2000-х гг. российским правительством был принят
ряд решений о поддержке аграрного сектора, и на основе средств
федерального и региональных бюджетов для сельхозпроизводителей стали действовать программы субсидирования банковских
процентных ставок. Это позволило удешевить заемные ресурсы
и сделать их более доступными для стабильно работающих хозяйств. Именно подобная схема кредитования АПК (при которой
2 / 3 ставки рефинансирования Центробанка субсидировал федеральный бюджет и 1 / 3 – региональный) стала главной в рамках
Национального проекта, также она продолжала действовать
и по другим программам, связанным с технической модернизацией сельхозпредприятий. Благодаря этим мерам стоимость льготного кредита снизилась до 5 – 9 % годовых, что стимулировало
интерес и фермерских, и других хозяйств к замене изношенной
техники и переходу на более эффективные, но в то же время и дорогостоящие агротехнологии.
Однако в подобной практике субсидирования аграрного сектора
один из самых больных вопросов был связан с отсрочками выплаты хозяйствам региональных субсидий, которые могли составлять
от 6 месяцев и более. В этих условиях каждый участник льготной
программы должен был выплачивать проценты по взятым обязательствам в полном объеме каждый месяц (а они могли составлять
внушительную сумму!), надеясь на то, что ему хватит собственных
доходов для погашения текущих платежей. В случае задержек
с выплатами он мог лишиться права на субсидии и подпортить
свою кредитную историю. Банки при рассмотрении заявки на очередной кредит проверяли не только наличие задолженностей
по старым кредитам, но и тщательно отслеживали выполнение
заемщиком обязательств перед бюджетом, требуя предоставления
соответствующих справок из налоговой инспекции. Важно отметить, что льготное кредитование не распространялось на случаи
покупки подержанной техники, в том числе импортной, хотя спрос
на нее среди крестьян был очень высок.
Другим проблематичным моментом кредитования сельхозпроизводителей можно назвать краткосрочность выдаваемых займов.
Максимальный срок кредитования, на который мог рассчитывать
фермер, решившийся потратить огромные средства на покупку
трактора или комбайна, даже в «лучшие годы» составлял не более
5 лет. Но чаще всего банковские предложения ограничивались еще
меньшим сроком. Наши респонденты отмечали, что эффект от ин-
233
новаций в аграрном секторе стал бы еще заметнее при более активном участии государства в техническом обновлении отрасли через
пролонгацию инвестиционных льгот. Пока же достигнутые результаты в этом деле обеспечивались главным образом инициативой
и предприимчивостью самих сельхозпроизводителей. Из интервью
с фермером: «В сельском хозяйстве ситуация намного улучшилась,
а почему? Потому что люди сами начали шевелиться. Если бы
еще помощь государства была, тогда бы дело пошло быстрее. Дайте мне, допустим, на развитие хозяйства 10 миллионов рублей,
скажем, на 10 лет, при этом пять лет я бы только проценты
платил, а уже потом стал бы гасить основной долг. Вот тогда
я бы смог на ноги подняться и работать дальше. Сбербанк давал
деньги на 5 лет, а сейчас дает уже только на 3 года, да еще процентную ставку поднял». По сути, крестьяне так и не успели ощутить на себе надежность провозглашенного Национальным проектом курса на устойчивость сельского развития и стабилизацию
спроса на их продукцию, продолжая руководствоваться интуицией
в условиях неопределенности и крайне ограниченного горизонта
планирования.
Жесткие правила, установленные банками, вкупе с нестабильностью на финансовых и продовольственных рынках, вынуждали
фермеров интуитивно оценивать последствия своих финансовых
решений, выводить приблизительные нормативы окупаемости
приобретаемой техники и сопоставлять свои риски с возможными
преимуществами: «Комбайн 11 миллионов стоит. Он работать
будет минимум 10 лет, но окупит себя, конечно, не быстро.
Но по этому пути обновления идти просто необходимо, так как
если совсем не развиваться, то значит и не жить».
Подобная философия рискованного хозяйствования в обязательном порядке учитывала высокую вероятность наступления
форс-мажорных событий и включала набор правил реагирования на них, подразумевая необходимый запас прочности бизнеса,
обеспечиваемый разными источниками доходов. Тем более что
подключение к системе банковского кредитования усилило зависимость фермеров из российской глубинки от пертурбаций мирового финансового рынка – кризис ликвидности банковской сферы
незамедлительно дал о себе знать. Первые признаки этого кризиса проявились весной 2008 г., когда, несмотря на предварительные договоренности, региональные отделения Россельхозбанка
не смогли прокредитовать закупки заказанных аграриями партий
сельхозтехники. Из интервью с председателем районной ассоциации К(Ф)Х: «Техника пришла, а банк отказал в этих кредитах.
