close

Вход

Забыли?

вход по аккаунту

?

Крестьяноведение-8

код для вставкиСкачать
Крестьяноведение. Теория. История. Современность. Ученые записки. 2013. Вып.8. М.: ИД «Дело» РАНХиГС, 2013
Российская академия народного хозяйства
и государственной службы
при Президенте Российской Федерации
КРЕСТЬЯНОВЕДЕНИЕ
Теория. История. Современность
Ученые записки. 2013
Выпуск 8
Москва
Издательский дом «Дело»
2013
Содержание
УДК 316.343.644
ББК 60.55
К 79
Автор ск ий к ол л ек т и в :
Дж. С. Скотт, И.А. Кузнецов, Ш. Мерль, А.В. Соболев, В.Г. Виноградский,
Л. Гранберг, М. Пелтонен, В.В. Кондрашин, И.В. Троцук, Т. Шанин,
И.В. Нарский, В.А. Ильиных, О.В. Усольцева, С. Вегрен, Т.Г. Нефёдова,
О.Я. Виноградская, А.М. Никулин, Я.М. Друзь, Т.А. Савинова,
П.П. Марченя, С.Ю. Разин, В.В. Бабашкин
Под редакцией
А.М. Никулина и М.Г. Пугачёвой
К 79
Крестьяноведение: Теория. История. Современность. Ученые записки.
2013. Вып. 8 ; под ред. А.М. Никулина, М.Г. Пугачёвой. – М. : Издательский дом «Дело» РАНХиГС, 2013. – 474 с.
ISBN 978-5-7749-0990-2
В восьмой выпуск ученых записок «Крестьяноведение 2013» вошли тексты
российских и зарубежных аграрников, посвященные междисциплинарным
аспектам теории, истории и современности сельского развития в России и
за рубежом. Особое место в сборнике занимают материалы, посвященные
памяти замечательных российских аграрников В.П.Данилова и ушедшей
из жизни в 2013 г. Т.И. Заславской.
ISBN 978-5-7749-0990-2
УДК 316.343.644
ББК 60.55
© ФГБОУ ВПО «Российская академия
народного хозяйства и государственной
службы при Президенте
Российской Федерации», 2013
Предисловие ..................................................................................... 5
ТЕОРИЯ
Скотт Дж. С. Идеология, маскировка и сопротивление
в аграрном обществе
Перевод с английского И.В. Троцук .................................................... 7
Кузнецов И.А. Теория крестьянского хозяйства в российской
аграрно-экономической мысли: генезис и интерпретации....................20
Мерль Ш. Кооперативное движение в царской России
и первые годы советской власти: роль
в национально-государственном строительстве
Перевод с английского И.В. Троцук ...................................................49
Соболев А.В. Экономическая теория кооперации
И.В.Емельянова: содержание и значение ......................................... 100
Виноградский В.Г. Затихающие голоса:
крестьянские нарративы во времени................................................ 119
ИСТОРИЯ
Гранберг Л., Пелтонен М. Окрестьянивание
и его пределы в Финляндии и Скандинавии
Перевод с английского И.В. Троцук .................................................133
Кондрашин В.В. Виктор Петрович Данилов – выдающийся
исследователь аграрной истории России ХХ века .............................. 158
Троцук И.В. Сельско-городская миграция советского периода
в работах Т.И. Заславской............................................................... 185
«Она была честным человеком…»
Интервью с президентов Московской высшей школы социальных
и экономических наук и Интерцентра Теодором Шаниным ................. 205
Нарский И.В. «Крестьянскую голову все галки клюют».
Как представлялись уральскому крестьянству
альтернативные сценарии русской революции ................................. 213
Ильиных В.А. Коллективизация деревни: проекты и реальность ...... 223
Усольцева О.В. Управление сельским расселением в СССР
в 1950-1980-е годы сквозь призму методологических подходов
Дж. С. Скотта (на материалах Томской области) ............................... 231
СОВРЕМЕННОСТЬ
Вегрен С. Продовольственная безопасность в Российской Федерации
3
Перевод с английского И.В. Троцук ................................................. 241
Нефёдова Т.Г. Сельское население и сельское хозяйство
между Москвой и Петербургом: XVIII–XXI века ................................. 268
Виноградская О.Я, Никулин А.М. Инновационные
стратегии двух кулундинских фермеров:
между государством, рынком и засухой............................................ 296
АРХИВ
Кузнецов И.А. Публикация воспоминаний Я.М. Друзя из архива
«Сельской жизни» «Беда идет и за собой другую ведет» ................... 319
Савинова Т.А. «Вера в себя — это всё, что заствляет человека жить».
Лирический дневник А.И. Хрящевой ................................................ 340
НАУЧНАЯ ЖИЗНЬ
Марченя П.П., Разин С.Ю. Cудьбы крестьянства в XX веке.
По итогам второго заседания теоретического семинара
«Крестьянский вопрос в отечественной и мировой истории».............. 348
Марченя П.П., Разин А.Ю. Сталинизм и крестьянство.
По итогам первого Международного круглого стола –
третьего заседания теоретического семинара
«Крестьянский вопрос в отечественной и мировой истории».............. 386
Бабашкин В.В. Нужна ли России наука о крестьянах? ..................... 441
Троцук И.В. «Книга о том, как живут люди в сельской России
и почему они так по-разному живут», или Как важно
задавать правильные вопросы ........................................................ 449
Бабашкин В.В. Писатели о крестьянах и крестьяне о писателях ....... 468
Предисловие
В
восьмой выпуск ученых записок «Крестьяноведение: Теория.
История. Современность. 2013» вошли тексты российских и
зарубежных аграрников, посвященные междисциплинарным аспектам теории, истории и современности сельского развития.
Раздел «Теория» уже традиционно для нашего сборника открывается именем Дж. С. Скотта – на этот раз обозрением его политико-социологических концепций, объединенных названием «Идеология, маскировка и сопротивление в аграрном обществе».
Теория крестьянского хозяйства, ее генезис в российской аграрно-экономической мысли исследуются в статье И.А. Кузнецова. Вопросы теории и истории сельской кооперации представлены двумя
аналитическими работами: Ш. Мерль показал роль и значение
кооперативного движения в национально-государственном строительстве царской и советской России; А.В. Соболев проанализировал российское и международное значение теории кооперации
И.В. Емельянова.
В заключение раздела «Теория» представлена статья В.Г. Виноградского, посвященная вопросам анализа крестьянских нарративов.
Раздел «История» представляет собой самую объемную часть
сборника, включающую обширный репертуар исследовательских
тем российской и международной аграрной истории. Надо отметить, что в нем содержатся материалы, посвященные памяти замечательных российских аграрников, оказавших огромное влияние на развитие крестьяноведческих и аграрно-социологических
исследований в России и за рубежом, – историка В.П. Данилова и
ушедшей из жизни в 2013 г. социолога Т.И. Заславской, подготовленные Т. Шаниным, А. Никулиным, М. Пугачёвой, В. Кондрашиным, И. Троцук.
Л. Гранберг и М. Пелтонен представили панорамный взгляд
на исторический феномен окрестьянивания и его пределов в Финляндии и Скандинавии. Новые крестьяноведческие аспекты российской революции и советской коллективизации исследованы в
статьях И.В. Нарского и В.А. Ильиных, прежде всего, на примере
Урала и Сибири. Исследование позднесоветского периода процессов сельского расселения также на примере Сибири (Томского региона) и в связи с методологическими подходами Дж. С. Скотта
представлено в статье О.В. Усольцевой.
5
Раздел «Современность», в отличие от обширного исторического
раздела, невелик. Он состоит из трех статей, при этом каждая статья отражает исследовательские вопросы разного регионального
масштаба. Если С. Вегрен исследует вопросы продовольственной
безопасности в Российской Федерации в целом, а Т.Г. Нефедова
изучает межрегиональные пути трансформации сельского населения и сельского хозяйства между Москвой и Петербургом, то
О.Я. Виноградская и А.М. Никулин представили новейший социологический кейс, связанный с исследованием современных инновационных стратегий фермеров в Кулундинской степи Алтайского
края.
В этом сборнике «Крестьяноведения» мы выделяем новый
раздел «Архив», в котором представлены архивные материалы – дневниковые записи крупнейшего российского и советского
статистика-аграрника А.И. Хрящевой (подготовлены к изданию
Т.А. Савиновой) и воспоминания рядового свидетеля украинского голодомора 1932-1933 гг. Я.М. Друзя (подготовлены к изданию
И.А. Кузнецовым).
Раздел «Научная жизнь» содержит материалы семинара «Судьбы крестьянства в XX веке» и круглого стола «Сталинизм и крестьнство», подготовленные П.П. Марченей и С.Ю. Разиным. Традиционно данный раздел завершается обзором книг по истории и
современности сельского развития, представленный рецензиями
В.В. Бабашкина и И.В. Троцук.
ТЕОРИЯ
Дж. С. Скотт
Идеология, маскировка и сопротивление
в аграрном обществе1
С
труктура данной небольшой по объему книги очерчивает, по
крайней мере, три основные траектории моей собственной
работы, а также, возможно, исследовательских интересов
моих коллег – обществоведов и этнографов, которые пытаются понять логику жизнедеятельности аграрных обществ.
Первая траектория – разочарование и несбывшиеся надежды
на революционные изменения, которые питали почти все, чье
политическое самосознание формировалось в 1960-х гг. в Се1
Публикация представляет собой перевод Введения к книге Дж. С. Скотта
«Декодирование стратегий подчинения: идеология, маскировка и сопротивление
в аграрной политике» (Oxon: Routledge, 2013) – сборника важнейших статей автора Скотта о взаимоотношениях крестьянства и государства, которые прежде по
разным причинам не были опубликованы. Книга содержит шесть статей: «“Путь”
крестьянской политики – аграрный бунт и немного традиции», «Проблемы крестьянской политики – локализм, синкретизм, профанация: аграрный и бунт и
немного традиции в политическом измерении», «Форматы притворства», «Притворство на практике: сопротивление десятине во Франции и Малайзии – что
осталось вне поля зрения исследователей», «Государственный захват повседневной народной жизни», «Производство государством удобных ему юридических
лиц: зачем были введены постоянные фамилии». Эти тексты можно условно
объединить в три тематические группы: 1) трактовки крестьянских жизненных
стратегий и бунтов, которые вполне применимы и к нынешним реалиям на мировом Юге; 2) анализ, в том числе в сравнительном контексте, повседневных
форм крестьянского сопротивления, которые достигают своих целей без прямых
столкновений с властями и являются куда более распространенным поведенческим паттерном, чем те жестокие бунты, сведениями о которых наполнены все
учебники истории; 3) раскрытие логики того, как государственный контроль за
перемещениями населения, его идентичностью, формами землепользования и
доходами создает предпосылки для политического господства, т. е. Скотт показывает микропроцессы, лежащие в основе формирования современного государства
и стратегий крестьянского сопротивления.
7
верной Америке. Для меня и многих других это время особого
эмоционального подъема по причине романтизации крестьянских войн как формы национально-освободительного движения.
Учитывая, что практически вся вторая половина прошлого века
стала кладбищем несбывшихся надежд на демократию, истинное
национальное самоопределение и экономическую справедливость в большинстве аграрных стран, сложно обрести вновь тот
пьянящий оптимизм, что многие испытывали в то время. Хватка,
которой крупнейшие колониальные державы контролировали
свои широко раскинувшиеся империи, была ослаблена разрушительными последствиями Второй мировой войны; конференция
стран, входящих в Движение неприсоединения, в Бандунге1 провозгласила вильсоновскую модель будущего независимых государств, основанного на принципах равенства и взаимного уважения; революционные восстания, прокатившиеся по всему миру,
казалось, стремились уничтожить то чудовищное неравенство в
распределении земли, богатства и власти (а, значит, и жизненных шансов), которое отравляло жизнь большей части населения
земли. Движение за гражданские права в США в 1960-е гг.2, как
и социальные и культурные революции во Франции и Германии,
воспринималось как неотъемлемая часть и предпосылка грядущей политической открытости и социальной эмансипации в западных странах.
Какое-то время и я был охвачен жадным ожиданием претворения в жизнь утопических проектов. Я с благоговением и, вспоминая себя тогдашнего, даже с поразительной наивностью воспринимал сообщения о том, что гвинейский народ на референдуме
высказался за независимость страны при президенте Секу Туре3, о
панафриканских инициативах Кваме Нкрума4, о первых выборах
в Индонезии5, о независимости и первых выборах в Бирме6, где
1
Конференция 29 стран Азии и Африки, прошедшая в Бандунге (Индонезия) 18-24 апреля 1955 г.
2
Массовое общественное движение чернокожих граждан США и поддерживавших их белых активистов против расовой дискриминации в 1950-е – 1960-е гг.
3
В 1958 г. по результатам референдума Гвинея стала независимой (от
Франции) страной.
4
Кваме Нкрума – первый премьер-министр (1957-1960) и первый президент (1960-1966) независимой Ганы; идеолог панафриканизма – идеи африканского единства и «особого пути» Африки.
5
В сентябре 1955 г. в Индонезии прошли первые всеобщие парламентские выборы.
6
В июне 1951 г. – январе 1952 г. состоялись первые всеобщие выборы в парламент Индонезии.
8
я прожил год, и, конечно, о земельных реформах в революционном
Китае1 и общенациональных выборах в Индии2.
Интеллектуальный и политический контекст всеобщего разочарования заслуживает хотя бы краткого очерчивания. В конце
1960-х гг. я преподавал в Университете Висконсина. Мэдисон в то
время был ареной постоянных студенческих демонстраций против
войны во Вьетнаме, которые начались с протестов против того, чтобы компания «Dow Chemical», производившая напалм, набирала
сотрудников в кампусе. Со своим коллегой и наставником Эдвардом Фридманом в то время я читал большой лекционный курс по
«крестьянским революциям». На него записались около 400 студентов, для которых все события того времени были исключительно животрепещущей темой – в 1965 г. начался призыв в армию.
Большей части слушателей наш курс казался недостаточно прогрессивным. После каждой лекции среди студентов начинались
мелкие перебранки в борьбе за микрофон, чтобы задать нам вопросы, и множество из них собирались в группки, чтобы подготовить
четырех-пятистраничное опровержение всего сказанного нами и
распространить его среди студентов на следующих занятиях. Политика имела в то время огромное значение, и чтение лекций в подобных условиях одновременно и бодрило, и, как мне казалось тогда, пугало. И для нас, и для студентов это был курс-«катастрофа»,
причем акцент был явно на втором слове.
Наше разочарование в то время проистекало из двух источников: исторических исследований и текущих событий. Меня вдруг
осенило, хотя это и должно было случиться раньше, что практически каждая крупная успешная революция в конце концов приводила к созданию государства куда более мощно-репрессивного,
чем то, что она разрушила, причем вновь созданное государство
обычно выжимало еще больше ресурсов из того самого населения,
интересам которого было призвано служить. Французская революция сначала привела к Термидорианскому перевороту3, а затем
1
После победы над Гоминьданом Мао Цзэдун придавал особое значение
аграрной реформе, которая была проведена по образцу Советского Союза, оказывавшего КНР в ее первые годы широкомасштабную экономическую и военную помощь (в частности, была осуществлена конфискация земли у крупных
землевладельцев).
2
В конце 1951 – начале 1952 г. в Индии прошли первые всеобщие выборы
в парламент и законодательные собрания штатов.
3
Государственный переворот 27 июля 1794 г. (9 термидора II года по республиканскому календарю), осуществленный группой якобинцев-членов Конвента, недовольных политикой Робеспьера, и приведший к свержению якобинской диктатуры и установлению Директории (1795-1799).
9
к рождению незрелой и воинственной наполеоновской империи.
Октябрьская революция в России завершилась предсказанной
Лениным пролетарской диктатурой одной партии, за ней последовали подавление Кронштадского восстания матросов и рабочих,
коллективизация и ГУЛаг. Если бы прежние режимы столь же
жестоко поддерживали феодальное неравенство, просто перечень
революций ввел бы читателя в состояние меланхолии. Революционное государство вело себя как еще больший эксплуататор по отношению к обществу, ради которого якобы свергло предыдущий
политический режим, и те народные ожидания, которые определяли энергию, смелость и, в конечном итоге, победу революции, в
обозримой исторической перспективе неизбежно оказывались обмануты и преданы. Мексиканская революция1 в этом смысле удивительное исключение, потому что крестьянам удалось отстоять
землю, вырванную из рук помещиков.
Текущие события того времени внушали не меньше беспокойства, учитывая, какое значение революционные бунты тех лет
имели для крупнейшего в мировой истории класса – крестьянства.
Движение Вьетминь2, контролировавшее северную часть Вьетнама в соответствии с Женевскими соглашениями 1954 г.3, жестоко
подавило народное восстание мелких арендаторов и землевла1
Революция 1910–1917 гг. – период в истории Мексики, когда в стране шла
гражданская война. Она началась с восстания против диктатуры Порфирио
Диаса и ее свержения единым фронтом либеральных помещиков и предпринимателей, рабочих и крестьян, а окончилась после завершения противостояния революционного крестьянства и умеренных либералов (победу одержало
умеренное крыло революционеров, но крестьянство сыграло решающую роль
в последующем развитии страны) и принятия новой конституции.
2
Вьетминь (Лига независимости Вьетнама) – военно-политическая организация, созданная Хо Ши Мином в мае 1941 г. в китайском городе Цзинси для борьбы за независимость Вьетнама от Франции и Японии. В состав
организации вошли члены Коммунистической партии Индокитая, а также
активисты нескольких крестьянских, профсоюзных, молодежных и женских
организаций и объединений.
3
Женевская конференция проходила с 26 апреля по 21 июля 1954 г. при
участии министров иностранных дел СССР, КНР, Великобритании, США и
Франции, в подготовке ее соглашений участвовали представители КНР, ДРВ,
Камбоджи, Лаоса и Южного Вьетнама. 21 июля были заключены Женевские
соглашения (не подписаны США), завершившие колониальную войну Франции в Индокитае и определившие дальнейшую судьбу бывших французских
колоний в регионе, в частности временное разделение Вьетнама на две части
по 17-й параллели (где создавалась демилитаризованная зона), с перегруппировкой Вьетнамской народной армии на север и сил Французского Союза
на юг, и проведение в июле 1956 г. свободных выборов в обеих частях для
определения политического будущего и воссоединения страны. Выполнение
Женевских соглашений было сорвано после провозглашения в октябре 1955 г.
10
дельцев именно в тех районах, в которых исторически разгорелся пожар крестьянских восстаний. В Китае стали очевидны чудовищные последствия политики «Большого скачка вперед»1, в ходе
которой Мао, заставив замолчать всех своих критиков, вынудил
миллионы крестьян объединиться в огромные сельские коммуны и
коллективные столовые. Ученые и статистики до сих пор спорят о
масштабах жертв в период с 1958 по 1962 г., но вряд ли они насчитывали менее 35 млн человек (что примерно составляет нынешнее
население Канады). Когда человеческая «цена» «Великого рывка»
была осознана, ужасающие новости о голодных смертях и казнях
в Камбодже под властью красных кхмеров2 завершили картину
смертельно опасных искажений сути и результатов крестьянских
революций.
Конечно, речь идет о разочаровании не столько в крестьянстве,
сколько в тех, кто захватывал власть, прикрываясь интересами
крестьян и при их полной поддержке, а затем силой вынуждал их
претворять в жизнь утопические формы коллективизации. Крестьянство и революционные элиты могли лелеять в отношении
нового социального порядка вполне утопические надежды и ожидания, однако оказалось, что это были принципиально разные утопические проекты.
Знакомые с событиями рассматриваемого исторического периода должны вспомнить, что он ознаменовал собой начало увлечения
исследованиями развивающихся экономик и формирование новой
дисциплинарной области – так называемой экономики развития.
Если революционные элиты разрабатывали широкомасштабные социально-инженерные проекты в коллективистском ключе, то представители этой новой экономической теории были столь же уверены
в своей способности обеспечивать рост экономики, проектируя формы
собственности, пропагандируя систему общественного здравоохранеРеспублики Вьетнам в южной части страны и отказа ее президента Нго Динь
Зьема от проведения свободных выборов.
1
В рамках политики «Большого скачка вперед», стартовавшей в 1958 г.,
Мао планировал уже через 15 лет достичь объемов производства Великобритании, для чего предполагалось организовать практически все сельское (и частично городское) население страны в автономные «коммуны» с полным искоренением частной собственности. Каждая коммуна должна была не только
обеспечивать себя и окрестные города продуктами питания, но и производить
индустриальные товары, главным образом сталь.
2
Красные кхмеры – неофициальное название течения аграрного толка в
коммунистическом движении Камбоджи (сочетало маоизм с неприятием всего
западного и современного), созданного во время колониальной зависимости
страны в 1968 г. и ставшее одной из сторон гражданской войны, в которую
активно вмешивались Северный и Южный Вьетнам и США.
11
ния, инвестируя в рыночную инфраструктуру, предоставляя кредиты и, если это было необходимо, конкурируя с левыми революционерами, (незначительно) перераспределяя землю. Практики искусства
экономического развития, даже будучи воодушевлены искренним
желанием способствовать социальному благосостоянию, оказались
вовлечены в развернутую в рамках мировой холодной войны борьбу с повстанцами, призванную не допустить распространение коммунизма. Перераспределение земли, основа выживания в бедных
странах, воспринимается как проклятие либеральными экономистами, а потому использовалось только в крайних случаях. Это очень
показательный факт, что после того как была разрушена берлинская
стена и социалистический блок пал, земельная реформа исчезла из
повестки дня USAID (Агентства США по международному развитию)
и Мирового банка. Поскольку ранее я пребывал в плену иллюзий о
целях и ограничениях экономики развития, теперь мне сложно было
не испытывать разочарование.
Итак, чего же хотят крестьяне? Сосредоточившись на изучении крестьянских войн в контексте национально-освободительного движения, я обнаружил, что все больше и больше читаю о
крестьянской жизни, социальной организации деревни, традиционных народных верованиях, феодализме, сельскохозяйственных
практиках мелких землевладельцев, сетях родственной поддержки, моделях землепользования, издольщине и аренде, религиозных верованиях. В известной степени именно тогда я пришел к логическому выводу из своих интеллектуальных занятий: мало веря
в то, что революционные режимы и правительства, говорящие о
развитии, служат интересам и реализуют ожидания крестьян, я
решил сфокусироваться на изучении крестьянства Юго-Восточной
Азии и других стран.
Мне казалось, что это достойная цель – посвятить свои научные изыскания и исследовательскую карьеру пониманию жизни
крестьян и фермеров. Не только тогда они составляли большую
часть человечества, но и сегодня формируют самый многочисленный класс практически во всех бедных странах мира. Несмотря на
беспрецедентные темпы урбанизации, сегодня на земле проживает куда больше крестьян, чем полстолетия назад. Крестьянство,
даже если революционеры называют его крестьянской «массой»,
как будто единственное его предназначение – гарантировать простой численный перевес, по сути своей есть душа любого народа,
носитель его культуры, духа и будущего. Оставим в стороне подобную риторику, но и тогда если революционеры не способны
удовлетворить запросы и ожидания крестьянства, то и говорить о
них не стоит. Я убежден, что благосостояние и достойная жизнь
12
крестьянства должны быть исходным пунктом оценки любого экономического и политического порядка, поэтому стремился объяснить восстания и революции, по мере возможности исходя из
интересов и взглядов крестьян. К счастью, в этом мне помогали
многие великие ученые, исследовавшие аграрную жизнь и крестьянские движения, к работам которых я обращаюсь до сих пор:
это и Марк Блок1, и Александр Васильевич Чаянов, и Баррингтон
Мур-младший2, и Эдвард Палмер Томпсон3, и Эрик Вульф4, и Фэй
Сяотун5, и Эрик Хобсбаум6, и Клиффорд Гирц7, и Карл Ландэ8, и
Ричард Генри Тауни9, и Чарльз Тилли10. Значительной частью своФранцузский историк, автор трудов по западноевропейскому феодализму, аграрным отношениям, общим проблемам методологии истории; один из
основателей журнала «Анналы» (1929) и одноименной школы, произведшей
переворот в методологии исторических исследований.
2
Социолог, сотрудник Центра русских исследований Гарвардского университета, внесший важный вклад в сравнительную и историческую социологию,
в частности, рассмотрев отношения между социальными классами (особенно
между крестьянством и землевладельцами) в Англии, Франции, Соединенных Штатах Америки, Императорском Китае, Японии и Индии.
3
Английский историк, публицист, литератор, социалист-теоретик и участник пацифистских кампаний, определивший развитие британского и в целом
западного марксизма.
4
Американский антрополог и историк-марксист, акцентировавший внимание на вопросах власти, политики и колониализма, развенчивавший европоцентризм в целом и мифы об «отсталости» неевропейских культур.
5
Китайский антрополог, социолог и политический деятель, учившийся в
Лондонской школе экономики у Б. Малиновского; один из основателей и профессор Центрального университета национальностей.
6
Британский историк-марксист, теоретик и критик национализма; в 1960е гг. обрел известность как историк (культуры) рабочего движения, обращавший
особое внимание на взаимоотношения религии с социализмом, на роль ритуала
в рабочем и революционном движении, на формирование рабочей аристократии;
занимался вопросами методологии исторических исследований.
7
Американский антрополог и социолог, основатель интерпретативной антропологии; основные его труды посвящены традиционным религиям и культурам Юго-Восточной Азии и Северной Африки, элементам традиции в современном мире, но акцент сделан на символических аспектах коллективного
действия в его связи с общими взглядами человека на мир и своеобразным
«этическим» отношением к миру.
8
Немецкий и американский политолог, профессор политических наук и
восточноазиатских исследований в Университете Канзаса, преподавал также
в Йельском университете.
9
Профессор экономической истории Лондонского университета, внесший
значимый вклад в развитие теории социальной демократии.
10
Американский социолог, политолог и историк, затрагивавший в своем
творчестве множество тем.
1
13
ей работы я глубоко обязан их находкам и поставленным ими исследовательским вопросам.
Не стоит погружаться в чтение подобной литературы, не придя
к выводу, что существует огромный разрыв между политикой городских элит, с одной стороны, и сельских земледельцев – с другой. Даже если их объединяет один язык и рамки одной культуры, они как будто говорят на непонятных друг другу диалектах.
Даже если номинально они вместе формируют национальное
движение, исповедуют одну религию, создают одну политическую партию и устраивают революцию, их убеждения, интересы
и представления могут существенно расходиться. По большей
части историки и журналисты пишут историю, находясь в крупных городских центрах и придерживаясь взглядов образованных
элит. Сельское население в целом воспринимается ими как более или менее пассивный объект проектов, разработанных и спущенных сверху. В иных ипостасях оно оказывается в поле зрения
элит, только если внезапно разрушает эту искусную маскировку
якобы спокойствия в форме восстаний, милленаристских движений, захватов земель, поджогов и т. п. За последние двадцать лет
урбанистически-руральный «космополитический разрыв» радикально сократился благодаря широкомасштабной внутренней
и международной трудовой миграции по всему мировому Югу.
Когда этот новый руральный космополитизм откровенно используется в целях политической мобилизации, что случилось в июле
2011 г., когда в Таиланде к власти пришла оппозиция, опиравшаяся на сельское население, он, по сути, лишь подчеркивает
различия и напряжение между народными сельскими и городскими классами, с одной стороны, и элитами капиталистических
городов – с другой.
Вторая базовая траектория моих изысканий – попытка аккуратно очертить реальные различия в стилевых предпочтениях, практиках, ценностях и интересах аграрной политики и городских элит.
В мире нет двух схожих мест, как нет и двух одинаковых культур,
поэтому моделирование контуров аграрной политики (в широком смысле этого слова) требует внимательного этнографического взгляда. Впрочем, между всеми типами сельских сообществ и
городских агломераций прослеживаются и общие различия. Обозначение даже части этих принципиальных расхождений повышает нашу чувствительность к их сущностной текстуре, позволяя
понять, почему множество концептуальных приемов социального
анализа, которые достаточно хорошо срабатывают в индустриальных обществах, могут привести нас к неверным выводам, если мы
используем их для изучения сельских сообществ.
14
Деревни – это живые системы, взаимодействие в которых осуществляется по принципу «лицом-к-лицу», а потому они сопротивляются любым абстрактным конструкциям. Классовые отношения, столь болезненно реалистичные в большинстве сельских
сообществ, утрачивают свой эвристический потенциал, если мы
рассматриваем их через абстрактные категории (например, землевладельцев и крестьян), а не как взаимодействие людей с уникальными биографиями, семейными сюжетами, ценностями, причудами и физическими данными. Крестьяне прекрасно осознают,
что есть некие землевладельцы с общими классовыми интересами,
но их конкретный помещик для них уникален, как и его отношения со своими арендаторами или работниками. Крестьяне знают
его родителей и прародителей, которые обычно обеспечивают его
семье определенную репутацию в деревне; помещик – прежде всего, личность с определенным характером (нравится она крестьянам или нет – другой вопрос), а не представитель своего класса.
Крестьяне могут давать ему прозвища и подшучивать над ним за
спиной. Землевладелец, в свою очередь, хорошо знает «окружающих его» арендаторов и не воспринимает их как абстрактных
представителей их класса. Они знают друг о друге намного больше, чем владельцы фабрик и мельниц о своих работниках. Как
изображенные Э. Золя в романе «Земля»1 французские селяне, они
обычно знают стоимость человека вплоть до последней его простыни. Нельзя говорить о классовых отношениях и конфликтах в подобных типах сообществ, не признавая, что они сильно модифицированы глубоко личностными историями.
В большинстве регионов Юга земледельцы все время балансируют на опасной грани физического выживания. У них мало что, а
чаще и вообще ничего не припасено из продуктов питания или финансовых сбережений на случай жизненных неудач. Смерть тяглового животного, тяжелая болезнь с потерей трудоспособности в рабочий сезон, неурожай или резкое падение цен на выращиваемые
культуры выкидывают их за грань выживания. В худшем случае
это влечет за собой недоедание и даже голод; в лучшем – потерю
земли и попадание в пожизненную зависимость от родственника
или помещика, который обеспечивает крестьянину выживание и
защиту. Прежде и сейчас подобные несчастья грозят временным
или окончательным распадом семьи. Сегодня они нередко влекут
за собой эмиграцию на другой континент.
1
Роман Э. Золя «Земля» посвящен крестьянству Франции, его герои –
обычные жители одной из множества маленьких деревушек, типичные характеры которой Золя описывает предельно реалистично.
15
Потенциально катастрофические последствия плохого сезона
означают, что жизненную ситуацию большей части сельского населения хорошо характеризует известная фраза Р.Г. Тауни: «как
будто человек постоянно находится по горло в воде, и даже легкой
зыби достаточно, чтобы он утонул»1. Если коротко подытожить все
сказанное, то фермеры особенно подвержены риску – они прилагают максимум усилий, чтобы минимизировать опасность экономических неудач, что оказывает глубочайшее воздействие на их
социальное и экономическое поведение. Они обычно выращивают несколько культур на разных полях, чтобы снизить потери от
неурожая каждой из них; они предпочитают те культуры, что гарантируют стабильные, пусть и скромные, урожаи, а не те, что в
среднем дают более высокие урожаи, но менее гарантированы от
факторов риска; при прочих равных они стараются выращивать те
культуры, что можно не только продать, но и съесть. Если им выпадает такой шанс, то они скорее будут мелкими землевладельцами,
чем арендаторами, или же арендаторами, а не поденными рабочими, потому что каждый шаг «вниз» по этой лестнице означает все
большие потери в шансах на выживание, даже если в удачный год
и позволяет больше заработать. Социальные последствия подобной этики выживания таковы: крестьяне стараются поддерживать
хорошие отношения с родными, соседями, землевладельцами,
помещиками и друзьями, чтобы рассчитывать на их поддержку
в случае крайней нужды. И, наоборот, если возникает такая необходимость, крестьяне предоставляют помощь другим, понимая,
что в следующий раз могут оказаться на их месте.
Исходя из этой трактовки жизненной идеологии земледельцев,
постоянно балансирующих на острие физического выживания, мы
должны признать, что подобная этическая модель влечет за собой
ряд последствий, в частности, социальные и экономические действия в ней оцениваются скорее по тому, насколько хорошо защищают от катастрофических ситуаций, чем по степени эксплуатационности (т. е. по размеру изымаемой помещиком доли урожая).
Соответственно, обременительная земельная аренда, которая
в плохой год снижает ставки и расширяет кредитные возможности,
оказывается более стабильной, чем система аренды, более тяжелая
в хороший год, но неумолимая в случае потери урожая. А потому
налоговая система, которая меняет ставки с учетом колебаний урожайности и доходов сельского населения, будет вызывать меньше
возмущений у крестьян, чем налоговая модель с фиксированными
подушевыми ставками, не делающая скидок на плохой год. Фор1
16
Tawney R.H. Land and Labour in China. Boston, MA: Beacon Press, 1966. P. 77.
мы присвоения, которые нарушают принципы крестьянской этики
выживания, более политически опасны, чем даже самые тяжелые
варианты налогообложения, снижающие требования в неурожайные годы и потому позволяющие избегать наихудших социальных
последствий. Одна из причин, почему колониальные державы постоянно сталкивались с крестьянскими бунтами, – форсирование
капиталистических производственных отношений и установление
фиксированных налоговых ставок, которые пришли на смену не
менее эксплуатационной, но вынужденно (по причине слабости
доколониальных государственных образований) более эластичной
системе, которая учитывала жизненные потребности сельского населения.
Роль этики выживания в бедных аграрных обществах я достаточно детально рассмотрел в работе «Моральная экономика крестьянства: бунт и выживание в Юго-Восточной Азии»1. Но мне бы
не хотелось, чтобы у читателя возникло неверное представление,
будто я рассматриваю политические последствия страшной бедности как исключительно недостатка калорий и денег, просчитывая
ее социальные риски. Я не думаю, что можно адекватно понять
крестьянские стратегии подчинения, не видя заложенных в них
требований местных жителей на уважение и достойную жизнь2.
1
Scott J.C. The Moral Economy of the Peasant: Rebellion and Subsistence in
Southeast Asia. Yale University Press, 1976.
2
Первые две статьи настоящей книги были написаны через два года после
выхода в свет книги «Моральная экономика крестьянства: бунт и выживание
в Юго-Восточной Азии» и после того, как была опубликована книга Сэмюэла Попкина «Рациональный крестьянин: политическая экономия аграрного
общества Вьетнама» (Berkeley: University of California Press, 1979), критикующая работу Скотта. По мнению Скотта, чтобы сделать из него «огородное чучело», Попкин специально неверно интерпретировал его аргументацию, чтобы
обвинить Скотта в том, что он считал крестьян романтичными и наивными
альтруистами, что абсолютно не соответствовало действительности. Скотт реконструировал рациональное поведение в ситуациях, когда крестьянин, столкнувшись с угрозой выживания, старательно минимизировал максимально
возможные последствия кризиса, т. е. пытался показать рациональность поведения крестьянина в заданной жизненной ситуации. Многие комментаторы
работ Скотта назвали это типом рациональной аргументации, свойственной
ранним безгосударственным обществам. Впрочем, обе книги – Скотта и Попкина – часто задавались студентам к прочтению одновременно, чтобы показать, как одни и те же данные могут по-разному интерпретироваться, исходя из концептуальных предпочтений ученых. Скотт настаивает, ссылаясь на
огромное количество исторических свидетельств, что социальные установления, спроектированные крестьянами, чтобы избежать худшего, со временем
обрели нормативное значение – моральных императивов. Вместо того чтобы
отвечать на обвинения Попкина, сдержанно критикуя теорию рационального выбора в целом, что было проделано многими авторами, Скотт предпочел
17
Поскольку в небольших сообществах, где все знают друг друга,
нет смысла говорить об абстрактном классовом взаимодействии,
бедность в них социально и культурно детерминирована. В каждом подобном сообществе существуют ритуалы, которые маркируют социальные позиции индивида и его семьи. Свадьбы, похороны,
празднования совершеннолетия, ежегодные религиозные церемонии – все они содержат в себе минимальные стандарты культурно
приемлемого поведения. Если человек не может соответствовать
этому минимуму, то не просто обнаруживает собственную бедность,
но и выпадает за границы культурного круга и теряет репутацию.
В деревне малайских крестьян, выращивающих рис, где я жил,
самым важным праздником был конец месяца мусульманского поста, когда в зажиточных домах накрывались щедрые столы и приглашались все родственники и соседи. Глубочайшим унижением
для беднейших жителей деревни было то, что они не могли позволить себе устроить подобное пиршество, что всегда были лишь
гостями, а не хозяевами ответных праздников. Многие из них оставались дома, чтобы не принимать угощение на этих условиях.
Свадьбы и похороны, в силу своего непредсказуемого характера, ярче всего демонстрировали статусное положение или же социальное отчаяние. Всем были понятны минимальные требования для достойной свадьбы и похорон, праздничного застолья и
погребения. Несоответствие этому минимуму означало для семьи
публичный позор и насмешки за спиной, поэтому многие влезали в непосильные долги или продавали землю, чтобы оправдать
ожидания односельчан. Вот почему в христианской культуре, где
подарки на Рождество маркируют социальный статус дарителя,
бедные семьи часто набирают множество долгов, чтобы подарить
своим детям подарки, которые культурно значимы, даже если их
покупка разрушительна для семейного бюджета. В широком смысле владение землей и экономическая безопасность, как и культурно детерминированные празднества, – индикаторы не только
уровня доходов, но и социального положения, благородства семьи
и личной независимости. Цель экономических действий большинства бедных людей – обретение чуточки комфорта и, прежде всего,
социального достоинства и самоуважения, а не максимизация собственных прибылей.
Задача первой главы моей книги «“Путь” крестьянской политики – аграрный бунт и немного традиции» – оценить специфические функции классовой структуры, культуры и экономики в
беднейших аграрных странах. Пытаясь показать различия между
сельскими стратегиями подчинения и политикой городских элит,
я хочу понять, к чему приводят политические движения, в которых
элиты и крестьянство вынуждены взаимодействовать в качестве
союзников или врагов.
пересмотреть собственную аргументацию в книге «Моральная экономика
крестьянства» и обнаружил, что упустил из виду религиозные и идеологические аспекты крестьянских движений: его работа представляла крестьян
как слишком хладнокровных и сдержанных, не учитывала встроенные в народную культуру религиозные ценности, хотя лишь после Французской революции в западном обществе идея революции начала медленно отделяться от
религиозной идеологии. Исходя из убеждения, что для большей части мирового Юга бунт и народные верования – неразрывные вещи, Скотт решил не
отвечать на критику Попкина, а исправить недочеты собственной книги, и две
первые статьи настоящего издания стали своеобразным «интеллектуальным
покаянием» Скотта за критику, которая его собственная книга «Моральная
экономика крестьянства» «заслуживала, но не получила».
18
19
И. А. Кузнецов
Теория крестьянского хозяйства
в российской аграрно-экономической мысли:
генезис и интерпретации
Т
еория крестьянского хозяйства является концептуальным
ядром «организационно-производственной школы», выделяющим ее среди других направлений аграрно-экономической мысли своего времени и придающим ей внутреннюю идейную
целостность. Она была впервые сформулирована А.В. Чаяновым
в «Очерках по теории трудового хозяйства» (1912–1913), затем, в
зрелом виде, в его книге «Организация крестьянского хозяйства»
(1925). Эту теорию в разные годы принимали и развивали А.Н. Челинцев, Б.Д. Бруцкус, Н.П. Макаров, А.А. Рыбников, Г.А. Студенский и др., занимавшие по ряду других вопросов различные позиции. Именно эта теория лежала в основе специфических взглядов
Чаянова на кооперацию, дифференциацию крестьянства и перспективы аграрного развития страны, которые ряд современных
авторов считают реальной альтернативой советскому колхозному
строю.
Теория крестьянского хозяйства Чаянова сегодня используется
в качестве объяснительной модели при изучении аграрной истории. Ключевой пункт теории – «трудопотребительский баланс»
– получает при этом различные интерпретации, причем в самой
историографии данный вопрос остается неотрефлексированным.
Вопрос об адекватном понимании теории выводит нас на проблему ее генезиса.
Несмотря на большое число публикаций, представление об
истории формирования организационно-производственного направления и данной теории в нем, остается в историко-экономической литературе еще слишком обобщенным. Исторический анализ
зачастую подменяется указаниями на многочисленных предшественников1, оставляя без ответа основной вопрос: в чем конкретно заключалась преемственность, а в чем состояла новизна идей
новой школы? Попытки представить генезис организационно-производственного направления как концептуализацию земской ста1
Так, в небольшой статье А.А. Крамара их число доходит до 26, не считая
расширений «и многие другие». См.: Крамар А.А. К вопросу о формировании
и общей характеристики организационно-производственной школы // Историко-экономический альманах / ред.-сост. Д.Н. Платонов. Вып. 2. М., 2007.
С. 157–171.
20
тистики, взятой вне идеологического контекста эпохи, не смогли
убедительно объяснить, каким образом земско-статистические исследования сделали необходимым появление в начале XX в. теории организации крестьянского хозяйства?1 Бесспорно, что новое
направление унаследовало достижения предыдущих поколений,
но этот тезис нуждается в развитии на основе конкретно-исторического исследования.
В данной статье я предлагаю свое видение основных вех на пути
российской аграрно-экономической мысли к теории крестьянского
хозяйства. С этой точки зрения предлагается осмыслить вопрос о
возможности различных интерпретаций этой теории в исторических исследованиях.
Где искать истоки?
Прежде всего, полагаю, следует признать, что в рамках классической политэкономии и «сельскохозяйственной экономии» нет
предпосылок для специальной теории крестьянского хозяйства.
Политэкономия изначально претендовала на универсальность
своих законов, и с этой позиции казалось сомнительным даже право на существование экономической теории сельского хозяйства
вообще, не говоря уже о крестьянском хозяйстве.
Наука «сельскохозяйственная экономия» с момента своего
рождения, с А. Тэера, носила организационно-производственный характер, поскольку ее предметом и целью был поиск законов рациональной организации частного сельскохозяйственного
предприятия. Однако само это предприятие мыслилось крупным,
товарно-ориентированным. В основе концепции «рационального
сельского хозяйства» Тэера, как позднее и «изолированного государства» И.Г. фон Тюнена, лежала бухгалтерия их собственных
имений. Агрономия, поверенная бухгалтерией, – таков исток всех
западных аграрно-экономических теорий XIX в.
Первые отечественные профессора сельскохозяйственной экономии стремились адаптировать основные положения аналогичных
европейских курсов к российским условиям, т. е. применительно
к потребностям перестройки частновладельческих (бывших помещичьих, крепостных) имений на рыночных началах в период
после отмены крепостного права. Поэтому в работах крупнейших
российских экономистов-аграрников, определявших лицо акаде1
См.: Савинова Т.А. Земская статистика как источник формирования организационно-производственной школы. М., 2010.
21
мической науки последней четверти XIX в., – А.П. Людоговского,
А.Н. Шишкина, А.И. Скворцова – мы не найдем и следов теоретизирования по поводу крестьянского хозяйства. Их теории «систем
хозяйства» относились к крупным, товарным, организованным на
наемном труде (капиталистическим) хозяйствам. Более того, будучи убежденными сторонниками экономического либерализма,
они рассматривали мелкое крестьянское хозяйство как заведомо
нерациональную форму организации производства, а социальную
организацию крестьянства – общину – как тормоз хозяйственного
прогресса, обреченный на исчезновение1.
Откуда в таком случае растет теория крестьянского хозяйства?
И что должно было произойти в России, чтобы экономисты второготретьего пореформенного поколения обратились к поиску законов
организации крестьянского хозяйства?
Думается, теория имела два равноправных истока: 1) наблюдения над хозяйственной действительностью, производившиеся
практикующими аграриями, и 2) дискурс о крестьянах, бытовавший в рамках того направления общественной мысли, которое
обычно именуют народничеством.
Просвещенные землевладельцы
Довольно глубокое понимание своеобразия крестьянской экономики можно найти в сочинениях просвещенных помещиков, в
частности А.Н. Энгельгардта, А.А. Фета, А.И. Васильчикова. Если
о «Письмах из деревни» и мировоззрении Энгельгардта написано уже немало, то мемуары Фета, бывшего хозяйствующим землевладельцем в Орловской губернии, до сих пор почти не привлекали к себе внимание специалистов-аграрников. Между тем,
читая «Жизнь Степановки», я натолкнулся на поразительное наблюдение автора о «дуализме народного хозяйства», датированное
1871 г.: «Практика, как бы назло теории, указывает на два рядом
уживающихся рода промышленности: коммерческий и крестьянский». Далее следует размышление о характере и причинах различий: «В первом труд ценится непомерно высоко, во втором – ни
1
Наиболее полно этот взгляд выразил Скворцов. См.: Скворцов А.И. Экономические причины голодовок в России и меры к их устранению. СПб., 1894.
Отдельные замечания того же плана рассыпаны на страницах разных работ,
см., например: Он же. Основания политической экономии. СПб., 1898. С. 262–
269; Людоговский А.П. Основы сельскохозяйственной экономии и сельскохозяйственного счетоводства. СПб., 1875. С. 470–471 и др.; Шишкин А.Н. Сельскохозяйственная экономия. СПб., 1894. Ч. 1. С. 111 и др.
22
во что. Такую аномалию необходимо понять. <…> Так, например,
громадное конопляное производство стало исключительной монополией крестьян, главной опорой их благосостояния, тогда как
при вольнонаемном труде оно немыслимо. Нынешней весной один
из наших деятельных агрономов попробовал посеять 8 десятин конопли. Конопля на жирной земле родилась дивная, но тут же и
сгнила на корне. Осенью ни за деньги, ни исполу, ни на других
еще более выгодных условиях до нее никто не дотронулся. <…> В
нашей местности крестьяне охотно берут десятину под овес, платя
за нее от 6 до 8 рублей. Попробуйте нанять такую землю и обработать ее наймом не в убыток. Мы пробовали. Дуализм нашего народного хозяйства требует крайнего к себе внимания…»1. Таким
образом, опыт, в том числе негативный («мы пробовали»), подводил Фета к пониманию различий экономического устройства его
собственного, фермерского, «коммерческого» хозяйства и хозяйства
крестьянского. Крестьянское он видел, прежде всего, не коммерческим, т. е. не ориентированным на рынок, и в силу этого, имеющим
иные мотивы деятельности и иную шкалу оценки выгодности.
Фет полагал, что регулятором крестьянского хозяйства являются его потребности, потребительские нужды. «Чувство довольства и
недовольства, достаточности или бедности зависит от требовательности отдельного лица – от горизонта его истинных и мнимых потребностей, оценка которых, практический их регулятор, в самом
лице»2, – рассуждал он. И далее замечал: «В исправном крестьянском хозяйстве всех предметов как раз столько, сколько необходимо для поддержки хозяйства; ни более, ни менее. При меньшем
их количестве пришлось бы нуждаться, а при большем одному
хозяину-труженику за ними не усмотреть. <…> Начиная с одежды и кончая рабочими орудиями, попробуйте изменить что-либо
в среде той непогоды и бездорожицы, в которой крестьянин вечно
вращается, и пуститесь лично с ним конкурировать, тогда скоро
поймете значение сермяги, дуги, чересседельника и т. д.»3. Вывод
подразумевался очевидным: победить в конкуренции с крестьянином на этом поприще невозможно. «Еще менее можно равняться
с крестьянином в искусстве уменьшать круг потребностей. <…>
Предметы, соблазняющие вас на каждом шагу, ему для личного
употребления даром не нужны»4. Заключение Фета по данному вопросу представляется особенно интересным: «Говорите, что хотите
1
2
3
4
Фет А.А. Жизнь Степановки, или Лирическое хозяйство. М., 2001. С. 277.
Там же. С. 285.
Там же.
Там же. С. 287.
23
о привлекательном труде, трудиться, подобно русскому крестьянину, – не легко, и неудивительно, что он предпочитает ограничить
свои потребности до крайности – тяжелой работе, хотя случаи к заработкам сами ищут его на каждом шагу»1. В этой фразе, по сути,
уже высказана основная идея чаяновского «трудопотребительского баланса».
То, что у поэта Фета было результатом почти случайных наблюдений, известный земский деятель князь Васильчиков сознательно сделал предметом своих многолетних размышлений и исследований. Их итогом явились книги «Землевладение и земледелие в
России и в других европейских государствах» (1876) и «Сельский
быт и сельское хозяйство в России» (1881). Князь рекомендовался
читателю знатоком хозяйства Новгородской, Псковской, Ковенской, Тамбовской, Воронежской и Саратовской губерний, где он в
разные годы управлял собственными имениями или служил предводителем дворянства. Его познания в сельском хозяйстве, подкрепленные практическим опытом, сочетались с политическими
убеждениями славянофила.
Первая из книг представляет собой обзор истории землевладения, земледелия и аграрной колонизации стран Западной Европы и России с раннего Средневековья до второй половины XIX в.
Экономический пафос Васильчикова направлен на критику
промышленного капитализма, который, по его мнению, явился
следствием ошибочного решения «аграрного вопроса» в странах
Запада. «Ошибкой» было обезземеливание крестьян, превратившее массу их в пролетариат. Князь искал способ избежать этой
«ошибки» для России и находил его в земельной общине. Община
сохраняет крестьян от обезземеливания и пролетаризации, что
позволит избежать «антагонизма сословий», «социализма и коммунизма».
Однако на пути реализации общинно-крестьянской альтернативы России стоит комплекс проблем, возникших в пореформенную эпоху. Вторая книга Васильчикова представляет собой
ряд очерков по актуальным вопросам пореформенного сельского
хозяйства и аграрной политики. Корень проблем он видел в том,
что сельское хозяйство России исчерпало возможности экстенсивных форм и требует перехода к новым, более интенсивным системам: «Мы пришли, по естественному ходу вещей, к тому роковому
кризису, когда старые порядки полеводства отжили или отживают свой век, и когда нужно перейти в одной полосе от залежной и лядиной системы к трехпольной, в другой от трехпольной
к плодопеременной»1. Такой переход труден, «в этот переходный
период слабые хозяева изнемогают, и если им не оказывается помощь от общества или правительства, то земледельческий кризис
неминуемо превращается в социальный переворот – мелкие и бедные владельцы не выдерживают конкуренции с крупными и распродают им всю землю»2. Именно этой опасности России и предстоит избежать, чтобы не разделить участь западных стран. Чтобы
преодолеть кризис и произвести перестройку хозяйства, по мнению
князя, большинству крестьян не обойтись без посторонней помощи,
и эту помощь, даже «руководство и содействие», должны организовать «общество, земства и правительство»: «В такие критические
минуты для народных масс нужно разумное и твердое руководство, помощь кредита, содействие правительства и образованных
классов, словом правильная организация сельскохозяйственного
управления»3. «Крестьяне, – полагает он, – как будто ждут, чтобы кто-либо распорядился и оградил бы их от собственных увлечений или предрассудков и подвинул на лучшие порядки; они во
многих случаях ожидают советов, указаний, на которые они могли
бы опереться для противодействия рутинным вредным порядкам
прежнего их быта»4. Для «правильной организации сельскохозяйственного управления» он считает «необходимым, независимо от
политических органов, иметь высшее правительственное учреждение, заведывающее хозяйственной частью и централизующее дела
земского и крестьянского управления»5. Таким образом, князь выступал не просто за организацию кредита или агрономической помощи сельскому хозяйству на общественных (земских) началах, но
за полномасштабную опеку и управление сельским хозяйством со
стороны государства.
Более того, по-видимому, он в принципе не верил в способность
крестьянского, вообще мелкого хозяйства, свободного от опеки помещика или иного начальства, к правильному ведению своих дел.
Во всяком случае, для него характерны следующие суждения: «Покуда народное хозяйство и народное богатство было сосредоточено в руках высших, более или менее образованных классов <…>
регламентация хозяйственных отношений могла казаться излишней; можно было предположить, что культурные сословия, располагая большими средствами, сами сумеют поддержать свои ин1
2
3
4
1
24
Фет А.А. Жизнь Степановки, или Лирическое хозяйство. М., 2001. С. 288.
5
Васильчиков А.И. Сельский быт и сельское хозяйство в России. СПб., 1881. С. 117.
Там же.
Там же. С. 150–151.
Там же. С. 118.
Там же. С. 161.
25
тересы, улучшить сельскохозяйственные и другие промыслы. Но
с тех пор, как недвижимая и поземельная собственность начала
дробиться и переходить в руки мелких, бедных и притом малообразованных сословий, некоторое вмешательство в смысле урегулирования хозяйственных отношений, содействия и помощи со стороны
государства или общества – представляется необходимым, как для
защиты интересов мелких хозяев, так и для поддержания самой
производительности страны, которой иначе неминуемо угрожает
скорое истощение от грубой, хищнической культуры. <…> Одним
словом, мелкое землевладение, так называемая демократизация
собственности, представляя большие выгоды в социальном отношении, имеет, бесспорно, и ту опасную сторону, что развивает
хищническую культуру; и если не будут приняты заблаговременно
меры к предупреждению этого зла, то… нельзя не опасаться полнейшего расстройства народного хозяйства…»1.
Итак, наш князь предстает решительным сторонником этатизма: регулирующее вмешательство сверху в частную хозяйственную деятельность земледельцев видится ему не только необходимым для их собственной пользы, но и чуть ли не единственным
спасением для народного хозяйства страны, которому эта частная
хозяйственная деятельность прямо угрожает. Причем при крепостном праве централизованная опека хозяйству не требовалась,
потребность в ней возникла лишь после его отмены.
Именно для помощи бедным, чтобы удержать их от разорения,
и в видах «регламентации хозяйственных отношений» князь Васильчиков предлагал ряд конкретных показателей, по которым
следует судить об экономической состоятельности крестьянских
хозяйств. Показатели доходности им отрицались, как слишком
трудные и невозможные для вычисления: «Исчислить, как это
иногда предполагается, бюджет крестьянских хозяйств и платежные средства домохозяев и выразить все это в цифрах, в определенной форме минимума доходности, нужного для содержания
человека или семьи, нам кажется положительно немыслимым…»;
«Измерить же посевы и урожай, исчислить заработки, определить
доходность хозяйства, это нам кажется совершенно невозможным,
и расчеты, на этом основанные, не имеют, по нашему мнению,
никакого значения…»2 Уровень хозяйства надо определять по натуральным признакам, которые могут быть достоверно выявлены
внешним наблюдателем. Таковых он выделял три: «а) по отношению рабочих душ к малолетним, старикам и дряхлым; b) по числу
1
2
26
Васильчиков А.И. Сельский быт и сельское хозяйство в России. С. 161.С. 7–8.
Там же. С. 35, 36.
лошадей и скота; c) по пропорции земли действительно владеемой
и обрабатываемой крестьянской семьей». Еще раз, несколько иначе: «отношение рабочих людей к нерабочим, рогатого и рабочего
скота к рабочим людям, производительной, т. е. обработанной земли к крестьянским дворам»1.
В связи с этим Васильчиков, предвосхищая аграрные проекты
революционных партий 1905 и 1917 гг., разрабатывал и вопрос о
нормах земельной площади крестьянских хозяйств для разных географических зон России, беря за основу нормы трудозатрат в «порядочных» помещичьих хозяйствах. Демографический аспект он
подчеркивал особо. Указывал, в частности, что «из 100 случаев разорения крестьянских хозяйств 90 проистекают из несоразмерности производительных рабочих сил с семейными потребностями»2.
Для исследования всех указанных им соотношений он рекомендовал земствам проводить подворные описи, которые позволят разделить крестьян на разряды по их достатку.
В этих построениях князя Васильчикова отчетливо видны контуры основных положений организационно-производственной
школы о демографической дифференциации, соотношении «едоки/работники» и др. Однако, исследуя истоки идей, не стоит упускать из виду, что князь не был их автором. Система контроля за
благосостоянием и землеобеспечением крестьян, которую он предлагал, была выработана и практиковалась до 1861 г. в лучших
крепостных «экономиях» целыми поколениями помещиков и их
управляющих.
Современники из консервативного лагеря часто бросали
А.И. Васильчикову, несмотря на все его опровержения, обвинения
в социализме. Они были правы в том смысле, что князь, как и ненавистные ему социалисты, стоял на антикапиталистической, антилиберальной точке зрения и искал альтернатив капитализму.
Другое дело, что его «социализм» получался иного рода, чем тот,
который господствовал в умах его современников – народников.
Он предполагал не общественное производство, не объединение
крестьянских хозяйств в том или ином виде, а систему централизованного контроля и регулирования индивидуального хозяйства.
Его антикапиталистическое мировоззрение, как мне представляется, питалось патернализмом, весьма типичным для «либерального» русского барина эпохи позднего крепостничества. Оно шло
из тех же источников, что и многочисленные помещичьи наказы и
инструкции по управлению крепостными имениями XVIII – пер1
2
Васильчиков А.И. Сельский быт и сельское хозяйство в России. С. 35, 36.
Там же. С. 42.
27
вой половины XIX в. «Социализм» князя Васильчикова не заимствовался из политэкономических учений, но возникал как последовательное развитие идеологии просвещенных и гуманных
аграриев-крепостников – в приложении к аграрной политике пореформенного периода.
Аграрная экономика народников
Говоря далее о народничестве, я имею в виду ту линию российской общественной мысли, которая берет начало со времени
крестьянской реформы 1861 г., с работ Герцена и Чернышевского. В разные годы ее последовательно проводили журналы «Современник» Н.Г. Чернышевского, «Отечественные записки» М.Е.
Салтыкова-Щедрина и Н.К. Михайловского, позднее – «Русское
богатство». Одной из ее характерных черт был специфический дискурс о крестьянах – народе и крестьянском хозяйстве – «народном
производстве». С конца 1870-х гг. благодаря трудам А.С. Посникова, В.П. Воронцова, А.И. Чупрова, Н.А. Каблукова, Н.А. Карышева
и др. «крестьянский» дискурс постепенно утверждается в академической аграрно-экономической науке. В рамках этого научного направления вырабатывался своеобразный сплав классической политэкономии с народническим дискурсом о крестьянах.
Свой поиск ответов на вопрос «Что делать?» ученые-народники
вели в плане разработки аграрной теории, которая начертила бы
путь экономического и социального прогресса для российского крестьянства на основе мирной, постепенной эволюции крестьянского
хозяйства. Их стержневой политико-экономической идеей был антикапитализм. Ибо капитализм уничтожает мелкое производство,
разрушает крестьянство. Следовательно, задачей должен быть поиск альтернативных путей развития для крестьянства – вне капитализма или в преодолении капитализма.
Представление о капитализме – современном экономическом
строе западных обществ – впервые в связном виде сформулировал
К. Маркс в 1860-е гг. Он же вывел из политэкономии антитезу капитализму – «научный» социализм, взамен того, старого социализма, которым одухотворялись европейские радикалы в революциях
первой половины XIX в. Социализм, согласно Марксу, является
объективной целью экономического прогресса. Задача капитализма, как промежуточной, подготовительной фазы, состояла в постепенном обобществлении (социализации) производства. Маркс
на основе анализа индустриального производства доказывал наличие экономического закона, обусловливающего именно такую
28
тенденцию. Народники не оппонировали Марксу, они были его
единомышленниками, разделяя и его социалистический идеал, и
этику. Они не подвергали сомнению и верность его экономической
доктрины применительно к странам Европы. Они лишь не соглашались с тем, что его выводы применимы к условиям еще не капиталистической, не индустриальной страны, какой была или виделась им Россия. Свой анализ фактов российской действительности
они подчиняли цели найти пути к общественному производству,
минуя капиталистическую форму/стадию обобществления.
В развитии народнической аграрной концепции можно выделить два периода: 1) до начала XX в. доминирует идея общины;
2) далее – идея ассоциации/кооперации. Концентрация внимания на коллективных формах долгое время мешала социалистам разглядеть крестьянское хозяйство как индивидуальную
производственную ячейку. Однако постепенно эта мысль пробивала себе дорогу.
Ведущими темами работ первого периода были: выделение
особенностей сельского хозяйства как отрасли экономики, отличной по своей природе от индустрии; аргументация преимуществ
коллективных форм землевладения; критика частной собственности на землю; аргументация народнохозяйственных преимуществ мелкого хозяйства, под которым понималось, прежде
всего, крестьянское, над крупным капиталистическим («наемническим»); критика негативных сторон аграрного рынка, особенно
в условиях мирового сельскохозяйственного кризиса; защита натурального хозяйства, по крайней мере, защита тезиса о значительном преобладании натурального хозяйства в сельском хозяйстве России.
Наиболее значительными научными работами этого направления в аграрном вопросе стали книги А.С. Посникова «Общинное
землевладение» (2 т., 1875, 1877), Н.А. Каблукова «Вопрос о рабочих в сельском хозяйстве» (1884), основанные преимущественно
на иностранных материалах1, монографии В.П. Воронцова «Крестьянская община» (1892) и Н.А. Карышева «Крестьянские вненадельные аренды» (1892), написанные на материалах земской
статистики, а также коллективный двухтомный труд «Влияние
урожаев и хлебных цен на некоторые стороны русского народного
хозяйства» (1897) под редакцией и с концептуальной статьей Чупрова и Посникова. Большим авторитетом среди народников пользовались и сочинения князя Васильчикова.
1
О немецких и английских источниках книг Посникова см.: Цитович П.П.
Новые приемы защиты общинного землевладения. По поводу сочинения: «Общинное землевладение» А. Посникова. Одесса, 1878.
29
Центральной фигурой этого направления был А.И. Чупров, выступавший его вдохновителем и научным руководителем. Он же читал с кафедры Московского университета курс «Прикладной политической экономии» (1879–1887), посвященный в основном теории
аграрной экономики, трактуемой в духе этого направления1. За ним
этот курс там читали Н.А. Карышев и Н.А. Каблуков2. В рамках этих
учебных курсов помимо прочего особенно активно развивалась идея
об экономической специфике сельскохозяйственного производства.
Анализ работ экономистов-народников приводит к выводу, что
тезис о некапиталистическом характере крестьянского хозяйства
присутствовал в них изначально, как теоретическая предпосылка.
Основанием для нее служил факт отсутствия в нормальном, среднем крестьянском хозяйстве эксплуатации наемного труда. Соответственно, у безнаемного, трудового предприятия предполагался
иной, некапиталистический мотив хозяйственной активности: не
максимизация прибыли или ренты, а удовлетворение потребительских нужд.
Приоритет в постановке вопроса о необходимости особой теории
крестьянского хозяйства, отсутствующей в классической политэкономии, по-видимому, принадлежит Каблукову. Во всяком случае,
именно он его артикулировал как проблему экономической науки.
В своих лекциях (1897), а позднее в докторской диссертации (1899)
он писал: «Теория (классической политэкономии. – И. К.) имеет
в виду обыкновенно распределение дохода на ренту, прибыль и
зарплату, исследует законы, определяющие каждую из этих долей
дохода, и если допускает соединение их, то опять-таки и в этом
соединении исходит из существования как бы отдельных долей
дохода; при этом соединение их является как бы обстоятельством
случайным. Между тем почти во всех странах помимо трех классов: землевладельцев, капиталистов и рабочих, существует особый
класс – крестьянство, где упомянутые доли дохода не выделяются
одна за другой. Доход крестьянина не является суммой трех видов дохода, а наоборот, из одного цельного дохода, выражаемого
в продукте труда, приходится искусственно выделять упомянутые
виды дохода, до такой степени искусственно, что приходится говорить, например, о капитале в крестьянском хозяйстве, тогда как
крестьянин не имеет такого представления. Для него основа его
дохода – труд; земля составляет необходимое условие для прилоОба существовавших издания лекций сохранились лишь в архиве. Центральный исторический архив Москвы. Ф. 2244. Оп. 1. Д. 492, 499.
2
См.: Карышев Н.А. Прикладная политическая экономия. Ч. 1. Экономия
сельского хозяйства. М., 1889; Каблуков Н.А. Лекции по экономии сельского
хозяйства, читанные в Московском университете в 1895/96 г. М., 1897.
1
30
жения труда; орудия труда также мало рассматриваются им как
капитал, как никто из нас не станет называть капиталом ручку
для пера, или перо, при помощи которого мы пишем. И это по той
простой причине, что орудия труда у крестьянина-землепашца не
составляют особого вида имущества, которое само по себе, без приложения его труда, дает ему особый вид дохода. Отсюда понятно,
что здесь существует особый род отношений и иные основания для
определения дохода. Поэтому можно сказать, что крестьянство
представляет собой решительное противоречие с капиталистическим строем»1.
Каблуков мыслит крестьянское хозяйство как некапиталистическое. Основными его категориями он считает 1) труд (это – трудовое
хозяйство) и 2) валовой доход. Однако дальше лапидарного наброска он не идет, оставляя задачу создания теории крестьянского хозяйства не решенной и даже не слишком отчетливо поставленной.
Здесь же он делал и оговорку: «Крестьянское хозяйство в том виде,
как я только что говорил о нем, представляет собой натуральное хозяйство; в настоящее время в этом чистом виде оно уже не существует и под влиянием различных условий превращается в товарное
хозяйство». Далее эта мысль не получает развития, и остается не
ясным, в какой мере крестьянское хозяйство, становясь товарным,
сохраняет или утрачивает свой специфический характер. В последующем изложении Каблуков как бы забывает об этой оговорке,
снова утверждая, что «главная, если не единственная задача его
(крестьянина) земледелия – в удовлетворении своих пищевых потребностей, а не в производстве на сбыт»2. В заключение это формулировалось так: «В мелком хозяйстве производство рассчитано по
преимуществу на удовлетворение собственных потребностей, почему рыночные цены для него не имеют такого огромного значения;
более важна для него не цена, а количество продуктов, продолжительность времени, на которое их хватит»3. Здесь крестьянское хозяйство предстает уже как потребительское. Вообще говоря, Каблукова вряд ли можно отнести к сильным теоретикам.
В начале XX в. народническая теория встретилась с правым течением западноевропейского марксизма – так называемым ревизионизмом, и ассимилировала многие его идеи, которые, по сути,
оказались ей родственными. В 1900–1903 гг. появляется ряд книг
Каблуков Н.А. Лекции… С. 10–11. То же дважды было повторено им в кн.
«Об условиях развития крестьянского хозяйства в России»: 1-е изд. М., 1899.
С. 10–11, 2-е изд. М., 1908. С. 15–16.
2
Каблуков Н.А. Об условиях развития крестьянского хозяйства в России.
М., 1899. С. 147.
3
Там же. С. 273.
1
31
ревизионистов: австрийца Ф. Гертца, итальянца Д. Гатти, бельгийца Э. Вандервельде, наконец, лидера аграрного ревизионизма немца Э. Давида1. Первым, кто включился в общеевропейскую
дискуссию социалистов с российской стороны, был ученик Чупрова
С.Н. Булгаков, выступивший со своей книгой уже в 1900 г.2 Ревизионисты отстаивали тезис об особом пути крестьянского хозяйства
в социализм, который аргументировался ссылками на особенности
сельскохозяйственного производства и который связывался с развитием коопераций. Восторг от встречи народничества с новой ветвью социал-демократии отразился в книге Карышева «Из литературы вопроса о крупном и мелком сельском хозяйстве» (1905). Его
можно понять: народнический дискурс с его защитой мелкого хозяйства и общины, казавшийся еще недавно с точки зрения классической научной парадигмы отсталым, уходящим в прошлое, теперь оказывался авангардом европейской мысли!
Представляется, что встреча с ревизионизмом усилила интерес
социалистов-народников к крестьянской кооперации. Эта идея
присутствовала у них и прежде, но только теперь она выходит на
передний план. В частности, их внимание сразу привлекло сформулированное Гертцем положение о возможности коллективизации мелкого аграрного производства путем развития кооперации.
Теорию «кооперативной коллективизации» в современной российской историографии принято связывать с именами А.В. Чаянова,
Н.И. Бухарина («бухаринская альтернатива») и даже с поздним
В.И. Лениным («ленинский кооперативный план»), однако именно Ф. Гертц впервые систематизировал известные формы и типы
кооперации по степени обобществления, от простейших к высшим,
и предложил рассматривать их как стадии процесса обобществления, выделив так называемые 10 фаз кооперации3. Начавшаяся
вскоре столыпинская реформа, нацеленная на уничтожение общины, хотя и была встречена проклятиями со стороны народников, объективно лишь активизировала разработку кооперативного
аспекта их доктрины. Впрочем, история кооперативных идей выходит за рамки рассматриваемой темы.
1
Первые издания в русском переводе: Гертц Ф.О. Аграрные вопросы / предисл. Э. Бернштейна. СПб., 1900; Гатти Д. Аграрный вопрос и социализм.
М., 1907; Вандервельде Э. Социализм и сельское хозяйство. СПб., 1907 (в
другом переводе «Социализм и земледелие». М., 1907); Давид Э. Социализм
и сельское хозяйство / пер. Г.А. Гроссмана. СПб., 1906.
2
Булгаков С.Н. Капитализм и земледелие. Т. 1–2. СПб., 1900.
3
См.: Гертц Ф.О. Указ. соч. С. 277–290. Многочисленные цитаты и комментарии к этой идее см.: Карышев Н.А. Из литературы вопроса о крупном
и мелком сельском хозяйстве. М., 1905.
32
С точки зрения нашей темы представляют интерес главы «Капитализма и земледелия» С.Н. Булгакова, в которых трактовались
вопросы крестьянского хозяйства. Законченной теории крестьянского хозяйства там еще нет, но сформулированы некоторые важные моменты, образующие в совокупности определенный целостный подход к проблеме. Здесь же были намечены основы нового
категориального аппарата.
Крестьянское хозяйство Булгаков определял как семейно-трудовое: «Крестьянским хозяйством можно считать такое хозяйство,
которое вполне или по преимуществу обходится трудом собственной крестьянской семьи; без чужого труда – соседской помощи
или краткосрочного найма – обходится редкое даже крестьянское
хозяйство, но это не изменяет его экономической физиономии»1.
Экономику крестьянского хозяйства он описывает через ясно выраженное противопоставление капиталистической экономике.
Два типа хозяйства различаются размером (мелкое – крупное)
и целью (удовлетворение потребностей – увеличение прибыли/
капитала): «Основное отличие крестьянского (или вообще мелкого) производства от крупного капиталистического заключается в
том, что крестьянин или мелкий производитель стремится к удовлетворению своих нужд и потребностей путем производительного
приложения своего труда, между тем как <…> цель капиталистического производства не есть потребление, а возрастание ценности капитала»2.
Соответственно, для анализа крестьянского хозяйства требуются иные категории: «Между капиталистической и крестьянской организациями существует целая пропасть: чтобы понять характер
крестьянского производства, самое лучшее – забыть обо всем, что
мы знаем о капиталистическом производстве, забыть прежде всего
о капитале, ибо у крестьянина нет капитала (который, злоупотребляя терминологией, часто у него находят, и даже ухитряются вычислять норму прибыли на этот капитал…), а есть орудия производства, рабочие инструменты, без которых невозможно никакое
производство; забыть о прибыли на капитал, потому что она есть
только там, где есть капитал и есть выражение стремления к увеличению ценности капитала, как непосредственной цели капиталистического производства; забыть, наконец, о земельной ренте,
ибо, как достаточно выяснено выше, понятие ренты соотносительно понятию прибыли на капитал – там, где нет последней, нет и
первой, нет этих обоих видов дохода. Все эти категории капитали1
2
Булгаков С.Н. Указ. соч. Т. 1. С. 141.
Там же. С. 143.
33
стического производства совершенно непригодны для выяснения
особенностей крестьянского хозяйства»1.
Тезис о некапиталистической природе крестьянского хозяйства
и о непригодности категорий классической политэкономии для характеристики этого хозяйства был в народническом дискурсе далеко не нов, но до Булгакова, кажется, еще никто не требовал полного пересмотра теоретического инструментария экономической
науки по отношению к крестьянскому хозяйству.
Отвергнув понятия-фикции, Булгаков признал важнейшими
для анализа крестьянской экономики три категории: 1) доход,
2) цена земли и 3) цена продуктов. В его трактовке этих категорий привлекает внимание, во-первых, обращение к субъективным
характеристикам, а во-вторых, отчетливо выраженное понимание
потребительской природы крестьянского хозяйства.
Доход крестьянина есть «совокупность предметов, удовлетворяющих его основные потребности»2. Соответственно, цена крестьянских продуктов определяется «уровнем культурных потребностей
крестьянина, его стандартом жизни»3. Сообразно с этим и цена
земли при покупке ее крестьянином исчисляется, исходя не из
нормы прибыли на капитал, а из «трудности борьбы за существование», из степени потребности крестьянина в этой земле. Поэтому цена земли в таком случае может быть и, как правило, бывает
выше той, которая является нормальной для капиталистического
хозяйства, т. е. крестьянин покупает землю даже тогда, когда капиталист отказался бы от покупки.
В связи с этим стоит и отсутствие категории ренты для крестьянского хозяйства. В том, что семейно-трудовое хозяйство не требует
ренты, Булгаков находил одно из важных его преимуществ: оно
лишено паразитизма, свойственного капиталу в земледелии. Крестьянское хозяйство «дешевле продает свой хлеб, нежели всякое
другое», но за этим, по его мнению (и вопреки убеждению марксистов), не стоит эксплуатации крестьянства со стороны общества.
Крестьянство лишь «не берет налога на общественное развитие»,
причем это не сознательная его заслуга, а «непреднамеренный результат игры производственных отношений»4. Булгаков приходил
к заключению, что «крестьянское хозяйство, рассматриваемое со
стороны способа образования цен на земледельческие продукты,
отвечает общественным интересам более, чем всякая другая орга1
2
3
4
34
Булгаков С.Н. Указ. соч. Т. 1. С. 143–144.
Там же. С. 147.
Там же. С. 148.
Там же. С. 153, 157.
низация земледелия»1. Во всех этих суждениях автора также отличает не столько новизна, сколько радикализм.
То же можно сказать и насчет его общего заключения, что перспективы развития мирового сельского хозяйства связаны с возвратом капиталистических стран к земледелию, основанному на
крестьянском хозяйстве. В более осторожном виде эта идея применительно к английскому земледелию была высказана Каблуковым еще в 1884 г.2 и, по-видимому, представляла собой предмет
чаяний всех теоретиков народничества. Правда, в отличие от них
Булгаков отрицал социалистический потенциал кооперации и ратовал за право частной собственности на землю, включая свободу
земельного оборота – здесь проявились индивидуальные взгляды
ученого.
Итак, фундаментом для построения теории крестьянского хозяйства Булгаков предлагал взять уровень потребностей. Он
сильнее всех своих предшественников выразил именно потребительский аспект семейно-трудового хозяйства. Однако в его распоряжении отсутствовал необходимый строительный материал для
полноценной экономической теории – статистика.
Статистика – фундамент теории
Такой материал отечественной науке смогла предоставить земская статистика. Тогда как правительственная статистика наладила сбор сведений о землевладении, урожаях, посевных площадях,
движении населения и т.д., органы местного самоуправления –
земства – организовывали свою статистику для исчисления местных налогов. Первые земско-статистические исследования в некоторых губерниях начинаются в 1870-е гг.; на рубеже XIX–XX вв.
уже почти при всех 34 губернских земских управах существовали
статистические бюро. Специалисты-статистики, работавшие там
по найму, часто были людьми, прошедшими школу А.И. Чупрова
или А.Ф. Фортунатова, с народническими или иными «прогрессивными» взглядами, которые накладывали отпечаток на их работу.
Родившись как средство фискальных исчислений, земская статистика постепенно приобретала самостоятельное значение, выходя
далеко за рамки первоначальных задач. Ее целью стало «изучение
народной жизни». Уже очень скоро в центре ее внимания оказалось крестьянство, тогда как описания частновладельческих име1
2
Булгаков С.Н. Указ. соч. Т. 1. С. 153.
См.: Каблуков Н.А. Вопрос о рабочих в сельском хозяйстве. М., 1884.
35
ний отошли на задний план. Если в первых земских исследованиях единицей выступало селение (община), то затем статистики
перешли к подворным переписям. Основным объектом статистического наблюдения становится двор – семья – хозяйство. Вершиной
земско-статистического анализа стали бюджетные исследования
отдельных крестьянских хозяйств, о чем во времена князя Васильчикова можно было лишь мечтать.
Постепенно в ходе земско-статистических исследований накапливался материал для теоретических обобщений. В работе
саратовского статистика Н.Н. Черненкова «К характеристике
крестьянского хозяйства» (1900), увидевшей свет одновременно
с трудом Булгакова, был прямо поставлен вопрос о необходимости специальной теории крестьянского хозяйства: «Русская научно-теоретическая мысль, несмотря на жгучий и неослабевающий интерес к вопросам о жизни и судьбах нашего крестьянства,
оказывалась, однако, до сих пор совершенно бессильной понять
и прочно установить основные принципы и тенденции крестьянского хозяйства, построить из груды накопленных фактов и эмпирических обобщений цельную и стройную систему, или, иначе
говоря, создать теорию крестьянского хозяйства»1. Между тем,
полагал он, «крестьянский двор (во всем разнообразии и изменчивости его размеров, типов, положений) еще более настоятельно
требует такого же систематического изучения, как и община»2.
Закономерности крестьянского хозяйства Черненков предлагал
искать в демографическом аспекте, в соотношении едоков и работников. Он подчеркивал двойственный характер крестьянского
хозяйства: с одной стороны, это «хозяйственная (производительно-потребительская) единица», с другой – форма общежития, семья.
Работа Черненкова в целом носила эмпирический характер,
на материалах Саратовской губернии рассматривалась структура
и динамика демографических показателей крестьянских семейдворов. Второе издание его работы (1905) было дополнено новыми данными и полемикой с Лениным, но к постановке исходной
теоретической проблемы автор больше не возвращался. Таким
образом, Черненков не создал цельной теории крестьянского хозяйства, он лишь повторил мысль о малой пригодности категорий
классической политэкономии для этой цели. Тем не менее его разработка семейно-трудового аспекта крестьянского хозяйства позднее была почти целиком унаследована А.Н. Челинцевым, трудив1
2
36
Черненков Н.Н. К характеристике крестьянского хозяйства. Саратов,1900. С. 1.
Там же. С. 1.
шимся в том же саратовском земском статистическом бюро как раз
в 1898–1900 г., а затем А.В. Чаяновым.
Статистика того рода, которой пользовался Черненков – подворные переписи, еще не давала возможности проникнуть внутрь
экономики индивидуального крестьянского хозяйства. Такую возможность открыли исследования крестьянских бюджетов. Впервые
в статистически значимом масштабе они начались в Воронежской
губернии под руководством Ф.А. Щербины; их итоги публиковались в 1890-х гг. Однако ранние бюджетные исследования имели
основной целью изучение потребления крестьян, исходя из распространенной народнической предпосылки об обнищании и хроническом недоедании значительной части сельского населения.
Лишь позднее возникли бюджетные исследования, направленные
на изучение производственно-экономической деятельности крестьянских семей-дворов. К такой переориентации побуждал обнаружившийся рост сельскохозяйственного производства в России,
немалая часть которого приходилась на прогрессивные сдвиги в
крестьянском секторе.
Одним из первых, кто начал бюджетные исследования производственного характера в последние годы XIX в., был А.В. Пешехонов в Калужской губернии. Выделяя его заслуги, Чаянов в своей
истории бюджетных исследований писал: «Описывая организацию
труда крестьянского хозяйства, определяя себестоимость рабочего
дня лошади, пуда навоза, сравнительную доходность отраслей хозяйства, оплату труда и прочее, Пешехонов шаг за шагом проходит
все звенья организационного плана и дает почти исчерпывающую
картину организации производства в крестьянском хозяйстве»1.
Следующим шагом в углублении представления о внутреннем
экономическом строе крестьянского двора стала постановка вопроса о так называемой счетоводственной статистике, методология
которой заимствовалась у швейцарца Э. Лаура. Однако практически этот шаг сделали уже представители организационно-производственной школы, в частности Чаянов, уже имея в виду свою
теорию крестьянского хозяйства.
Не забегая вперед, отмечу принципиально важный момент:
бюджетная статистика в начале XX в., по существу, создавала бухгалтерию крестьянского хозяйства. Стоит вспомнить, что именно
на почве бухгалтерии частных имений выросли аграрно-экономические теории отцов-основателей экономики сельского хозяйства
Тэера и Тюнена. Полагаю даже, не будет большим преувеличением сказать, что вся экономическая теория есть не что иное как фи1
Чаянов А.В. Бюджетные исследования. История и методы. М., 1929. С. 45.
37
лософия бухгалтерии. До тех пор пока у крестьянского хозяйства
не было бухгалтерии, не могло быть и экономической теории крестьянского хозяйства. С момента появления в России бюджетнопроизводственной статистики крестьянского хозяйства появилась
эмпирическая основа такой теории. Особую роль бюджетной статистики в рождении организационно-производственного направления неоднократно подчеркивали сами его представители: Н.П.
Макаров, Б.Д. Бруцкус, А.В. Чаянов1. К сожалению, современные
исследователи, даже специально занимавшиеся данной темой, не
уделяют должного внимания этому принципиальному моменту,
почти не различая бюджетные исследования в общем потоке земской статистики.
Однако чтобы эмпирические предпосылки теории реализовались собственно в теорию, необходим еще спрос на нее.
Кому нужна теория крестьянского хозяйства?
Подъем сельского хозяйства, наметившийся в конце XIX и усилившийся в начале XX в., особенно в годы столыпинской реформы
(в связи или вне связи с ней – спорный вопрос), сопровождался
прогрессом научных агрономических знаний и активизацией агрономической деятельности земств. Появляется земская участковая агрономия. Раньше агроном, правительственный или земский, работал в границах целой губернии, затем – уезда. Чересчур
большая территория делала такую работу малоэффективной. О
необходимости агрономических участков, которые охватывали бы
территорию максимум двух волостей, впервые высказался А.Ф.
Фортунатов в 1893 г. на страницах журнала «Русское богатство»2.
Там он подробно изложил свое представление о том, кто такой агроном, каковы задачи агрономии по отношению к крестьянскому
хозяйству и какой должна быть организация агрономической работы на местах. Эта статья положила начало целому направлению
практической деятельности и соответствующей идеологии земских
специалистов под названием «общественная агрономия». Думается, «общественная агрономия» явилась еще одним вариантом ответа на давний вопрос русской социалистической интеллигенции
См.: Макаров Н.П. Крестьянское хозяйство и его эволюция. М., 1920.
С. 48; Бруцкус Б.Д. Экономия сельского хозяйства: Народнохозяйственные основы. Пг., 1924. С. 4; Чаянов А.В. Указ. соч. С. 49–51.
2
Фортунатов А.Ф. Земство и агрономия // Русская мысль. 1893. № 1.
С. 210–227.
1
38
«Что делать?». И этот вариант оказался плодотворнее всех предыдущих.
Новизна обстановки, в которой строилась теперь работа земских
участковых агрономов, была обусловлена еще тем, что община, с которой привыкли иметь дело агрономы до столыпинской реформы,
сходила со сцены, и в центр внимания объективно становилось отдельное крестьянское хозяйство. Вопрос еще нуждается в изучении,
но насколько можно судить, если не все, то большинство деятелей
общественной агрономии преследовали двоякую цель в своей работе. С одной стороны – распространение агрономических знаний и
практическая помощь в ведении хозяйства, с другой – пропаганда
и организация кооперативов. Причем кооперация мыслилась и как
рычаг дальнейшего хозяйственного подъема, и как идеальная конечная цель развития крестьянского хозяйства (обобществление).
Мировоззрение деятелей земской агрономии строилось преимущественно в категориях народнической идеологии.
Участковые агрономы, кооператоры и «общественная агрономия» в целом достаточно быстро начали осознавать себя в
качестве нового самостоятельного субъекта сельскохозяйственного производства, своеобразного авангарда крестьянского хозяйственного движения. Движения не политического, а именно
хозяйственного. К такому заключению подталкивают, в частности, материалы съездов деятелей сельского хозяйства, всероссийских и областных, собиравшихся в начале XX в. Это движение
и явилось своеобразным «заказчиком» новой экономической теории. Ему потребовалась доселе небывалая теория организации
крестьянского хозяйства как особой разновидности частнохозяйственного предприятия.
Впервые такую задачу сформулировал А.В. Чаянов в своем выступлении на Московском областном съезде деятелей агрономической помощи населению 1911 г.: «Агроном, став участковым и погрузившись в действительную хозяйственную жизнь конкретных
хозяйств, впервые встал лицом к лицу с отдельным хозяйственным организмом во всей его конкретности; впервые не только мог,
но и должен был встать на частнохозяйственную точку зрения;
стал оценивать чистую и валовую доходность той или иной культуры, ее значение в общем организационном плане хозяйства, начал задумываться над вопросами экономизации и использования
труда, над упорядочением денежного хозяйства – впервые внимательно вгляделся в организационный план и стал размышлять об
его реорганизации»1. Для этого необходимо «прежде всего понима1
Чаянов А.В. Крестьянское хозяйство. Избранные труды. М., 1989. С. 61.
39
ние крестьянского хозяйства, умение оценить и разобраться в конструкции его организационного плана. <…> Приходится признать,
что идти за готовыми обобщениями некуда, т.к. науки об организационном плане трудового хозяйства не существует. Материалы же
для построения такой науки имеются, и в наших руках – увеличить
их количество. Этими материалами являются наши земские, отчасти оценочные, а главным образом, бюджетные исследования»1.
Выступление молодого агронома-экономиста, анонсированное при
открытии съезда самим Фортунатовым, встретило живейший отклик делегатов2. И уже через год он ворвался в науку со своими
«Очерками по теории трудового хозяйства».
Что же сделал Чаянов?
Итак, к 1912 г., когда появилась первая часть этой небольшой,
но емкой по содержанию работы, в воздухе уже давно витали следующие идеи:
• убежденность в некапиталистической природе крестьянского хозяйства, которая не поддается описанию в рамках классической политэкономии;
• представление о трудовой природе крестьянского хозяйства,
в отличие от хозяйства «наемнического»;
• представление о связанности функционирования хозяйства
с жизнью крестьянской семьи-двора; в качестве важнейшего
хозяйственного показателя предлагалось рассматривать половозрастной состав семьи;
• представление о крестьянском хозяйстве как хозяйстве потребительском, мотивы функционирования которого определяются уровнем потребностей крестьянской семьи.
Напрашивалась мысль соединить в рамках единой концепции
две ипостаси крестьянского хозяйства: семейно-трудовую и потребительскую. До Чаянова этого никому не удавалось.
Сложность такой задачи очевидна: если для выражения уровня трудовых сил и производственных возможностей крестьянского хозяйства существовали объективные показатели (например,
число работников в семье, размер надела и т. д.), то для уровня
потребностей объективного показателя не было. Число «едоков»
или отношение «едоков» к «работникам» не давали искомого, так
как объективно можно установить лишь нижний предел потребностей – некий прожиточный минимум, обеспечивающий простое
Чаянов А.В. Крестьянское хозяйство. Избранные труды. М., 1989. С. 61
Речь Фортунатова и стенограмму дискуссии по докладу Чаянова см.: Труды Московского областного съезда деятелей агрономической помощи населению. М., 1911. Ч. 1. Т. 5. С. 41, 50–57.
1
воспроизводство трудовой энергии и человеческого потомства.
Уровень человеческих потребностей выше минимума есть всегда
величина субъективная. Смешивание же в рамках единой модели
объективных показателей с субъективными противоречит логике.