Пришлось срочно договариваться со Сбербанком, там потребо-
234
вали дополнительные залоги, разные справки. Многие хозяйства
так и не смогли выкупить заказанные ими машины».
Тем не менее, стремясь оперативно осуществить техническое
перевооружение своих хозяйств, опрошенные нами фермеры стали регулярно пользоваться заемными средствами, причем научились работать не с одним, а одновременно с несколькими банками.
Сложилась стандартная схема регулярного сезонного перекредитования, при которой развитие хозяйства осуществлялось в основном за счет заемных ресурсов, а значительная доля получаемых
доходов направлялась на погашение процентов и «тела» кредита:
«Средства предприятия мы все тратим на обслуживание кредитов, а покупаем все в кредит. В начале года мы кредитуемся
– технику закупаем, дизтопливо, удобрения. А потом осенью гасим. Весной опять берем. Вот такая круговерть у нас. Раньше использовали лизинг, сейчас нет. Кредиты получаются выгоднее».
Следует заметить, что подобная, просуществовавшая весьма
ограниченный отрезок времени, модель опережающего потребления, базирующаяся на текущем заимствовании, обслуживании
и погашении кредитов, была доступна только тем хозяйствам,
которые смогли стабилизировать свою платежеспособность и решили проблемы сбыта. Модернизированные производственные
мощности гарантировали им выпуск качественной продукции,
которая была востребована крупными перерабатывающими предприятиями и торговыми структурами. Без налаженного сбыта,
а также наличия достаточных мощностей для хранения урожая,
позволяющего хозяйствам не торопиться с продажей продукции
и дожидаться лучшей цены на рынке, использование подобных
стратегий заимствования было невозможно – ценовые потрясения «свободного рынка» нивелировали бы все преимущества технического перевооружения. Уязвимость финансового положения
сельхозпредприятий, активно привлекающих кредитные ресурсы,
стала ощутимой на год позже после нашего обследования. Мировой финансовый кризис, легко перекинувшийся на российскую
почву, привел к удорожанию заемных средств и по сути дела поставил крест на сложившейся практике перекредитования. Ввод
таможенных барьеров на ввоз импортного сельскохозяйственного
оборудования также затормозил начатый с 2000-х гг. процесс технического обновления АПК России.
Попутно еще раз отметим, что «селективность» в выделении государственных средств на поддержку развития аграрной сферы
возникла как следствие изменения курса государственной политики после дефолта 1998 г. Резкое ослабление национальной валюты
обеспечило, с одной стороны, повышение конкурентоспособности
235
отечественного производителя. С другой стороны, с этого момента
власти переориентировались на адресное софинансирование программ развития преимущественно сильных хозяйств и аграрных
регионов (областей-житниц)1. Со временем сошли на нет попытки
государства провести массовое финансовое оздоровление проблемных сельхозпредприятий – им просто позволили тихо умереть.
В основе успешности и жизнеспособности хозяйств нередко лежали активно используемые связи их глав с региональным / муниципальным руководством, получение экономических дивидендов
от наработанного политического капитала в виде активного участия в различных программах и доступа к освоению бюджетных
ресурсов. Это тоже способствовало усилению разрыва в положении
слабых и сильных хозяйств, а также привело к реинкарнации советского принципа назначения хозяйств-маяков, но уже передовиков
капиталистического труда, растущие объемы производства и расширение сфер деятельности которых (при, как правило, высокой
доле закредитованности предприятия и не таких уж высоких показателях фондоотдачи) были призваны демонстрировать успехи
региона перед федеральным центром. Именно сохранением идеологии властной вертикали, функционирующей в условиях внедрения / насаждения частной собственности и экономической свободы,
можно объяснить неожиданный парадокс распространения мнимой отчетности и показушности2 докладываемых наверх результа1
О дифференцированном подходе государства к поддержке сельхозорганизаций (СХО) свидетельствует крайне непропорциональное выделение
кредитных ресурсов. В целом в России в 2006 г. «75% кредитов получили 509
СХО (3% всех хозяйств). В то же время 2/3 СХО не получали инвестиционных
кредитов вообще, причем хозяйства, которым были выделены такие кредиты,
произвели лишь 23,7% товарной продукции. Что касается субсидий на погашение процентной ставки, то 44,1% из общей их суммы получили около 1% всех
СХО, что, в отличие от многих зарубежных стран, объясняется отсутствием в российской практике ограничений на общий объем субсидий из государственного
бюджета». Буздалов И. Н. Сельское хозяйство и государство: проблемы нормализации взаимоотношений // Сельское хозяйство в современной экономике: новая роль, факторы