Решений здесь могло быть два. Во-первых, попытаться найти
некий еще не найденный предшественниками объективный показатель уровня потребностей. Принять старый народнический
тезис о нищающем русском крестьянине, живущем впроголодь, и
заложить в основу своей модели прожиточный минимум как норму потребностей крестьянской семьи? Определить реально существующий средний уровень потребительских запросов по бюджетной статистике? Средний уровень или градацию уровней? Был и
второй путь: построить модель без объективных показателей, чтобы затем использовать ее для интерпретации данных о реальных
крестьянских хозяйствах, изучение которых будет продолжаться.
Чаянов избрал второй путь, и в этом состояла принципиальная
новизна его идеи «трудопотребительского баланса» крестьянского
хозяйства. Способ выражения своей идеи он нашел в категориях
теории предельной полезности австрийской школы. Работы «австрийцев» активно обсуждались в российской экономической науке с конца XIX в. Чаянов мог познакомиться с ними и во время
своих зарубежных научных поездок. Использование теории пределов для формулировки теории трудового крестьянского хозяйства
было замечательной находкой молодого экономиста.
Вот ядро теории Чаянова: «Всякое трудовое хозяйство имеет
естественный предел своей продукции, который определяется соразмерностью напряжения годового труда со степенью удовлетворения потребностей хозяйствующей семьи». Предел обусловлен
тем, что «на известной высоте повышающегося трудового дохода
наступает момент, когда тягостность предельной затраты труда
будет равняться субъективной оценке предельной полезности получаемой этим трудом суммы»1. По достижении этого момента хозяйство должно прекратить свою активность, так как «всякий следующий рубль по своей предельной полезности будет оцениваться
ниже, чем тягостность его добывания»2.
Еще раз обратим внимание: предшественники Чаянова склонялись к тому, чтобы прямо увязывать величину дохода крестьянина
с объемом его потребностей. Чаянов же предложил балансировать
не объективные величины, а субъективные: субъективную оценку
тягостности последовательных затрат человеческого (физическо-
2
40
1
2
Чаянов А.В. Указ. соч. С. 70.
Там же. С. 71. То же повторялось в работе 1925 г.: см. там же. С. 244, 245.
41
го) труда – с одной стороны, и субъективную оценку полезности
единиц получаемого дохода – с другой. Только в этом случае формулировка теории получалась корректной.
Смысл гипотезы «трудопотребительского баланса» был не сразу
понят современниками, что породило дискуссии и различные интерпретации. Развитие идеи, оформление гипотезы в полновесную
теорию, происходившее в 1913–1920-е гг., выходит за рамки данной статьи. Отмечу только, что эта теория, порожденная нуждами
агрономической практики, в действительности не получила в ней
применения, по крайней мере, не успела, ни до революции, ни в
1920-е гг. Она была востребована лишь в качестве методологической основы статистического изучения крестьянского хозяйства,
которое вели сторонники организационно-производственного направления, и тех проектов социально-экономических реформ, которые они выдвигали.
Чаянов и Челинцев
Прежде чем говорить о двух существующих до сих пор в литературе интерпретациях теории Чаянова, остановлюсь на разъяснении одного историографического недоразумения.
Ряд современных историков считают, что приоритет в разработке теории крестьянского хозяйства среди ученых организационно-производственной школы надо отдать А.Н. Челинцеву. Так,
М.Л. Галас пишет: «Сущность потребительно-трудового баланса Челинцев достаточно развернуто сформулировал в 1908 г. в
«Очерках по сельскохозяйственной экономии». Крестьянское предприятие и хозяйствующая семья объединялись автором в единую
категорию, поэтому степень «самоэксплуатации» ограничивалась
объемом первичных потребностей работников и «едоков». Чаянов
в это время был студентом 2 курса МСХИ…»1. Во-первых, надо
уточнить, что первый из «Очерков по сельскохозяйственной экономии» Челинцева вышел в 1909 г.2 Во-вторых, ни в первом, ни во
втором очерке тема «потребительно-трудового баланса» не фигурировала. Если Галас находит эту тему в последнем из «Очерков»
(1910), то, следуя ее формулировке, можно придти к заключению,
что понимание этого вопроса Челинцевым не выходило за рамки
1
Галас М.Л. Судьба и творчество русских экономистов-аграрников и общественно-политических деятелей А.Н. Челинцева и Н.П. Макарова. М., 2007. С. 182.
2
Челинцев А.Н. Очерки по сельскохозяйственной экономии // Сельское хозяйство и лесоводство. 1909. Апрель. С. 757–778.
42
потребительской трактовки, уже известной по работам его предшественников. То есть идеи «баланса» там нет, есть лишь идея потребительского минимума, лимитирующего трудовую активность
земледельцев.
А.А. Крамар обнаружил в архиве рукопись неизданной и недатированной работы Челинцева, которую он произвольно датировал
1911–1912 гг.1 В ней содержится график с двумя пересекающимися
линиями, поразительно напоминающий графики «трудопотребительского баланса» Чаянова, сопровождаемый текстом Челинцева
с изложением и собственной интерпретацией той же идеи. Исследователь счел это доказательством приоритета Челинцева. Однако
обращение к источнику показывает, что текст рукописи имеет фрагменты, написанные в разное время, причем в основной своей части
содержит ссылки на работы Чаянова и другую литературу, изданную позднее 1913 г. Судя по содержанию, это незаконченная рукопись учебного курса экономики и организации сельского хозяйства.
Известно, что Челинцев впервые начал читать этот курс с
1913/14 учебного года в Ново-Александрийском институте сельского хозяйства, заняв кафедру вышедшего в отставку Скворцова. До
этого он преподавал в институте курсы садоводства, плодоводства
и огородничества. Из той же работы Крамара о Челинцеве можно узнать, что «с 1914 г., по признанию самого ученого, главным
направлением его научных поисков стала выработка курса организации сельскохозяйственного производства для «крестьянского
хозяйства мелкого размера кооперативно объединенного», в противоположность направлению курса профессора А.И. Скворцова,
который отражал… запросы крупного капиталистического (помещичьего) хозяйства…»2. Очевидно, что данная рукопись относится
именно к этому курсу и к этому периоду научных поисков ученого.
Поэтому датировать ее 1911–1912 гг. нет никаких оснований, наоборот, есть все основания полагать, что она не могла быть создана
ранее 1913 г. Тот факт, что Челинцев ввел в курс своих институтских лекций отдельную тему «трудопотребительского баланса» по
работе Чаянова служит свидетельством признания им высокой
значимости чаяновской теории3.
Крамар А.А. А.Н. Челинцев – самобытный русский экономист. М., 2007.
С. 15–16. Рукопись Челинцева хранится: Российский государственный архив
экономики. Ф. 771. Оп. 1. Д. 3.
2
Крамар А.А. Указ. соч. С. 31.
3
Конечно, исследователи творчества А.Н. Челинцева могут не считать теорию крестьянского хозяйства основным концептом организационно-производственной школы, но в таком случае на них лежит обязанность предложить
иную концептуальную основу этой школы.
1
43
Проблема интерпретации
В современной историографии вокруг теории Чаянова сложилась парадоксальная ситуация: одни в ней ищут исторические
альтернативы сталинской коллективизации, другие склонны находить в ней скорее обоснования ее закономерности.
Во втором случае идея «трудопотребительского баланса» интерпретируется как теория «потребительского менталитета». Чаяновде доказал, что «крестьянство придерживалось потребительской мотивации хозяйственной деятельности», утверждает Б.Н. Миронов.
Поэтому «и при свободе, и при ее отсутствии крестьянская экономика функционировала не слишком успешно: крестьяне работали
ровно столько, сколько требовалось для удовлетворения минимальных потребностей»1. Из этого следует, что крестьянство «не было
готово к предпринимательству и эффективному ведению своего
хозяйства самостоятельно, в условиях свободы»2. «По логике трудопотребительского баланса, – писал А.В. Гордон, – у крестьянского
хозяйства не было внутренних стимулов к интенсификации труда,
и побудительной причиной роста производства могла стать лишь та
или иная разновидность принуждения. <…> Одним из проявлений
логики трудопотребительского баланса было статичное представление о крестьянских потребностях. Раз минимум их удовлетворения бывает достигнут, крестьянское хозяйство, утверждал Чаянов,
«уменьшает техническую интенсивность своего хозяйственного
предприятия»»3. Отсюда – выход нашей историографии на проблемы крепостного права, коллективизации и других исторических феноменов, имевших в основе внешнее принуждение и эксплуатацию
крестьян. С этой точки зрения они предстают детерминированными
внутренними законами крестьянской экономики, якобы открытыми
Чаяновым.
Однако если проследить истоки такой трактовки «трудопотребительского баланса», то можно найти, что они восходят не к
работам самого Чаянова, а к работам Челинцева, в особенности
к книге «Теоретические основания организации крестьянского
хозяйства» (1919). Именно в ней наиболее ясно было выражено
положение, что степень интенсивности труда крестьянина определяется уровнем удовлетворения его (семьи) минимальных по1
Миронов Б.Н. Социальная история России в период империи. 3-е изд.
Т. 1. СПб., 2003. С. 411.
2
Там же. С. 401.
3
Гордон А.В. Типология семейного хозяйствования в крестьяноведении //
Крестьяноведение. Ученые записки. 1999. М., 1999. С. 14.
44
требительских нужд. «Хозяин в трудовом хозяйстве, являясь в то
же время работником, не станет «эксплуатировать себя» так, как
наемного человека; он тратит свой труд в таком количестве, которое необходимо затратить для удовлетворения привычных потребностей семьи», – писал Челинцев1. И далее: «Здесь прежде
всего имеет значение определенный сложившийся к данному
времени и в данном месте уровень потребления семьи, как минимум, властно диктующий работнику трудового хозяйства определенное поведение – добыть необходимые для этого средства. Чем
этот уровень выше, тем напряженнее должно вестись использование наличной территории хозяйства. <…> Поэтому уровень потребления семьи трудового хозяйства, выражающийся высотой
всего потребительского бюджета по расчету на одного едока и в
сумме на целую семью и сложившийся в среднем в каждой отдельной местности, представляется постоянной на определенное
время величиной, определяющей, как сказано, меру самоэксплуатации собственной рабочей силы»2.
Иными словами, мера самоэксплуатации крестьянина определяется у Челинцева уровнем потребления, который теория мыслит неподвижным, по крайней мере, в рамках каждого данного
исторического периода. Ниже в той же работе: «Размеры потребления семьи выражают собой прожиточный минимум, на котором
фактически мирится трудовое хозяйство и к которому сводит свой
потребительско-трудовой баланс. А именно при достижении этого
минимума оно прекращает трудовые усилия, свою самоэксплуатацию, не исчерпавши трудовых ресурсов и не взявши от земли
того, что могло бы быть взято, если бы каждый работник семьи
проработал в своем сельском хозяйстве полностью все рабочие дни
в году»3 и т. п. Итак, «потребительско-трудовой баланс», по Челинцеву, обусловлен «прожиточным минимумом». Таким образом, под
его пером вся теория приобретала одностороннюю, натурально-хозяйственную интерпретацию.
Но так ли понимал этот вопрос Чаянов? Ряд ранних его работ,
включая работы периода Первой мировой и Гражданской войн,
когда Чаянов разрабатывал материалы крестьянских бюджетов
для определения норм продовольственного обеспечения в рамках
задач «Особого совещания по продовольствию», а затем советских
органов, с которыми он сотрудничал, действительно содержат поЧелинцев А.Н. Теоретические основания организации крестьянского хозяйства. Харьков, 1919. С. 6.
2
Челинцев А.Н. Указ. соч. С. 8.
3
Там же. С. 161.
1
45
иски объективных критериев уровня потребления. По-видимому,
мысль выразить субъективные категории «трудопотребительского
баланса» через объективные, эмпирически установленные величины его не покидала. Однако эти поиски привели к отрицательным
результатам, ибо уровень потребления характеризовался чрезвычайной эластичностью. В итоге Чаянов утвердился во мнении, что
уровень потребностей, в силу своей подвижности, не может лимитировать хозяйственную активность крестьянина. В письме к
С.Н. Прокоповичу (1923) он признавался: «Только в своих детских
работах <…> я полагал, что прожиточный минимум крестьянина
величина постоянная и т. д. Говоря короче, я утверждаю, что теория трудопотребительского баланса не совместима с идеей неподвижности уровня потребления, как равно не совместима она и с
натуральным строем хозяйства…»1. Именно такое понимание он
попытался закрепить в своей итоговой (для данной темы) работе
«Организация крестьянского хозяйства» (1925).
Главное же в том, что изначально принятая Чаяновым формулировка теории вовсе не подразумевала односторонней потребительской трактовки. В 1923 г. на данное обстоятельство обратил
внимание Г.А. Студенский. Крестьянское хозяйство, указывал он,
как и любое хозяйство, стремится не к удовлетворению минимума
потребностей, а к максимуму дохода. Чаяновская концепция «трудопотребительского баланса» показывает, что рост дохода ограничивают рабочие силы семьи и нарастающая тягостность труда при
форсировании его напряжения. Споря с Челинцевым, Студенский
писал: «Не прожиточным минимумом определяется мера самоэксплуатации, а наоборот, уровень потребления определяется доходом, который, в свою очередь, определяется соизмерением его
оценки с тягостностью самоэксплуатации»2. Теория, таким образом, объясняет лишь действие механизма, ограничивающего рост
дохода в крестьянском хозяйстве, не более того. В такой трактовке
идея «трудопотребительского баланса», перевернутая у Челинцева
с ног на голову, возвращается в рамки разумной теории.
Из этого понимания следует, что крестьянское хозяйство изначально предстает экономически «нормальным» хозяйством, но
вынужденным функционировать в условиях минимальной производительности труда. Причины, обусловливающие низкую производительность сельскохозяйственного труда, предполагаются вне
крестьянского хозяйства. Следовательно, факторы, повышающие
производительность труда вообще, будут и факторами развития
1
2
46
Минувшее. Исторический альманах. Т. 18. М.; СПб., 1995. С. 519–520.
Студенский Г.А. Очерки по теории крестьянского хозяйства. М., 1923. С. 22–23.
крестьянского хозяйства. Отсюда – возможность для крестьян
фермерского пути и кооперации без необходимости принуждения.
Таким образом, известные социальные формы эксплуатации крестьянства, как крепостничество или колхоз, не имеют объективного обоснования ни в законах аграрной экономики в целом, ни
во внутренних закономерностях крестьянского хозяйства, в частности. С этой точки зрения, ссылки на Чаянова для обоснования
тезиса о «потребительском менталитете» крестьянства представляются неосновательными.
***
Итак, истоки специальной экономической теории крестьянского хозяйства в российской аграрной и экономической мысли питались, с одной стороны, наблюдениями образованных землевладельцев-аграриев над хозяйственной действительностью деревни,
с другой – социалистической идеологией народников.
Представление о крестьянском хозяйстве как трудящейся семье, экономическое положение которой определяется соотношением производственных факторов с половозрастным составом, в
частности, пропорцией рабочих сил и «едоков», через труды князя
А.И. Васильчикова связано с традициями управления крепостными имениями, выработанными еще просвещенными помещиками
XVIII – первой половины XIX в.
Политэкономия народничества разрабатывала тезисы о некапиталистическом характере крестьянского хозяйства, в котором
отсутствует эксплуатация наемного труда. Мотивом хозяйственной активности некапиталистического (трудового) предприятия
виделось не максимизация прибыли или ренты, а удовлетворение потребительских нужд. Отчетливая постановка вопроса о
необходимости разработки теории крестьянского хозяйства, отсутствующей в классической политэкономии, и первые попытки обосновать ее категориальный аппарат содержатся в работах
Н.А. Каблукова (1897), С.Н. Булгакова (1900), Н.Н. Черненкова
(1900).
Теория не могла сформироваться без эмпирической основы. Ее
создали материалы земской статистики, в особенности, исследования бюджетов крестьянских хозяйств. Бюджетная статистика моделировала бухгалтерию крестьянского хозяйства.
Теория не могла сформироваться и без соответствующего социального запроса. Он возник в рамках движения, объединявшего
деятелей «общественной агрономии». Идеология и практика этого
движения оформляется после 1906 г. в связи с ростом учреждений
земской агрономической помощи крестьянам и кооперации.
47
Ответом на запрос явилась гипотеза «трудопотребительского
баланса», предложенная А.В. Чаяновым (1912), в которой синтезировались базовые идеи предшественников. Развитие гипотезы
в трудах ряда ученых привело к оформлению более или менее
целостной теории, ставшей методологической основой «организационно-производственной школы».
Дискуссии представителей этого направления с оппонентами
и между собой порождали различные интерпретации теории крестьянского хозяйства. Корректное использование данной теории в
исторических и историко-экономических исследованиях требует,
по меньшей мере, учета этого факта.
Ш. Мерль
Кооперативное движение в царской России
и первые годы советской власти:
роль в национально-государственном
строительстве1
К
1913 г. все народы Российской империи принимали участие в кооперативном движении. Поскольку Россия была
многонациональным государством, большую часть населения которого составляло крестьянство, можно предположить, что
кооперативы сыграли важную роль в становлении национального
самосознания в ходе борьбы за национальное самоопределение,
и в данной статье я попытаюсь оценить, насколько мое предположение соответствует действительности. Я сфокусируюсь на тех
российских регионах, где исторически совместно проживали различные этнические группы, – с этой точки зрения наибольший
интерес представляют южные и некоторые западные районы России. Если кооперативы не сыграли значимой роли в отстаивании
национальных интересов, то этот факт также требует своего объяснения: причинами могут быть и существенные отличия кооперативов в России от таковых в других странах, и неактуальность
национального вопроса на тот момент, и настолько сильная отста-
1
Перевод сделан по: Merl S. The Cooperative Movement in Tsarist and
Early Soviet Russia: What Role did it Play in Nation Building for the Different
Ethnies? // Cooperatives in Ethnic Conflicts: Eastern Europe in the 19th and early
20th Century / T. Lorenz (ed.). Berlin: Berliner Wissenschafts-Verlag GmbH,
2006. Книга представляет собой сборник материалов двух конференций –
«Кооперативы и национально-государственное строительство в Восточной и
Центральной Европе (XIX–XX века)», прошедшей в Европейском университете Виадрина во Франкфурте-на-Одере, и Пятой Европейской конференции
по истории социальных наук в Берлинском университете имени Гумбольдта
(март 2004 г.). Книга посвящена вопросам взаимодействия национализма и кооперативного движения в Восточной Европе: роли кооперативов в национальном движении, их влиянию на процессы этнической сегрегации и массовой
мобилизации, крестьянского освобождения и государственной интеграции, реализации экономических интересов и протекания этнических конфликтов и т.
д. (в странах Балтии, Трансильвании, Южной Украине, Познани, Восточной
Германии, Богемии, Галиции, Словении и других регионах Центральной и
Восточной Европы).
49
лость российского населения, что его просто невозможно было мобилизовать посредством кооперативного движения.
Сравнивая логику развития кооперации в России и других странах во второй половине XIX – начале ХХ в. удивительно будет не
обнаружить ее влияния на национально-государственное строительство. По своим базовым характеристикам царская Россия мало
чем отличалась от Габсбургской империи, где кооперативы сыграли
важную роль даже для украинцев, поляков, немцев и евреев, которые оказались разделены границами Австро-Венгрии и России.
В этих многонациональных государствах несколько этносов были
на пути к национальному самоопределению, проживая при этом на
одной территории. Оба государства существенно отставали по темпам социального и экономического развития от других европейских
стран, расположенных западнее, поэтому вполне можно допустить,
что в них складывалась схожая ситуация с точки зрения развития
кооперативного движения. Если же мы возьмем для сравнения
Германию, то различия станут очевидны: здесь только в восточных
районах, таких как Пруссия, а также в этнически смешанных регионах, например, в Познани, можно обнаружить «классический
тип» участия кооперативов в национальной борьбе. На остальной
территории Германской империи этнические конфликты не были
зафиксированы, хотя было бы интересно рассмотреть ситуацию на
тех немецких территориях, где водораздел проходил по конфессиональному признаку (католиков и протестантов), но это не предмет
нашего интереса.
Другой аргумент в защиту гипотезы о принципиально важной
роли кооперативов в российском национальном движении – отсталость страны с точки зрения развития полноценной социальной структуры населяющих ее этносов. Как убедительно показал
М. Хроч, изучая национальный вопрос в Европе, в целом «молодые» нации отличаются от «старых» тем, что в первых отсутствует
сложная социальная структура, включающая в себя элиту и несельскохозяйственные профессиональные группы. Современный
национализм основан на идее, что этническая принадлежность
важнее сословной; на протяжении XIX в. эта идея постепенно завоевывала Европу. Если нации с полноценной социальной структурой (немцы и поляки, хотя в последнем случае не вполне уверенно можно говорить о наличии среднего класса), просто осознали
свое единство и целостность, то молодые нации – в основном это
были крестьянские общества – должны были создать многоуровневую социальную структуру, которая бы включала в себя и элиту, и
средний класс, прежде чем вступить на путь национально-государственного строительства, что, в конечном счете, требовало мобили-
50
зации всех членов этнической общности с помощью национальной
идеи1. Пока выразителями национальной идеи выступали элитарные группы, включая знать, мобилизовать для заложенных в ней
целей крестьянство было крайне сложно.
Находясь в течение длительного времени в состоянии крепостной зависимости, крестьяне не только ощущали огромный разрыв
между собой и дворянским сословием, но и сильно отставали от
всех прочих социальных групп по уровню грамотности. Чтобы мобилизовать крестьянство для участия в национальном движении,
необходимо было сильное оружие, которое, во-первых, заставит их
стряхнуть с себя свою традиционную апатичность, во-вторых, обозначит понятные и соответствующие интересам крестьянства цели
национальной борьбы. Все это и объясняет исключительную роль
сельских кооперативов в развитии национального самосознания:
они были призваны помочь крестьянам жить и работать в условиях
рыночной экономики, защитив их, хотя бы частично, от свойственных ей рисков. Решая базовые для крестьян задачи, связанные с
продажей своей продукции и получением инвентаря и кредитов,
кооперативы, по сути, боролись со всеми встречающимися на пути
крестьян угрозами, включая ростовщичество и спекуляции. В то
же время кооперативы способствовали социальной самоорганизации крестьянства, продвигая политическую идею классового объединения. Поскольку народы Габсбургской и Российской империй
были фактически «крестьянскими», большая их часть была занята
в сельском хозяйстве, чтобы стать современными национальными
государствами им было необходимо вовлечь крестьянство в национальное движение. И именно кооперативы, наряду со своими экономическими функциями, могли решать задачи национальной и
политической мобилизации.
Базовая идея кооперативов о самопомощи распространялась
в городах, напоминая модель буржуазных ассоциаций, однако, в
отличие от городских ремесленников, крестьяне во всех странах
еще не достигли необходимого уровня самосознания. Поэтому, по
крайней мере, сначала, по мнению крестьян, кооперативы в сельской местности пытались насаждать «чужаки»: они основывали
кооперативы и первоначально выполняли в них управленческие
и консультативные функции, причем редко ограничивали свою
1
Hroch M. Social Preconditions of National Revival in Europe. A Comparative
Analysis of the Social Composition of Patriotic Groups among the Smaller European
Nations. Cambridge: Cambridge University Press, 1985. P. 1–30; Kappeler A. (ed.).
The Formation of National Elites. New York, Dartmouth: New York University
Press, 1992; Kappeler A. Rußlanda als Vielvőlkerreich: Entstehung, Geschichte,
Zerfall. Műnchen: Beck, 2001.
51
деятельность только подобными организациями взаимопомощи.
Кооперативы оказались отличной институциональной формой,
посредством которой представители образованных кругов могли
влиять на мировоззрение крестьянства, наполняя его новыми идеями – национализма, антикапитализма, социализма.
Чтобы оценить, насколько российское кооперативное движение
совпадало с международным его форматом или же, наоборот, отличалось особым своеобразием, необходим сравнительный подход.
Традиционно исследования кооперативов фокусируются либо на
их институционализации, либо на истории идей, для нас же более
важен практический опыт, поскольку расхождение между общей
идеологией кооперативного движения и ее реальным воплощением в конкретных странах было просто поразительным. Современная экономическая теория стремится доказать, что следует отказаться от понимания кооперативов как объединений, чьи члены
обладали равными правами1. Это принципиально важный вывод
по результатам анализа реалий кооперативного движения, который объясняет, почему оно было успешным на протяжении столь
длительного времени. Далеко не все кооперативы жестко следовали «демократическим» принципам, составляющим суть идеи
кооперации: те из них, что предоставляли своим членам равные
права в процессе принятия решений, очень быстро погрязали в
спорах о выборе правильного пути и, как правило, распадались; в
успешных кооперативах решения принимал обычно или харизматичный лидер, или небольшая группа руководителей. Для целей
сравнительного анализа имеет смысл рассмотреть российское кооперативное движение, обратившись к двум другим кейсам: Германии – чтобы понять, насколько кооперация в России действительно
отличалась от других европейских стран, а не просто запаздывала
по темпам развития2; и Австро-Венгрии – чтобы оценить причины
участия (или неучастия в рассматриваемый исторический период)
кооперативов в национальном движении3.
1
Schmitt G. Kőnnen die LPG und VEG in der ehemaligen DDR űberleben? //
Merl S., Schinke E. (eds.). Agrarwirtschaft und Agrarpolitik in der ehemaligen
DDR im Umbruch. Berlin: Duncker & Humblot, 1991. P. 35–52.
2
Merl S. Das Agrargenossenschaftswesen Ostdeutschlands 1878–1928. Die
Organisation des landwirtschaftlichen Fortschritts und ihre Grenzen // Reif H.
(ed.). Ostelbische Agrargesellschaft im Kaiserreich und in der Weimarer Republik.
Agrarkrise junkerliche Interessenpolitik – Modernisierungsstrategien. Berlin:
Akademie-Verlag, 1994. P. 287–322.
3
Barkey K., von Hagen M. After Empire. Multiethnic Societies and NationBuilding. The Soviet Union and the Russian, Ottoman, and Habsburg Empires. –
Boulder, Oxford: Westview Press, 1997.
52
Итак, сначала я представлю краткий обзор научных данных
о развитии кооперативного движения в России с момента его зарождения до 1930-х гг. Учитывая территориальные масштабы
страны, в случае необходимости я буду подчеркивать региональные различия: очевидно, что национальный фактор сыграл основополагающую роль, прежде всего, в северо-западных и западных губерниях Российской империи; с другой стороны, регионы,
где наиболее динамично развивалось сельское хозяйство (южные
и ряд районов Сибири), представляют для нас наибольший интерес. Поскольку другие статьи данного сборника посвящены тем
территориям Российской империи, которые не входили в ее состав
в межвоенный период – странам Балтии и восточным районам
Польши1, я не буду подробно останавливаться на особенностях
развития здесь кооперативного движения, хотя нельзя и совсем
отказаться от рассмотрения их исторического опыта, потому что
идея использовать кооперативы в национальной борьбе пришла
в Российскую империю «с Запада», т. е., в первую очередь, именно
на эти территории.
Статья состоит из двух разделов. Первый раздел «Царская Россия» разбит на 6 частей. В первой части я обозначу общие тенденции и этапы кооперативного движения в России. Поскольку в
целом роль государства в экономическом развитии страны нарастала по мере продвижения на восток от Европы, во второй части
я рассмотрю государственные интересы и отношение к кооперативному движению, назвав основные государственные структуры,
конфликты интересов и стратегии поддержки кооперации. В третьей части статьи будут представлены особенности российского кооперативного движения по сравнению с другими странами, после
чего в четвертой части я перейду к анализу общей модели национальной политики российского многонационального государства,
фокусируясь на состоянии национальных движений в разных областях империи. В пятой части я попытаюсь ответить на вопрос,
кто продвигал кооперативную идею в обществе и какие мотивы
при этом преследовал, акцентируя внимание на том, стремились
ли политические силы использовать кооперативы для пропаганды
и распространения собственных идей. Последняя, шестая, часть
первого раздела статьи посвящена оценке реальной роли кооперативов в усилении экономических позиций крестьянства.
1
Kőll A.M. Co-operatives as Part of the National Movement in the Baltic
Countries // Cooperatives in Ethnic Conflicts: Eastern Europe in the 19th and
early 20th Century / T. Lorenz (ed.). Berlin: Berliner Wissenschafts-Verlag GmbH,
2006. Р. 45–58
53
Второй раздел «Советская Россия» состоит из двух частей: охватывает раннесоветский период до 1930-х гг. и показывает векторы
национальной политики государства и его отношение к использованию кооперативов в государственном строительстве. И, наконец,
в заключение будут суммированы выводы о роли кооперативов
в национальных движениях.
Кооперативы в Центральной и Восточной Европе впервые появились во второй половине XIX в., достигли своего расцвета в период с 1900 по 1930 г., а затем утратили свое значение в годы Второй мировой войны. В России и Советском Союзе кооперативное
движение сошло на нет вследствие принудительной коллективизации, поэтому статья охватывает временной промежуток с 1860 г.
до начала 1930-х гг. Кроме того, в России и странах Центральной
Европы мы вынуждены принимать во внимание территориальные
последствия Первой мировой войны, которые, особенно в России,
обусловили радикальные разрывы в общей логике развития кооперативного движения под влиянием политической идеологии
большевизма. Учитывая, что ряд наций, наиболее развитых с точки зрения государственного строительства, оказался выведен изпод юрисдикции Советского Союза, здесь сложно оценивать роль
кооперативов в национальной мобилизации. Разрывы общей исторической линии развития кооперативов – особая черта российского общества, где мало какой кооператив пережил Гражданскую
войну.
Что касается самого понятия «кооператив», то я не вижу здесь
оснований для излишней терминологической строгости. Конечно,
необходимо различать подлинные и «государственные» кооперативы, однако следует помнить, что первоначальные намерения
и реальные результаты редко соответствуют друг другу. Даже
контролируемые государством кооперативы могли превратиться
в «подлинные» с точки зрения мотивов и ценностей своих членов
по мере повышения их уровня образования и роста самосознания.
Даже самые радикальные организационные формы навязанного
крестьянам государственного контроля могли, тем не менее, достаточно успешно функционировать и отстаивать, по крайней мере,
некоторые крестьянские интересы: например, в подобном качестве
можно рассматривать крестьянские общины, создаваемые государством с 1861 г. чтобы удержать крестьян от миграции в города
после освобождения от крепостной зависимости, и даже советские
колхозы в 1930-е – 1940-е гг. до их принудительного укрупнения
с 1949 г. Как только мы видим, что большинство членов организации могут получать от участия в ней экономические преимущества
и решать свои экономические и, возможно, даже политические за-
54
дачи, мы имеем право говорить о кооперативе как об особой форме
общественного объединения.
До сих пор специальных исследований роли российского кооперативного движения в национально-государственном строительстве не проводится. Отчасти это следствие общей незаинтересованности западной науки в сельскохозяйственной истории. Хотя в
последние годы появились новые работы и подходы к историографии национализма, которые существенно изменили общее восприятие и оценки данного феномена1, аналогичного прорыва в историографии кооперативного движения не наблюдается. Имеющаяся
по этой теме литература такова: классические работы, написанные современниками кооперативного движения, которые нередко
были его известнейшими деятелями; несколько добротных монографий российских историков, в течение десятилетий тщательнейшим образом исследовавших имеющиеся источники с позиций
советской историографической науки; недавно опубликованная
попытка иного взгляда на российское кооперативное движение до
1914 г., предпринятая молодым американским историком.
Среди современников кооперативного движения я хотел бы особенно отметить С.Н. Прокоповича, который подготовил детальнейший обзор его развития до 1913 г., включая его взаимоотношения
с государством, М.И. Туган-Барановского, изучавшего кооперативное движение в целом и особенности его российского варианта, и
В.Ф. Тотомианца – специалиста по российским потребительским кооперативам2. Э. Фюкнер, немецкий ученый, подготовил обзор истории российского кооперативного движения3, как и Туган-Барановский, пытаясь развести различные трактовки кооперации и создать
типологию кооперативов. Среди российских изданий последнего
времени особого внимания заслуживает монография А.П. Корелина, который тщательно проанализировал государственную систему
мелкого кредита в сельском хозяйстве до 1914 г., и работы Л.Е. Фаина, проследившего историю кооперативного движения до 1930-х гг.,
причем оба автора привлекали для своих исследований как публикации последних лет, так и архивные данные4. В собственных текSmith A. Nationalism. Theory, Ideology, History. Cambridge: Blackwell, 2001.
См.: Прокопович С.Н. Кооперативное движение в России. Его теория и
практика. М., 1918; Туган-Барановский М.И. Социальные основы кооперации.
М., 1921; Totomianz V.Th. Die Konsumvcreinc in Rußland. Műnchen, Leipzig:
Duncker & Humblot, 1922.
3
Fuckner E. Die russische Genossenschaftsbewegung (1865–1921). Leipzig,
Berlin: B.G. Teubner, 1922
4
См.: Корелин А.П. Сельскохозяйственный кредит в России в конце XIX
– начале ХХ в. М.: Наука, 1988; Фаин Л.Е. Отечественная кооперация: исто1
2
55
стах о советском обществе 1920-х – 1930-х гг. я в основном использовал материалы о кооперации и рассматривал роль кооперативов
в развитии сельского хозяйства1. Единственная недавняя работа,
посвященная кооперативному движению до 1914 г., Я. Коцониса
с провокационным названием «Как крестьян делали отсталыми»2,
строго говоря, не является исследованием опыта кооперации, хотя
подход Коцониса весьма интересен: проведя дискурс-анализ работ
специалистов, он пришел к выводу, что среди них царило убеждение, будто крестьяне все еще не были способны руководить собственной жизнью, создавать и управлять кооперативами3.
Единственное исследование взаимосвязи кооперативного движения и национализма, что неудивительно, основано на расистской версии истории (vőlkische) Третьего рейха. Это книга П.-Х. Зерафима, принимавшего участие в разработке проекта «Изучение
Востока» (“Оstforschung”4), которая была опубликована в начале
рический опыт. Иваново: Ивановский государственный университет, 1994;
Фаин Л.Е. Российская кооперация: историко-теоретический очерк (1861–
1930). Иваново: Ивановский государственный университет, 2002.
1
Merl S. Der Agrarmarkt und die Neue Okonomische Politik. Die Anfange
staatlieher Lenkung der Landwirtschaft in der Sowjetunion 1925-1928. Műnchen,
Wien: R. Oldenbourg Verlag, 1981; Merl S. Die Anfange der Kollektivierung in der
Sowjetunion. Der Ű-bergang zur staatlichen Reglementierung der Produktionsund Marktbeziehungen im Dorf (1928–1930). Wiesbaden: Otto Harrassowitz,
1985; Merl S. (ed.). Sowjetmacht und Bauern. Dokumente zur Agrarpolitik und
zur Entwicklung der Landwirtschaft wohrend des “Kriegs kommunismus” und
der Neuen Okonomischen Politik. Berlin: in Kommission bei Duncker & Humblot,
1993. P. 335–407.
2
Kotsonis Y. Making Peasants Backward. Agricultural Cooperatives and the
Agrarian Question in Russia, 1861–1914. Basingstoke, London: Macmillan Press,
1999. Русское издание: Коцонис Я. Как крестьян делали отсталыми: Сельскохозяйственные кооперативы и аграрный вопрос в России 1861–1914 / пер. с
англ. В. Макарова. М.: Новое литературное обозрение, 2006.
3
Коцонис является представителем конструктивистского подхода в историографии. Ограничения его работы обусловлены тем, что, с одной стороны,
Коцонис не рассматривает реальный процесс развития кооперативов, не пытается понять причины, почему в этот период кооперативное движение стало
столь массовым и потому по определению не могло контролироваться всего
лишь несколькими конкретными лидерами. Иными словами, он явно недооценивает динамику развития кооперативного движения. С другой стороны,
Коцонис даже не пытается обнаружить рассогласования и несоответствия действительности в высказываниях экспертов, считавших крестьян отсталыми,
т. е. он явно не понимает идеологической основы мирового кооперативного
движения, базирующегося на антикапиталистических идеях.
4
Ostforschung – «Изучение Востока» – система организаций, исследовавших страны Центральной, Восточной и Юго-Восточной Европы, возникшая
в Германии в конце XIX в. и существовавшая в ФРГ и Западном Берлине.
Со времени своего основания идеологически обслуживала агрессию герман-
56
1950-х гг. и, по сути, являла собой очевидную попытку сконструировать новое, менее идеологизированное предметное поле немецкой историографии. То, что Зерафиму этого не удалось, мало
что говорит о качестве его работы, которая вполне соответствовала
духу того времени – члены научного сообщества подвергались преследованиям, хотя в большинстве своем и участвовали в специфических исследовательских проекта Третьего рейха1.
Царская Россия
Российское кооперативное движение до 1914 года
В истории российского кооперативного движения много общих
черт с Германией, что неудивительно: на самом деле сама идея современной кооперации была привнесена в Россию ее дворянством,
которое, выехав за границы страны, было очаровано ею. Первые
кооперативы были созданы в России в 1860-е гг. на базе западных идей – принципов кооперации Шульце-Делича2 и лежащей
в основе потребительской кооперации концепции Рочдейла3. Однако массовый характер кооперативное движение обрело только
благодаря модели Райффайзена, причем не только в Германии
и России. Ориентация российского кооперативного движения на
западные модели объясняет не только их схожесть, но и быстрое
обретение русскими кооператорами значимой роли в мировом кооперативном движении. Уже в 1876 г. представители российской
кооперации принимали участие в международном кооперативном
движении и выставке в Брюсселе4. С этого момента они стали регулярно приезжать на кооперативные конгрессы, публиковаться в
ведущих журналах мирового кооперативного движения и способских милитаристов, развивая идеи «натиска на Восток», в том числе и особенно активно при фашизме.
1
Seraphim P.-H. Das Genossenschaftswesen in Osteuropa. Neuwied: Verlag
der Raiffeisendruckerei, 1951.
2
Г. Шульце-Делич – видный немецкий экономист и политический деятель, наряду с Ф.В. Райффайзеном и В. Хаасом, считающийся отцом-основателем кооперации в Германии.
3
В 1844 г. английские ткачи из города Рочдейл открыли потребительский
кооператив на принципах, ставших основными для кооперации: невысокие
паевые взносы; ограниченное число паев у каждого кооператора; равноправие
кооператоров – каждый имеет один голос; продажа товаров по умеренно-рыночным ценам и только за наличные деньги; одинаковая для всех цена товара
(в том числе и для нечленов кооператива).
4
См.: Корелин А.П. Указ. соч. С. 99.
57
ствовать его дальнейшему развитию посредством собственных исследований и концептуальных наработок, выдающиеся примеры
чего – труды Прокоповича и Чаянова1.
Однако было необходимо адаптировать западные теории и
принципы к особенностям российского общества, где урбанизация
и развитие ремесел сильно запаздывали по сравнению с Западной
и Центральной Европой, а жизнь крестьянства все еще характеризовалась такими институциональными чертами, как зависимость
от общины, преобладание натурального хозяйства и высочайший
уровень неграмотности. Предпосылки для успешного копирования немецкого и английского опыта кооперации в России были
просто прекрасными, что и отразилось в практической реализации
западных моделей. В то же время, несмотря на схожие черты, в
российской и западной моделях кооперации есть принципиальные различия, обусловленные отсталостью российского населения
и вытекающими из нее особыми требованиями к кооперативному
движению, поздним обретением им массового характера и, соответственно, вынужденным активным участием государства в его
развитии в подобных социально-экономических условиях.
Первыми кооперативами, созданными в 1860-е гг., стали ссудо-сберегательные и кредитные товарищества, основанные на
принципах Шульце-Делича, «спущенных» им «сверху» либеральным дворянством и интеллигенцией. По инициативе князя
А.И. Васильчикова и других знатных землевладельцев в 1871 г.
был создан специальный ссудо-сберегательный комитет и промышленные кооперативы при Московском обществе сельского
хозяйства, а затем и Санкт-Петербургское отделение Комитета
сельских ссудо-сберегательных и промышленных товариществ,
которое взяло на себя задачи пропаганды и развития кооперативного движения в России, издания литературы по кооперации и
учебников по бухгалтерскому учету, публикации ежегодных отчетов о деятельности кооперативов с 1873 по 1904 г. Основной целью
Комитета была стабилизация ситуации в сельском хозяйстве и сокращение его зависимости от ростовщиков2.
В этот период было создано множество ссудо-сберегательных
товариществ, в основном по инициативе дворян-землевладельцев,
но большинство их быстро распалось, потому что народ не был заинтересован в подобных организациях и не понимал, как коопеKerblay B. A.V. Chayanov: Life, Career, Works // Chayanov Aleksandr V. The
Theory of Peasant Economy / ed. by D. Thomer, B. Kerblay, R. E. F. Smith. Homewood,
IL: Richard Irwin 1966. P. XXV–LXXV; Bourgholzer F. (ed.). Aleksandr Chayanov
and Russian Berlin // Special Issue of Journal of Peasant Studies. 1999. № 26.
2
См.: Корелин А.П. Указ. соч. С. 9–98.
1
58
ративы могут быть ему полезны. Как отметил князь Васильчиков
в 1872 г., главными проблемами кооперативного движения были
неграмотность и низкий культурный уровень населения. В период
с 1878 по 1898 г. не возникло фактически ни одного нового кооператива, а две трети существующих распались. Ссудо-сберегательные товарищества выжили преимущественно в городах, в ряде
богатых деревень и в областных центрах малой промышленности
и торговли1. После голода 1891 г. в России активизировались дискуссии о поддержке сельского хозяйства – в результате в 1895 г.
было принято Положение об учреждениях мелкого кредита, которое разрешило создавать кредитные кооперативы на принципах
Райффайзена и Образцового устава кредитного кооператива. Государственный банк получил право и был обязан руководить и
контролировать деятельность кредитных кооперативов. В 1904 г.
было принято новое Положение об учреждениях мелкого кредита,
которое оказало положительное воздействие на развитие кредитной кооперации2.
Вторая волна создания кооперативов прокатилась по стране в конце 1890-х гг., но опять большинство из них распалось. В
отличие от первых попыток кооперации в это время, по крайней
мере, часть крестьян осознала, что кооперативы могут быть ей полезны. Тем не менее кооперативы продолжали организовываться «сверху», по инициативе институтов местного самоуправления
(земств), представителей интеллигенции, особенно профессиональной ее группы («третьего элемента»), работающей в земствах3.
Но доля домохозяйств, организованных в кооперативы, оставалась
незначительной до 1905 г. Ссудо-сберегательные товарищества на
принципах Шульце-Делича и потребительские общества все еще
численно доминировали над кредитными кооперативами райффайзеновского типа4. Только после революции 1905 г. наметилась
тенденция к массовизации кооперативного движения. Причиной
1
См.: Корелин А.П. Указ. соч. С. 97–103; Fuckner E. Die russische
Genossenschaftsbewegung (1865-1921). Р. 40-48; Kotsonis Y. Making Peasants
Backward. Agricultural Cooperatives and the Agrarian Question in Russia, 18611914. Р. 15–54.
2
Корелин А.П. Указ. соч. С. 104–119; Fuckner E. Die russische Genossenschaftsbewegung (1865–1921). Р. 40–48.
3
Emmons T., Vucinich Wayne S. The Zemstvo in Russia. An Experiment in
Local Selfgovernment. Cambridge: Cambridge University Press, 1982.
4
Fuckner E. Die russische Genossenschaftsbewegung (1865-1921). (Прим. 8);
Kotsonis Y. Making Peasants Backward. Agricultural Cooperatives and the
Agrarian Question in Russia, 1861–1914. Р. 13–56; Прокопович С.Н. Указ. соч.
(Прим. 7).
59
тому стали три фактора: решение Государственного банка с 1904 г.
использовать специальные фонды для предоставления крестьянам
мелких кредитов, мобилизация крестьянских масс в ходе революции 1905-1906 гг. и предоставление больших свобод всем типам общественных объединений. Новый тип кредитных кооперативов базировался на принципах Райффайзена, получил государственную
поддержку, контролировался государственными инспекторами и в
течение нескольких лет стал ключевым форматом российской кооперации. К 1914 г. Россия вошла в список мировых лидеров по
масштабам кооперативного движения: 9,5 млн (37%) крестьянских
домохозяйств входили в ссудо-сберегательные товарищества или
кредитные кооперативы. В 1914 г. на юге страны 57% сельских
домохозяйств вошли в состав кредитных кооперативов, на юго-западе – 51%, тогда как в 1904 г. это показатель не превышал 2%.
Если учесть все прочие формы кооперации и провести необходимое сокращение получившегося числа вдвое, поскольку одно и то
же домохозяйство могло состоять одновременно в нескольких кооперативах, общее количество сельских домохозяйств, связанных
с кооперативным движением, составило к 1914 г. 11 млн1.
Молочные кооперативы (часто назывались молочными артелями) – вероятно, самая примечательная форма подлинной кооперации в России: они существенно повлияли на развитие молочной
отрасли и основывались на активном участии в своей деятельности всех входящих в кооператив домохозяйств. История молочных
артелей развивалась по общему для российского кооперативного движения сценарию: первые были созданы в 1866 г. «сверху»,
представителями интеллигенции, которые изучили зарубежный
опыт молочной кооперации. Однако крестьяне новшества оценить
не смогли, поэтому первые кооперативы распались, а оставшиеся
после них предприятия перешли в руки частных предпринимателей. Вторая волна оснований молочных артелей пришлась на
1890-е гг., но базировалась на ином технологическом и социальном фундаменте. Кризис капиталистической молочной отрасли в
1902 г. дал кооперативам новый шанс – было создано множество
молочных артелей, особенно после 1905 г. В открытой конкуренции с капиталистическими хозяйствами молочные кооперативы
доказали свою состоятельность, однако входили в них, в первую
очередь, зажиточные крестьяне. С этого периода молочные артели
сосредоточились на производстве сливочного масла и возникали
1
Fuckner E. Die russische Genossenschaftsbewegung (1865–1921). Р. 12–20;
Туган-Барановский М.И. Указ. соч. С. 370–371; Фаин Л.Е. Отечественная кооперация: исторический опыт. Иваново: Ивановский государственный университет, 1994. С. 25–28.
60
преимущественно в Сибири, где крестьяне были зажиточнее, чем
в остальных регионах царской России, благодаря постройке транссибирской железнодорожной магистрали, которая позволила им
продавать свою продукцию за рубеж. Менее активно и успешно,
чем в Сибири, молочные артели работали в центральных регионах
с сильной молочной отраслью1. Молочные кооперативы – прекрасный пример того, что подлинная кооперация могла быть успешной
в России, если была основана на самоорганизации в благоприятных социально-экономических условиях при участии зажиточного
крестьянства. Поскольку в России на тот момент отсутствовала соответствующая торговая система, молочные артели взяли на себя
и реализацию продукции в собственных магазинах; некоторые из
них превратились в универсальные торговые предприятия, начав
продавать зерно.
В узком смысле слова сельскохозяйственные кооперативы возникли в России в начале ХХ в., перед Первой мировой войной.
Первый такой кооператив был основан в городе Либава2 в 1896 г.,
затем подобная форма кооперации стала медленно распространяться по западным регионам империи, а в 1915 г. был создан
союз льняных кооперативов. Среди торговых кооперативов наиболее значительную роль сыграли зерновые3.
Потребительские общества, основанные на принципах Рочдейла, появились в России в 1860-х гг., но большая часть их быстро
распалась, потому что крестьяне вели все еще преимущественно
натуральное хозяйство, а промышленных рабочих в городах не
хватало. Социально-экономические условия для развития потребительской кооперации во время второй волны кооперативного
движения в 1890-е гг. оказались более благоприятными, и в 1896 г.
в Нижнем Новгороде прошел Первый конгресс потребительских
кооперативов, а в 1898 г. в Москве создан первый их Союз. Особенностью потребительской кооперации в России, в отличие от других
стран, стало то, что после революции 1905 г. таковая охватила в
основном крестьянские домохозяйства. Потребительские общества существенно повлияли на уровень местных цен. Тотомианц
утверждает, что важным условием успеха кооперации в селах стало участие в ней представителей местной интеллигенции. Если
мы заглянем чуть дальше в историю кооперативного движении в
Kotsonis Y. Making Peasants Backward. Agricultural Cooperatives and the
Agrarian Question in Russia, 1861–1914. Р. 24–27; Туган-Барановский М.И.
Указ. соч. С. 39–397.
2
Сегодня это латвийский город Лиепая.
3
Fuckner E. Die russische Genossenschaftsbewegung (1865–1921). Р. 51–58;
Туган-Барановский М.И. Указ. соч. С. 392–393.
1
61
России, то увидим, что развал торговой системы и рост цен на потребительские товары во время Первой мировой войны – причины
массовизации потребительской кооперации, охватившей 11,5 млн
домохозяйств к 1917 г.1
С 1905 г. начинается бурный рост кооперативов. Наиболее быстро увеличивалось число потребительских обществ с 1890-х гг.,
особенно после начала Первой мировой войны: 260 кооперативов
работало в 1890 г., 1804 – в 1905 г., около 23500 – к концу 1916 г.
Количество ссудо-сберегательных товариществ, как и кредитных
кооперативов, выросло с 1276 в 1890 г. до 1629 – в 1905 г. и 16261 –
к концу 1916 г. Число молочных артелей в начале века составляло
всего 51, к концу 1910 г. – уже 1400, к 1914 г. – 2700. Другие форматы сельскохозяйственной кооперации развивались медленнее,
насчитывая лишь 166 кооперативов к концу 1909 г., 1669 – к концу 1914 г. и примерно 2100 – к концу 1916 г. Число сельскохозяйственных ассоциаций, по сути, не кооперативов, но выполняющих
ряд задач кооперации, выросло со 137 в 1901 г. до 5795 в 1914 г.
и достигло 6032 к концу 1916 г.2
Таким образом, к 1917 г. Россия превратилась в государство с
развитым кооперативным движением, где в потребительские и
кредитные общества вошла почти половина населения страны.
Захват большевиками власти в 1918 г. привел к всеобщей национализации кооперативов как единственной функционирующей
торговой сети в стране, что стало началом заката российского кооперативного движения (в седьмой части первого раздела статьи я
вкратце остановлюсь на возрождении кооперативов после 1921 г.).
Только после 1905 г. российское кооперативное движение обрело
массовый характер, а потому говорить о каком-либо участии кооперативов в национальной агитации можно лишь перед самым
началом Первой мировой войны.
1
Fuckner E. Die russische Genossenschaftsbewegung (1865–1921). Р. 20-38;
Фаин Л.Е. Отечественная кооперация: исторический опыт. С. 25; Totomianz
V.Th. Die Konsumvcreinc in Rußland. Műnchen, Leipzig: Duncker & Humblot, 1922.
Прим. 7; Туган-Барановский М.И. Указ. соч. С. 370–388. Туган-Барановский называет среднее число членов кооперативов в 1914 г. в 145 домохозяйств.
2
Fuckner E. Die russische Genossenschaftsbewegung (1865–1921). Р. 17;
Фаин Л.Е. Отечественная кооперация: исторический опыт. С. 25; Россия: 1913
год. Статистико-документальный справочник. СПб.: БЛИЦ, 1995. С. 189–195.
Хотя среди кредитных кооперативов ссудо-сберегательные все еще составляли большинство в 1905 г. (898 из 1680), к июлю 1914 г. число кооперативов
райффайзеновского типа превысило количество ссудо-сберегательных (10401
против 3728). Merl S. Der Agrarmarkt und die Neue Okonomische Politik. Die
Anfange staatlieher Lenkung der Landwirtschaft in der Sowjetunion 1925–1928.
Műnchen, Wien: R. Oldenbourg Verlag, 1981. P. 195.
62
Противоречие государственных интересов:
контроль или экономическое развитие
Рассматривая государственные интересы в сфере кооперации,
следует признать, что говорить об однозначном отношении властей к кооперативам не приходится. В то время как Министерство
внутренних дел, местные власти и полиция с подозрением воспринимали любые формы кооперативной самоорганизации населения, Министерство финансов считало своей прямой обязанностью
использовать кооперативы в целях индустриализации и экономического развития страны и начиная с 1904 г. пыталось всеми
возможными способами организовывать крестьянские кредитные
кооперативы (что подчеркивает возможности кооперативов служить весьма различающимся целям). По определению кооперативы – форма самопомощи и самоорганизации, в действительности
же экономическая функция достижения членами кооператива
своих хозяйственных целей могла способствовать решению государственных задач «национального строительства» посредством
развития экономики страны. Кооперативы могли использоваться
и как способ политической мобилизации, если, например, мы говорим о становлении национального самосознания. Тем не менее
независимо от того, кто именно стоял у истоков создания кооперативов, сама по себе подобная организационная форма содержала
внутренние противоречия. По сути и по форме это были объединения местных жителей, которые в принципе могли использовать
их для реализации собственных интересов, а потому уверенность
Министерства внутренних дел, что кооперативное движение может выйти из-под контроля, ни в коем случае нельзя считать необоснованной.
Хотя Министерство внутренних дел относилось к кооперативам
с подозрением, а Министерство финансов стремилось всячески их
развивать, в отношении этих государственных институтов к кооперации был общий знаменатель: ни один из них не мог и вообразить
себе выхода кооперативов из-под своего неусыпного контроля. Местные власти полагали, что полный запрет кооперативов как потенциально опасных организаций – наилучший способ их контроля, но
Министерство финансов, наоборот, поддерживало создание кооперативов под надзором государственных инспекторов. Рассматривая
социально-экономические особенности российского общества в конце XIX в., сложно себе представить, что кооперативное движение
могло обрести столь массовый характер за несколько последовавших десятилетий без государственной поддержки, учитывая крайнюю экономическую отсталость страны, неразвитость рыночных механизмов и нищету подавляющей части крестьянского населения.
63
Царский режим воспринимал все формы народных организаций с подозрением и стремился их подавлять, ситуацию усугублял
произвол местных властей: практически повсеместно для создания
кооператива требовалось разрешение местных властей. Л. Хефнер
показал, что это означало для развития кооперации в России1:
результаты подачи заявления о регистрации нового кооператива
были непредсказуемы; в одних районах кооперативы были разрешены, хотя и ограничены в своих экономических действиях в целях недопущения их политической активизации; в других – запрещены. В своем исследовании российской кооперации Прокопович
создает впечатляющую картину происходящего: произвол местных
властей по отношению к кооперативам продолжался вплоть до
Первой мировой войны, хотя в целом условия для развития кооперации после 1905 г. улучшились. Административные наказания,
аресты и ссылка в Сибирь лидеров и членов правления кооперативов не прекращались все это время. Особенно жестко кооперация контролировалась в регионах, где власти опасались народных
волнений, – на российских территориях Польши и в странах Балтии. Как только возникал национальный вопрос, недоверие государства обретало институциональную форму, например специальные законы о евреях (они составляли большую часть городского
населения в западных районах страны), в соответствии с которыми создание еврейских кооперативов было запрещено до 1902 г.
Требование, чтобы от половины до двух третей членов правления
кооператива были христианами, создавало серьезные проблемы
для кооперации мусульман, поскольку зачастую необходимого
количества христиан среди городского населения просто не было.
В 1905 г. это требование было отменено2. От государственного недоверия особенно страдали, с одной стороны, этнические группы,
пытающиеся создавать кооперативы (евреи, поляки, прибалты), с
другой – все кооперативы, возникшие «снизу» – потребительские и
мелкие ремесленные объединения. Отсутствие юридических прав
у кооперативов усугубляло, как выразился Прокопович, отсутствие
юридических прав у этнических групп3.
Зависимость развития кооперации от местных порядков подчеркивает тот факт, что на входящих в состав Российской империи
польских территориях ссудо-сберегательные товарищества региHofner L. Gesellschaft als lokale Veranstaltung. Die Wolgastadte Kazan’ und
Saratov (1870–1914). Kőln: Bőhlau, 2004. Р. 172–275.
2
См.: Прокопович С.Н. Указ. соч. С. 439–440.
3
См. там же. С. 436–441. Так, власти запретили участие потребительских
обществ во Всероссийском кооперативном конгрессе в 1912 г. С особым недоверием государство относилось к «этнически гомогенным» кооперативам.
1
64
стрировали только в городах, т. е. в течение длительного времени
лишь живущие в городах евреи, но не польские крестьяне имели
право создавать кредитные кооперативы. Требование использовать в кооперативах только русский язык еще больше осложняло
развитие кооперации до 1905 г. – до 1908 г. здесь было создано
лишь два крестьянских кредитных кооператива1. Местные власти
были напуганы возможностью участия кооперативов в национальной борьбе, которая стала очевидна после событий в Вильне: здесь
в 1911 г. власти закрыли около 100 сельскохозяйственных кооперативов – официально из-за отсутствия активности, но реальной
причиной были опасения, что кооперативы будут участвовать в
борьбе за национальную независимость Польши2. Однако, несмотря на активное противодействие местных властей, после революционных событий 1905-1906 гг. стало существенно проще добиться
разрешения открыть кооператив. Кроме того, усилилась и государственная поддержка кредитной кооперации. Массовая волна
создания кооперативов в преддверии Первой мировой войны существенно ограничила произвол и запретительные меры властей
в отношении кооперации.
Другой эффективный способ, который государство использовало, чтобы не допустить самостоятельности и независимости кооперативов, – запрет создания ими союзов, вследствие чего СанктПетербургское отделение Комитета сельских ссудо-сберегательных
и промышленных товариществ играло важную роль в координации кооперативного движения до революции 1905 г. Запретительные меры действовали вплоть до 1914 г. (хотя с 1905 г. число союзов начало расти), и особенно жесткими они были в отношении
потребительских обществ, а также всех типов кооперации в Польше и Прибалтике3. Ключевыми кооперативными союзами в 1913 г.
были: Московский народный банк, основанный в 1912 г. как акционерное общество; Сибирский союз маслодельных артелей, созданный в 1907 г. и с 1912 г. напрямую поставлявший сливочное масло
на лондонский рынок; Московский союз потребительских обществ,
См. там же. С. 437. Только в 1904 г. полноценный устав для кредитных
кооперативов райффайзеновского типа был принят в Польше.
2
См. там же. С. 438–439.
3
См. там же. С. 437–438. Прокопович описывает множество случаев, когда
власти и само Министерство внутренних дел не разрешало создавать союзы.
Начиная с 1908 г. запретительная политика особенно сильно ударила по потребительским обществам в Прибалтике. Созданный в Киеве в 1908 г. Союз
потребительских обществ был вынужден включить в свой устав положение,
согласно которому Министерство внутренних дел имело право распустить его
в любой момент.
1
65
возникший в 1898 г. Создание первого объединения ссудо-сберегательных товариществ было разрешено лишь в 1902 г.1
Недоверие государства и введенные им ограничения объясняют,
почему встречи кооператоров были под запретом в первые десятилетия развития кооперативного движения. Так, например, в ервом
съезде кооператоров, который состоялся в 1896 г. в Нижнем Новгороде, не разрешили участвовать потребительским обществам. Всероссийский кооперативный съезд состоялся в Москве в 1908 г.: из
824 делегатов 326 представляли потребительские общества; в работе съезда приняли участие сторонники кооперативного движения
из числа российских писателей и экономистов. Второй Всероссийский съезд прошел в Киеве в 1913 г., и число его участников достигло 1500. Вот как Фюкнер описал это событие: «Вряд ли происходящее можно назвать конгрессом. Это был океан из представителей
всех сословий, всех конфессий и всех народов Российской империи.
Здесь священник с распятием стоял рядом с татарином в традиционном черном головном уборе, монгол из Сибири – с немецким
поселенцем, профессор и журналист – с неграмотными жителями киргизских степей и Алтайских гор»2. На съезде разгорелись
горячие дебаты о дальнейшей судьбе кооперативного движения,
что убедительно доказывает: несмотря на значительную роль государства в организации кооперации, оно вряд ли могло жестко
контролировать развитие кооперативного движения. К 1913 г. оно
добилось независимости и обрело собственную организационную
динамику. «Такие вопросы, как создание союзов, централизация
или федерализм в управлении кооперативами, в конечном итоге
неизбежно связанные с национальным вопросом и наращиванием
политического потенциала, всегда были принципиальны важны
для всех участников съезда. Многие говорили о борьбе москвичей
с представителями Юга страны, требуя свободы»3.
Все сказанное доказывает неопределенность положения кооперативного движения в России до 1914 г. Власти прекрасно осознавали опасный для себя потенциал кооперативов в националь-
но-освободительном движении и потому жестко контролировали
кооперацию на западных границах империи. Но, несмотря на все
ограничения, кооперативное движение расцветало, – это не противоречит мнению Прокоповича: он полагал, что даже через семь
лет после первых шагов по созданию в России конституционной
монархии, государство все еще не предоставило право создания
кооперативов всем гражданам, придерживалось политики произвола и противостояния самостоятельности и самоопределению
кооперативов; в то же время он отмечал колоссальный прогресс
кооперативного движения, что позволило ему в конце концов обрести массовый характер. Прокопович считал, что бюрократические препятствия просто не могли и дальше сдерживать развитие
кооперации1.
Тем не менее ни одному всероссийскому кооперативному съезду
не удалось провести ревизию образцовых кооперативных уставов,
утвержденных государством до начала Первой мировой войны в
1914 г., что в значительной степени объяснялось неспособностью
кооператоров к выработке консолидированных решений и внутренними противоречиями кооперативного движения. Реформаторы требовали, прежде всего, ограничения роли местных властей
в регистрации уставов кооперативов, т. е. исключения из нормативных документов положения о том, что местные власти должны
разрешить создание кооператива. В отношении других ключевых
вопросов, например, должны ли кооперативы ограничиваться исключительно экономическими функциями или же следует внести
в их уставы задачи реализации социальных и духовных интересов
своих членов, консенсуса кооператоры не достигли, хотя расширение спектра задач кооперативного движения вполне могло актуализировать его роль в решении национального вопроса2.
См.: Туган-Барановский М.И. Указ. соч. 1921. С. 400-403; Fuckner E. Die
russische Genossenschaftsbewegung (1865–1921). Р. 47–48. Фюкнер приводит следующие данные: с 1898 по 1904 г. было основано всего четыре союза, еще три – в
1907–1908 гг., шесть – в 1910–1911 гг., 23 – в 1912–1913 гг. и 20 – в 1914 г. В годы
Первой мировой войны их число достигло 930 к концу 1918 г. Ibid. Р. 18–19.
2
Ibid. Р. 69.
3
Ibid.; Dillon A. Between Russia and Ukraine: Cooperators of Southern
Ukraine, 1917–1920 // Cooperatives in Ethnic Conflicts: Eastern Europe in the
19th and early 20th Century / T. Lorenz (ed.). Berlin: Berliner WissenschaftsVerlag GmbH, 2006. Р. 159–182.
См.: Прокопович С.Н. Указ. соч. С. 443–444.
См. там же. С. 445–449. Прокопович был убежден в необходимости расширения роли кооперативов в жизни общества, подчеркивая, что только в
1905–1906 гг. кооперативное движение восприняло концепцию социального
идеализма. Прокопович считал, что кооперативы не смогут сохранить нейтралитет в социальной и политической борьбе: «Кооперативный путь – не глухая
тропинка, уводящая нас в сторону от широкой дороги общественного движения и борьбы, а одна из колей этой дороги – правда, не такая глубокая, как
политическая колея, но идущая рядом с нею и ведущая к той же конечной
цели». См.: Прокопович С.Н. Указ. соч. С. 449.
1
66
Особенности кооперации в царской России
Было бы неверно оценивать потенциал российского кооперативного движения по уровню вовлеченности в него населения страны,
потому что большая часть домохозяйств только числилась в кре1
2
67
дитных кооперативах, созданных при поддержке «сверху», но не
принимала в их деятельности активного участия. Особенности
кооперативного движения в России обусловлены, прежде всего,
его задачей поддержать преимущественно неграмотную и очень
бедную часть населения. Поскольку кредитные кооперативы в основном работали с привлечением государственных финансовых
средств, их деятельность жестко контролировалась государственными инспекторами, что крайне негативно отражалось на самой
возможности развития кооперации. Соответственно, возникает
вопрос: имеем ли мы право в этом случае говорить о подлинных
кооперативах или же они не соответствуют никаким западным моделям кооперации?
Следует очень аккуратно оценивать деятельность кредитных
кооперативов, созданных по инициативе государства, которые в
1914 г. охватывали 60% всех кооператоров. Государственный контроль и интересы – лишь одна сторона медали, а на деятельность
кооперативов оказывала влияние целая группа факторов, поэтому
необходимо рассмотреть динамику кооперативного движения, в
частности тот примечательный факт, что в кредитных кооперативах быстро росла доля добровольных взносов населения1. Необходимо также помнить, что кредитные общества не были единственным типом кооперации в российском обществе, но именно они, а
не потребительские или ссудо-сберегательные товарищества, два
других базовых формата кооперации в России, функционировали
без членских взносов и под исключительно жестким государственным контролем.
Противоречивый характер российского кооперативного движения уже давно отмечен в научной литературе, которая в основном
пытается ответить на вопрос, можно ли считать основную массу
российских кооперативов «подлинными». Коцонис пытался возродить дискуссию о кооперации в России с помощью своего провокационного тезиса, что кооперативы «делали крестьян отсталыми»2:
если его тезис верен, значит, до кооперации крестьяне были достаточно прогрессивными или, по крайней мере, не отсталыми. Этому
тезису противоречат объективные факты о масштабах неграмотности в стране и приверженности крестьян устаревшим и непроХотя кредитные кооперативы отставали от ссудо-сберегательных товариществ, депозиты обеих форм кооперации быстро росли: с 1909 по 1914 г. в кредитных кооперативах – с 19 до 158 млн руб., в ссудо-сберегательных товариществах – с 60 до 205. См.: Управление по делам мелкого кредита. Отчет по мелкому
кредиту за 1913 год. Объяснительная записка. Пг., 1916. С. 7–17, 48–55.
2
Kotsonis Y. Making Peasants Backward. Agricultural Cooperatives and the
Agrarian Question in Russia, 1861–1914. (Прим. 11).
1
68
дуктивным формам сельскохозяйственной деятельности. Коцонис
показывает, что крестьяне называли создаваемые под эгидой государства кооперативы «они», противопоставляя их себе в форме
«мы», что на самом деле и свидетельствовало об их отсталости – к
любой помощи извне крестьяне относились с недоверием, что даже
привело к убийству в ходе ужасных саратовских погромов врачей,
которые приехали в деревни, чтобы бороться с эпидемией заболеваний после голода 1891 г.1 Подозрительность крестьян к «чужакам» была настолько всепоглощающей, что они не могли отличить
тех, кто действительно хотел им помочь, от тех, кто представлял
враждебную по отношению к ним государственную власть. Однако
обобщать подобным образом крестьянское поведение, по крайней
мере, после 1890-х гг., неправильно, потому что региональные различия в России были существенны. С западных границ империи
по направлению к ее центру постепенно распространялись прогрессивные методы ведения сельского хозяйства, благодаря чему
крестьяне стали понимать значение частной собственности. В южных губерниях и отдельных районах Сибири с начала ХХ в. шло
бурное развитие сельского хозяйства, и отношение крестьян к кооперации резко изменилось, как только они осознали и стали использовать ее выгоды.
Вернемся к нашему основному вопросу: каковы же критерии разведения «подлинных» и «государственных» кооперативов? В большей степени, чем в Германии, создание кооперативов в России
зависело от финансовой поддержки государства. После того как
С.Ю. Витте дал указание освободить русское крестьянство от ростовщической кабалы и создать для него систему кредитования, начались бурные дискуссии о том, какой она должна быть. В 1895 г.
были официально признаны кооперативы райффайзеновского типа
– они стали второй после ссудо-сберегательных товариществ базовой формой российской кооперации. Государственные экономисты
решили ограничить размер членского взноса в ссудо-сберегательных товариществах 100 руб. (установленный минимум – 10 руб.),
а членов кредитных кооперативов вообще освободили от членских
взносов, понимая, что подавляющее большинство крестьян не рас1
Голод 1891 г. породил горькое разочарование у интеллигенции, которая
пыталась спасти крестьян от голодной смерти и болезней. Городская интеллигенция была шокирована сообщениями о крестьянских погромах врачей,
которые были направлены земствами в сельские районы, чтобы бороться с
разразившейся после голода эпидемией холеры. Эти события положили конец восприятию крестьян как «благородных дикарей», а крестьянства – как
«оплота жизненных сил русского народа». См.: Frieden N. The Russian Cholera
Epidemic, 1892–1893, and Medical Professionalization // Journal of Social History.
1977. № 19. Р. 538–559.
69
полагают даже минимальной суммой в 10 руб., а Министерство финансов требует создания массовой кредитной модели. Иными словами, российские кредитные кооперативы райффайзеновского типа
существенно отличались от своих мировых аналогов. Однако и этот
отход от общепринятой райффайзеновской модели не повлек за собой массового вступления населения в кооперативы – еще целое десятилетие кредитные кооперативы отставали по всем показателям
от ссудо-сберегательных товариществ.
Экономисты осознали, что для достижения поставленных перед
ними государством целей экономического развития необходимы
более мощные инструменты. Тогда был изучен и принят на вооружение опыт Пруссии, где государство в 1895 г. создало систему
«сберегательных касс Пруссии» («Preußenkasse»), призванную обеспечить доступными кредитами крестьян и ремесленников1. Как и
в Германии, в России государство не было заинтересовано в развитии кооперации самой по себе, но считало ее единственным реальным способом обеспечить крестьян кредитами. Прусское государство создало систему сберегательных касс скорее вопреки желанию
немецких кооператоров, в России же представители кооперативного движения просили государство взять на себя ответственность и
открыть специальный банк2. Не удивительно, что, трезво оценивая уровень бедности крестьян, государство решило предоставлять
займы без особых гарантий – под «готовность и любовь к работе»3.
1
Merl S. Das Agrargenossenschaftswesen Ostdeutschlands 1878-1928. Die
Organisation des landwirtschaftlichen Fortschritts und ihre Grenzen // Reif H.
(ed.). Ostelbische Agrargesellschaft im Kaiserreich und in der Weimarer Republik.
Agrarkrise junkerliche Interessenpolitik – Modernisierungsstrategien. Berlin:
Akademie-Verlag, 1994. P. 370–371; Busche M. Offentliche Főrderung deutscher
Genossenschaften vor 1914. Ein Beilrag zum Ausbau einer Genossenschaftspolitik.
Berlin: Duncker & Humblot, 1963. Р. 86–103.
2
Обе формы кредитных кооперативов получили право собирать членские
взносы. Предложение создать специальный кредитный банк было внесено в
1896 г. на Всероссийском торгово-промышленном съезде в Нижнем Новгороде.
К октябрю 1903 г. было зарегистрировано 936 ссудо-сберегательных товариществ и 340 кредитных кооперативов и сельских банков. Это означало, что на
тот момент единственный банковский институт обслуживал в среднем 51400
человек, тогда как в Германии – не более 4800. См.: Корелин А.П. Указ. соч.
С. 104-119.
3
Вопрос о том, как сохранить кредиты для крестьян, живо обсуждался на
Всероссийском съезде ссудо-сберегательных товариществ в 1898 г. в Москве.
Хотя невыплата значительных объемов кредитов вовремя создавала очевидные проблемы, большинство делегатов считали, что, учитывая условия крестьянской жизни, нельзя использовать собственность в качестве залога. Они
были уверены, что кооперативы не должны работать на тех же принципах, что
коммерческие кредитные структуры, а потому должны предоставлять займы
70
Новый закон 1904 г. сохранил введенное в 1895 г. правило, что
кредитные кооперативы не должны собирать членские взносы, однако ввел некоторые уточнения: например, теперь кредиты могли
получить заслуживающие доверия крестьяне только на экономические цели; займы размером более 300 руб. выдавались только
под гарантии производства зерна1. Следует признать, что быстрый
рост крестьянского участия в кредитных кооперативах перед Первой мировой войной был бы невозможен, если бы государственное
регулирование системы мелкого кредита было более жестким.
Бум создания кредитных кооперативов после 1905 г. – результат поддержки кооперации со стороны государства и предоставления ей первоначального капитала. Конечно, подобные кредитные
общества нередко мало чем походили на подлинные кооперативы.
Государственные инспекторы жестко контролировали все виды их
деятельности, что в определенной степени обусловило негативное
отношение кооперативов к любым проявлениям самостоятельности со стороны своих членов. По причине бедности крестьян и
недостатка подготовленных сотрудников кредитные кооперативы
вынуждены были обслуживать огромные районы, насчитывая в
своих рядах в среднем от одной до двух тысяч крестьянских домохозяйств. Это нарушало основной, «местный» принцип кооперации, необходимый для поддержания прямого контакта правления
и рядовых членов кооператива и формирования подлинного чувства кооперации. Несомненно, фундаментом развития кредитной
кооперации в России на тот момент стала реализация государственных интересов, а не самостоятельная хозяйственная активность крестьянства.
У организаторов кооперации было особое представление о крестьянстве. Основу модели крестьянского семейного хозяйства в
рамках «организационно-производственной школы» Чаянова составлял труд его членов: представители школы считали, что, в отличие от капиталистического производства, крестьянская семья
работала ради выживания, а не прибыли. Развитие кооперации
они расценивали как «третий путь» – между коммунизмом и капитализмом, поскольку крестьянин обладал только одной «собственностью» – трудоспособностью. Таково было идеологическое
обоснование российской модели кредитных кооперативов и предоставления займов фактически без каких-либо гарантий за исключением трудоспособности. Даже если эта идеологема вызывает сопод залог заработной платы, трудоспособности и любви к работе. См.: Корелин
А.П. Указ. соч. С. 104–119.
1
См. там же. С. 109–119.
71
мнения и вопросы в долгосрочной исторической перспективе, то
существовавшую в России на тот момент ситуацию характеризует
совершенно правильно. Но в то же время она способствовала безответственному отношению крестьян к кредитам, некоторые из
них неверно восприняли суть займов, считая их государственными дотациями, которые не нужно возвращать. Большинство кооператоров не проявляли интереса к управлению кооперативами,
поэтому общие собрания их членов проводились крайне редко.
Эти проблемы были обусловлены высоким уровнем бедности и отсталости российского крестьянства, и лишь перед самым началом
Первой мировой войны наметились признаки их преодоления.
В долгосрочной перспективе Туган-Барановский даже верил в
возможность превращения кредитных обществ в подлинные кооперативы: он полагал, что в российском обществе нет альтернатив
кооперативному движению, а потому, по мере того как кооперативы будут реализовывать образовательные функции, крестьяне будут все чаще принимать участие в управлении и вступать в другие
виды кооперативов1. Конечно, Министерство финансов правильно
оценивало ситуацию как требующую срочного обеспечения крестьян кредитами, но мы должны адекватно оценить «стоимость»
реализации этой задачи.
«Организационно-производственная школа» отделяла «трудовое крестьянство» от сельских жителей, таких как торговцы, ростовщики и зажиточные крестьяне: только трудовое крестьянство
должно было участвовать в кооперации, а другие группы – не
иметь доступа к создаваемым государством кредитным кооперативам. Такой антикапиталистический подход ни в коем случае не является специфической чертой российского кооперативного движения: борьба с ростовщичеством в сельской местности – общая черта
и причина поддержки кооперации, что, например, упоминалось
в меморандуме немецкой «Ассоциации по вопросам социальной
политики» (Der Wucher auf dem Lande…). Во многих странах организаторы кооперативного движения, утверждая, что это задача
именно государства – помочь крестьянам избавиться от кабалы ростовщиков и эксплуатации, стремились оградить «свои» кооперативы от торговцев и зажиточных крестьян, полагая, что они станут
использовать государственные средства не по назначению, а для
увеличения собственной прибыли. Однако проблема заключалась
в том, что в России было сложно разделить хозяйства на «трудовое
крестьянство» и «эксплуататоров» – подобную безуспешную попытку предприняли большевики десятилетие спустя.
1
72
См.: Туган-Барановский М.И. Указ. соч. С. 370–388.
Чтобы оценить степень «подлинности» кооперативов, можно сравнить кредитные операции в разных их типах по отчетам
о мелком кредите в России на 1 января 1914 г.: к этому времени
было выдано займов на 510 млн руб., из них 263 млн были предоставлены кредитным кооперативам, 248 – ссудо-сберегательным
товариществам, что свидетельствует о важности обеих форм кооперации для снабжения населения финансовыми средствами. Однако если мы рассмотрим гарантии, под которые выдавались займы,
то обнаружим существенные различия как между формами кооперации, так и между регионами. Оба типа кооперативов использовали в качестве гарантий по большинству займов «личное доверие» или указание сверху: 87% займов в кредитных кооперативах
и 68% – в ссудо-сберегательных товариществах. Трудоспособность
заемщика выступала гарантией по 5% займов в кредитных кооперативах и по 1% – в ссудо-сберегательных товариществах. Также
обе формы кооперации учитывали в качестве обеспечения кредита
средства производства: в 7 и 12% займов соответственно. Земельная собственность выступала заемным обеспечением фактически
только в ссудо-сберегательных товариществах (19% займов против 1% в кредитных кооперативах)1. В целом только 25% займов
в обоих типах кооперативов выдавались под гарантии, но и здесь
прослеживаются региональные различия: так, в Прибалтике, где
кредитных кооперативов практически не было, 61% займов предоставлялись под залог; на российских территориях Польши, где
ссудо-сберегательные товарищества превалировали, 36% кредитов
были обеспечены залогом. Напротив, на русском юге, где сумма
выданных кредитов составила 107 млн руб. (21% от общего объема
по стране), только 5% займов были выданы под залог. Из 95 млн
руб., выданных в России под залог, 66 млн (или 70%) приходились
на Польшу и Прибалтику. Сумма невыплаченных в срок займов
постепенно росла: достигла 4% в кредитных кооперативах и 7% –
в ссудо-сберегательных товариществах2.
В отличие от кредитных кооперативов, после 1905 г. другие формы кооперации вышли из сферы приоритетных государственных
интересов. Особенно вольно себя почувствовали потребительские
кооперативы, которые в основном создавались «по местному принципу» на основе тесного взаимодействия своих членов. Однако,
учитывая государственные усилия по развитию экспорта в целях
стабилизации курса валют и сохранения положительного сальдо
См.: Управление по делам мелкого кредита. Отчет по мелкому кредиту
за 1913 год. Объяснительная записка. С. 82–84.
2
См. там же. С. 82-89; Корелин А.П. Указ.соч. С. 111.
1
73
торгового баланса, масштабы их деятельности также зависели от
государственной поддержки. С середины XIX в. государство всячески способствовало сбыту сельскохозяйственной продукции, создавая соответствующую инфраструктуру, строя железнодорожные
линии и зернохранилища и устанавливая особые экспортные тарифы на морские перевозки.
В отличие от России в Германии региональные различия кооперации были более значительны. Если небольшие хозяйства на
юго-востоке страны нуждались, в первую очередь, в кредитах, то
более крупные хозяйства в северных и восточных областях – в кооперативах для выхода на межрегиональные рынки для сбыта
своей продукции. В России еще было преждевременно фокусироваться на специализации кооперативов: в целом все они имели
универсальный характер, помимо своих основных функций решая
множество различных задач в сфере торговли и производства, что
было обусловлено медленным развитием сельскохозяйственной
специализации и модернизации и пробелами в организации местной торговли с точки зрения доставки и сбыта продукции. В России даже сельскохозяйственные общества, которые в принципе
должны были заниматься только развитием сельского хозяйства
посредством решения культурных и образовательных задач, часто
брали на себя такие функции кооперативов, как обеспечение крестьян инвентарем и продажа их продукции. Особенно фокусировались на экономических вопросах мелкие кооперативы, в которых
большинство составляли крестьяне1. Даже в регионах, где наметились первые признаки специализации – производство молочной
продукции, зерна или технических культур, т. е. благоприятные
предпосылки для создания специализированных кооперативов,
они все равно выполняли самые разные функции.
Большинство кредитных кооперативов помимо решения своих
прямых задач также снабжали крестьянские хозяйства инструментом и продавали их продукцию; ссудо-сберегательные товарищества часто имели собственные производственные структуры,
например, мельницы для зерновых и масличных культур, кожевенные и мыловаренные заводы и пекарни2, что лишь усиливало важность кредитной кооперации и ее поддержки государством.
Беря на себя функции обеспечения крестьян товарами и реализа1
См.: Туган-Барановский М.И. Указ. соч. С. 392–393; Fuckner E. Die
russische Genossenschaftsbewegung (1865–1921). Р. 51–53.
2
См.: Туган-Барановский М.И. Указ. соч. С. 392–393; Fuckner E. Die
russische Genossenschaftsbewegung (1865–1921). Р. 48; Seraphim P.-H. Das
Genossenschaftswesen in Osteuropa. Neuwied: Verlag der Raiffeisendruckerei,
1951. Р. 14–15.
74
ции их продукции, кооперативы, по сути, убеждали их в том, что
на самом деле являются «их» организациями, призванными отстаивать их интересы. Отчет 1913 г. о развитии мелкого кредита выявил устойчивую тенденцию в данном направлении, хотя кредитные кооперативы и заработали активно лишь в 1911 г. Например,
поставки сельскохозяйственной техники в крестьянские хозяйства
через кредитные кооперативы выросли десятикратно с 1911 по
1913 г. Не удивительно, что в основном этот рост пришелся на южные регионы России, где наиболее динамично развивалось сельское хозяйство1. В тех районах, где все еще не функционировали
специализированные зерновые кооперативы, кредитные общества
нередко брали на себя продажу зерна, чему содействовало государство, строя зернохранилища2, что также способствовало принятию крестьянами кооперативного движения.
Особенности национальных движений
при царском режиме
Использование кооперативов в решении национального вопроса возможно только в том случае, если в стране существуют национальные движения. Анализ ситуации в России в начале ХХ в.
заставляет признать, что массовых национальных движений здесь
не было за редкими исключениями на территории Польши и Финляндии. Большинство российских народов находилось на ранних
этапах национального становления, и призывы к национальной
автономии все еще были частью социальных и политических требований. Вот почему нам следует не ограничиваться анализом
роли кооперативов в развитии национального самосознания, а
оценивать их влияние на становление политического сознания
различных социальных групп. Только после революции 1905 г. ситуация на западных рубежах Российской империи стала меняться
и национальные требования стали озвучиваться более явно.
Чтобы проследить логику развития национальных движений,
обратимся к концепции Хроча, который выделил в нем три стадии:
национальное пробуждение, которое влечет за собой политизацию
национального вопроса и обретение движением, выступающим за
национальный суверенитет, массового характера вследствие объ1
См.: Управление по делам мелкого кредита. Отчет по мелкому кредиту
за 1913 год. Объяснительная записка. Пг., 1916. С. 99, 105–114.
2
См.: Туган-Барановский М.И. Указ. соч. С. 392–394. Как в Германии и
Австрии, кредитные общества функционировали на основе государственных
займов. Более чем 1000 кредитных кооперативов участвовала в продаже зерна, используя займы для аренды более чем 498 зернохранилищ.
75
единения всех социальных групп этноса1. Националистические
идеи пришли в Российскую империю с Запада, неся в себе практический опыт борьбы за национальные права под австрийским
и прусским правлением.
Отталкиваясь от идей Хроча, Каппелер следующим образом характеризует развитие основных национальных движений Российской империи: только у поляков и финнов они достигли стадии
политизации в 1850-е – 1860-е гг. и стали массовыми в 1890-е гг.
Поскольку на финских территориях не проживали другие этносы,
здесь кооперативы не могли сыграть принципиальной роли в национальной борьбе. Латыши и эстонцы перешли к стадии политизации в 1850-х – 1860-х гг., литовцы – в 1880-х гг., и во всех
трех прибалтийских странах национальные движения стали
массовыми в ходе революции 1905 г. Среди прочих этносов Российской империи только армяне смогли сформировать массовое
национальное движение к 1905 г., тогда как украинцы начали политизацию в 1890-х гг., а белорусы, народы Среднего Поволжья
и грузины – в начале ХХ в., поэтому их национальные движения
обрели массовый характер только к 1917 г.2 Революция 1905 г. со
всей очевидностью показала, что для всех народов империи национальный вопрос был тесно связан с социальными и политическими требованиями. Но только этносы, которые под влиянием
индустриализации и модернизации смогли получить образование,
создали собственные социальные движения и активно участвовали в революции, выдвигая националистические требования. Это
были поляки, прибалты, армяне, отдельные этнические группы
Украины и Грузии, где сформировались локальные очаги политизации крестьянского движения3. Украинцы, проживающие
в России, оказались в особенно сложной ситуации, потому что ни
обрусевшие местные учителя, ни православные священники не
принимали участия в украинском национальном движении. Русификация малочисленной национальной элиты осложнила и
Hroch M. Social Preconditions of National Revival in Europe. A Comparative
Analysis of the Social Composition of Patriotic Groups among the Smaller
European Nations. Cambridge: Cambridge University Press, 1985. Р. 1-30.
2
Kappeler A. Rußlanda als Vielvőlkerreich: Entstehung, Geschichte, Zerfall.
Műnchen: Beck, 2001. Р. 179–202. Запаздывание политизации в Литве было
обусловлено тем фактом, что литовцы не отделяли себя от политической элиты в связи с общей католической верой. Только принуждение к принятию православия с началом русификации заставило литовских священников активно
включиться в национальную борьбу.
3
Kappeler A. Rußlanda als Vielvőlkerreich: Entstehung, Geschichte, Zerfall.
Р. 268–287. Финны здесь не упомянуты, потому что не были активными участниками социальных движений.
1
76
положение белорусов. Ни украинцы, ни белорусы не составляли
большинства городского населения даже на своих исконных территориях – в городах доминировали евреи, русские и поляки1.
Эти особенности национальных движений в разных частях Российской империи объясняют, почему в нашем распоряжении так
мало свидетельств использования кооперативов для достижения
националистических целей. Однако многонациональный характер множества регионов страны можно рассматривать как предпосылку последовавшего позже распространения националистических идей, которое не могло не повлечь за собой превращения
кооперативов в средство национальной борьбы и пропаганды.
До 1914 г. в российском обществе были широко распространены социальные и политические движения, где вместе выступали
представители самых разных этносов. Эти движения формировались из тех же социальных групп, что и национальные – прежде
всего, из интеллигенции. Процесс вертикальной мобильности в то
время был неизбежно связан с определенной русификацией: будущие представители разных национальных элит проходили социализацию вместе, обучаясь в российских университетах. Внутри
многонационального студенчества складывались политические
группировки, которые в основном не принимали во внимание этническую принадлежность своих членов. Именно здесь сформировалось идеологическое убеждение, что все российские народы
должны выступить сообща против самодержавия за политические
и социальные реформы. Иными словами, до 1914 г. российские
университеты сплавляли многонациональное студенчество страны в единое политическое движение против царского режима. Оно
было по сути социалистическим, поэтому интернационализм в нем
оказался сильнее казавшегося буржуазным национализма. Поскольку социальные и политические цели борьбы против царизма
превалировали среди образованных групп, в целом можно говорить об отсутствии фундамента для формирования движений с сепаратистскими и националистическими задачами. Большинство
политических партий, особенно социал-демократы и эсеры, были
многонациональными, и самый яркий пример здесь – большевистская партия в зрелые годы, которая объединила в своих рядах грузин, армян, латышей, евреев и русских.
Представители образованной элиты были убеждены, что смогут
добиться успеха в политической борьбе при условии мобилизации
крестьян и только формирующегося рабочего класса. После про1
Kappeler A. Kleine Geschichte der Ukraine. Műnchen: C.H. Beck, 2000.
Р. 150–151. Ситуация была принципиально иной в Галиции, где украинские
священники и учителя пропагандировали националистические идеи.
77
вала революции 1905 г. социалистические партии решили использовать в качестве средства политической мобилизации кооперативы как наиболее удобную организационную форму для обучения
рабочих и крестьян борьбе за свои экономические интересы, для
развития их политического сознания в целях активного участия
в политической борьбе под руководством партий. Соответственно,
социал-демократы стали пропагандировать потребительские кооперативы, а эсеры – крестьянские кооперативы как наилучший
способ вовлечения крестьянства в политическую борьбу1. Пропаганда кооперативов после 1905 г. стала частью скорее социального
(революционного), чем национального движения, хотя социальнополитическую агитацию можно рассматривать как предвестие националистических лозунгов. Без предварительной политизации
своих сторонников политические движения с националистическими целями не смогли бы сформироваться. Таким образом, ситуация в России и здесь серьезно отличалась от стран Восточной и
Центральной Европы, где народы уже начали отстаивать свои национальные интересы в противоборстве друг с другом.
С территории Польши националистические идеи постепенно
распространялись по всей Российской империи, обретя особую
важность после так называемой «весны наций» в 1905 г. Царское
самодержавие скорее поддерживало наднациональную идею и
никогда не стремилось превратить Россию в русское государство,
а потому борьба за политические и социальные реформы смогла
объединить представителей разных народов. Эта возможность
консолидации сохранялась, несмотря на то, что с 1880-х гг., как реакция на восстания в Польше, наметилась тенденция к всеобщей
русификации. Однако последняя нередко совпадала с интересами народов в их борьбе со сформированными немцами и поляками местными элитами в странах Балтии, Белоруссии и Украине2.
Польша и Прибалтика стали единственными регионами России,
где до 1914 г. национальные движения пытались использовать в
своих целях кооперативы. Так, на российской территории Польши
первые национальные кооперативы создавались еще в 1890-е гг.,
и то, что было легко найти кооперативы для решения экономических задач после 1905 г., дало особый импульс польскому национально-освободительному движению: кредитные кооперативы
и – под влиянием польских социал-демократов – потребительские
общества сыграли в нем особую роль. В польских городах преобSeraphim P.-H. Das Genossenschaftswesen in Osteuropa. Р. 12–17.
Kappeler A. Rußlanda als Vielvőlkerreich: Entstehung, Geschichte, Zerfall.
Р. 204-219.
1
2
78
ладали еврейские кооперативы, объединяющие торговцев и ремесленников. Первое еврейское ссудо-сберегательное товарищество
открылось в Вильне в 1898 г. На российской территории Польши в
1910 г. работали 246 еврейских кооперативных банков1.
В Латвии кооперация сделала свои первые шаги в 1862 и
1865 гг., однако получила широкое распространение только в
1905 г., когда кооперативы получили государственную поддержку,
однако латышское кооперативное движение развивалось за пределами страны – в Санкт-Петербурге по инициативе эмигрантов,
так называемых «младолатышей» (Junglettisch)2. Украинские кооперативы организовывались до 1914 г. только на австрийской территории. Украинцы в Галиции стали создавать собственную сеть
кооперативов в 1890-е гг., следуя примеру польской кооперации
на этих территориях. В 1898 г. в Львове был основан Украинский
кооперативный союз. К 1913 г. число украинских кредитных, молочных, сельскохозяйственных и мясных кооперативов и потребительских обществ в Галиции достигло 500. Сеть украинских кооперативов отличалась национальной сплоченностью, ее возглавляли
священники греко-католической церкви и учителя3.
Организаторы кооперативного движения
Кто же организовывал кооперативы? Нередко в литературе утверждается, что это были сами заинтересованные в кооперации
лица, но исследования показывают, что это верно лишь для части городских кооперативов и совершенно не отражает ситуацию
с кооперацией в селах. В России положение было более сложным:
крестьяне до начала ХХ в. ждали, что их социально-экономическое
Seraphim P.-H. Das Genossenschaftswesen in Osteuropa. Р. 16–17.
Bumanis M. Die Genossenschaftsbewegung in Lettland // Oberlander E.,
Lemberg H., Sundhaussen H. (eds.). Genossenschaften in Osteuropa – Alternative
zur Planwirtschaft? Montabaur: Deutscher Genossenschaftsverlag, 1993. Р. 41–48.
Главными героями национального возрождения стали представители зарождающейся латвийской образованной элиты. Они считали экономический
рост предпосылкой становления национального самосознания и основали в
Санкт-Петербурге ссудо-сберегательные товарищества на принципах Шульце-Делича. В 1914 г. в Латвии функционировало 236 ссудо-сберегательных
товарищества, 75 кредитных и несколько молочных кооперативов. Поскольку
создавать союзы было запрещено, их функции выполняли сельскохозяйственные объединения – Рижская центральная сельскохозяйственная ассоциация
(Rigaer Landwirtscliaftszentralverein, 1906) и Рижский кооперативный клуб
(Verein Rigaer Genossenschafter, 1908).
3
Seraphim P.-H. Das Genossenschaftswesen in Osteuropa. Р. 19–20; Das
ukrainische Genossenschaftswesen in Polen. Bericht des Revisionsverbandes
Ukrainischer Genossenschaften zum 15. Internationalen Genossenschaftskongress.
Lwow, 1937.
1
2
79
положение будет улучшено «сверху», «добрым царем». С большим,
чем в Германии, подозрением русское крестьянство воспринимало «чужаков», даже если они стремились помочь; крестьянам было
чуждо понятие частной собственности. В Западной Европе введение частной собственности на землю было связано с аграрными
реформами, положившими конец крепостному праву; закон об отмене крепостной зависимости 1861 г. в России, наоборот, упрочил
статус коллективной собственности на землю в форме крестьянской поземельной общины1. Когда официальная идеология изменилась и государство ввело частную собственность на землю в ходе
столыпинских аграрных реформ 1906 г., большинство чиновников
не верили, что русский мужик сможет разумно использовать новые свободы и ответственно относиться к развитию собственного
хозяйства. Мировоззрение крестьян начало очень медленно меняться с 1890-х гг., прежде всего, в наименее населенных южных
и восточных районах империи и на ее западных границах – здесь
крестьяне начали понимать, что им придется брать свою судьбу
в собственные руки, тогда как наличие подобного «нового мышления» в более густонаселенных центральных регионах страны сложно доказать. В этих районах оно проявилось лишь после
1905 г., определив второй экономический бум в стране в период с
1907 г. до начала Первой мировой войны2.
Первоначальной причиной развития кооперативов в 1860-х гг.
практически во всех странах мира стало стремление реформировать сельское хозяйство и помочь крестьянам выбраться из нищеты. Среди родоначальников кооперативного движения, что было
характерно для многих стран, мы видим множество знатных землевладельцев и священников, среди основателей потребительских
кооперативов встречаются владельцы и рабочие заводов3. Вопреки
убеждению Туган-Барановского, исследование кредитной кооперации Корелина показало, что роль дворян в становлении российского кооперативного движения ни в коем случае нельзя считать
1
Merl S. Einstellungen zum Privateigentum in Rußland und in der
Sowjetunion (19–20. Jahrhundert) // Siegrist H., Sugarman D. (eds.). Eigentum
im internationalen Vergleich, 18–20. Jahrhundert. Gőttingen: Vandenhoeck &
Ruprecht, 1999. Р. 135–160.
2
Merl S. Agrarreform und nichtmarktwirtchaftliche Bedingungen //
Pierenkemper T. (ed.). Landwirtschaft und industrielle Entwicklung. Zur
őkonomischen Bedeutung von Bauernbefreiung, Agrarreform und Agrarrevolution.
Wiesbaden: Franz Steiner Verlag, 1989. Р. 175–209; Gerschenkron A. Economic
Backwardness in Historical Perspective. Cambridge, Mass.: Harvard University
Press, 1962. Р. 5–51.
3
См.: Прокопович С.Н. Указ. соч. С. 421.
80
незначительной: в советах и правлениях ссудо-сберегательных
товариществ вплоть до 1890-х гг. до 25% составляли помещики и
священники, поэтому нередко эти кооперативы назывались «помещичьими». Только после 1905 г. кооперативное движение стало
охватывать все больше низких социальных кругов: в этот период
возглавляли его в основном представители образованных классов – местные священники, сельские учителя и агрономы.
Если же нас интересует конкретно использование кооперативов для достижения политических целей, то тут водораздел приходится на 1905 г. Фюкнер показал связь между разочарованием
интеллигенции результатами революции 1905 г. и ее заинтересованностью в кооперативном движении: она надеялась найти в
простом народе моральную восприимчивость к своей пропаганде,
чем и объясняется неутомимая деятельность интеллигенции по
созданию кооперативов. Под лозунгом «служения народу» неимущая интеллигенция полностью посвятила себя кооперации1. Занятия торговлей и предпринимательство были совершенно ей чужды, поэтому, чтобы создавать кооперативы и помогать крестьянам
выбираться из нищеты, она должна была разобраться в подобных
видах деятельности. Это, в частности, объясняет, почему ремесленные кооперативы, требующие специализированных знаний от
своих организаторов, были менее распространены, чем кредитные
и потребительские. Зависимость кооперации от «посторонних» не
сокращалась до 1914 г. – успех кооперативов существенно зависел
от участия в них представителей местной интеллигенции2. Прокопович показал, что политические партии стали использовать
кооперативы в своих целях, как только осознали их антикапиталистический характер.
В южных регионах страны, на Кубани агитация социал-демократов и эсеров была ориентирована на кооперативы как основного участника их экономической и классовой борьбы. Эсеры начали
разрабатывать собственную стратегию политической мобилизации крестьянства после распада поземельной общины в результате столыпинской реформы. Они увидели в кооперативах новую
организационную форму, способную развивать политическое сознание крестьян. В духе польской концепции «органической работы» эсеры полагали, что специальная работа внутри кооперативов
позволит им научить крестьян самостоятельно реализовывать и
отстаивать свои интересы. Эсеры призывали «трудовое крестьянство» вступать в кооперативы, чтобы освободиться от вредных для
1
2
Fuckner Е. Die russische Genossenschaftsbewegung (1865–1921). Р. 14–15.
См.: Прокопович С.Н. Указ. соч. С. 421–423.
81
них элементов, воспринять принципы социализма и обрести независимость в рамках кооперативного движения, способного предотвратить становление капитализма1.
О том, что в России стали предприниматься попытки использовать кооперативы в политических целях, свидетельствует реакция
властей. Сначала подозревали сельскохозяйственные общества в
подрыве общественного порядка: в феврале 1905 г. они попали под
особый контроль местных властей, вследствие чего ряд кооперативов потеряли своих самых активных членов. Власти исключили
из них наиболее подозрительных для себя руководителей и всячески затрудняли их работу, например, не предоставляя помещений
для проведения собраний. Только в Московской губернии за год
были арестованы и сосланы активные члены семи кооперативов.
Власти также тщательно отслеживали, чтобы в библиотеках сельскохозяйственных кооперативов были книги только по сельскому
хозяйству2. Потребительские кооперативы распускались, как только их члены провозглашали свободу мнений и собраний, нарушая
тем самым требование преследовать только экономические цели.
Если кооператив попадал под особый надзор полиции, то нередко
все вызывающие подозрение режима члены из него исключались.
Конечно, власти нуждались в кооперации для развития крестьянской экономики, но они категорически отвергали лежащую
в ее основе идеологию и опасались любых форм «свободной коллективной деятельности»3. В 1909 г. Министерство внутренних дел
дало указание местным властям внимательно следить за кооперативным движением, чтобы не допустить его использования в политических или революционных целях. Местные власти должны
были регулярно отчитываться о деятельности кооперативов в своем районе, отслеживая политическую лояльность их основателей,
членов правления и советов, а также осуществлять особый надзор
над кооперативами, члены которых считались политически неблагонадежными4.
Однако отношение государственных институций к кооперативам и здесь не было однозначным. Министерство финансов прекрасно понимало, что невозможно развивать крестьянскую кооперацию, не привлекая к управлению ею местных образованных
1
Hildermeier M. Neopopulism and Modernization: The Debate on Theory and
Tactics in the Socialist Revolutionary Party, 1905–1914 // Russian Review. 1975.
№ 34. Р. 453–475
2
См.: Прокопович С.Н. Указ. соч. С. 400–403.
3
См. там же. С .409–421.
4
См. там же. С. 395–396.
82
специалистов, но тут местные власти сталкивались с проблемой
отбора ответственных лиц, которые в то же время были бы лояльны режиму. Даже кооперативы, работающие под надзором государственных инспекторов, не смогли бы выжить без управляющих,
членов правления и бухгалтеров. По причине отсутствия грамотных среди крестьян единственными, кто мог занять эти должности, оказались православные священники и сельские некрестьяне,
т. е. так называемый «третий элемент» – сельские учителя и сельскохозяйственные специалисты. Иными словами, несмотря на все
попытки государства жестко контролировать кооперативы, они вынуждены были привлекать в свои ряды весьма неблагонадежных
с точки зрения режима представителей местной интеллигенции.
Даже в развитых западных странах, таких как Германия, кооперативы на первом этапе своего развития зависели от местной
интеллигенции и редко управлялись исключительно крестьянами. В восточных районах Германии среди первых организаторов
кооперативов были даже помещики, которые на определенный
промежуток времени занимали в них руководящие посты. Священники нередко управляли райффайзеновскими кооперативами. Спустя много лет, в 1916 г. в Померании среди бухгалтеров
только 18% были крестьянами, 32% – учителями, 7% – священниками. В Гессене в 1919 г. доля крестьян среди бухгалтеров достигла 47%, однако 14% составляли учителя. Зависимость от некрестьян на первом этапе кооперативного движения была особенно
сильна в восточных районах Германии, где уровень грамотности
и сельскохозяйственных знаний крестьян был ниже, чем в других
немецких землях. Некрестьяне сыграли важную роль и в создании
кооперативов на юго-западе Германии. Тем не менее общая тенденция в немецком обществе была такова: чем дольше существовал кооператив, тем больше становилась доля крестьян в его руководстве. Пропаганда кооперации пользующимися авторитетом
в местном сообществе священниками и учителями способствовала
ее быстрому распространению1.
Зависимость развития кооперации от местных некрестьян в
России заставила Министерство финансов оказывать давление
на административные и церковные власти, чтобы они позволили
учителям и священникам принимать участие в деятельности кооперативов. Священный Синод, высшая церковная власть в стране,
1
Merl S. Das Agrargenossenschaftswesen Ostdeutschlands 1878–1928. Die
Organisation des landwirtschaftlichen Fortschritts und ihre Grenzen // Reif H.
(ed.). Ostelbische Agrargesellschaft im Kaiserreich und in der Weimarer Republik.
Agrarkrise junkerliche Interessenpolitik – Modernisierungsstrategien. Berlin:
Akademie-Verlag, 1994. Р. 300–306.
83
сначала не поддерживал привлечения священников к кооперации
по причине невозможности для церковнослужителей заниматься
финансовой деятельностью и запрещал им быть членами правлений и советов кооперативов. Но под давлением Министерства
финансов в январе 1909 г. Синод разрешил священникам участвовать в управлении мелкими кредитными кооперативами, аргументировав свое решение тем, что, в отличие от прочих кредитных
институтов, они преследуют не столько материальные интересы,
сколько пытаются объединить христиан для достижения экономических целей на основе взаимной ответственности. В 1911 г. Синод
подтвердил, что это разрешение не касалось потребительских обществ – запрет священникам занимать высокие должности в этом
типе кооперативов действовал до Первой мировой войны1.
Министерство финансов вмешалось в ситуацию с сельскими
учителями и добилось от Министерства народного просвещения в
ноябре 1906 г. согласия поощрять учителей занимать должности в
правлениях и советах кооперативов на добровольной основе; они
также получили разрешение работать бухгалтерами и управляющими. Это решение оказалось столь удачным, что в июле 1910
г. Министерство народного просвещения издало специальный
циркуляр, в соответствии с которым учителям разрешалось участвовать в работе кооперативов только в том случае, если от этого
не страдала их основная деятельность, – иначе они должны были
отказаться от должности в кооперативе. Местные власти в ряде
районов восприняли этот циркуляр как запрет на работу учителей
в кооперативах, а потому вынуждали их под угрозой увольнения
из школ отказаться от работы в кооперативах. Подобные случаи
получили широкое распространение в 191–1912 гг. и в отношении
других государственных служащих – агрономов: некоторые кооперативные активисты были даже переведены в другие районы2.
Кооперативный съезд в Санкт-Петербурге в марте 1912 г. издал
резолюцию, в которой говорилось, что кооперативное движение не
может существовать без свободного участия в нем сельских учителей, агрономов, врачей, фельдшеров и священников, и призвал
власти снять связанные с этим ограничения3. Участие в кооперации было опасно для интеллигенции и потому, что приводило к
конфликтам с местными влиятельными группами – ростовщиками, торговцами и владельцами магазинов. Эти наиболее предСм.: Прокопович С.Н. Указ. соч. С. 426–428; Корелин А.П. Указ. соч.
С. 231–232.
2
Там же. С. 231–232.
3
Там же. С. 428.
1
84
приимчивые жители сел нередко были тесно связаны с местными
властями и не стеснялись писать доносы, чтобы избавиться от неугодных кооперативных активистов1.
Очень сложно собрать детальные данные о реальном участии
интеллигенции в кооперативном движении, особенно о ее роли в
создании кооперативов. Единственное доступное исследование по
этой теме было проведено в 1913 г. кооперативной секцией Всероссийской выставки в Киеве в 1913 г. – оно охватило 10118 членов
правлений и советов обоих типов кредитных кооперативов и показало, что от 14 до 15% из них имели высшее или среднее образование, а от 1 до 2% были неграмотны2. Развернутые данные о социальном составе правлений и советов кооперативов имеются только
по Ярославской губернии на 1912 г.: 10,5–13% были священниками; представители местной интеллигенции здесь на удивление
слабо представлены – 2,3–4,3%, тогда как торговцы, несмотря на
противодействие организаторов кооперации, более внушительно –
5,3–6,4%. Впрочем, Корелин объясняет это тем, что образованные
лица чаще работали в кооперативах на позициях бухгалтеров и
управляющих, но по этим должностям данных нет3.
В Германии участие священников и учителей в организации
кооперативов также противоречило интересам частных торговцев. Шпикерманн приводит данные, что конфликт между ними
и кооперативами постепенно привел к расколу немецкого национального движения в Познани4. Представители частной торговли в Германии перед Первой мировой войной горько сожалели о
нарушении кооперативами принципов рыночной конкуренции и
напрасно писали прошения церковному руководству и в государственные инстанции, требуя запретить священникам и учителям
участвовать в кооперации. Кооперативные союзы прибегали к лоббированию, но не смогли добиться отмены правила, по которому
государственные служащие могли устроиться на работу в кооператив, только получив разрешение властей5. Иногда кооперативам
1
См.: Прокопович С.Н. Указ. соч. С. 426–428; Корелин А.П. Указ. соч.
С. 429–430.
2
См.: Туган-Барановский М.И. Указ. соч. 1921. С. 378.
3
См.: Корелин А.П. Указ. соч. С. 231–232.
4
Spickermann R. Contradictions of Nation-Building: Raiffeisen Cooperatives
and the Royal Settlement Commission in the German East, 1885–-1914 //
Cooperatives in Ethnic Conflicts: Eastern Europe in the 19th and early 20th
Century / T. Lorenz (ed.). Berlin: Berliner Wissenschafts-Verlag GmbH, 2006.
Р. 201–214.
5
Merl S. Das Agrargenossenschaftswesen Ostdeutschlands 1878–1928. Die
Organisation des landwirtschaftlichen Fortschritts und ihre Grenzen // Reif H.
85
приходилось закрываться, если они не могли найти учителя или
священника на должность бухгалтера. Раз зависимость от местной
интеллигенции была столь сильна в Германии, нас определенно
не должна удивлять аналогичная ситуация в России. Кроме того,
эта зависимость принципиально важна для поисков ответа на наш
основной вопрос: только ли через привлечение «чужаков» стало
возможно использовать кооперативы в политических и националистических целях?
Преодоление экономической отсталости
Каковы же доказательства того, что крестьянам было выгодно
вступать в кооперативы в царской России и Советском Союзе? По
каждому из обозначенных исторических периодов имеются, пусть
и достаточно скудные, статистические данные, подтверждающие
экономическую деятельность кооперативов по преодолению отсталости своих членов, что было характерно и для других стран. В качестве индикатора выступает более существенное увеличение показателей достатка (количества лошадей, крупного рогатого скота,
размеров пахотных земель, закупок сельскохозяйственного инвентаря) у членов кооперативов по сравнению с другими крестьянами. В целом статистика показывает, что средний уровень достатка
членов кооперативов был выше, чем у прочих крестьянских домохозяйств в каждом регионе1. Кроме того, оказалось, что, несмотря
на намерения организаторов кооперации, в правлениях и советах
кооперативов были чаще представлены зажиточные, а не беднейшие домохозяйства (ситуация мало изменится, если учесть общее
число кооператоров). Например, из 48597 членов 197 молочных кооперативов Сибири в апреле 1926 г. домохозяйства с пятью и более
коровами составляли лишь 5,1%, 17,2% – среди председателей и
15,3% – среди членов правления2. Немаловажную роль здесь играла грамотность – беднейшие крестьяне были неграмотны.
(ed.). Ostelbische Agrargesellschaft im Kaiserreich und in der Weimarer Republik.
Agrarkrise junkerliche Interessenpolitik – Modernisierungsstrategien. Berlin:
Akademie-Verlag, 1994. P. 304–305.
1
Merl S. Der Agrarmarkt und die Neue Okonomische Politik. Die Anfange
staatlieher Lenkung der Landwirtschaft in der Sowjetunion 1925–1928. Műnchen,
Wien: R. Oldenbourg Verlag, 1981. Р. 83–193; Корелин А.П. Указ. соч. С. 217230; Туган-Барановский М.И. Указ. соч. С. 379–381. В 1904 г. безлошадных
крестьянских хозяйств было значительно меньше среди членов кооперативов,
в то же время группа хозяйств с двумя лошадьми была шире представлена
в кооперативах, чем в среднем по стране, а с тремя лошадьми – несколько
частотнее и куда более организованно.
2
Merl S. Der Agrarmarkt und die Neue Okonomische Politik. Die Anfange
staatlieher Lenkung der Landwirtschaft in der Sowjetunion 1925–1928. Р. 189.
86
Конечно, ни идеологические воззрения организаторов кооперативного движения в царской России, ориентированные на вовлечение в кооперацию «трудового крестьянства», ни затем большевистская поддержка беднейших крестьян и середняков не могли
существенно изменить реальную социальную структуру кооперативов. На Санкт-Петербургском съезде кооператоры вынуждены
были признать, что система мелкого кредита оказалась выгодна
тем хозяйствам, которые уже обладали средствами производства,
и что кооперативы следовали принципам материальной ответственности и залоговой собственности, невзирая на официальную
позицию государства (власти, как и либеральные народники, создавали кредитные кооперативы, в первую очередь, для беднейшего крестьянства)1. Корелин приводит данные по 902601 члену кредитных кооперативов обоих типов, основываясь на обследовании
1322 кооперативов, которые приняли участие в Киевском съезде
в 1913 г.: 77% были крестьянами (12% из них получали дополнительные доходы, занимаясь сельскими ремеслами), 9,6% – ремесленниками, 5,2% – торговцами, 2,9% – «предпринимателями»
(промышленниками), 2,5% – рабочими, 2,7% – представителями
интеллигенции2.
Крестьяне, которые видели в кооперации свою экономическую
выгоду, в основном вступали в кооперативы, но значение подобного настроя ограничивалось слабостью среднестатистического
крестьянского хозяйства. Кроме того, домохозяйства, не имевшие инвентаря, реже решались вступать в сельскохозяйственные кооперативы. Интересно проследить колебания численности
и состава кооперативного движения, внутри которого постоянно распадались и ликвидировались разные типы кооперативов.
Статистические данные показывают, что до 1914 г. состав кооператоров был весьма подвижен: так, в 1910 г. 15434 члена ссудосберегательных товариществ и 15218 участников кредитных кооперативов были из них исключены за то, что не выплатили займы
или же – в случае ссудо-сберегательных товариществ – членские
взносы; 56320 членов ссудо-сберегательных товариществ и 33162
участника кредитных кооперативов вышли из них по собственному желанию. Официально доля неодобренных заявок о вступлении в кооператив составила 9,2% в ссудо-сберегательных и 5,6% в
кредитных объединениях, но инспекторы считали, что в действительности этот показатель был существенно выше, достигая в отдельных районах 40%. В 1913 г. примерно 400000 человек вышли
1
2
См.: Корелин А.П. Указ. соч. С. 220–221.
См. там же. С. 219.
87
из кооперативов, из них 48700 – по причине невыплаты займа или
процентов по нему (Корелин упрекает либеральных авторов в невнимании к этим данным1), что свидетельствует о широком распространении экономически неэффективных кооперативов. Доля
кооперативов, в которых были зарегистрированы случаи хищений
и растрат, составляла от 10 до 15%2.
Если мы попробуем оценить полезность кооперативных займов
для крестьянских хозяйств, то опять же увидим, что таковая оказалась существенно выше для зажиточных крестьян: они чаще получали займы и намного большего размера; в целом статистика
говорит о большей эффективности кооперативных займов для зажиточных хозяйств3. Более того, кооперативных кредитов часто оказывалось недостаточно для зажиточных крестьян, и они брали дополнительные займы в банках или обществах взаимного кредита4.
Советские кооперативы и национальная политика
Большевики стремились создать экономическую систему с централизованным контролем, основанную на государственном планировании; соответственно, они иначе оценивали роль кооперативов: если царское правительство разрывалось между стремлением
контролировать кооперативы и осознанием их необходимости как
катализатора модернизации экономики, то большевики видели в
кооперации, прежде всего, удобную систему централизованного
контроля над торговлей и поставками продовольствия. После революции 1917 г. кооперативное движение достигло своего пика,
охватив почти половину российских домохозяйств. В годы Гражданской войны кооперативы обеспечивали львиную долю торговли в стране, а это яркое свидетельство их огромного значения в
«государственном строительстве». Вот почему большевики решили национализировать кооперативы и возложить на них решение
государственных задач по снабжению и закупке продовольствия
для населения, независимо от степени его участия в кооперации.
Большевики с подозрением относились к успешным кооператорам
и исключали многих из кооперативов, которые считали их капиталистическим институтом. Царский режим строго надзирал над
кооперативами, а большевики национализировали и прежде подлинные типы кооперации.
Полный государственный контроль и превращение в государственные торговые организации не могли не сказаться на судьбе
кооперативов: хотя активное участие в них населения было необходимой предпосылкой экономического развития страны, к 1921
г. кооперативное движение сошло на нет – возможности самоорганизации были утрачены, множество кооператоров пострадали
от репрессий. Новая экономическая политика, сменившая военный коммунизм, изменила ситуацию – большевистский режим
признал необходимость кооперативов для развития советского
сельского хозяйства. Однако НЭП продлился лишь до 1924 г. под
влиянием Бухарина, а затем ему на смену пришла новая сельскохозяйственная политика «лицом к деревне» – были организованы
новые кооперативы с привлечением государственных фондов1. По
сути, большевики на время вернулись к политике, схожей с проводимой Министерством финансов до 1914 г.
Что касается национального вопроса, то Первая мировая война
коренным образом изменила облик Российской империи. Народы с наиболее развитым национальным самосознанием – финны,
поляки и прибалты – вышли из состава России и провозгласили
национальные государства. Среди других этносов только украинцы и грузины продолжали требовать суверенитет. Первая модель
национальной политики большевиков явно говорила об отказе от
принятого в царской России принципа подавления национальных
движений – народам был обещан суверенитет и право решать,
хотят ли они остаться в составе нового государства. Вскоре после
прихода к власти большевики отказались от этой модели – формально они продолжали поддерживать стремление народов к суверенитету, но принципиально изменили его трактовку: большевики признавали суверенитет народа, но не буржуазного класса,
а поскольку независимости от диктатуры пролетариата могла требовать только буржуазия, все попытки Украины и Грузии добиться
суверенитета были жестоко подавлены2.
См.: Корелин А.П. Указ. соч. С. 225–226.
Merl S. Der Agrarmarkt und die Neue Okonomische Politik. Die Anfange
staatlieher Lenkung der Landwirtschaft in der Sowjetunion 1925-1928. Р. 190.
3
См.: Корелин А.П. Указ. соч. С. 224–225; Merl S. Der Agrarmarkt und die
Neue Okonomische Politik. Die Anfange staatlieher Lenkung der Landwirtschaft
in der Sowjetunion 1925–1928. Р. 219, 230–231.
4
См.: Корелин А.П. Указ. соч. С. 230.
1
Merl S. (ed.). Sowjetmacht und Bauern. Dokumente zur Agrarpolitik und zur
Entwicklung der Landwirtschaft wahrend des «Kriegs kommunismus» und der
Neuen Okonomischen Politik. Berlin: in Kommission bei Duncker & Humblot,
1993. Р. 144–176.
2
Ibid. Р. 165–189; Kappeler A. Rußlanda als Vielvőlkerreich: Entstehung,
Geschichte, Zerfall. Р. 300–302.
Советская Россия
1
2
88
89
Ставя перед собой задачу объединить все (примерно 200) народы в рамках нового советского государства, большевики вновь
изменили национальную политику в начале 1920-х гг., введя понятие «коренизация». Поскольку подавляющее большинство советских народов были очень далеки от обретения национального
самосознания, большевики решили развивать его, надеясь добиться их доверия. Большевики считали национализм буржуазным понятием, национальность – временной характеристикой человека,
верили в грядущую смену капиталистической стадии общественного развития социалистической, а потому были твердо уверены в
скором формировании пролетариата внутри каждого народа, что
приведет к вытеснению национализма пролетарским интернационализмом. Соответственно, большевики считали национальное
строительство самым безопасным способом удержать народы в составе Советского Союза и упрочить единство нового государства на
его пути к окончательной победе пролетарского интернационала.
Кампания по «коренизации», проводившаяся примерно с 1922 г.
до середины 1930-х гг., предполагала, что руководящие посты в
государственных и партийных органах на этнических территориях должны занимать национальные кадры, т. е. государство стремилось помочь всем народам создать полноценную социальную
структуру – с элитами и рабочим классом. В школах и администрациях должен был использоваться национальный язык, т. е. даже
русские, проживающие на этнически иных территориях, должны
были учить язык коренного этноса1.
«Коренизация» значительно повлияла на возможности использовать кооперативное движение в целях национальной мобилизации.
Поскольку государство спустило «сверху» идею национального строительства, то она перестала интересовать диссидентские группы
как повод для выступлений против правительства и иных этнических групп. Ряд базовых требований национальных движений был
удовлетворен «сверху»: советские народы получили право использовать национальный язык в школах и административных органах
управления, даже если подобные меры не пользовались особой популярностью у самих этнических групп, например, как в случае с
белорусами и евреями. Украина, на территории которой проживало
огромное число национальных меньшинств, первой выступила с
предложением создавать национальные советы и даже националь1
Martin T. The Affirmative Action Empire. Nations and Nationalism in the
Soviet Union 1923–1939. Ithaca and London: Cornell University Press, 2001;
Simon G. Nationalism and Policy Toward the Nationalities in the Soviet Union.
From totalitarian dictatorship to postStalinist society. Boulder, Col.: Westview
Press, 1991. Ch. 2, 3.
90
ные округа, где язык меньшинства получил бы статус официального. В значительной степени данная модель учитывала внешнеполитические интересы страны: большевики пытались убедить ту
часть украинцев и белорусов, что остались за пределами Советского
Союза после 1917-1922 гг., в преимуществах своей национальной
политики1. Но, способствуя национальному строительству, большевики в то же время жестоко пресекали любые формы национальной
агитации, т. е. государственное подавление подлинного национального движения продолжалось и после начала кампании по «коренизации». Несмотря на это, условия для мобилизации этносов в националистических целях были крайне неблагоприятны, потому что
большая часть советских народов позитивно восприняла политику
коренизации и была интегрирована в советское общество. Особенно
успешной государственная политика национального строительства
оказалась на Украине в 1920-е гг.2 Протесты возникли лишь в начале 1930-х гг., когда принудительная коллективизация и начавшаяся одновременно с ней антирелигиозная кампания, призванные
сломить волю крестьянства, отчетливо показали, что «коренизация»
не уважала религиозные устои народов.
Советская национальная политика резко контрастировала с таковой в Польше: здесь этнические меньшинства обладали сильным
национальным самосознанием и широко использовали кооперативы в целях национальной борьбы и самоорганизации; в Советском
Союзе же благосклонность властей к национальному строительству
сформировала совершенно иную обстановку в стране. В Польше в
межвоенный период усилилась украинская кооперация: в 1937 г.
здесь существовали 3516 эффективно функционирующих украинских кооперативов, которые тесно взаимодействовали с другими
национальными организациями, а их председатели нередко были
1
Martin T. The Affirmative Action Empire. Nations and Nationalism in the
Soviet Union 1923–1939. Р. 31–74; Beyrau D. Petrograd, 25 Oktober 1917. Die
russische Revolution und der Aufstieg des Kommunismus. Műnchen: Deutscher
Taschenbuch Verlag, 2001. Р. 197–230; Martin T. The Soviet Experiment in
Ethno-Territorial Proliferation // Jahrbűcher fűr Geschichte Osteuropas. 1999.
№ 47. Р. 538–555. Мартин считает, что «сложно себе представить какие-то
иные шаги, столь способствующие нарастанию этнической мобильности и
конфликтов <…> Эта система основывалась на убеждении, что, используя известное высказывание Сталина, национально-территориальные формы могут
существовать без национального содержания, но если предоставить народам
территории, то национальная солидарность разрушится, а классовая дифференциация проявится». Martin T. The Soviet Experiment in Ethno-Territorial
Proliferation // Jahrbűcher fűr Geschichte Osteuropas. 1999. № 47. Р. 555.
2
Martin T. The Affirmative Action Empire. Nations and Nationalism in the
Soviet Union 1923–1939. (Прим. 90); Kappeler A. Rußlanda als Vielvőlkerreich:
Entstehung, Geschichte, Zerfall. Р. 187–205.
91
местными лидерами национального движения. С другой стороны,
в Советском Союзе государственная поддержка народов в рамках
«коренизации» не способствовала формированию у них ощущения
необходимости бороться за свои права вплоть до начала коллективизации1.
С точки зрения своего положения в Советском Союзе немцы и
евреи были диаспорами с примерно одинаковым уровнем национального самосознания. Советская власть отменила все дискриминационные правила в отношении проживающих в городах евреев, предоставила им право свободного выбора места жительства и
профессиональных занятий, поэтому большая часть евреев стремилась ассимилироваться. Единственный пример борьбы за национальную автономию с привлечением кооперативов – русские
немцы-менониты, но это особый случай.
В силу особенностей религиозной веры менониты не поддерживали взаимоотношений с другими русскими немцами, а тесно
взаимодействовали с менонитами в других странах. Привыкнув
решать свои проблемы самостоятельно, менониты пытались после гонений в годы Первой мировой и Гражданской войн создать
международную организацию. Когда в 1921 г. большевики изменили свою кооперативную политику, менониты решили использовать кооперативное законодательство для своей самоорганизации2. В апреле 1922 г. был принят устав «Ассоциации потомков
голландских эмигрантов на Украине», провозгласившей своей
главной целью восстановление экономической мощи и культуры
колоний менонитов; ее правление и совет добивались автономии.
Ассоциация вполне успешно функционировала в период с 1921 по
1926 г., даже получив на свои уставные цели зарубежный капитал из Соединенных Штатов Америки. Центральной кооперативной структуры на Украине не существовало, поэтому Ассоциация
имела дело только с местными властями. А поскольку множество
сельских советов были реорганизованы по национальному признаку в ходе кампании по «коренизации», менониты часто имели
большинство в сельских советах своих районов. Понятно, почему
они не были обеспокоены активизацией Ассоциации в своих райоSeraphim P.–H. Das Genossenschaftswesen in Osteuropa. Р. 27–51.
Ostasheva N.V. Die sűdukrninischen Mennoniten auf der Suche nach einem
«dritten»’, genossenschaftlichen Weg 1921–1926 // Forschungen zur Geschichte
und Kultur der Rußland-deutschen. 1995. № 5. Р. 38–52. Советский закон о
кооперативах с апреля 1921 г. разрешил организовывать производственные
кооперативы и объединения по территориальному принципу. Центральный
комитет Украины в июле 1921 г. разрешил создавать религиозные кооперативы, если они не преследовали политических целей.
1
2
92
нах: только в 1925 г. она основала на юге Украине 179 поселений
с общей численностью домохозяйств 145111.
История Ассоциации до 1926 г. наглядно показывает возможности и ограничения кооперации в годы новой экономической
политики. В начале 1920-х гг. менониты могли успешно самоорганизовываться для реализации национальных интересов, с конца 1924 г. они столкнулись с нарастанием подозрительности советских властей. Позиции Ассоциации также ослабила советская
земельная политика: была проведена реформа, направленная на
выравнивание земельных участков разных народов, вследствие
чего имевшиеся в распоряжении менонитов земли сократились
примерно вдвое за счет переданных другим этносам территорий. В
итоге сохранилось только шесть менонитских поселений – во всех
прочих менониты соседствовали с представителями других этнических групп. В декабре 1924 г. была создана правительственная
комиссия, чтобы провести инспекцию Ассоциации: она пришла к
выводу, что Ассоциация – антисоветская организация и предложила ликвидировать ее. В сентябре 1925 г. Политбюро Украины
потребовало провести серьезную реорганизацию Ассоциации – это
означало не что иное, как ее роспуск, потому что Ассоциация должна была трансформироваться во множество небольших кооперативов, которые должны были вступить в украинские кооперативные
союзы: после 1926 г. менониты утратили национальную автономию2. Хотя они пытались бороться за свою независимость, используя для этого кооперативы, этот пример не вполне вписывается в
интересующую нас проблематику. Кооперативное движение среди
менонитов было ориентировано не на развитие национального самосознания, потому что его члены и так обладали чувством общности, а на защиту национальной автономии от советской власти.
Попытки укрыться в кооперативах предпринимали и другие религиозные группы, и вопрос состоит в том, почему в 1920-х гг. кооперативы предоставляли им подобную возможность. Отчасти это
было связано с отношением большевиков к кооперации: они критически оценивали способность кооперативов проложить социалистический путь развития в рамках капиталистической системы;
основная идея Ленина в его «кооперативном плане» 1923 г. сводилась к тому, что кооперативы при капитализме никогда бы не
смогли стать социалистической организацией, но в условиях дик1
Ostasheva N.V. Die sűdukrninischen Mennoniten auf der Suche nach einem
«dritten»’, genossenschaftlichen Weg 1921–1926 // Forschungen zur Geschichte
und Kultur der Rußland-deutschen. 1995. № 5. Р. 40–44.
2
Ibid. Р. 45–50.
93
татуры пролетариата неизбежно станут таковыми. Ленин пришел
к выводу, что все, что необходимо для перехода советского села к
социализму и предотвращения капиталистической реставрации, –
организовывать крестьян в кооперативы, независимо от их специализации1. Соответственно, за этим последовало и разрешение создавать кооперативы на добровольной основе, и более позитивное
отношение к ним со стороны властей. Особенно очевидным этот
идеологический поворот стал в 1924 г., когда власти начали политическую кампанию под лозунгом «лицом к деревне».
В начале 1920-х гг. советская власть оказалась перед необходимостью восстановить экономику страны после затяжного периода
Первой мировой и Гражданской войны. Неудивительна попытка
советского руководства укрепить сельское хозяйство за счет государственной поддержки кредитных кооперативов, которая была
тесно связана с денежной реформой 1924 г.: в итоге были созданы
реальные предпосылки для воссоздания подлинной кооперации,
способствующей повышению уровня жизни своих членов, уже к
середине 1920-х гг. В начале 1920-х гг. сельскохозяйственная кооперация развилась очень трудно: кооперативы быстро распадались, поскольку кооператоры не имели необходимой финансовой
поддержки и опыта управления ими. Большую часть кооперативов в эти годы составляли объединения по переработке и продаже
сельскохозяйственной продукции, среди которых особое значение
имели молочные кооперативы2. В 1922 г. оба типа кооперативов –
работающие на принципах Райффайзена и Шульце-Делича – получили государственные лицензии. В отличие от периода до 1914
г. советское законодательство ввело членские взносы для райффайзеновских кооперативов, хотя их размер был незначительным,
учитывая еще более высокий уровень бедности крестьянства, чем
прежде; вскоре идея кредитных кооперативов на основе членских
взносов и депозитных вкладов провалилась. В 1922 г. существовало лишь 347 кредитных кооперативов.
Создание Центрального сельскохозяйственного банка в начале 1924 г. стало началом реконструкции государственной системы
мелкого кредита в сельском хозяйстве. Но было воссоздано и существовавшее до 1914 г. противоречие: Сельхозбанк требовал, чтобы кооперативы занимались только кредитными операциями, а
представители сельскохозяйственной кооперации стремились к ее
Merl S. Der Agrarmarkt und die Neue Okonomische Politik. Die Anfange
staatlieher Lenkung der Landwirtschaft in der Sowjetunion 1925–1928. Р. 29–33;
Lewin M. Lenin’s Last Struggle. New York: Random House, 1968.
2
Merl S. Der Agrarmarkt und die Neue Okonomische Politik. Die Anfange
staatlieher Lenkung der Landwirtschaft in der Sowjetunion 1925–1928. Р. 141–148.
1
94
универсальному характеру (чтобы кооператив выполнял все возможные виды деятельности). В 1924 г. большевистская партия разрешила это противоречие посредством компромисса, который все же
больше отвечал интересам банка: система кредитных кооперативов
была формально отделена от системы сельскохозяйственных кооперативов; первые занимались только кредитными операциями под
прямым контролем банка. Компромисс заключался в разрешении
кооперативам заниматься побочными видами деятельности (переработкой и сбытом сельскохозяйственной продукции), но только через систему сельскохозяйственных кооперативов1.
Поворот в кооперативной политике был принципиально важен
для развития кооперации. Безусловно, крестьяне помнили позитивные результаты дореволюционного кооперативного движения, а
потому вместе со «старыми» кооператорами всячески форсировали
создание новых кредитных кооперативов. Численность их членов
выросла с 1,5 млн осенью 1924 г. до 4,4 млн к осени 1926 г., в результате чего кооперативное движение охватило почти треть сельских
домохозяйств. По уровню развития советское кооперативное движение не достигло показателей 1914 г., но в большей степени учитывало запросы крестьянства. Следующий поворот в кооперативной
политике государства пришелся на конец 1926 г.: оно отказалось
от кооперации как таковой и стало использовать кооперативы как
механизм распределения государственных ресурсов среди всего
населения. Кооперативы утратили свои особые экономические возможности и стимулы, и рост кооперативного движения замедлился.
С 1928 г. крестьяне почти автоматически приписывались к кооперативам без одобрения с их стороны – как жители соответствующих
поселений, поэтому общее число кооператоров в 7,9 млн человек в
апреле 1929 г. мало что говорит о кооперативном движении. Нередко сельскохозяйственные кооперативы целиком вступали в кредитные и учитывались статистикой как члены кредитной кооперации –
в итоге число кооператоров искусственно увеличилось до 13,2 млн.
То, что советские кредитные кооперативы должны были обслуживать огромные регионы, также не способствовало их использованию
для развития национального движения, потому что территориальные масштабы исключали прямые контакты членов правления и
рядовых кооператоров. Хотя общее число кредитных кооперативов
выросло с 6774 в 1924 г. до 10256 в 1925 г., под влиянием стимулируемых государством укрупнений и роспуска убыточных кооперативов наметилась тенденция постепенного их сокращения – к 1927 г.
число кооперативов составило 8448.
1
Ibid. Р. 194–203.
95
Особенности кооперативного движения в 1920-е годы
Хотя в 1920-е гг. кооперативы создавались различными этносами в основном по поселенческому принципу, нет доказательств
того, что кооперация использовалась в решении национального вопроса, хотя и стала инструментом сопротивления и защиты от государства. Во-первых, значительная часть (до 40%) кооперативов
открыто отказывалась вступать в кооперативные союзы: среди них
были колхозы и кооперативные машинно-тракторные станции,
которые вели скорее натуральное хозяйство или же не решали
иных задач, чем достать трактор или тяжелый сельскохозяйственный инвентарь. Впрочем, и кооперативные союзы не были предназначены для удовлетворения запросов коллективных хозяйств.
Можно обнаружить в советском обществе того времени и «дикие
кооперативы» среди кредитной и других форм кооперации, т. е. в
создании кооперативов важную роль играло стремление оградиться от государства. Вступление в союз означало подчинение жесткому контролю «сверху», невступление – меньше контроля и больше свободы в реализации собственных интересов. Так, в Сибири
молочные кооперативы не стремились вступать в союзы, потому
что без них могли заключать договоры с государством (оптовыми покупателями) на более выгодных для себя условиях1. После
1926 г. «дикие кооперативы» стали обвинять в кулачестве: более
2500 подобных кредитных кооперативов были закрыты в ходе репрессий – с 1927 по 1929 г.2 Во-вторых, в годы Гражданской войны
большевики пропагандировали коммуну как социалистическую
форму хозяйственной организации, а потому многие, особенно религиозные (секты), меньшинства создавали сельскохозяйственные
коммуны в годы военного коммунизма, чтобы защитить себя от государственного произвола. В определенной степени менонитов, о
которых говорилось выше, также можно отнести к этой категории,
причем некоторые подобные коммуны просуществовали до конца 1920-х гг. В рамках борьбы с кооперативами, отстаивающими
1
Merl S. Der Agrarmarkt und die Neue Okonomische Politik. Die Anfange
staatlieher Lenkung der Landwirtschaft in der Sowjetunion 1925–1928. Р. 148–162.
В октябре 1926 г. 19500 из 65946 сельскохозяйственных кооперативов (включая
колхозы) не состояли в кооперативных союзах. Если исключить из их числа колхозы, то тогда 12556 сельскохозяйственных кооперативов из 48086 не состояли в
каких-либо союзах: 17% универсальных кооперативов, не предоставляющих кредиты; 29% кредитных кооперативов, 24% производственно-сбытовых и 65% производственных (например, машинно-тракторных станций).
2
Merl S. Der Agrarmarkt und die Neue Okonomische Politik. Die Anfange
staatlieher Lenkung der Landwirtschaft in der Sowjetunion 1925–1928. Р. 203–
205. Общее число кредитных кооперативов составило 10600 в 1924 г. и 15787
в 1925 г., затем упало до 14291 в 1927 г. и 11700 в 1929 г.
96
интересы своих членов, государство периодически проводило их
перерегистрацию. С началом кампании по организации колхозов
они также стали использоваться сектами для защиты от государства. С 1928 г. колхозы, основанные на равенстве по религиозному
признаку, попали под особый удар и были ликвидированы1.
К концу 1920-х гг. государство начало усиленно бороться со «спекуляциями» на селе и принуждать крестьян вступать в колхозы – по
стране прокатились репрессии против «непролетарских» элементов
в кооперативах и так называемых «псевдокооперативов» и «псевдоколхозов». Приставка «псевдо» означала, что кооператив не полностью подчинил свою деятельность государственным интересам и
указаниям. В 1928 г. прошли чистки правлений кооперативов – 14%
их членов были исключены как классово чуждые или продажные
элементы2. С 1927 г. термин «псевдокооператив» использовался для
подавления попыток первичных кооперативных организаций не
выполнять требования государства: например, они отказывались
принимать новых членов, что было характерно для однородных по
составу объединений, которые не хотели кооперироваться с домохозяйствами без финансовых ресурсов, без инвентаря, известными
своим отлыниванием от работы или просто с иным национальным
составом. Другим основанием для использования термина «псевдокооператив» было наличие классово чуждых элементов в правлении – кулаков или бывших помещиков. Если кооператив хотел эффективно функционировать, то должен был тщательно подбирать
новых членов или временно приостановить их прием, чтобы консолидироваться. Но государство использовало принуждение – роспуск
кооператива или репрессии в отношении его руководителей, чтобы
полностью подчинить себе и предотвратить формирование в нем
коллективного самосознания. Противостояние кооперативов и государства закончилось тем, что они потеряли право самостоятельно
решать вопрос о приеме новых членов; государство принудительно объединяло кооперативы и коммуны, использовало доносы тех,
кому отказали во вступлении в кооператив, и бедных крестьян из
соседних деревень, настроенных против кооперации3. Зачистка ко1
Wesson R.G. Soviet communes. New Brunswick: Rutgers University Press, 1963.
Р. 65–67; Merl S. Die Anfange der Kollektivierung in der Sowjetunion. Der Ű- bergang
zur staatlichen Reglementierung der Produktions- und Marktbeziehungen im Dorf
(1928–1930). Wiesbaden: Otto Harrassowitz, 1985. Р. 315.
2
Merl S. Der Agrarmarkt und die Neue Okonomische Politik. Die Anfange
staatlieher Lenkung der Landwirtschaft in der Sowjetunion 1925–1928. Р. 191.
3
Merl S. Die Anfange der Kollektivierung in der Sowjetunion. Der Ű-bergang
zur staatlichen Reglementierung der Produktions- und Marktbeziehungen im
Dorf (1928–1930). Р. 309–318.
97
оперативов от «неправильных», в советском лексиконе – «чуждых»,
элементов закончилась тем, что к 1929–1930 гг. кооперативное движение полностью утратило способность реализовывать свои задачи.
Таким образом, к 1920-м гг. все еще не были созданы условия
для использования кооперативов в решении национального вопроса. Советская национальная политика предоставляла определенные возможности для национального строительства и иные, чем
через кооперативы, варианты удовлетворения национальных запросов. В среднесрочной перспективе кампания по «коренизации»
способствовала развитию национальных чувств и конфликтов, поскольку основывалась на территориальной трактовке нации и проводила прежде не существовавшие этнические границы. Однако
ситуация обострилась только в конце 1920-х – начале 1930-х гг.1,
когда жестокая репрессивная политика ударила по кооперативам
и лишила их способности к национальной мобилизации. Националистически настроенные агитаторы и кооператоры подвергались
арестам, а в 1930-е гг. и уничтожению. Вряд ли кто-либо из известных кооператоров, включая Чаянова, смог бы выжить в годы
сталинского террора.
Итак, в статье я попытался ответить на вопрос, какую роль российские, а затем советские, кооперативы сыграли в национальном
строительстве – видимо, незначительную по целому ряду причин.
Базовые предпосылки для использования кооперативов в целях национальной мобилизации крестьянства в России существовали; например, подавляющее большинство народов были «крестьянскими»
и сосуществовали на одной территории, но достаточных условий для
реального участия кооперативов в решении национального вопроса
в стране не было. Прежде всего, потому что кооперативное движение поздно обрело массовый характер, крестьянство было отсталым,
жило в жуткой нищете и не доверяло «чужакам» – будь то организации или конкретные люди. Только после революции 1905 г.
одновременно стимулы и принуждение со стороны государства, заставившие крестьян создавать кредитные кооперативы, привели к
росту масштабов кооперации. Более того, до 1905 г. не было и признаков существования массовых движений с националистическими
целями, а после 1905 г. таковые были созданы лишь несколькими
этносами – на российских территориях Польши и в прибалтийских
губерниях, где государство особенно жестко контролировало создание национальных кооперативов, вынуждая их правления и советы
исключать политических агитаторов. Эти факты говорят о том, что
1
Martin T. The Affirmative Action Empire. Nations and Nationalism in the
Soviet Union 1923–1939. (Прим. 91).
98
использование кооперативов для развития национального самосознания в России было лишь вопросом времени – обретение государственными кооперативами массового характера и развитие национальных движений создали для этого необходимые предпосылки
после 1905 г. Иными словами, если бы не Первая мировая война и
революция 1917 г., кооперативы вполне могли бы развить национальное самосознание крестьянства к 1920-м гг. – государство вряд
ли смогло бы жестко контролировать кооперативное движение,
ставшее настолько массовым.
То, что этого не произошло в Советском Союзе в 1920-е гг.,
объясняется двумя основными причинами. Во-первых, народы
с развитым национальным самосознанием (поляки, прибалты и
финны) оказались за пределами контролируемой большевиками
территории после 1918 г. Из оставшихся в Советской России лишь
украинцы начали осознавать себя как нацию. Во-вторых, новая
национальная политика большевиков всячески способствовала
национальному строительству «сверху», а потому такие социальные институты, как кооперативы, по крайней мере, временно,
оказались не нужны для этих целей. В 1920-х гг. национальное
строительство не противоречило интересам государства. Политика большевиков в середине 1920-х гг. предоставила кооперативам
возможность достаточно свободно развиваться, пусть и на короткий промежуток времени. С 1927 г. до начала принудительной
коллективизации сельского хозяйства государственный контроль
и ограничения, особенно регулярные репрессии против членов
правлений и советов кооперативов, не позволили им стать средством национальной мобилизации.
Таким образом, отсталость в социальном, экономическом и
национальном отношениях – первичная причина неучастия кооперативов в решении национального вопроса. Приход к власти
Сталина в начале 1930-х гг. полностью исключил возможность
развития кооперации в этом направлении. Хотя кооперативы не
сыграли особой роли в развитии национального самосознания,
после 1905 г. они стали использоваться политическими партиями для защиты мелких сельскохозяйственных производителей от
эксплуатации и развития политического сознания крестьянства.
Безусловно, необходимы дальнейшие исследования наследия организаторов и сторонников кооперативного движения, которые занимали в нем руководящие позиции, а также поиск ответов на вопрос, насколько крестьяне воспринимали кооперативы как именно
крестьянские организации в тех районах Российской империи, где
наиболее динамично развивалось сельское хозяйство.
А. В. Соболев
Экономическая теория кооперации
И.В. Емельянова: содержание и значение
В
сельском хозяйстве множества стран важную роль играют
кооперативные организации, как институты взаимопомощи, заботящиеся об оказании поддержки нуждающемуся в
ней сельскому населению. Поэтому изучение природы и сущности
кооперации актуально и находится в русле проблем, интересующих российскую и мировую научную общественность. До сих пор
отсутствует единое мнение в понимании и определении места кооперативов среди форм экономической организации, и чтобы разобраться, что такое кооператив, следует учесть все существенные
ошибки в трактовке, которые носят методологический характер.
Во-первых, в трактовке кооперативных организаций неуместны и
несовместимы с теоретическим подходом любые идеологические,
социально-реформаторские, иные «практические» аспекты кооперативной проблемы, какими бы важными они ни были. Во-вторых,
теоретико-экономический анализ, который не отделен от социологических, правовых, нравственных, политических и иных точек
зрения, серьезно запутывает кооперативную проблему. К этим
смешанным аспектам добавляются путаница экономических понятий с общепринятой терминологией учета (прибыль, дивиденд
и т. п.). В-третьих, существенной ошибкой является то, что не все
кооперативные организации охватываются теоретической схемой,
и как следствие теряется ценность в объяснении кооперации как
целостной проблемы. Кроме того, кооперация – условное определение, а методологическое требование заключается в сосредоточении
на анализе первичных кооперативных объединений.
Первым, кто указал на все эти методологические ошибки и
сумел их преодолеть, был русский профессор Иван Васильевич Емельянов (1880–1945), который, будучи в вынужденной эмиграции, в 1920-е гг. работал в Русском институте сельскохозяйственной кооперации в Праге. Ученый основное внимание уделял
экономическому анализу структурной и функциональной сущности кооперативной организации и на основе такого анализа разработал экономическую концепцию кооперативной организации,
отличающуюся от некооперативной организации. В докторской
диссертации «Развитие теории кооперации в исследованиях ученых русского зарубежья» нами доказывается, что И.В. Емельянов
принадлежал к русской кооперативной школе и, находясь в Праге,
100
он сформулировал проблему экономической теории кооперации,
разработав ее основные постулаты, окончательно сформулированные позже в его прижизненной монографии «Экономическая теория кооперации. Экономическая структура кооперативных организаций» (1942). Последние годы своей жизни Иван Васильевич
работал в Вашингтоне, где и опубликовал на английском языке
свою знаменитую книгу, позже неоднократно переиздававшуюся1.
«Экономическая теория кооперации» И.В. Емельянова считается основополагающим и первопроходческим трудом, стимулировавшим дальнейшую проработку основных теоретических проблем кооперативных организаций развитых стран, не только в
США и Канаде (Ф. Роботка, Р. Филлипс, Дж. Ройер, П. Хелмбергер
и С. Хус, М. Кук, О. Аресвик, К. Пишет, Р. Секстон, Дж. Стаац,
Р. Торгерсон, В. Уолкер и др.), но и в Западной Европе (П. Каарлехто, И. Гюэльфат, К. Виней, А. Дерош, К. Илиопулос, К. Менар, Дж. Хендрикс и др.)2. В истории мировой кооперативной
1
Соболев А.В. Кооперация: экономические исследования в русском зарубежье. М: Дашков и К, 2012. Emelianoff Ivan V. Economic Theory of Cooperation.
Economic Structure of Cooperative Organization. Washington, 1942. Переиздания 1948 и 1995 гг.
2
Aresvik O. Comments on Economic Nature of the Cooperative Association //
Journal of Farm Economics. 1955. February; Cook M.L. The Future of U. S. Agricultural Cooperatives: A Neo Institutional Approach // American Journal of Agricultural
Economics. 1995. Vol. 77. P. 1153-1159; Sykuta M., Cook M.L. A New Institutional
Economics Approach to Contracts and Cooperatives. Missouri: Contracting and Organizations Research Initiative. University of Missouri, 2001; Desroche H. Le Projet Cooperatif. Paris, 1976; Guelfat I. La Cooperation devant la Science economique.
Paris, 1966; Helmberger P.G., Hoos S. Cooperative Enterprise and Organization
Theory // Journal of Cooperatives. 1995. Vol. 72a. P. 72–86; Feng L., Hendrikse G.
On the Nature of a Cooperative: A System of Attributes Perspective. International
Congress. 2008. August 26–29. Ghent. Belgium; Iliopoulos C. Vertical Integration,
Contracts, and the Theory of the Cooperative Organization. Paper presented at the
Conference Vertical Markets and Cooperative Hierarchies: The Role of Cooperatives
in the International Agri-Food Industry Bad Herrenalb, Germany, 12–16 June 2003;
Kaarlehto P. On the Economic Nature of Cooperation. Stockholm, 1956; Ménard C.
The Economics of Hybrid Organizations // Journal of Institutional and Theoretical
Economics. 2004. Vol. 160. P. 345–376; Phillips R. Economic Nature of the Cooperative Association // Journal of Farm Economics. 1953. No. 35. P. 74–87; Pichette C.
Analyse Microeconomique et Cooperative. Sherbrooke, 1972; Robotka F.A. A Theory
of Cooperation // Journal of Farm Economics. 1947. Vol. 29, February. P. 94–114;
Royer J. Economic Nature of the Cooperative Association: A retrospective appraisal
// Journal of Cooperatives. 1994. Vol. 9. P. 86–94; Sexton R.J. The Formation of Cooperatives: A Game Theoretic Approach with Implications for Cooperative Finance,
Decision Making and Stability // American Journal of Agricultural Economics. 1986.
Vol. 68. No. 2, May. P. 214–225; Sexton R.J., Sexton T.A. Co-operatives as Entrants //
Rand Journal of Economics. 1987. 18 (Winter). P. 581–595; Staatz J. M. The Cooperative as a Coalition: A Game-Theoretic Approach // American Journal of Agricultural
101
и экономической мысли книга И.В. Емельянова рассматривается
как фундаментальная и новаторская работа, а ее автор признается «выдающимся специалистом в области экономической теории
кооперации»1. «Мы вдохновляемся большим трудом Емельянова
<…> потому, что мы имеем систематический экономический анализ, применимый к кооперативу, а также определенные установленные утверждения обо всем, что было с тех пор реализовано в
области экономической теории». «Экономическая теория» широко
цитируется <…> представляет важную веху в теории современной
организации. Мы благодарны за этот вклад»2. «В настоящее время его труд может быть расценен как фундамент экономического
анализа кооперации. К сожалению, мы еще не достаточно исследовали все направления его деятельности»3. Эта небольшая часть
отзывов современных специалистов, изучающих кооперативы Северной Америки и Европы. Все они единогласно высоко отмечают
важность и серьезность работы И.В. Емельянова.
Однако на исторической родине имя И.В. Емельянова никогда
не упоминалось в советской литературе, современному читателю
он практически незнаком: его труды не публикуются, его идеи неизвестны. Это можно, конечно, объяснять «забывчивостью» из-за
эмигрантского прошлого русского профессора, публикацией его
книги на английском языке в разгар войны (1942), сложностями
перевода и осмысления трудных специфических терминов. Но почему в современной России не востребована «Экономическая теория кооперации» И.В. Емельянова, хотя в экономической литературе явно недостаточно знаний о кооперации для выяснения ее
природы и сущности?
На наш взгляд, главная причина состоит не столько в том, что
кооперативные организации до сих пор находятся на периферии
Economics. 1983. Vol. 65. No. 5. P. 1084–1089; Staatz J. M. Recent Developments in
the Theory of Agricultural Cooperation // Journal of Agricultural Cooperation. 1987.
Vol. 2. P. 74–95; Staatz J.M. Farmer Cooperative Theory: Recent Developments.
USA: United States Department of Agriculture, 1989; Vienney C. L`economie du secteur cooperative francais. Paris, 1966; Vienney C. Socio-economie des organisations
cooperatives. 2 vols. Paris, 1980; Walker W.E. The Theory of the Firm Applied to Cooperatives. Wisconsin, 1954.
1
Краткая биографическая справка коллекций Музея Русской Культуры
и архива Гуверовского института. См.: Русские коллекции Гуверовского института и Музей русской культуры. http://www. hoover.org/library-and-archives/
collections.
2
Там же.
3
Emelianoff Ivan V. Economic Theory of Cooperation. Economic Structure
of Cooperative Organization. Reprinted by the Center for Cooperatives University
of California. Davis, 1995. Р. 5.
102
экономической теории, а в том, что в науке, политике и обществе в
целом превалируют социально-реформаторские подходы, политические, юридические и иные точки зрения. Они игнорируют важность экономической теории кооперации и необходимость выяснения того, что представляют собой подлинные кооперативы, каков
их хозяйственный механизм и на каких экономических основах
развивается кооперативное движение. Дело, конечно, не сводится к безразличию, невежеству и беспринципности по отношению
к кооперации, никто из экспертов не отрицает ее большого значения, но чтобы успешно развивалось кооперативное движение,
нужна адекватная кооперативная политика и лежащая в ее основе теория.
Неразработанность кооперативной теории не в последнюю очередь мешает развитию кооперации в стране. До сих пор строятся
планы «кооперирования» (совсем недавно завершились президентские программы и национальные проекты АПК). Законодатели,
очевидно не знающие и не понимающие экономическую природу
кооперации, примитивно делят кооперативы на производственные и потребительские, наделяя одних статусом коммерческих, а
других – статусом некоммерческих организаций. В юридическом
обличье кооперативов, которое легко обрести и заменить на иную
правовую форму, пребывают организации, совершенно далекие от
соответствия кооперативным принципам. По мнению зарубежных
специалистов, в сельском хозяйстве современной России наблюдается «институциональный вакуум», т. е. отсутствует адекватная
институциональная база, в состав которой входят кооперативные
организации. Множество отечественных кооперативных организаций вряд ли выдерживают строгие рамки тех принципов, которых
придерживается Международный Кооперативный Альянс. Это
означает, что Россия, несмотря на формальное наличие кооперативов, превращается в «кооперативную пустыню»1, что отчетливо
заметно на фоне мощного развития американских, канадских,
итальянских, шведских, иных европейских кооперативов.
В настоящее время зарубежная кооперативная мысль, по сравнению с российскими теоретическими разработками, далеко продвинулась вперед в изучении экономического поведения кооперативов,
поскольку зарубежная практика, в отличие от отечественной, проявляет к ним повышенный интерес. Ранее расщепленная на две
1
См.: Международная конференция «Роль и значение сельскохозяйственных обслуживающих кооперативов в условиях экономики переходного периода». (Москва, 28–29 июня 2001 г.). Проект ЕС Тасис ФД РУС 9701
«Продвижение кооперативов независимых фермеров». Приветствия. Доклады
участников. Рекомендации. М.: Маркетинг, 2001. С. 15–16.
103
ветви (европейская и американская), она сегодня все больше сводится к единой теоретико-методологической основе, плодотворной
для кооперативного движения во всем мире. Но для того чтобы российская наука смогла освоить богатство кооперативной мысли различных школ и направлений, необходимо ознакомиться с идеями
«Экономической теории кооперации» И.В. Емельянова.
Видя кооперативную проблему многоаспектной, Емельянов исследует ее с экономической точки зрения, причем анализ производится в терминах микроэкономики. Его анализ сосредоточен на
двух кардинальных вопросах. Во-первых, каковы специфические
черты экономической структуры кооперативов в отличие от других некооперативных организаций? Во-вторых, как отражается
специфическая экономическая структура на особенностях экономических функций, осуществляемых через кооперативы? Задача
анализа сводилась только к этим основным пунктам, и исследовались только первичные кооперативные организации; поскольку
обсуждение производных форм от первичных объединений (союзы
кооперативов, их федерации и т. д.) не добавляет ничего нового
в прояснение этих принципиальных вопросов. В его исследование были включены все кооперативные формы, не выделялись
потребительские кооперативы или сбытовые организации, сельские кредитные товарищества или производственные ассоциации,
иные кооперативы. Такая постановка кооперативной проблемы до
Емельянова фактически не разбиралась.
Емельянов не соглашался с суждением подавляющего большинства исследователей о том, что кооперативная организация –
это предприятие: «В этом большом допущении исследователи кооперативной проблемы пагубно заблуждаются»1. Если предприятие
имеет конкурентную природу, для которой единственной формой
дохода является прибыль, то отвечает ли структура кооператива
этому определению? Если да, то вопрос исчезает: кооператив – это
предприятие, как и все другие предпринимательские структуры,
ведущие в условиях конкуренции активную хозяйственную деятельность, направленную на получение прибыли. Если же нет, то
необходимо выяснить особенную природу этого феномена и найти
специфические характерные черты2.
Существующие кооперативные организации Емельянов представляет двумя эмпирическими моделями: «неакционерные»
и «акционерные» кооперативы.
Emelianoff Ivan V. Economic Theory of Cooperation. Economic Structure
of Cooperative Organization. Washington, 1942. P. 40.
2
Ibid.
Неакционерные (чисто некоммерческие) кооперативные
организации лишены всех внешних структурных черт предприятия:
у них нет акционеров, нет предпринимательского дохода, в своей
практике они следуют принципу предлагать хозяйственные услуги только своим членам. Своими денежными поступлениями члены покрывают текущие расходы организаций, которые, в свою очередь, имеют единственный доходный источник – деловые сделки
своих членов. В случае получения излишка (превышения доходов
над расходами), члены могут распределять его пропорционально
их объему участия в хозяйственной деятельности организации.
Преимущество, получаемое членом от кооператива, заключается в
том, что как пользователь он может пользоваться услугами кооператива, а как собственник, возможно, получит часть дохода от капитала. В таком кооперативе для потребителя выгоды могут быть
представлены только в виде снижения цены, а для производителя – в повышении цены. Это происходит лишь тогда, когда именно
пользователь, а не собственник получает преимущество участия в
кооперативе. Кооператив неакционерного типа является «некоммерческой», не приобретательской хозяйственной организацией,
где не только прибыль в принципе исключается, но и любая возможность предпринимательского дохода абсолютно не совместима
с кооперативами такой модели. Все кооперативы такого образца,
будучи вне связи с бизнесом и приобретательством, полностью лишены каких-либо источников предпринимательской прибыли, не
могут считаться предприятиями, т.е. приобретательскими экономическими единицами.
По другому выглядят кооперативы, у которых действительно обнаруживаются характеристики предприятия с точки зрения акционерного капитала: акционеры (пайщики) являются держателями
акционерного капитала (долевого, складочного или уставного капитала, исходя из названия, которое ему дается). Благодаря этому
капиталу члены кооператива получают дивиденды или процент
(в зависимости от принятой терминологии).
По словам Емельянова, «при анализе экономической природы
акционерных (паевых) кооперативов проблема их предпринимательского дохода является центральной и ключевой проблемой»1.
Под предпринимательским доходом понимается остаток между
денежными поступлениями предприятия (выручкой) и его расходами. Предпринимательский доход – это разница между ценами,
оплаченными и полученными на предприятии, и, как остаточный
1
104
1
Emelianoff Ivan V. Economic Theory of Cooperation. Economic Structure
of ooperative Organization. 1942. P. 68–69.
105
доход, он выступает особой долей предпринимателя, в то время
как контрактные доходы у других участников на предприятии –
это договорные доходы, которые получают эти группы в ценовой
форме. В отличие от контрактных долей распределения предпринимательский остаток может быть как положительным (прибыль),
так и отрицательным (убыток).
Каков же экономический характер дохода, реализуемого в кооперативных организациях акционерного типа? Действительно
ли «прибыли» таких акционерных кооперативных организаций
представляют их реальный доход, и делится ли их излишек среди акционеров, как дивиденды в соответствие с долей участия в
капитале, т. е. распределяется так же, как предпринимательская
прибыль акционерных компаний?
Отвечая на первый вопрос, Емельянов обращает внимание на
то, что подлинный кооператив предлагает услуги только своим
членам, клиентура нечленов возможна при условии предоставления им равноправия наряду с членами. Другой важной экономической характеристикой является патронаж (каждый член кооперативной ассоциации должен быть ее патроном, т.е. активным
участником). «Такие кооперативные ассоциации явно отрезаны
от любого источника дохода, так как с клиентурой, ограниченной
своим членством, они могут иметь денежные излишки в конце финансового года только за счет своих членов-клиентов, кому они, в
таких случаях, либо не доплачивали (сбытовые ассоциации), либо
переплачивали (закупочные и некоторые другие ассоциации). Основанные исключительно на клиентуре своих собственных членов,
кооперативы, очевидно, служат только как расчетные учреждения
своих патронов, и абсолютно чистое приобретательство в кооперативных ассоциациях при таких условиях (исключительная клиентура членов) является только результатом их экономической
структуры»1.
До Емельянова никогда не ставился вопрос об экономической
идентичности чисто предпринимательских дивидендов в соответствии с долей участия в капитале и дивидендов в соответствие с
долей участия в капитале, выплачиваемых кооперативами своим
членам-пайщикам. Обычно при обсуждениях экономической природы «дивидендов в соответствие с долей участия в капитале» внимание сосредотачивалось на социально-реформистских значениях
этой черты. Говорилось о том, что это демонстрация демократического контроля, устранение командной роли «капитала» в коопе1
Emelianoff Ivan V. Economic Theory of Cooperation. Economic Structure of
Cooperative Organization. P. 75–76.
106
ративах. Считалось, что кооператив рочдельского типа (преимущественно потребительский кооператив) – это видоизмененная
акционерная компания. Кооперативное видоизменение капиталистического предприятия (например, акционерной компании)
состояло, согласно твердому убеждению кооператоров (и многих,
изучающих кооперацию) в основном в том, что рочдельцы, как
основатели кооперации, в интересах демократического контроля
хозяйственной деятельности довели капитал до роли слуги. Они
сделали это, приняв принцип благоразумного вознаграждения
лиц, вносящих капитал, а именно пайщиков. Дивиденды в соответствии с долей участия в капитале, согласно одному из принципов Рочделя, не превышают текущую процентную ставку. Таким
образом, кооператоры организаций акционерного типа получают по общему согласию особым образом оговоренные дивиденды.
По Емельянову, такой доход не может быть идентичен прибыли,
которая как остаток заранее не оговорена.
Экономическая природа дивидендов, выплачиваемых в соответствии с долей участия в капитале кооперативов акционерного типа
(рочдельского образца), – вопрос значительной сложности. Не являясь ни прибылью, ни доходом ассоциации, этот излишек, который распределяется среди акционеров таких кооперативов в форме дивидендов в соответствии с долевым участием в капитале, не
представляет предпринимательский доход. Будучи ограниченным
и обусловленным, он не может быть признан остаточным доходом
(прибыль – убыток), и его накопление в организации происходит
исключительно от патронажа его собственных членов – акционеров (или от деловых партнеров, пользующихся всеми преимуществами членства), вот они-то без сомнения дают реальный доход.
Является ли акционерный капитал кооперативов экономически
идентичным акционерному капиталу акционерных компаний, а
поэтому представляет ли он или нет предпринимательский капитал этих кооперативов? Очевидно, до тех пор пока кооперативы
акционерного типа следуют своим принципам, они не имеют и не
могут иметь никакого предпринимательского дохода. Более того,
вся их экономическая структура является несовместимой с любой
приобретательской деятельностью самой организации. Из этого
следует, что акционерный капитал кооператива не инвестируется
и не используется для получения прибыли; поэтому он не может
быть предпринимательским капиталом этой организации.
Изучение платежей, которые получают члены в кооперативах
рочдельского типа, привели Емельянова к выводу, что эти платежи напоминают процент, и получатели таких процентных платежей находятся скорее в положении кредиторов, чем в положении
107
предпринимателей. Значит, акции кооперативных организаций
акционерного типа – это свидетельство не предпринимательства, а
кредита. Если это заключение Емельянова верно, то акционерный
капитал кооперативов рочдельского типа оказывается своего рода
фондом, накопления в котором нужны членам для того, чтобы их
организация имела рабочий капитал; ее члены находятся ближе к
положению держателей облигаций, чем держателей акций. Будучи капиталом, в качестве ссуды инвестированным членами в свою
организацию, он, естественно, компенсируется процентом, т.е. договорным доходом кредитора.
Эти важные выводы подтверждаются другими экономическими
характеристиками владения паями-акциями, и на основании вышеизложенного Емельянов делает заключение: «являясь не совместимым с остаточным предпринимательским доходом (согласно
правилу ограничения дивидендов в соответствии с долевым участием в капитале) и фактически собственно неприобретательской
экономической организацией, типичный кооператив рочдельского
типа, поэтому не является предприятием»1. Следовательно, кооперативные организации полностью лишены предпринимателя
(главного участника в приобретательской деятельности предприятия), предпринимательского капитала (средства предпринимательского приобретательства) и предпринимательского дохода
(основного критерия экономической природы предприятия). Все
другие экономические характеристики предприятия также не совмещаются с кооперативным характером этих экономических организаций.
Так, если «предприятие или приобретательская экономическая
единица по своей природе является “тоталитарным” экономическим органом и предпринимательская субординация всех его составляющих частей является его самой выдающейся и онтологической характеристикой», то в кооперативах «нет никакого следа
предпринимательской целостности, никакого показания предпринимательской субординации экономических единиц членов по
отношению к их ассоциациям: эти необратимые характеристики
каждого предприятия строго не совместимы с кооперативным характером организации»2.
«Кооперативы рочдельского типа, таким образом, не являясь
предприятиями, прикрываются формой акционерной компании,
но эта юридическая форма здесь не соответствует экономической
Emelianoff Ivan V. Economic Theory of Cooperation. Economic Structure
of ooperative Organization. P. 83.
2
Ibid. P. 84.
природе кооперативной ассоциации. Кооперативные ассоциации
всех типов имеют одну общую существенную экономическую характеристику: они основываются на эксклюзивном патронаже своих
членов. Если патронаж нечленов разрешается, то эти лица обладают всеми экономическими привилегиями членства. Это значит,
что кооперативы всех групп являются прирожденно неприсваивающими (неприобретательскими) ассоциациями. Основанные
на опыте различия между «неакционерными, некоммерческими»
ассоциациями и «акционерными кооперативами» – юридические.
Эти различия только затуманивают истинное экономическое понятие кооперативной формы организации. Истинный кооператив,
в экономическом смысле, грамотно и точно – неакционерная, некоммерческая ассоциация»1.
Все эти доказательства Емельянова можно перепроверить. Допустим, кооператив распределяет для выдачи соразмерно сделкам
со своими членами излишки (превышение доходов над расходами). Но член кооператива (например, потребительского или сбытового кооператива) может еще претендовать на получение дохода
кооператива, будучи совладельцем общего капитала. Какова природа этой передачи излишков? Является ли эта выдача для кооператива платой своим членам или же распределяемым между ними
остатком? Иначе говоря, для владельца капитала это доход, но
договорный или остаточный? Очевидно, для кооператива это выплаты, следовательно, договорной доход для его членов, которые
вкладывают капитал в свои организации, и, значит, они имеют
право получать вознаграждения, которые могут быть ограниченными и неограниченными. Неограниченное вознаграждение – это
вознаграждение капитала, которое дает возможность акционерам
вернуть свой капитал сверх той суммы, которая была ими предоставлена. На практике подлинные кооперативы (соблюдающие
принципы) не позволяют своим членам-владельцам получать
таким образом излишки или выплаты за предоставленный капитал. Здесь излишки получают пользователи-владельцы, капитал
которых вознаграждается нормальной ставкой, установленной на
рынке обязательных ценных бумаг. Принцип, по которому выплачивается ограниченный процент на капитал, показывает основное отличие капитала кооператива от капитала капиталистического предприятия. Правило ограниченного процента на капитал
не должно устанавливать более низкий процент по отношению
к рыночной ставке, но эта ставка должна позволить владельцам
1
108
1
Emelianoff Ivan V. Economic Theory of Cooperation. Economic Structure
of Cooperative Organization. P. 85–86.
109
капитала получить нормальное вознаграждение. Так появляется
возможность помешать использованию излишков за счет пользователей, гасятся претензии собственников в отношении излишков
и одновременно соблюдаются интересы пользователей.
Это правило выражает суть кооператива, и при его соблюдении
для владельцев капитала становится невозможным получение
прибыли в виде дивидендов. Вознаграждение капитала воплощается в таком случае в договорной оплате, и капитал вознаграждается по нормальной рыночной ставке, принятой в отношении
обязательных ценных бумаг (облигаций). Излишки могут служить
только для нормированного вознаграждения капитала, а также
передаваться пользователям, соразмерно сделкам. Следовательно,
излишек реализуется в кооперативе и не дает прибыли предприятию: одна часть будет служить вознаграждением для владельцев
общего капитала по нормальным ставкам рынка облигаций, а другая часть будет служить урегулированию сделок (по закупкам или
продажам в кооперативе). В связи с этим кооперативный капитал
не может быть настоящим акционерным капиталом, каким он известен в капиталистическом предприятии. Кооперативный капитал воплощается не в капитал акций, а в капитал облигаций. Выплаты, получаемые членами кооперативов, – это проценты, а не
дивиденды, проценты, выданные как кредиторам, а не как акционерам кооператива. Этот акционерный капитал кажется скорее
ссудой членов в их организацию.
Кооператив фундаментально отличается от капиталистической
фирмы, и некоторые до сих пор считают, что он является «объединением лиц», в то время как фирма – «объединение капиталов».
Такое различие не проясняет природу кооператива, так как оно
ничего не объясняет и не описывает. Ведь объединением лиц будет
профсоюз или общественный фонд или иная некоммерческая организация подобного рода. Понятие «объединение лиц» не раскрывает природу кооператива. Если кооператив отличается от предприятия по природе своего капитала, будучи чем-то иным, нежели
просто объединение лиц, то необходимо определить природу экономической организации, отвечающей особенностям кооператива.
Емельянов видит кооператив как результат координации экономических единиц – фирм или домохозяйств. Для него кооператив – это совокупность приобретательских единиц (фирм) или единиц расходующих (домохозяйств). Емельянов точно подмечает, что
эти экономические единицы могут координировать свою деятельность и организовывать объединения фермеров или работников
(фермерские организации, кооперативы), отличающиеся от своих
ферм. Кооперативные объединения не могут быть лишь ассоциа-
110
циями лиц. При вступлении, например, фермера в кооператив не
происходит образования объединения лиц, так как, вступая в кооператив, фермер не вступает туда независимо от своей фермы, но
включается в процесс взаимодействия с другими фермами. Иначе
говоря, вхождение фермера в кооператив означает, что в кооператив вступает ферма в целом. Фермеры как бы поручают свою
продукцию кооперативам для совместной реализации, а процесс
производства продукции осуществляется полностью каждым отдельным фермером.
Кооператив представляет собой нечто большее, чем простое объединение лиц, и он не является самостоятельной экономической
единицей. Это утверждение можно проиллюстрировать на примере наиболее простых кооперативных объединений, в которых за
внешними всегда просматриваются черты экономических единиц.
Фермеры образуют группу для обеспечения себя удобрениями и
семенами (снабженческий кооператив), собранные заказы передаются члену группы, который взялся выполнять заказы и получает
вознаграждение за работу, доставка товара осуществляется в определенных местах, товары частично оплачиваются заранее, сделка
совершается с небольшими расходами, и по ее завершению группа
прекращает существование. Для Емельянова это кооперативное
объединение в своем чистом «экономическом виде». Это экономический скелет кооператива, и даже если появятся постоянно действующая организация с конторой, складами, рабочими, все это
ничего принципиально не меняет.
В сущности, ничего не меняется в главном – в том, что делает кооперативную организацию объединением экономических единиц,
основанном на принципах координации функций, а не на субординации, где экономическая индивидуальность членов соблюдается,
и где группа, не образуя экономической единицы, формируется
благодаря экономическим единицам. Необходимость постоянного
исполнения кооперативом своих функций и отсутствие синхронизации в отдельных сделках его членов являются причинами, которые обязывают устанавливать постоянную структуру, создавать
и учреждать кооператив. Но это не меняет фундаментальных механизмов, которые проистекают из примеров кооперативов простейших форм. Даже если в кооперативе с перманентной и комплексной структурой главный характер кооператива совершенно
не виден, это не мешает его существованию.
Правовое обличие кооперативных объединений не соответствует
их экономическому характеру. Правовой статус этих объединений
скрывает то, что они состоят из экономических единиц, маскирует их экономическую структуру до такой степени, что кооперати-
111
вы трактуются как экономические единицы – приобретательские
(так называемые «акционерные» организации, в российской практике – производственные кооперативы) или расходующие (так
называемые «неакционерные, некоммерческие» кооперативы, в
российской практике – потребительские кооперативы). Такое неправильное представление частично поддерживается, потому что
внешние структурные черты «акционерных» организаций поразительно имитируют обычную правовую форму коллективных экономических единиц. Это противоречие экономического характера кооперативов и их правового оформления является одним из
принципиальных источников путаницы и несовместимости в существующих интерпретациях кооперативных организаций.
Другими словами, никакой юридический статус не определяет экономическую природу кооператива и невозможно допускать,
чтобы он скрывал особенную экономическую реальность этой организации. В некоторых странах выработано законодательство,
которое применяют в отношении к кооперативам как к обычным
торговым и производственным предприятиям, в других странах
существует специальное кооперативное законодательство. Однако, независимо от законодательства, кооператив является самим
собой, и вовсе не потому, что существуют специальные законы для
кооперативов, под которые не подпадают компании явно коммерческого типа. Даже если юридическое представление кооператива
не вполне соответствует экономическому характеру, это не должно
помешать увидеть экономическую структуру или же собственную
морфологию этой организации.
Все предыдущее рассмотрение экономической природы кооператива, основанное на концептуальных положениях Емельянова,
подводит к пониманию кооператива как совокупности единиц –
членов, состоящих в учрежденном ими объединении.
В некоторых сельскохозяйственных кооперативах закупки
(сырья, материалов и проч.) совершаются совместно, а каждый
фермер на своей ферме выполняет часть процесса производства
индивидуально, остальную часть, в том числе сбыт, возможно выполнить кооперативу. Кооператив может считаться организацией, производящей товары или предоставляющей услуги сбыта и
снабжения. Могут быть любые комбинации, в каждой из которых
члены кооператива могут выступать в качестве рабочей силы и на
каждом из этапов производственного процесса выполнять только
часть работы, как, например, управление, наем рабочей силы для
остальной деятельности.
Необходимо изучить природу организации кооператива для того,
чтобы сравнивать его с капиталистической организацией под фир-
112
менным названием. Что выполняет и как это делает кооператив
как организация? Делает ли она что-то отличающееся от деятельности капиталистического предприятия или же она делает то же
самое, только по-другому? Речь идет об уточнении природы изучаемой организации. Этим Емельянов и занимается, когда изучает
морфологию кооператива, показывая, что кооператив не является
предприятием, выдвигая при этом на первый план разногласия,
существующие между кооперативом и предприятием. Вот почему
его рассмотрение того, что кооператив не представляет собой предприятие (как присваивающая экономическая единица), может быть
также использовано для рассмотрения того, что кооператив – не капиталистическое предприятие, а организация другого типа.
По словам Емельянова, «Кооперативная организация представляет собой совокупность экономических единиц». Термин «совокупность» (или «агрегат»), возможно, спорный, заменить который
способно слово «ассоциация». Действительно, этот термин лучше,
чем термин «совокупность», выражает объединение, благодаря которому организуются отношения между единицами-членами и учрежденным кооперативом,
«Концепция агрегата экономических единиц – это непривычно трудное понятие. Оно не может точно восприниматься до тех
пор, пока не станет ясно, что агрегат экономических единиц – это
не независимая экономическая единица, а группа действующих
экономических единиц – приобретательских (предприятия) или
расходующих (домохозяйства), и поэтому все «функции агрегата» –
это, несомненно, функции агрегатных экономических единиц, но
не самого агрегата»1.
Емельянов видел в кооперативе способ отношений и очень
слабых взаимосвязей. «Каждый кооперативный агрегат экономических единиц неотъемлемо подавляется центробежными разрушительными силами, так как каждая экономическая единица,
участвующая в агрегате, создается для индивидуального существования и индивидуального функционирования. Отсюда создание кооперативных агрегатов происходит только под давлением
жестокой необходимости, и их продолжительность в качестве кооперативных агрегатов зависит от неослабевающих и эффективных
усилий по продолжению способов деятельности, соответствующих
агрегатной природе организации, и от успешного умиротворения
всех сил разногласий (проблемы отношений членства) внутри
агрегата.
1
Emelianoff Ivan V. Economic Theory of Cooperation. Economic Structure
of ooperative Organization. P. 103–104.
113
ǸȎȝȖȠȎșȖȟȠȖȥȓȟȘȎȭ
ȢȖȞȚȎ
ǸȜȜȝȓȞȎȠȖȐ
ǰțȡȠȞȓțțȖȓȖȐțȓȦțȖȓȜȠțȜȦȓțȖȭ
ȐȘȜȜȝȓȞȎȠȖȐȓȝȞȜȟȠȜȚȖȞȩțȜȥțȜȚ
Рис. 1. Различия между фирмой и кооперативом
и отношения в кооперативе
Поскольку разрушительные центробежные тенденции действуют во всех кооперативных агрегатах экономических единиц, то
одной из настоятельных предпосылок их стабильности является
экономическая однородность их членов (неписаный закон кооперации), сокращающаяся до минимума потенциальные трения и
подозрительность в самом агрегате. Эта необходимость является
такой же важной для продолжительности кооперативов, как и неотложная нужда для координированного действия является необходимой для их создания»1.
Для И.В. Емельянова единственным и исчерпывающим критерием кооперативного характера организаций является их агрегатная структура.
Рис. 1 демонстрирует различия между фирмой и кооперативом,
а также внутренние и внешние кооперативные отношения. В отличие от капиталистической фирмы, кооператив дробится внутри себя самого, с одной стороны, на учрежденное образование
(предприятие), которое является собственно центром, и с другой стороны? на ядра – членов кооператива, которые, интегрируясь, представляют его периферию. Для кооператива характерна целевая задача, заключающаяся в содействии своим членам,
что является основным критерием кооперативной идентичности.
Отсюда проистекает разница в природе кооперативной прибыли (излишка) и преимуществ кооператива. Акционерный капитал
капиталистической фирмы – это капитал предпринимателя, позволяющий получать прибыль, за счет которой предоставленный
капитал вознаграждается в большем размере. Иначе говоря, природа капитала капиталистической фирмы позволяет получить
вознаграждение по акционерному капиталу в большем размере,
чем он был первоначально представлен. В кооперативе капитал
получает лишь нормальное вознаграждение договорного типа, и
1
Emelianoff Ivan V. Economic Theory of Cooperation. Economic Structure of
Cooperative Organization.
114
часть прибыли (излишек) распределяется членами пропорционально их сделкам с кооперативом.
Таким образом, просматривается кооперативный принцип в
распределении излишка (кооперативной прибыли), и он, главным
образом, связан со структурой кооператива. Эти различия образуют специфический способ отношений между кооперативным учреждением и его членами. Этот способ отношений нужно изучать
и объяснять, потому что микроэкономическая теория капиталистической фирмы, которую можно использовать для объяснения кооперативной реальности, не учтет отличий надлежащим образом.
Действительно, главная цель кооператива состоит не в получении максимальной прибыли, росте капитала и иных преимуществах для инвесторов, а в обеспечении товарами, в предоставлении услуг и других преимуществ для членов, в наилучшем для
них распределении максимальных выгод. Поэтому в кооперативе
поддерживается организационная структура, зависящая от производственных отношений внутри кооператива между членами и
кооперативным предприятием.
В то же время теория Емельянова уязвима, что показывает
рис. 1. В простом кооперативе (например, сельскохозяйственный
снабженческий) исполнительный орган управляет делами кооперативного предприятия, которое зависит от хозяйств его членов и
является их продолжением. Кооперативное предприятие не обладает автономией, а члены такого традиционного кооператива выступают в первую очередь в качестве клиентов.
Однако существуют более сложные кооперативные структуры.
Например, рыночный кооператив (кредитный, потребительский,
сельский) характеризуется тем, что его члены поддерживают производственные отношения как с кооперативным предприятием, так и
с его конкурентами. При этом кооперативное предприятие обладает
относительно автономной системой целей, поддерживает не только
отношения с членами, но имеет деловые контакты с нечленами. Кооператив в рыночных отношениях теряет управление, осуществляемое с помощью членов в качестве клиентов, а приобретает членов
в качестве совладельцев. Если рыночные достижения становятся
критериями успеха, то, в конечном итоге, они ведут кооператив
к рансформации в иной, некооперативный тип предприятия.
В структурно интегрированном кооперативе (рыболовецкий,
такси, розничной торговли) функции руководства и управления
хозяйствами членов переходят в кооперативное предприятие,
которое принимает на себя задачи менеджмента, включая планирование и управление хозяйственными процессами членов. В
результате, успешное развитие этих кооперативов (так же как и
115
рыночных) зависит от того, насколько они ориентированы на поддержку членов и соблюдают интересы последних. А ослабление
участия членов в деятельности кооперативов является основной
причиной исчезновения кооперативной специфичности.
Другая проблема, рассматриваемая основоположником экономической теории кооперации, связана с традиционной интерпретацией кооперативов как специфических организаций бедных,
«экономически слабых» групп населения. Такое толкование подвергается критике Емельяновым, считающим его социологическим
заблуждением: оно несостоятельно потому, что агрегаты экономических единиц внедряются во все социально-экономические слои
общества, и эти агрегаты на различных социологических уровнях
сильно отличаются по взглядам на них, но есть одно общее – они
имеют свою кооперативную (агрегатную) форму.
Не обходит вниманием Емельянов так называемые «псевдокооперативные» организации, которые, по его мнению, представляют
цепочку посреднических связей между агрегатами экономических
единиц в чистом виде (организации «членов-клиентов») и приобретательскими экономическими единицами в чистом виде (организации «нечленов-клиентов»). Процесс такой трансформации кооперативов начинается с постепенной замены «членов-клиентов»
клиентурой извне, с изменений в характерных чертах кооперативов. Степень таких изменений является степенью «псевдокооперативного вырождения» агрегатов.
Наконец, Емельянов формулирует свою концепцию производственных кооперативов, рассматривающую эти организации как
особую группу, которая всегда поддерживалась в обществе. Вопреки никогда не прекращающимся попыткам организовать и содействовать развитию этих кооператив, они не демонстрировали
особой жизнеспособности, и для Емельянова в обозримом будущем
отсутствуют шансы их реализации, так как с точки зрения агрегатной природы кооперативов замысел производственных кооперативов базируется на искаженной концепции кооперативной организации как агрегата экономических единиц.
Что же важного и ценного в исследовании Емельянова? Прежде
всего, оно позволяет увидеть, что кооператив сам по себе не является экономической единицей в том же понимании, что и капиталистическое предприятие (фирма). Емельянов показал важнейшие
элементы экономической структуры кооперативных организаций:
это ассоциация единиц, фирм или домохозяйств, объединенных
вокруг общего учреждения. Остается уточнить образ отношений
внутри ассоциаций. Морфологические различия смогли придать
импульс к изучению способов этих отношений.
116
Емельянов попытался показать, что для кооператива существует разная морфология, отличающаяся от морфологии капиталистического предприятия. Это означает, что кооператив заслуживает самого тщательного теоретического анализа. Ведь если природа
кооператива отличается от капиталистического предприятия, то
нецелесообразно анализировать кооператив лишь в рамках теоретического подхода, который принят при анализе капиталистической фирмы. Выдвинув их различия на первый план, Емельянов
показал, что кооператив отличается от капиталистической фирмы
не потому, что кооператив мог бы быть ассоциацией лиц, тогда как
капиталистическая фирма могла бы быть ассоциацией капиталов.
Иначе говоря, капиталистическая фирма – экономическая единица, имеющая свою собственную жизнь, а кооператив – это ассоциация экономических единиц, и он живет жизнью тех единиц, которые его составляют.
Можно не согласиться с Емельяновым в степени независимости,
существующей между кооперативным учреждением и единицамичленами. Можно поставить под сомнение его убеждение о характере полной тотальной зависимости первого от вторых, оспорить его
утверждение, по которому функции учреждения являются функциями исключительно единиц-членов. Однако это несогласие нефундаментально и касается вопросов степени зависимости в отношениях, а не разницы природы. Возможно, Емельянов несколько
преувеличил характер независимости единиц-членов по отношению к кооперативному учреждению для некоторых типов кооперативов. Таким же образом он отчасти проигнорировал изучение
несоответствий между целями, преследуемыми кооперативным
учреждением и единицами, давшими ему жизнь. Проблемами изучения и уточнения отношений между кооперативным учреждением и единицами-членами занимались последующие поколения
ученых.
Наконец, нельзя проигнорировать вклад Емельянова в разработку нескольких понятий, показывающих отличительные черты,
присущие кооперативам (причем всем кооперативам). В этом его
труд имеет большую значимость. Даже если не соглашаться с ним
в ряде аспектов, стоит отметить, что он являлся новатором в области экономической теории кооперации, указал направления дальнейших важных исследований, а также поставил вопросы точнее,
чем кто-либо иной до него. У Емельянова кооператив по своей экономической природе является агрегатом экономических единиц –
группой приобретательских или расходующих единиц, действующих на принципах координации функций, а не их субординации,
а каждая единица сохраняет свою экономическую индивидуаль-
117
ность и независимость, имеет одинаковые права и обязанности
в кооперативе, и все внутренние экономические отношения основаны на принципе пропорциональности экономического участия
членов в деятельности их кооператива. Такая оценка экономической сущности кооператива дает современным исследователям теории кооперации основание утверждать, что И.В. Емельянов был
фактически первым, кто проанализировал кооператив как форму
вертикальной интеграции, а также заложил основы концепции
кооператива как чистого агентства участниками (принципалами)
как членами-руководителями1.
В настоящее время его труды лежат в основе экономического
анализа кооперации, теоретико-методологических подходов основных направлений экономической теории, представленных не
только научной традицией мейнстрима (микроэкономической теории кооперативной организации и др.), но и альтернативными
ему течениями (новый институционализм, социальная экономика,
эволюционная экономика, поведенческая экономика и проч.). Хочется верить, что соотечественники выдающегося ученого-экономиста с пониманием и по достоинству оценят его вклад, выразив
ему запоздалую благодарность.
1
Staatz J.M. Farmer Cooperative Theory: Recent Developments. USA: United
States Department of Agriculture, 1989.
В. Г. Виноградский
Затихающие голоса:
крестьянские нарративы во времени
Н
ачнем с вопросов, которые – поначалу контурно и фрагментарно, а впоследствии все более остро и волнующе – возникли в самый разгар полевых социологических исследований
российской деревни («экспедиция Теодора Шанина»), стартовавших почти четверть века назад, в ноябре 1990 г. Исследований,
которыми автор (вместе с коллегами) по возможности занимается
и по сей день. Начнем с вопросов.
Что происходит с крестьянской речью и языком? Как и почему буквально на глазах гаснут, уходят и заметно перерождаются
растворенные в повседневных деревенских практиках традиционные крестьянские способы, форматы и привычки речевого освоения мира? Куда с течением времени девается своеобразный,
вкусный, крупный, живописный, порой завораживающий своей
простотой и неподражательностью, крестьянский разговор? В чем
притягательность, прелесть, прямота и брутальная суровость этой
словесной материи? Эти вопросы, однажды возникнув, прочно укоренились в сознании. И – со временем – настоятельно потребовали специальной описательно-аналитической инициативы. Так мы
стали внимательно вслушиваться в постепенно затихающие «голоса снизу»…
Рождение данного замысла – проследить и объяснить параметры
трансформации традиционного крестьянского языка – было подтолкнуто и ускорено смертью. Иначе говоря, уходом из жизни целого
поколения русских крестьян, социальные, культурные и языковые
корни которого кроются в исторических пластах, лежащих буквально на столетней глубине. Крестьянские старики, с которыми мы беседовали 25 лет назад, умерли, но их подлинные голоса были в ходе
социологической экспедиции тщательно зафиксированы, причем в
значительных объемах. Автор и его коллеги, постоянно сотрудничающие как полевая и аналитическая команда, записали свои первые
нарративы в 1990 г., разговаривая с крестьянами, родившимися в
начале XX в. Последние записи крестьянских устных историй датируются 2013 г. Эти истории рассказаны уже внуками давно ушедших стариков. Таким образом, создан увесистый массив нарративов, ждущий и требующий анализа.
Следует подчеркнуть и следующее обстоятельство. Занимаясь
исследованиями деревни, авторы – в качестве центральной за-
119
дачи – осуществляли анализ, сфокусированный, прежде всего, на
содержании социально-экономических и социально-культурных
проекций крестьянских практик. Однако и собственно форма,
языковая материя крестьянских повествований – неотъемлемая
оболочка жизненных обстоятельств и событийных композиций.
Ведь в самом речевом строе, в крестьянских нарративах, в деревенских дискурсивных манерах своеобразно и довольно точно высвечивается, отражается как само существо, так и оценка (порой –
хлесткая и точная, иногда – архаически-заскорузлая и предвзятая)
происходящих перемен и трансформаций. Поэтому замысел изучения крестьянских нарративов порожден намерением специально
проанализировать «голоса снизу» как важный инструмент совладания с миром, как форму его освоения и оценки, как меняющиеся
под влиянием жизненных перемен крестьянские дискурсивные
форматы и пространства.
Представляется, что стартовой позицией, начальной фокусировкой проблематики может выступить истолкование крестьянского
дискурса как особого модуса повседневного существования, как
форму мышления и языка. Этот проблемный узел может быть охарактеризован в серии следующих вопросов. Как и почему с течением исторического времени меняются способы и формы крестьянских дискурсивных практик? Что наличествует в крестьянском
способе мыслить и высказываться в качестве базовых, стержневых
речемыслительных структур и что глохнет, пропадает и выветривается из корневых крестьянских дискурсивных манер и привычек? Способен ли добротно записанный социологом крестьянский
нарратив отразить в себе некие фундаментальные характеристики крестьянского способа мышления и действия? Каким образом
увязываются, сопрягаются, балансируются социально-экономические практики и их дискурсивное воплощение? В чем именно
специфика «голосов снизу»?
Подобная постановка проблемы и сопутствующих вопросов для
автора вовсе не факультативна, произвольна и случайна. Напротив, она буквально навязана логикой всей его научной биографии
– полевой и аналитической. Более 20 лет пристально наблюдая и
анализируя крестьянскую повседневную жизнь, я вместе с коллегами убедился: трансформации, которые произошли в российском
крестьянском социуме, затронули далеко не только спектр хозяйственно-экономических практик. Вся сельская Россия за эти годы
заметно изменилась – социально, демографически, поселенчески,
культурно. И, в немалой степени – лингвистически, риторически,
дискурсивно, мыслительно, стилистически. Причем такая трансформация социолингвистического образа русского крестьянина
120
ощущается нами весьма остро, поскольку увидена и услышана
вживую, собственными глазами. Впрочем, любой внимательный
наблюдатель хорошо различает прежние и нынешние крестьянские дискурсивные практики.
Таким образом, после изучения различных аспектов эволюции
российской деревни, обобщенного в серии монографий и научных
статей1, настала пора сформулировать и рассмотреть проблему
крестьянского дискурса. «Голос снизу» – каковы его родовые характеристики? Как зафиксировать его прежние и нынешние параметры? В каком направлении он эволюционирует? Эти вопросы закономерно итожат уже аналитически освоенный ансамбль
социально-экономических и культурно-психологических опытов
сельских жителей. И они же дают возможность еще раз погрузиться в тексты нарративов и увидеть в них новые глубины, повороты
и смыслы. Дискурсивный анализ крестьянских нарративов немыслим без его соотнесенности с течением социального времени.
Исходя из этого, анализ необходимо развернуть в диапазоне трех
поколений российских крестьян – дедов, сыновей и внуков. И материал для этого есть. Устные семейные истории крестьянских
«дедов» были записаны нами на рубеже 1990-х гг., дискурсивные
практики «сыновей» зафиксированы (и этот процесс продолжается) в «нулевые» годы, нарративы «внуков» (их пока еще можно найти в селе) слушаются и копируются диктофонами сегодня и завтра.
Подобного рода дискурсивная панорама дает возможность разглядеть и понять некие малозаметные, плотно прижатые к бытию,
прячущиеся в глубинах повседневности контуры и детали российского социального существования.
В чем заключается значимость и своевременность такого рода
аналитической проекции? Исследование эволюции крестьянских
дискурсивных практик как важной формы движения социальной
материи, рассмотренной в обширном, равном трем крестьянским
поколениям, временном диапазоне, представляется актуальным по
нескольким причинам. Во-первых, подобная аналитическая проекция позволит, как мы надеемся, обогатить науку обобщениями, в
которых подходы социологические плотно переплетены с культурно-психологическими и социолингвистическими. Междисциплинарный характер исследования в данном случае налицо. Во-вторых,
сегодня ощущается потребность в переходе от узкоспециализированных (экономических, хозяйственных, организационно-полити1
См., например: Виноградский В.Г. Крестьянские координаты. Саратов:
Изд-во Саратовского института РГТЭУ, 2011; Он же. Конец «живого беспорядка» // Человек. 2012. № 1; Он же. Протоколы колхозной эпохи. Саратов: Изд-во
Саратовского института РГТЭУ, 2012; и др.
121
ческих) исследований крестьянской повседневности к расширению
взгляда – построению панорамных исторических линий эволюции
сельских сообществ. Не исключено, что крестьянская цивилизация
завершает свою историческую судьбу. В-третьих, актуален новый
поворот во взгляде на крестьянское повседневное существование,
связанный с привлечением внимания к его языковой материи. Все
это, в свою очередь, потребует выработки и уточнения как методологического, так и процедурно-аналитического потенциала концепции крестьянских дискурсивных практик, поскольку в современной
социологической науке подобного рода аналитика является сравнительно новой и востребованной.
Конкретная, непрерывно и постоянно находящаяся в центре
внимания автора задача заключается в том, чтобы, анализируя
крестьянские нарративы, понять существо соответствующего дискурса. Последний, воплощенный в нарративах, – это особый модус крестьянской повседневности. Как его истолковать? Классик
крестьяноведения, антрополог Р. Редфилд весьма проницательно обозначил крестьянство как «нерассуждающее большинство»1.
Со временем в этой характеристике поменялись лишь числовые
параметры – крестьянство давно уже не «большинство». Однако
«нерассуждение» как особая дискурсивная черта, «нерассуждение»
как элемент дискурса, являющегося важным модусом повседневности, довольно отчетливо наблюдается и сегодня. Со временем
оно трансформируется, но его родовые черты продолжают светиться в записанных нарративах. Отыскать, нащупать и понять структуру и смысл крестьянских дискурсивных «нерассуждений», объяснить их «генетику», соотнести между собой дискурсы «дедовские»
и дискурсы, производимые крестьянскими «детьми» и «внуками»,
проиллюстрировать и прокомментировать важнейшие фрагменты
языковой материи, рожденной в глубинах сельского социума – вот
та конкретная задача, которая будет решаться в различных аналитических проекциях. Формулируя кратко, задача исследования
заключается в том, чтобы, соединив теорию и историю, понять качества, свойства и вариации крестьянских дискурсивных систем.
Попытаемся наметить основные предпосылки и главные линии
анализа интересующей нас проблематики. Начнем с того факта, что
корневое русское крестьянство сегодня уходит. Прячется. Хоронится. Пропадает. Крестьянство, видимо, завершает свой цивилизационный маршрут – вместе со всей своей оснасткой. Вместе с суммой
1
См.: Редфилд Р. Крестьянство как социальный тип // Великий незнакомец: крестьяне и фермеры в современном мире / пер. с англ.; сост. Т. Шанин;
под ред. А. В. Гордона. М.: Издательская группа «Прогресс»; Прогресс-Академия, 1992.
122
нехитрых, обкатанных веками, крестьянских технологий – производственных, социальных, культурных. И одновременно – вместе
с крестьянским коммуникативно-текстовым пространством, которое, так или иначе, формулировало, сопровождало и воплощало
повседневное существование сельских жителей. Самое обидное и,
вероятно, непоправимое в этой истории то, что крестьянство постепенно смолкает. Безвозвратно уходят в тишину привычные, живые
крестьянские разговоры, диалоги, присказки, речения и прибаутки. Видимо, им уже не дана возможность новой жизни. Коренным
крестьянам уже не суждена участь обитателей Фейсбука, авторов
Живых журналов, твиттерян и блогеров, перед которыми расстилается «прекрасный новый мир». Крестьянская песенка спета... И изо
всех потерь эта последняя – самая незаметная. Но и самая, как нам
кажется, дорогая. Смириться с ней поистине нелегко.
Поэтому необходимо описывать, анализировать, истолковывать
те способы, манеры, те «обыкновения» высказываться, которые
свойственны именно крестьянским нарративам. Интерпретационный инструментарий для такого рода репрезентаций и сопоставлений имеется. Мы имеем в виду междисциплинарное понятие
дискурса, дискурсивных практик. Что такое дискурс? Развернутый ответ на этот вопрос требует особого и длинного разговора.
Но очевидно, что понятие «дискурс» – один из самых интенсивно
применяемых инструментов в современных гуманитарных и социально-политических науках. Так, весьма развиты разнообразные лингвистические подходы к анализу дискурса, включая методы социолингвистики, этнолингвистики, лингвокультурологии
и прочих лингвистических дисциплин. Семиотические трактовки
рассматривают дискурс как знаково-символическое культурное
образование, как культурный код. Социально-коммуникативные
подходы акцентируют внимание на коммуникативных целях и социальных функциях дискурса. Дискурс полагается и как сетевое
коммуникативное пространство, в котором происходит конструирование и переформатирование реальности1.
Отметим, что разного рода подходы к пониманию дискурса не
являются жесткими оппозициями или альтернативами. Это ско1
См.: Дискурс. 2005. № 12–13: Коммуникативные стратегии и культуры
образования. М.: Изд-во РГГУ, 2005; Йоргенсен М. В., Филиппс Л. Дж. Дискурс-анализ. Теория и метод. М.: Гуманитарный центр, 2004; Карасик В.И.
Языковой круг: личность, концепты, дискурс. Волгоград: Перемена, 2002; Седов К. Ф. Дискурс и личность: эволюция коммуникативной компетенции. М.:
Лабиринт, 2004; Текст. Дискурс. Культура. СПБ.: Издательство СПбГУ-ЭФ,
2008; Чернявская В. Е. Дискурс власти и власть дискурса. Проблемы речевого
воздействия. М.: Флинта; Наука, 2006.
123
рее аналитические акцентуации, те или другие фокусировки. Ad
hoc-конструирование понятия «дискурс» всякий раз заставляет
настраивать оригинальную методологическую оптику, вращать
верньер познавательного бинокля в поисках резкости и глубины
изображаемого пространства – в зависимости от тех или иных познавательных задач. И это не странно, поскольку само понятие
дискурса изначально элементарно. Другое дело, что разнообразные, образующие его элементы весьма многозначны и внутренне
сложны.
Помня об этом, мы попробуем, исходя из классических дефиниций дискурсивных практик, обосновать и развить ту аналитическую проекцию, которая, как нам кажется, будет уместной в
данной работе. Но начнем не с теории, а с беллетристики. С классической отечественной прозы. В самом начале «Войны и мира»
Лев Толстой выписывает выразительную мизансцену дворянской
светской жизни, показывая читателю салон Анны Шерер. Эта зарисовка, как нам кажется, вживе схватывает и форму, и существо
того феномена, который в современной герменевтике обозначается
понятием «дискурс». Или – «дискурсивная практика». Схватывает и позволяет сфокусироваться именно на тех измерениях дискурсивных практик, которые являются важными для дальнейшего развертывания данного анализа. Итак, – Лев Толстой: «Анна
Павловна возвратилась к своим занятиям хозяйки дома и продолжала прислушиваться и приглядываться, готовая подать
помощь на тот пункт, где ослабевал разговор. Как хозяин прядильной мастерской, посадив работников по местам, прохаживается по заведению, замечая неподвижность или непривычный,
скрипящий, слишком громкий звук веретена, торопливо идет,
сдерживает или пускает его в надлежащий ход, — так и Анна
Павловна, прохаживаясь по своей гостиной, подходила к замолкнувшему или слишком много говорившему кружку и одним словом или перемещением опять заводила равномерную, приличную
разговорную машину».
Что же производит эта «разговорная машина»? Не в последнюю
очередь – определенный порядок и размерность сущего. В частности, она производит дискурс как некую «совокупность высказываний, принадлежащих к одной и той же дискурсивной формации»1.
Порождает совокупность высказываний, заведомо обузданных
и укрощенных рамками некой, заранее принятой, речевой, коммуникативной нормы. Нормы, понимаемой не только лингвистически, а именно – нормы социальной, культурной, эстетической,
1
Фуко М. Археология знания. Киев: Ника-Центр, 1996. С. 117.
124
этической, сословной. Нормы, впитавшей в себя сложный раствор
безмолвных, но жестких и принудительных светских правил. Нормы, суть которой неплохо схватывается французским фразеологизмом comme il faut. Именно – «как следует», «как прилично»,
«как принято». Представляется, что такого рода нормативность
как нельзя лучше сопровождает и выражает цельность той или
иной «дискурсивной формации».
Современные представления о дискурсе можно свести к аналитической схеме, где дискурс полагается как «речь в контексте», как
текст в ситуации реального общения. Н. Д. Арутюнова отмечает:
«Дискурс это связный текст в совокупности с экстралингвистическими – прагматическими, социокультурными, психологическими и др. факторами; Это – текст, взятый в событийном аспекте;
речь, рассматриваемая как целенаправленное социальное действие, как компонент, участвующий во взаимодействии людей и
механизмах их сознания. Кратко говоря, дискурс – это речь, погруженная в жизнь»1. Определяя терминологический статус дискурса, Е. А. Кожемякин следующим образом суммирует различия
текста и дискурса: дискурс принадлежит к сфере социальных действий, обладает таким свойством как процессуальность, воспроизводит событие, диалогичен и полифоничен2. Следовательно, при
интерпретации дискурса значительную роль должен играть учет
экстралингвистических, а именно социально-исторических и культурных, факторов, повлиявших на формальную организацию процесса коммуникации, а сам дискурс должен рассматриваться как
процессуальная деятельность3.
Представляется, что эти (и многие иные) различения и констатации, в конечном счете, восходят к работам представителей философского структурализма второй половины XX в. Так, М. Фуко в
«Археологии знания» формулирует: «И, наконец, можно уточнить
понятие дискурсивной «практики». Нельзя путать ее ни с экспрессивными операциями, посредством которых индивидуум формулирует идею, желание, образ, ни с рациональной деятельностью,
которая может выполняться в системе выводов, ни с «компетенци1
Арутюнова Н.Д. Дискурс // Лингвистический энциклопедический словарь. М., 1990. С. 136.
2
См.: Кожемякин Е.А. Дискурс: терминологический статус и коррелирующие понятия («текст», «язык», «мышление», «коммуникация») // Коммуникация в современной парадигме социального и гуманитарного знания: Материалы IV Международной конференции РКА «Коммуникация - 2008». М., 2008.
С. 108.
3
См.: Арутюнова Н.Д. Язык и мир человека. М.: Языки русской культуры,
1998. С. 137.
125
ей» говорящего субъекта, когда он строит грамматические фразы»1.
Иначе говоря, Фуко допускает, что поверхность дискурса может
быть изменчивой, вариативной, сформулированной «как следует»,
но допускающей разноцветность, спектральность, прихотливость.
А вот сущность дискурса, его смысловая абиссаль детерминированы куда более серьезно. Фуко продолжает свою мысль так: дискурсивные практики – «это совокупность анонимных исторических
правил, всегда определенных во времени и пространстве, которые
установили в данную эпоху и для данного социального, экономического, географического или лингвистического пространства условия выполнения функции высказывания»2.
Толстовская Анна Павловна Шерер будто бы нарочно прочла и
усвоила эту аксиоматику Мишеля Фуко. Ведь она-то и является гарантом скрупулезного, пуристского соблюдения «анонимных исторических правил», принятых в тогдашнем свете. Анна Павловна
ничего не диктует. Все ее действия как хозяйки салона выражаются
в неких микродвижениях, в незаметных со стороны инициативах,
тонко настраивающих ритм и формы «комильфотных» дискурсивных практик «светской черни». В итоге – сплошная дискурсивная
округлость и любезность, ничего экстраординарного, выпирающего
из рамок и необычного, например, – слишком громко и экспрессивно начавшего высказываться Пьера Безухова, тотчас строгим взглядом Анны Павловны приструненного и укрощенного.
В сущности, любая дискурсивная практика – это «равномерная,
приличная разговорная машина». Равномерная в том смысле,
что равная самой себе, лишенная любых пиковых или провальных элементов. Приличная в том смысле, что не нарушающая интерсубъективных правил, принятых в данном социальном слое,
в известной мере – бесцветная. Именно – comme il faut. А порой
возникающие и допустимые флуктуации, намеренно-целевые нарушения в работе этой разговорной машины прекрасно были схвачены в пушкинской строфе: «Вот крупной солью светской злости //
Стал оживляться разговор...» Подчеркну, что описанное выше является примером вполне развитых дискурсивных практик. Таких,
где можно обнаружить устойчивые, закрепленные – в том числе
и в письменных текстах – параметры того или иного дискурса.
Обратимся теперь к нашему предмету – крестьянским дискурсам. Начнем с той простейшей констатации, что крестьянские дискурсы – это материя устная. И это, прежде всего, – «голоса снизу».
Что такое «голос снизу»? В нашей проекции это – коммуникатив1
2
Фуко М. Археология знания. С. 118.
Там же.
126
ные массивы, добытые в ходе социологических экспедиций в русские деревни и села, хутора и станицы. Это – речевые продукты,
производимые крестьянами. Как уже было отмечено выше, чикагский антрополог и социолог Роберт Редфилд однажды весьма
точно назвал крестьян «нерассуждающим большинством». Характеристика – горькая, верная и уже изрядно устаревшая. И не потому, что «нерассуждающее», а потому что крестьяне – уже давно
не «большинство». Но изменилось ли с течением времени это самое
крестьянское «нерассуждение»? Нет, вероятнее всего, не изменилось. Крестьяне по-прежнему в определенном смысле не рассуждают. Но можно ли утверждать, что они не производят дискурс как
специальную инструментально-логическую конструкцию, позволяющую обрести и выверить равновесие между субъектом и объектом, между индивидом и обществом, между историей и биографией? Какого рода и вида эта конструкция? И как можно говорить
именно о крестьянских дискурсах?
Заметим – этот вопрос в литературе до сих пор не обсуждается. Видимо, он пока что не привлекает интереса и не заслуживает
специального анализа. Свидетельство тому следующий красноречивый факт – из почти двухсот терминологических связок, имеющих в качестве сказуемого понятие «дискурс» и зафиксированных
в Словнике энциклопедии «Дискурсология»1, не нашлось места
для «крестьянского дискурса». Последний просто не существует в
сознании авторов Словника. Оно и не удивительно – вряд ли среди, например, агонального, академического, андрогинного, артхаусного, байкерского, брутального, гастрономического, застольного,
карнавального, меланхолического, мифологического, оперного,
плутовского, психоделического, сардонического, шизофренического, эротического, этатистского, ювенального и еще более замысловатых, числом свыше 150, разновидностей дискурса сегодня может
отыскаться местечко для дискурса крестьянского. Почему же так?
Вероятно, потому, что весьма распространено мнение, в соответствии с которым дискурс – это речевая практика избранных. Иначе
говоря, дискурс как рассуждение, как своеобразная экзегеза может
базироваться и обретаться лишь в образованных, интеллектуально искушенных, специализированных социумах. Такому, в сущности, поверхностному мнению весьма способствует и само словечко
«дискурс» – иноземно и сугубо научно звучащее.
Но так ли это на самом деле? Что такое дискурс как понятие?
Ряд исследователей, анализирующих представление о «дискурсе», отталкиваются от понятия «текст». На наш взгляд, это весьма
1
См.: Словарь терминов, понятий и концептов. http://madipi.ru/
127
продуктивный аналитический ход. Действительно, дискурс – это
не что иное, как текст. Текст, который «всегда с тобой». С кем бы
ты ни разговаривал, какой бы текст как ткань, как переплетение
реплик, вопросов, ответов, отговорок и умолчаний ты ни порождал – все же текст есть нечто такое, которое можно бросить и забыть. От которого можно отрешиться и отказаться. Как, скажем,
актер или докладчик может забыть или потерять текст роли или
выступления. И придумать, соорудить другой текст. Но дискурс
не забудешь, потому что он постоянно в тебе. Потому что он – в
том коммуникационном мире, где ты не чужой, а свой. Где ты в
своей – исхоженной, изведанной, обтоптанной и обустроенной –
лингвистической и социально-культурной среде. Где у тебя нет потребности что-то обосновывать, доказывать и логически выводить.
Нет нужды развернуто объясняться, постулировать, опровергать,
ламентировать и взывать…
В этом смысле интересно мнение лингвиста В. З. Демьянкова,
который подчеркивает, что дискурс обычно концентрируется вокруг некоторого опорного концепта, создает общий контекст, описывающий действующие лица, объекты, обстоятельства, времена,
поступки и т. п., определяясь не столько последовательностью
предложений, сколько тем общим для создающего дискурс и его
интерпретатора миром, который «строится» по ходу развертывания дискурса1.
Чем может быть специфичен именно «крестьянский дискурс»?
Именно тем общим опорным контекстом, на котором стоит крестьянский мир. Особенность крестьянских дискурсивных практик
детерминирована тем обстоятельством, что крестьянский социум,
создающий дискурс, образован людьми, непосредственно, в силу
своей хозяйственно-экономической диспозиции, без остатка включенными в локальный природный мир и в местный мир социальный. Крестьянин прикреплен к земле и к соседям, к ближайшей
натуральной округе и к своей деревне, селу, станице, хутору.
Он – человек этой, каждый раз «малой» земли. У него нет иных,
чем традиционное природопользование, источников доходов, у
него нет второго, удаленного и в иной среде находящегося, жилища. Кстати, это последнее обстоятельство резко отграничивает
коренных крестьян от городских дачников, покупающих дома в
наполовину опустевших деревнях, подолгу живущих на природе
1
См.: Демьянков В.З. Текст и дискурс как термины и как слова обыденного
языка // IV Международная научная конференция «Язык, культура, общество».
Москва, 27–30 сентября 2007 г.: Пленарные доклады. М.: Московский институт
иностранных языков; Российская академия лингвистических наук; Институт
языкознания РАН; научный журнал «Вопросы филологии», 2007. С. 86–95.
128
и формально включенных в крестьянский жизненный процесс. Но
сколько бы ни старался горожанин жить по-крестьянски – вести
огород, держать мелкую скотинку, ходить по ягоды и грибы, наличие у него иных источников дохода и комфортабельных городских квартир решительно препятствуют органичному включению
горожанина в деревенский пейзаж. Он в нем – чужой. И по занятиям, и по облику, и по дискурсу. Кстати, порой очень забавно
наблюдать и слушать «породистых» горожан, разговаривающих с
крестьянами – при этом обычно звучит этакий псевдонародный воляпюк, интонационное и лексическое обезьянничанье, смешное,
жалкое и беспомощное, тотчас регистрирующее горожанина в качестве чужака и как временную в этих контекстах фигуру.
Таким образом, опорный концепт крестьянских дискурсов, его
действующие лица, объекты, обстоятельства, времена, поступки
и т. п. – это именно деревенский микромир, природный и социальный. Он изначально элементарен, его элементы давным-давно
сочтены, они относительно неподвижны, устойчивы и незамысловаты. Эту родовую специфичность крестьянских дискурсов, –
специфичность, обусловленную их locus nascendi («местом порождения») можно, как мне кажется, наглядно проиллюстрировать,
прибегнув к помощи мировой геоинформационной системы Google
Earth, а именно – к обобщающим возможностям последней.
Легко убедиться, что использование этой волшебной электронной карты в процедурах поиска и рассматривания локальных
деревенских миров мало что может дать мыслящему глазу – в
лучшем случае, мы увидим несколько порядков деревенских изб
и полоску центрального прогона. А позади домов – правильные
контуры огородов и сенокосов, дорожки и тропинки – к речкам,
колодцам, родникам. И это – всё! В то время как пространственное
«хозяйство» городской среды, рассматриваемой с самолетных высот, тотчас внушает мысль о сложном и разветвленном жизненном
космосе, своего рода универсуме, который даже в общей картографической проекции можно сколь угодно детально членить, сортировать, интерпретировать. Так и с крестьянским дискурсом – рассмотренная с известного аналитического «расстояния», его основа
и его материя внушает мысль о его элементарности, скудельности
и бедной чистоте. В то время как соответствующий опорный концепт дискурса городского, не-крестьянского попросту неразличим
и невычленим – настолько сложна и многослойна его структура.
Можно сказать, что крестьянский дискурс – это бегущая строка
повседневных очевидностей. Это – разговорная машина, всякий
раз производящая круговую панораму однотипных целей, комментирующая стандартные производственные акции и формулирую-
129
щая из года в год воспроизводящиеся намерения. Крестьянский
дискурс – это незамысловатая стенограмма бытия, направленного,
прежде всего, на сохранение полноты органического существования субъекта. Такого существования, когда соблюден и обеспечен
минимум условий для продления в будущее рутинных хозяйственно-экономических практик. Кратчайшая лексическая формула
полноты органического существования, как нам кажется, такова
– «сыты, обуты и одеты». К ней, пожалуй, можно добавить следующее – «с потолка не каплет, и с соседями нет разлада». Все это
и есть принципиальная схема типичных крестьянских дискурсивных практик. Их сокровенная сердцевина.
Крестьянские дискурсы, как правило, безоценочны. «Нерассуждения» в тех нарративах, которые были записаны нами в разных
уголках сельской России, – это инстинктивный способ самосохранения. Это способ выстраивания социально-исторической безопасности. Не рассуждать и не оценивать – это значит не разрушить,
не покалечить и даже как-то оправдать, принять пройденное пространство жизни. «Жизнь прожить – не поле перейти», – говорит
народ. Жизнь прожить сложнее и непредсказуемее, чем пересечь
обозреваемый маршрут, – когда можно обойти канаву, перескочить через лужу и уклониться от буреломной чащобы. Вот поэтому
и крестьянский дискурс о жизни есть не описание возможностей,
которые были даны, но не реализованы (а такое описание изначально аналитично, оно есть рассуждение, оно есть организованный целесообразный текст), а скорее прихотливая, движущаяся
топология и топография пережитого и прожитого. То есть никаких «ежели да кабы»! Никакой детерминации будущим. И только
так – «Бог даст день, Бог даст и пищу». Или «Поживем – увидим...»
Только детерминация настоящим. И, разумеется, прошлым. Проверенным опытом отцов и дедов.
Пытаясь прояснить специфичность крестьянских дискурсивных
практик, мы попробуем рассмотреть и сравнить способы выговаривания, формулирования, лексико-семантического оснащения
неких сжатых, лаконичных речевых продуктов, которые обозначаются, с одной стороны, как «крылатые мысли», «афоризмы»,
а с другой стороны – как «народные речения», «пословицы», «поговорки». Начнем с исходных определений.
Афоризм (греч. αφορισμός, определение) – оригинальная законченная мысль, изреченная или записанная в лаконичной запоминающейся текстовой форме и впоследствии неоднократно воспроизводимая другими людьми. В афоризме достигается предельная
концентрация непосредственного сообщения и того контекста, в котором мысль воспринимается окружающими слушателями или чи-
130
тателями. Афоризм – это алгебра мыслей (Г. Александров). Афоризм – это мысль, исполняющая пируэт (Ж. де Брюйн).
Пословица – жанр фольклора, афористически сжатое, образное, грамматически и логически законченное изречение с поучительным смыслом.
Поговорка – образное выражение, оборот речи, метко определяющий какое-либо явление жизни; в отличие от пословицы поговорка лишена обобщающего поучительного смысла.
Сравним одно и другое, выбирая из библиотек афоризмов и пословиц те формулы, которые содержательно близки и которые
можно наложить одна на другую без заметных семантических потерь.
Афоризм римлянина Тита Макция Плавта: «Когда состояние
пришло в упадок, тогда и друзья начинают разбегаться».
Пословица из словаря В. Даля: «Богаты, так здравствуйте,
а убоги – так прощайте»?
Есть ли принципиальная, радикальная, непроходимая разница между ними? Будто бы нет. Смыслы накладываются вполне,
не оставляя содержательных зазоров. Но если Плавт явно и намеренно констатирует здесь причинно-следственные связи, излагает
ситуацию преимущественно на аналитическом языке, то народная пословица говорит и показывает. Она явно выпроваживает анализ за пределы этой разыгранной жизненной сценки. Она
выразительно сказывает и одновременно «иносказывает». Но это
иносказание не подчеркнуто и не акцентировано – как некое семантическое «модерато». Еще пример.
Уильям Шекспир. «Сон в летнюю ночь». Одна из героинь пьесы,
Елена афористически формулирует: «Самое дурное по виду и нраву
любовь превращает в красивое и достойное». Это – подстрочник.
Переводчик М. Лозинский чеканит: «Тому, что низко и в грязи
лежит // Любовь дарует благородный вид».
Народная пословица рисует поучительную этическую картинку: «Не по хорошу мил, а по милу хорош...»
Что тут скажешь? Проверенный гносеологический принцип
«quid pro quo» («одно вместо другого») в данном случае не работает. Точнее, он действует, но с поправкой, что называется, «на
аудиторию», на воспринимающую публику. Одни поймут и усвоят
абсолютное нравоучительное правило, этическую максиму, других
вдохновит надежда на вполне возможный жизненный парадокс.
Еще два примера.
Аристотель утверждает: «Надежда – это сон наяву».
Поговорка предупреждает: «На ветер надеяться – без помолу
быть».
131
Евангелист Лука возвещает горькую истину: «Всякому имеющему дано будет, а у неимеющего отнимется и то, что имеет» (Лк.,
19:26).
Русская поговорка предлагает две выразительнейших, но и одновременно довольно бесстрастных мизансцены: а) «Мерзлой роже
да метель в глаза» и б) «Где тонко, там и рвется».
Чем может быть полезно подобного рода сопоставление? Прежде всего, тем, что в данном случае можно вполне удостовериться
в совпадении смыслов, базисной семантики. Но и в то же время
здесь можно воочию наблюдать различия «афористической» и «пословичной» дискурсивных «подсветок», разность дискурсивных фоновых практик, своеобразие дискурсивных манер. Тут – не просто
разностильность. Тут – разные горизонты добычи, разные «геологические» пласты. В такого рода текстовых параллелях становятся
ощутимыми наглядные глубинные различия «анонимных историко-культурных правил» (М. Фуко). То есть правил писаной афористики и правил устного фольклора, которые, каждые по-своему,
формулируют и выдавливают на поверхность по-разному сверкающие, но семантически инвариантные и одинаково драгоценные
дискурсивные кристаллы.
Как вычленить из записанного текстового пространства, из крестьянского нарратива дискурс? На наш взгляд, очень просто. Нужно
произвести с текстом операцию флотации, обогащения, извлечения
его содержательных, подлинно дискурсивных, фракций. По форме эта операция такова: нужно убрать из поля зрения, отбросить
те фрагменты интервью, которые выглядят как перемежающиеся,
неразвернутые, вопросы и ответы. Сами по себе они, несомненно,
информативны. Но глубинная содержательность таких фрагментов
обнаруживается только в их сцеплении. Только в диалоге социолога и респондента. Дискурсивные практики в их достаточном для
анализа объеме возникают тогда, когда респондент самостоятельно
управляет информационным потоком. Когда он увлекается. Когда
он – инстинктивно, случайно, неосознанно, – отвлекшись от поставленного социологом вопроса, начинает воплощать собственные повествовательно-информационные, рождающиеся из глубины его
сознания и, тем самым, подлинно дискурсивные инициативы. А последние требуют достаточно развернутого речевого пространства.
Требуют полноценного монолога. Поэтому найти и выделить крестьянские дискурсы формально нетрудно – стоит только отыскать
в расшифрованных текстах достаточно пространные фрагменты.
А потом попробовать понять их специфику как особых дискурсивных практик. Но это понимание – самое, наверное, трудное, что
ожидает нас в нашей будущей работе.
ИСТОРИЯ
Л. Гранберг, М. Пелтонен
Окрестьянивание и его пределы
в Финляндии и Скандинавии1
В
своей работе «Европейская история» Дитер Зенгаас утверждает, что «развитие Финляндии <…> отражает ту долгосрочную трансформационную динамику, которая свойственна
1
Перевод осуществлен по изданию: Granberg L., Peltonen M. Peasantisation and
Beyond in Finland and Scandinavia // Europe’s Green Ring (Perspectives on Rural Policy
and Planning) / Ed. by L. Granberg, I. Kovach, H. Tovey. Wiltshire, Anthony Rowe Ltd.:
Ashgate, 2001. P. 285–305. Данная книга представляет собой коллективную монографию, освещающую основные вопросы аграрных дебатов в современной Европе: изменение роли сельского хозяйства, перспективы развития фермерства, оценки истории
и этапов становления крестьянских сообществ в столь различающихся европейских
странах. Под «зеленым кольцом» понимаются 14 стран, расположенных по границам Европы, которые выбрали иные стратегии модернизации, чем общества, расположенные в сердце Европы, они до сих пор характеризуются сильным аграрным
компонентом в своей политической, экономической и культурной жизни. По сути,
книга представляет собой набор кейсов, в качестве которых выступают как постсоциалистические страны, так и старые члены Европейского Союза, которые формируют
«зеленое кольцо», что позволяет сравнить исторический опыт и современные реалии
аграрных и городских сообществ, увидеть сходства и различия в отношении к сельским территориям в ходе индустриализации, политической интеграции и глобализации. Данные трансформации рассматриваются в книге как «раскрестьянивание»
(утраты сельскохозяйственными производителями своей основополагающей роли в
жизни европейского общества в целом и стран «зеленого кольца» особенно), иногда
как «реокрестьянивание», поскольку речь идет об изменении экономических, социальных, культурных и политических позиций фермеров и сельскохозяйственных
производителей. Раскрестьянивание представлено в книге в двух контекстах: как
исторически устойчивая тенденция, охватывающая конец XIX и ХХ в., и как относительно новая стадия аграрного развития, обусловленная интенсификацией процессов глобальной и европейской интеграции. Авторы отказываются от признания
единственно верными моделей аграрных преобразований, которые доминировали
в западной науке на протяжении второй половины ХХ в., и показывают, каковы
неизбежные их негативные последствия для фермеров из стран «зеленого кольца».
Структурно книга состоит из четырех разделов: 1) страны Центральной и Восточной Европы (Польша, Венгрия, Чехия, Болгария, Эстония, Республика Карелия в
России и Восточная Германия); 2) страны Средиземноморского побережья (Греция,
Испания, Португалия, Италия); 3) страны «зеленого кольца» на Севере Европы
(Финляндия, Скандинавия, Ирландия, Исландия); 4) будущее крестьянства в европейском «зеленом кольце».
133
всей Скандинавии»1. Мы придерживаемся того же мнения, поэтому конструируем модель аграрного развития Северной Европы,
обращаясь к историческому опыту Финляндии как иллюстративному кейсу и дополняя его сравнительными данными по другим
странам. Безусловно, Финляндия – не типичный для Скандинавии кейс, но по многим параметрам исключительный пример
характерного для скандинавских стран исторического пути. Ее
пограничное географическое расположение, суровый и влажный
климат, замедленная урбанизация и запоздавшая индустриализация обусловили жесткие требования к развитию страны, что
объясняет, почему многие вполне обычные явления обрели здесь
противоречивую и сложную форму.
Государство играло важнейшую роль в аграрном развитии скандинавских стран (Швеция включала в себя Финляндию, а Дания –
Норвегию). Можно рассматривать Скандинавию как частный случай
общеевропейского феномена, получившего название Bauernshűzt –
консервации крестьянства2. Государственные меры по защите и
сохранению крестьянства были разнообразны, но в основном фокусировались на той его прослойке, что платила налоги и владела
земельными участками, в ущерб менее экономически успешным
группам сельского населения. Наиболее значимой государственной
реформой в отношении крестьянства следует признать огораживание XVIII в., специфические характеристики которого явно отличают
его от аналогичных процессов в Англии и других европейских странах. Особенностью огораживания в Скандинавии стала центральная
роль государства, а также методичное и бесконфликтное претворение
реформы в жизнь, в том числе благодаря поддержке зажиточной части крестьянства. Более того, огораживание в скандинавских странах
оказалось весьма компромиссным: по его итогам земельная собственность крестьянского хозяйства могла быть разделена на несколько
частей, обычно 3–4. Первые законы об огораживании были претворены в жизнь очень быстро: в Дании за 40-50 лет, в большинстве сельскохозяйственных регионов Швеции и Финляндии – за 75–80 лет3.
Швед Якоб Фаггот, известнейший сторонник огораживания в
1740-х – 1750-х гг., рассматривал его как освобождение владеющего землей крестьянина от всех «отвлекающих» его от выращивания
зерна занятий, чтобы он занимался своим «прямым» делом – обработкой земли. Фаггот сравнивал аграрную политику с пчеловодством – чтобы получить мед, нужно сначала обзавестись цветочными лугами. Он имел в виду, что налоговые сборы с крестьянства,
бывшие на тот момент основным источником государственных
доходов, вырастут, если предоставить крестьянам максимальную
свободу в их сельскохозяйственных занятиях1.
За процессами огораживания, начавшимися в Швеции в 1757 г.,
а в Дании годом позже, последовали новые реформы в интересах
крестьянства. В Дании они пришлись на 1780-е гг. и получили название аграрных – Landboreformerne. В Швеции реформы имели
более разрозненный характер, но в 1789 г. все права владеющего землей крестьянства были закреплены в специальном законе,
призванном защищать его интересы. «Архитектором» аграрных
реформ в Дании был граф Ревентлоу (C.D. Rewentlow), один из
крупнейших землевладельцев страны. Он оказался способен признать, что освобождение крестьян в большей степени отвечает интересам власть предержащих, чем имевшееся на тот момент законодательство, в соответствии с которым знатные землевладельцы
выполняли посреднические функции между государством и крестьянством (например, в сборе налогов, в вербовке мужчин для
службы в армии и т.д.). Прежняя аграрная система была упразднена в 1780-х гг. в ходе серьезных реформ, сыгравших особую роль
в истории Дании. Гарантии большей независимости крестьян,
уплачивающих в казну налоги, включали в себя отмену остатков
крепостничества (личной зависимости – staavnband, hoveri), в которой все еще пребывала зажиточная часть крестьянства (gaardmen). Однако эти реформы не улучшили положение сельскохозяйственных рабочих и слуг2.
Большое значение для реализации внушительного набора реформ имела высокая цена на зерно. Она сыграла на руку крупным
производителям, которые поставляли огромные излишки зерна на
рынки. Следует также отметить, что большинство реформ проводились именно в их интересах и совершенно не учитывали запро-
Senghaas D. The European Experience: a historical critique of development
theory. Leamington Spa, Warwickshire, 1985. P. 80.
2
DeVries J. The Economy of Europe in an Age of Crisis, 1600–1750. Cambridge
University Press, 1976. Р. 61.
3
Soininen A.M. Vanha maataloutemme. Maatalous ja maatalousväestő.
Suomessa perinnäisen maatalouden loppukaudella 1720-luvulta 1870-luvulle.
Helsinki, 1974; Dombernowsky L. Ca. 1720–1810. Det danske landbrugs historie
II, 1536–1810. 1988.
1
Faggot J. Svenska landtbrukets hinder ock hlolp. 1746.
2
Bjorn C. Den gode sag. En biografi om Christian Ditlev Friedrich Reventlow.
Gyldendal, 1992; Kjaergaard T. The Danish Revolution 1500–1800. An Ecohistorical Interpretation. 1994.
Роль государства в жизни крестьянства (1750–1850)
1
134
135
сов занятых в молочном животноводстве. Высокие цены на зерно
способствовали развитию сельского хозяйства в странах Северной
Европы, благодаря им особенно процветали датские помещики.
Период до середины XIX в. получил название «зернового» (Kornsalg). Только наиболее отдаленные районы Финляндии, получившей в 1809 г. особый правовой статус (частичную автономию) в
рамках Российской империи, время от времени испытывали экономические трудности.
После завершения огораживания сельское хозяйство отчаянно нуждалось в инвестициях. Были расчищены новые земельные
участки, созданы дренажные системы, восстановлены или полностью перестроены перенесенные из прежних сельских центров
дома. Власти и землевладельцы всячески поддерживали заключение браков между безземельными крестьянами, вследствие чего
численность сельского населения стала быстро расти, как и его
внутренняя дифференциация1.
Финляндия – исключительный случай, потому что отношение
Швеции к реформированию финского сельского хозяйства могло
быть иным. О подобной возможности говорит тот факт, что в Дании законодательство об огораживании не коснулось Норвегии –
ей пришлось ждать еще сотню лет, прежде чем в стране были приняты соответствующие законы. Финляндия же оказалась в центре
внимания шведских экономистов и политиков, потому что рассматривалась как важный ресурс, который нельзя не использовать.
Якоб Фаггот руководил восстановительными работами на территории Финляндии после российского завоевания в 1742–1743 гг. и
получил ясное представление об условиях жизни в восточной части датского королевства. В Финляндии роль государства в разработке и претворении в жизнь законов об огораживании оказалась
особенно велика2.
В результате аграрных реформ XVIII в. в скандинавских обществах возникла группа крестьян-землевладельцев, которая постепенно превратилась в активного социального актора. Рост числа
самостоятельных хозяйств в Финляндии представлен в табл. 1.
Конечно, в этот период свободное крестьянство играло огромную
1
Gadd C.-J. Jorn och potatis. Jordbruk, teknik och social omvandling I
Skaraborgs len 1750–1860 // Meddelanden från ekonomisk-historiska vid
Gőteborgs universitet. 1983. №53; Rantanen M. Tillvext i periferin. Befolkning
och jordbruk i Sődra Osterbotten 1750–1890. 1997.
2
Soininen A.M. Vanha maataloutemme. Maatalous ja maatalousviestő.
Suomessa perinnäisen maatalouden loppukaudella 1720-luvulta 1870-luvulle.
Helsinki, 1974; Rantanen M. Tillvext i periferin. Befolkning och jordbruk i Sődra
Osterbotten 1750–1890. 1997
136
Таблица 1
Количество ферм в Финляндии, 1749–1998 годы
Год
1749
1755
1805
1815
1840
1860
1882
1901
Год
1901
1910
1920
1929
1941
1950
1959
1969
1980
1990
1998
Число ферм в 1749–1901 гг.
Самостоятельные
Арендованные
хозяйства
Всего
хозяйства
(свободные)
31155
3872
35027
46670
12051
58721
58436
23924
82360
75279
31001
106280
77664
45195
122859
81553
61864
143417
107894
62205
170099
122842
67083
189925
Число фермерских хозяйств в 1901–1998 гг.
с обрабатываемой площадью более 1 га
Фермы размером более 50 га
Всего
–––
211702
3678
199709
3773
225068
3697
249184
3261
245829
1507
305287
1572
331263
1902
297252
2953
224721
4811
199385
9082
1534421
Источники: Rasila V. Suomen torpparikysymys // Suomen taloushistoria. 1961. № 3. Р. 69; Farm Register (1998). http:// www.mmm.fi/tike/
tilasto/rakenne/lukumpelto.htm.
роль в жизни местных сообществ, потому что получило в свое распоряжение ресурсы (землю, леса) и право нанимать на работу безземельных крестьян. До середины XIX в. государство не допускало
каких-либо форм политической самоорганизации крестьян, хотя в
Швеции крестьяне-землевладельцы благодаря своей собственности
имели представителей в парламенте страны (Riksdag). Политическая мобилизация крестьянства была невозможна, потому что государство (и церковь) эффективно препятствовали налаживанию го1
Из них обрабатывали землю 88070.
137
ризонтальных связей в обществе. Религиозные объединения были
единственным форматом выражения общественного мнения, но
и они находились под неусыпным контролем духовенства.
Становление мировых рынков и аграрная
дифференциация (1850–1913)
В конце XIX в. мировой сельскохозяйственный рынок стал быстро расти и экспортные цены на зерно взлетели, что существенно повлияло на европейское сельское хозяйство, опирающееся на
мелких частных производителей. Вследствие низких цен земледелие оказалось неприбыльным, от чего пострадали фермеры по
всей Европе. В Скандинавии крестьяне в основном переориентировались с выращивания зерновых на молочное животноводство,
однако темпы и эффективность реакции на изменения на мировом
рынке в разных странах различались (табл. 2).
Финляндия
Норвегия
Самообеспеченность хлебными
зерновыми культурами (1910)
Среднегодовые надои молока
на одну корову, в кг (1913–1915)
Доля членов кооперативов:
– среди владельцев мясных пород
– среди владельцев молочных коров
Эмиграция (в млн чел.) (1815–1930)
Швеция
Индикатор
Дания
Таблица 2
Индикаторы изменений в аграрном секторе (в %)
60
80
41
—
2700 2200 1300 1500
90
93
0,4
17
25
1,2
18
28
0,4
—
—
0,8
Источники: Peltonen M. The Peasant economy and the world market.
Finnish peasant farming in the age of agrarian crises, 1880s–1910s // Review.
1993. Vol. XVI. № 3. P. 361; Gebhard H. Småbruket i Skandinavien. 1923.
P. 165.
Роль аграрного сектора была принципиально важна и в период, когда северные страны стали наращивать свое участие в
международном разделении труда. Швеция и Финляндия сделали акцент на экспорте лесоматериалов, а Дания – на молочной
и мясной продукции. Только Норвегия здесь стоит особняком,
потому что предпочла развивать не молочное животноводство, а
138
рыболовство и судоходство. В Дании не было лесов, а остальные
северные страны получали прибыль от экспорта лесоматериалов.
До начала XIX в. смола была важным продуктом крестьянских
хозяйств, затем ее место заняли лесоматериалы, а в конце XIX в.
целлюлозно-бумажная продукция стала основной статьей экспорта стран Северной Европы. Поскольку здесь крестьяне-землевладельцы обычно имели в собственности и леса, не только
государство, но и они стали важным игроком на международной
арене. К сожалению, сложная экономическая ситуация в период
низких цен на зерно не позволила крестьянам занять сильные
позиции в возникающей лесной промышленности и в числе крупных потребителей древесины.
Финляндии было сложнее всего соответствовать новым требованиям мирового рынка по причине запаздывающей индустриализации и урбанизации, а также низких темпов эмиграции по сравнению
с другими северными странами, что существенно осложнило ситуацию на ее сельских территориях. Арендаторы небольших хозяйств,
которые все еще выплачивали основную часть земельной ренты посредством трудовых повинностей, осознали шаткость своего экономического положения в 1880-х гг. В начале ХХ в. по юго-западным
районам страны прокатилась волна забастовок сельскохозяйственных рабочих, после чего арендаторы стали самоорганизовываться.
Сельское население оказалось расколото, поэтому в гражданской
войне 1918 г. сражалось по обе стороны баррикад.
В других северных странах социальные противоречия не были
столь остры: огромная волна эмиграции в США в конце XIX – начале ХХ в. сгладила большинство серьезных проблем, хотя, по сути,
стала результатом глубокого социального кризиса. К началу ХХ в.
миллион человек уехал из Норвегии в Америку, что составляло половину населения страны на тот период (см. табл. 2) – по этому показателю Норвегию опережала только Ирландия в XIX в.1
В этот период государство в Финляндии было особенно слабым
в связи с ограниченным суверенитетом страны как частично автономной территории Российской империи. В Финляндии, как и в
других странах Северной Европы, сельскохозяйственный экспорт
стимулировали такие факторы, как развитие образования и диверсификация аграрного сектора. Одновременно сохранялись и
свойственные стране проблемы, обусловленные импортом зерновых и социальным положением арендаторов и других низкодоходных групп крестьянства. В Швеции после долгих политических
1
Almes R. Norway’s Gift to Europe // Centre for Rural Research. Report № 2.
Trondheim, 1993. Р. 52.
139
баталий были введены импортные пошлины, но Норвегия и Финляндии в течение длительного времени не ограничивали свободную торговлю хлебными зерновыми культурами.
В Финляндии со времен ее вхождения в состав Швеции государство играло важную роль в жизни крестьянства: оно было представлено в парламенте (Ассамблее сословий – Riksdag), крестьяне-землевладельцы участвовали в муниципальном управлении.
Вхождение страны в состав России не изменило ситуацию – политическая мобилизация здесь началась существенно позже по
сравнению с Швецией и Данией: лишь в конце XIX в. возникло несколько народных движений, которые преследовали, в частности,
образовательные цели, – преподавание на финском языке велось в
начальной школе (kansakoulu), обучение в которой не было обязательным вплоть до 1920-х гг., и народной старшей школе (kansanopistot), где вместе учились крестьяне и представители других социальных групп. Движение за трезвый образ жизни (raittiusseura)
было активным и в городских, и в сельских районах. Ассоциации
фермеров (maamiesseurat) стали первыми профессиональными
объединениями землевладельцев, а вместе с молодежными организациями (nuorisoseurat) – первыми массовыми объединениями
сельской молодежи.
Создание этих и других организаций ознаменовало первый этап
становления гражданского общества в финской сельской местности в конце XIX в. В целом аграрные движения (как и весь процесс модернизации) в стране имели реакционный характер, став
ответом на внешние вызовы, в основном со стороны России: население протестовало против жесткой националистической политики
и революционных настроений1. В то же время росло профсоюзное
движение – на муниципальном уровне на базе ассоциаций рабочих, на общенациональном – под эгидой социал-демократической
партии. Объединения арендаторов сотрудничали с союзами рабочих, кооперативное движение началось с молочных кооперативов,
затем были созданы кооперативные магазины и банки. Например,
социальной базой кооперативного движения в муниципалитете
Хуйттинен на юго-западе Финляндии стали одновременно крестьяне-землевладельцы и арендаторы; в создании кооперативных
магазинов и банков принимали участие сельскохозяйственные
рабочие и ремесленники2. Алапуро указывает на различия между
ранними формами крестьянской самоорганизации и более поздAlapuro R. Suomen synty paikallisena ilmiőnA 1890–1933, Hanki ja Jaa.
Helsinki: WSOY, 1994. Р. 15.
2
Ibid. P. 55–82.
ними вариантами классовой мобилизации рабочих и арендаторов:
первые крестьянские объединения стремились провести демаркационную границу между элитарными группами сословного общества и зажиточным крестьянством; когда рабочие и арендаторы
стали формировать свои союзы, границы прошли уже, с одной
стороны, между работниками и работодателями, с другой – между
арендаторами и крестьянством. Гражданская война прервала эту
эволюционную линию в 1918 г.
В конце XIX в. связи между государством и землевладельческой прослойкой крестьянства ослабли, но не были разорваны
окончательно. Совершенно неожиданное падение цен на зерно
стало сильным ударом по прежним политическим союзам по всей
Скандинавии. На несколько десятилетий крестьянство стало обузой для государства – как группа, консолидировано требующая от
него поддержки, и как работодатели, ответственные за социальную
нестабильность по причине упрямой приверженности устаревшим
формам найма рабочих посредством сдачи в аренду беднейшим слоям крестьянства (torpare и backstugusittare) сельскохозяйственных
земель. Обладая производственными активами (землей и лесами),
крестьяне-землевладельцы оказались в выгодной позиции, что позволило им сильнее эксплуатировать наемных работников. Перераспределение земельной собственности и реорганизация социальных отношений различных групп внутри сельских сообществ стали
неизбежны – с конца 1890-х гг. Финляндия, особенно на своих сельских территориях, оказалась разделена на два враждебных лагеря.
Затяжной кризис 1913–1952 гг.:
борьба за крестьянское государство
Этот сорокалетний период, названный Э. Хобсбаумом1 «эпохой
катастроф», представлял собой непрекращающуюся серию кризисов, которая началась с Первой мировой войны (где северные страны выступали в основном в роли наблюдателей) и обретения Финляндией независимости в результате революции в России. Другим,
менее удачным ее итогом стал хаос и жестокость гражданской войны 1918 г. Этот сорокалетний период вобрал в себя и экономическую депрессию 1930-х гг., и две войны против России в 1939–1940
и 1941–1944 гг. В послевоенный период Финляндия переживала
сложнейший политический кризис, находясь под управлением так
1
140
1
Hobsbawm E. Age of Extremes. The Short Twentieth Century 1914–1991.
London: Michael Joseph, 1994.
141
называемой «контрольной комиссии союзников» вплоть до подписания мирного договора и отдельного пакта с Советским Союзом в
1948 г., после чего начался новый этап в финской истории – политического нейтралитета и постепенного восстановления прерванных связей со странами Северной Европы.
В это время были проведены две радикальные аграрные реформы, полностью изменившие структуру сельского хозяйства.
После гражданской войны был принят закон, запрещающий заниматься сельскохозяйственной деятельностью на арендованных
землях, что привело к перераспределению земельной собственности в пользу мелких производителей. Реформы 1920-х – 1930-х гг.
повлекли за собой серьезные последствия после Второй мировой
войны: вследствие утраты части территории жители Карелии переселялись в другие районы страны; солдаты, их вдовы и другие
группы населения получили лесные и сельскохозяйственные наделы, Лапландия застраивалась. Эти переселенческие процессы
продолжались до 1960-х и даже до 1970-х гг. К началу 1950-х гг.
расселение в основном было завершено и в целом наметились контуры будущих результатов аграрной политики, в частности, соглашения о распределении сельскохозяйственных доходов. Крестьяне, постепенно осуществляющие переход к современным формам
семейных хозяйств, оказывали огромное влияние на культурную
и экономическую жизнь страны.
Отказ от системы аренды сельскохозяйственных земель был
осуществлен почти молниеносно в 1920-х гг. К 1939 г. около 47000
арендаторов и 45000 семейных хозяйств стали самостоятельными.
Размер выкупных платежей был снижен, поскольку от бывших
арендаторов не требовалось внесения личных средств. Либерализация затронула более двух третей всех сельскохозяйственных
единиц и принципиально изменила формы собственности и арендные отношения в сельской местности. Вопросы аренды получили
свое политическое отражение в программе движения арендаторов, которое было организовано и поддерживалось социал-демократической рабочей партией. Когда вопрос аренды был решен,
бывшие арендаторы превратились в крестьян-землевладельцев,
пусть их собственность и была незначительна по своим размерам.
Крестьянство в этот период было сильно, как никогда. О сходстве
основополагающих интересов нового и прежнего крестьянства свидетельствует рост числа и активности крестьянских организаций
в сельских районах, не говоря уже о формировании аграрной политической партии – Аграрного союза (Maalaisliitto). Тем не менее
освобождение арендаторов лишь частично решило аграрный вопрос, так как затронуло только права собственности на землю, но
142
не проблему перераспределения пахотных земель в пользу мелких
собственников и сельскохозяйственных рабочих – эти вопросы легли в основу проводимой в дальнейшем политики землеустройства.
Земельный фонд был создан в Финляндии в 1920 г. Затем Парламент страны принял два закона о приобретении земли (maanhankintalait) в 1922 и 1936 гг. Однако земельная реформа, по сути,
была проведена лишь перед Второй мировой войной. После первого
этапа военных действий против России («Зимняя война» закончилась в марте 1940 г.) десятая часть населения Финляндии, т. е. примерно 460000 эвакуированных из Восточной Карелии, которая была
отдана Советскому Союзу, должна была быть переселена. Сразу же
была принята соответствующая государственная программа, однако
ее реализация была прервана вновь развязанными военными действиями летом 1941 г. На победоносном для Финляндии этапе «войны-продолжения» жители Карелии смогли вернуться домой, т. е.
оказалось, что они уже не нуждались в выделенных для них фермах,
поэтому финское руководство пообещало передать эти земельные
участки солдатам и их семьям как компенсацию за тяготы военного
времени. Однако военная фортуна непостоянна, и эвакуированным
жителям Карелии опять потребовалось новое место жительства. Общая площадь пахотных земель на отданных Советскому Союзу территориях Карелии составила 277000 га, где проживали около 220000
человек. Кроме того, около 100000 финнов потеряли свои дома в Лапландии на последнем этапе войны против фашистских войск.
Правительство приступило к разрешению этой сложной ситуации, расширяя сельские поселения и реализуя проекты рекультивации земель. В основном территории под эти цели предоставлялись государством, муниципалитетами и местными
предприятиями, однако были привлечены и фермерские хозяйства – частично на добровольной основе, частично через экспроприацию. Примерно 40% пахотных земель были приобретены у
крупных хозяйств, что привело к существенному по сравнению с
довоенными показателями росту числа небольших ферм. Жители
Карелии в основном были расселены до 1948 г., но процесс рекультивации земель продолжался на севере Финляндии до 1960-х и
даже в 1970-х гг. Расчистка новых пахотных земель, строительство дорог, возведение домов и других фермерских построек стали
принципиально важным для государства аграрным проектом, который оно реализовывало как в форме прямых дотаций, так и через выгодные условия кредитования.
Как отметил Э. Хобсбаум послевоенный капитализм оказался
смесью экономического либерализма и социальной демократии (нового типа американской политики), которая во многом была похожа
143
на плановую экономику Советского Союза1, а потому сельскохозяйственная политика стала больше базироваться на планировании, а
не на законах свободного рынка. Европейская аграрная политика
второй половины ХХ в. – ответ на исторические уроки первой его половины. Первый из этих уроков: свободный рынок не гарантирует
обеспечения базовой потребности в продовольствии. Второй – как
никогда актуальны угрозы демократии, о чем свидетельствовало выступление значительной части крестьянства на стороне фашизма.
Довоенная политическая система показала свою несостоятельность,
Европа страдала от недостатка политической легитимности – все это
указывало на неизбежность и необходимость завоевания новыми
правительствами поддержки крестьянства2. Третий урок истории:
военный период предоставил правительствам возможность испробовать свои силы в планировании и вмешательстве в функционирование рынков, причем, что немаловажно, в продовольственной и сельскохозяйственной сферах. Идея национальной самообеспеченности
продовольствием – итог Первой мировой войны, идея равенства
доходов в аграрном и индустриальном секторах экономики – итог
Второй мировой. Через десять лет после ее окончания свободные
рыночные отношения практически полностью исчезли из аграрного сектора. Подобные тенденции отмечены повсюду, хотя в каждой
стране были свои отличия. Далее мы покажем административные
новации в Финляндии, а затем вернемся к роли крестьянства в изменении жизненных практик на сельских территориях.
В Финляндии варианты развития мелких фермерских хозяйств
обсуждались на парламентском уровне с начала 1930-х гг., когда
была предложена программа государственной поддержки мелких
фермеров в закупке удобрений3. Экономический кризис в Европе
1930-х гг. вынуждал правительства принимать протекционистские меры и вводить экспортные субсидии для основных сельскохозяйственных товаров. Ряд антикризисных мер в Финляндии реализовывался через кооперативные банки, что впоследствии стало
устойчивой государственной практикой в расселенческих проектах
и программах кредитования фермерских хозяйств. Схожая модель
контроля рынка фермерскими кооперативами при поддержке государства применялась и в Норвегии4. Иными словами, благода1
Hobsbawm E. Age of Extremes. The Short Twentieth Century 1914–1991.
London: Michael Joseph, 1994.
2
Milward A.S. The European Rescue of the Nation-State. London: Routledge, 1992.
3
Granberg L. Small production and state intervention in agriculture // Acta
Sociologica. 1986. Vol. 29. № 3. P. 243–253.
4
Almås R. Norway’s Gift to Europe // Centre for Rural Research. Report № 2.
Trondheim, 1993. Р. 52.
144
ря антикризисным мерам государства фермерские организации
упрочили свои экономические позиции.
В годы Второй мировой войны были введены различные ограничения в рыночной сфере (säännöstelyvaltuuslaki 1941) и начаты
переговоры о распределении доходов. После войны, в 1945 г., правительство создало Комитет по ценам и заработным платам, который представлял интересы всех сторон (промышленников, рабочих
и фермеров). В последующие годы, пока рыночные ограничения
все еще действовали, хотя и с некоторыми послаблениями, была
разработана новая постоянная система распределения доходов и
назначения цен. В 1940-х гг. были введены региональные формы
поддержки и субсидирования мелких фермерских хозяйств. Система распределения доходов была относительно прозрачна до 1952 г.,
когда между правительством и фермерами было заключено первое
соглашение о доходах от сельскохозяйственной деятельности сроком
на один год. В 1956 г. был принят Сельскохозяйственный акт сроком
на три года, и подобный формат взаимодействия государства и фермеров сохранялся на протяжении сорока лет – до вступления Финляндии в Европейский Союз. На протяжении всех этих десятилетий
правительство делало все от него зависящее, чтобы способствовать
росту благосостояния на сельских территориях, хотя политики столкнулись со множеством сюрпризов. Но прежде чем перейти к ним,
остановимся подробнее на следующих вопросах: кто делал политику
в этот период и каковы предпосылки активного развития «третьего
сектора» на сельских территориях?
После гражданской войны оформились несколько вариантов самоорганизации крестьянства: экономический – в виде кооперативного движения; профессиональный – соответствующие объединения и
фермерские ассоциации; политический – аграрная партия и Аграрный союз. В последующие десятилетия крестьянство стало классом
«для себя» (fűr sich), способным оказывать значительное влияние на
государственную политику. Сотрудничество государства с новыми
объединениями гражданского общества особенно ярко проявилось
в деятельности кооперативных банков. Чтобы возникли местные
сберегательные банки (säästökassat), необходимо было создать Центральный кредитно-резервный фонд кооперативных банков (Osuuskassojen Keskuslainarahasto – OKO) (1902)1. Особой задачей банков
стала поддержка мелких фермеров и сельских жителей в случае
приобретения ими земли и сельскохозяйственной техники и оборудования. С момента своего создания банки отвечали за предоставление фермерам государственных займов; они же стали основным
1
Alanen A.J. Hannes Gebhard. Helsinki: Kirjayhtymä, 1964. Р. 354–369.
145
кредитным институтом для арендаторов и мелких фермеров в сделках по выкупу земли после освобождения крестьян. За годы кризиса
кооперативные и сберегательные банки распределили среди фермеров и сельских муниципалитетов гарантированные государством
займы на сумму в 300 млн финских марок.
Кооперативное движение стало основой наращивания крестьянством своего экономического потенциала. Каковы же были причины
успеха фермерских кооперативов? Во-первых, кооперативный банковский капитал позволил им превратиться в мощные финансовые
и промышленные объединения. Во-вторых, государство всячески
способствовало созданию кооперативов. В-третьих, экономическое
развитие имело в этот период сильную политическую и идеологическую базу. В-четвертых, будучи владельцами лесных угодий, крестьяне создавали лесохозяйственные кооперативы, получая таким
образом доступ к основам основ финской экономики. Особенности
распределения в стране прав собственности на леса предоставили
финскому крестьянству ресурсы, которых не было у крестьян в других странах, а потому оно было хорошо защищено экономически.
Позже обозначились различия в приоритетах промышленного и
аграрного секторов, что заставило крестьянство выбирать – сельское
хозяйство или промышленность (особенно целлюлозно-бумажная
отрасль – бывшая основная экспортная статья страны).
В 1930-х гг. началась борьба за политические взгляды крестьянства. В кризисный период локальные протесты мелких фермеров
не смогли превратиться в общенациональное движение. Однако
правые политики и антикоммунистическое движение Лапуа смогли создать массовое политическое движение из зажиточных крестьян, которое провело так называемый «Крестьянский марш» в
Хельсинки и стало реальной угрозой для слабой демократии страны. Но государственного переворота удалось избежать, и Аграрный союз вышел победителем из политических баталий 1930-х гг.
Аграрный союз принадлежал к тому типу крестьянских партий на
севере Европы, который крайне редко появлялся в других ее частях.
Его идеологической базой стал аграрный фундаментализм – по сути,
некий третий, промежуточный путь между социализмом и капитализмом. Вплоть до гражданской войны Союз малочислен и стремился
быть выразителем интересов мелких фермеров, после «освобождения
арендаторов» партия поменяла свою стратегию и стала выступать
от имени всего крестьянства. В 1920-х гг. Союз стал доминирующей
политической силой в сельских муниципалитетах по всей стране, за
исключением шведских ее районов, где аналогичных позиций добилась Шведская народная партия. Аграрный союз участвовал в работе
правительства вместе с социал-демократами в 1937 г. и сумел выста-
146
вить своего кандидата на президентских выборах – Кьёсти Каллио
(Kyősti Kallio) был избран президентом Финляндии, с чего начался
длительный период пребывания Аграрного союза у власти.
Новая организация продолжила и традиции фермерских ассоциаций (maamiesseurat), ее дополняли небольшие крестьянские
объединения, де факто являвшиеся наследниками союзов арендаторов и способствовавшие проведению сельскохозяйственной модернизации. Фермерский союз изначально объединил в себе владельцев сельскохозяйственных предприятий, но постепенно тоже
стал представлять все крестьянство страны. Потребовались десятилетия, прежде чем бывшие землевладельцы и арендаторы смогли работать вместе в рамках подобных объединений, даже если их
деятельность касалась вполне нейтральных вопросов. В эти годы
Союз мелких крестьянских ассоциаций (Pienviljelije in Keskusliitto)
был все еще влиятелен, однако, особенно после Второй мировой войны, Фермерский союз превратился в более мощного выразителя
политических требований крестьянства, официально представляя
интересы фермеров в переговорах о распределении сельскохозяйственных доходов. Союз мелких крестьянских ассоциаций тогда
стал левой политической альтернативой Фермерскому союзу; организации объединились и деполитизировались в конце 1960-х гг.
В 1930-х гг. сельскохозяйственные субсидии стали предметом
острых политических дебатов, поскольку экономический либерализм еще имел сильных сторонников, причем не только среди правых, но и среди социал-демократов, у которых в Финляндии было
свое аграрное крыло, состоявшее в основном из мелких фермеров,
симпатизирующих протекционистской политике и внесших в программу партии принципиальные для себя вопросы, в частности,
о целях поселенческой политики государства. Коммунистическое
движение вело в Финляндии подпольную деятельность, хотя действовавшее официально его крыло пыталось после освобождения
крестьян создать объединение мелких фермеров. Аграрный союз в
это время начал завоевание постоянного представительства в правительстве. Влияние сельского населения на политику в стране
было значительным, причем в других странах Северной Европы
ситуация была схожей: например, в Норвегии социал-демократы и
аграрии (включая рыболовов) участвовали в деятельности правительства уже в 1930-х гг.1 С конца 1930-х гг. новое крестьянство из
класса «в себе» (an sich) превращается в класс «для себя», претворяя в жизнь собственные социальные и политические интересы.
1
Almås R. Norway’s Gift to Europe // Centre for Rural Research. Report № 2.
Trondheim, 1993. Р. 52.
147
«Регулируемое раскрестьянивание» (1952–1990)1
1 В Предисловии к книге, чтобы раскрыть суть раскрестьянивания, авторы
обращаются к трактовкам понятия «крестьянин» и систематизируют следующие
контексты его использования: во-первых, сегодня в повседневной жизни «крестьянин» обычно выступает как антоним городского жителя, тогда как в прошлом речь
шла скорее о противопоставлении всем типам собственников земли, т. е. о достаточно низкой позиции в социальной иерархии, а потому нередко слово «крестьянин» имело негативные эмоциональные коннотации (например, в Польше и Венгрии). Во-вторых, в западной аграрной науке сложились две противоборствующие
интерпретации крестьянства: первая связана с марксизмом и рассматривает крестьянство как исключительно элемент феодальной модели (вне ее крестьяне «превращаются» в фермеров), и тогда раскрестьянивание означает распад феодализма
и его замену капиталистической общественной системой; вторая интерпретация
крестьянства была предложена А.В. Чаяновым – это не только особый тип хозяйствования, но и особая культура, набор социальных установлений и институций,
устойчивых коллективных практик, легитимирующих и определяющих хозяйственную жизнь крестьян. Две эти модели породили не прекращающиеся до сих
пор дискуссии, принципиально важные для понимания современных процессов
раскрестьянивания, которые сфокусированы на следующих вопросах: в какой
момент и при каких условиях крестьяне в рамках капиталистической системы
принимают свойственные ей экономически рациональные и инструментальные
ориентации, по сути, обозначающие начало процесса раскрестьянивания? Следует ли рассматривать субкультурные особенности крестьянства как инвариантный
«структурный императив» данного типа хозяйствования и образа жизни или же
это некая вполне подвижная культурная норма, возникающая в специфических
социальных условиях конкретного исторического периода? Ученые из стран Северной, Восточной и Средиземноморской Европы полагают, что две эти модели
слишком ограничены и «этноцентричны», не позволяют понять происходящие
в их странах аграрные трансформации, потому что возникли на базе двух резко различающихся стратегий аграрного развития – в индустриально развитых
странах и в России конца XIX в., представляющей собой крайне специфический
случай социального развития, а потому предлагают расширить трактовки понятия «крестьянин» и, соответственно, раскрестьянивания. Таким образом, термин
«крестьянин» включает в себя следующие компоненты: это мелкие производители, которые, даже не будучи собственниками средств производства, осуществляют
над ними контроль и принимают решения; они тесно взаимодействуют с другими
социальными группами во всех типах общественных систем, а не только и исключительно в феодальной; это не пассивная нерефлексирующая масса – крестьяне
обладают собственными интересами, их роль в социальной структуре и эволюции
принципиально важна; это не только особые коллективные экономические практики, но и специфическая субкультура, для самоидентификации членов которой
основополагающим является сельскохозяйственный труд, даже если они активно обращаются к иным источникам дохода. Соответственно, раскрестьянивание
включает в себя, по крайней мере, три измерения: «культурное» – трансформация
значений, придаваемых сельскохозяйственному труду крестьянами и членами
их домохозяйств, «структурное» – дифференциация и исчезновение крестьянства как социального класса, «социетальное» – раскрестьянивание как следствие
реконструкции национальной идентичности и изменений в жизни сельских сообществ. Иными словами, раскрестьянивание влечет за собой трансформации
в составе крестьянства (вследствие миграций, мобильности, депопуляции сель-
148
После выхода из кризиса западноевропейское сельское хозяйство
требовало новых форм организации в ситуации осознания экономическим либерализмом недостижимости мечты о свободном сельскохозяйственном рынке. Большинство европейских правительств
выступили с идеей равенства доходов в сельском хозяйстве и промышленности, которая получила различное институциональное воплощение1. В странах Северной Европы после войны государство
оберегало сельское хозяйство от международного рынка посредством ограничений импорта и экспортных субсидий. Попытки отказаться от государственного вмешательства в сельское хозяйство
провалились практически везде, кроме Дании. Однако говорить о
свободной торговле было преждевременно даже в Дании: экспорт в
Англию осуществлялся на основе долгосрочных договоров под фактически монопольным контролем экспортных советов (eksportudvalg), в которых ведущую роль играли фермерские организации2.
Акт о доходах от сельскохозяйственной деятельности стал основой
аграрного развития Финляндии во второй половине ХХ в. Средняя
заработная плата промышленного рабочего сделалась мерилом расчета доходов в сельском хозяйстве. Государство поставило перед собой следующую задачу – чтобы доходы в сельском хозяйстве росли,
по крайней мере, с такой же скоростью, что и в промышленности,
и политики дискутировали в основном о темпах роста доходов. Посредством сложных ежегодных расчетов затрат и прибылей правительство пыталось доказать «объективную» потребность повышения
цен. Кроме того, использовались два типа мер государственного
регулирования: с одной стороны, в духе идеологии государства всеобщего благосостояния законодательством были предусмотрены
субсидии как для ферм, расположенных в наименее пригодных для
сельского хозяйства районах, так и для всех мелких производителей
с низким уровнем доходов. Другая группа мер была обусловлена нежелательными побочными эффектами государственной политики в
сфере доходов. Поскольку гарантии распределения доходов стимуской местности и пр.), его социальной структуре (новые типы неравенства, консолидации и т. п.), практиках (специализация и дифференциация в результате
индустриализации, глобализации и т. д.), границах (размывание границ между
сельским и городским населением), взаимоотношениях социальных подсистем и
институтов (влияние ЕС, новые формы контроля над сельскохозяйственными производителями и пр.), окружающей среде и отношении к ней (экологические вопросы, инновационные технологии и т. д.).
1
Tracy M. Agriculture in Western Europe: Challenge and Response 1880–
1980. London, 1982.
2
Laurinkari J., Hiltunen S., Just F., Omholt K. Samspillet mellem staten,
landbrugsorganisationerne og landbrugskooperationen. Landbrugskooperationen
i Norden. Arbejdsrapport 1. Esbjerg: Sydjysk Universitetsforlag, 1984. Р. 54–59.
149
лировали фермеров повышать продуктивность хозяйств, чему немало способствовали новые механические и химические решения в
сфере сельского хозяйства, стало расти перепроизводство. Сначала
незначительно, временами и только в отношении нескольких видов
сельскохозяйственной продукции, но к 1960-м гг. перепроизводство
стало хронической проблемой всего аграрного сектора – возникла
острая необходимость в сокращении экспортных субсидий и стабилизации уровня производства.
В Норвегии была взята на вооружение самая радикальная политическая программа по выравниванию доходов. Здесь природные условия ограничивали объемы производства намного сильнее,
чем в других странах Северной Европы, поэтому перепроизводство
не было серьезной проблемой вплоть до 1990-х гг. После ряда политических событий (голосования по вопросу членства Норвегии в
ЕЭС и антиналогового протеста группы фермеров в 1975 г.) парламент разработал программу, призванную выровнять уровень доходов фермеров и промышленных рабочих к 1982 г. В результате
«средний доход в аграрном секторе вырос вдвое за период с 1975 по
1982 г., и разрыв в доходах между фермерами и промышленными
рабочими сократился»1, хотя с 1979 г. он опять стал расти, а государство отказалось от мер по выравнивания доходов.
После войны сельские жители Финляндии были полны надежд:
строились новые фермы и деревни, производительность достигла своих максимальных значений, внутренний и внешний рынки
для продуктов сельского и лесного хозяйств росли. В то же время
происходили революционные изменения в способах производства:
в США фордизм был принят на вооружение в тракторостроении,
и после войны помощь по плану Маршалла включала в себя в том
числе импорт тракторов в Скандинавию2. Финляндия не вошла в
план Маршалла, но и здесь тракторы вскоре стали использоваться в
сельском хозяйстве: вместе с бензопилами они появились в сельских
районах в 1950-х гг., а к 1960-м гг. уже широко использовались по
всей стране даже в мелких фермерских хозяйствах. Благодаря этим
техническим новациям, а также все возрастающему разнообразию
используемого на тракторах оборудования технологическая революция сократила число рабочих часов в крестьянских хозяйствах, став
одной из причин будущего структурного кризиса 1960-х и 1970-х гг.
Сразу после войны по Финляндии прокатилась волна урбанизации. Несмотря на активную пропаганду ценностей крестьянского
Almås R. Norway’s Gift to Europe // Centre for Rural Research. Report № 2.
Trondheim, 1993. Р. 33.
2
Pedersen E.H. Det danske landbrugshistorie IV. Odense, 1988. Р. 181–183.
образа жизни, ничто не могло остановить нарастания миграционных потоков из сел в города. Объемы оплачиваемого труда в сельском хозяйстве стали снижаться в 1940-х гг., сократившись почти
наполовину в 1950-х гг. Данная тенденция отчетливо прослеживается вплоть до 1980-х гг., когда в категорию оплачиваемого труда в основном стали входить подмены на периоды праздников,
оплачиваемые из средств муниципалитетов. Аналогичным образом сократилось число членов семьи, т. е. детей, родственников и
бабушек-дедушек, которые помогали по хозяйству, – наполовину к
1960-м гг. В 1940-х гг. аграрная реформа все еще могла противостоять эмиграции и поддерживать стабильную численность занятого населения, но позже миграционный поток из сельской местности в города стал нарастать. Соответственно, все чаще на ферме
оставалась лишь супружеская пара: в 1940 г. каждым четвертым
работником сельского хозяйства был сам фермер или его жена,
тридцать лет спустя – каждым вторым. На самом деле происходили куда более серьезные трансформации, потому что основная
часть сельскохозяйственного труда носит сезонный характер. Семейные фермы к началу 1970-х гг. вынуждены были искать новые
методы хозяйствования, потому что типичной стала ситуация отсутствия источников помощи в случае необходимости. Подобные
последствия модернизации еще раз подчеркнули сложный и даже
неприятный характер фермерства: тяжелый труд, социальная
изоляция, жесткое гендерное разделение труда.
Современный стиль жизни завоевывал позиции в быстро растущих городах, и, хотя доходы в сельских районах росли, разрыв в
доходах в промышленности и аграрном секторе оставался очень
большим, как и различия в образе жизни. Более того, нарастал и
разрыв в доходах мелких и крупных хозяйств1. Не удивительно,
что сыновья, а особенно дочери из мелких фермерских хозяйств
стремились уехать в город, чтобы получить образование. Традиционная форма наследования фермы посредством разделения стала
крайне неудобна для мелких производителей, которые не могли
модернизировать методы ведения хозяйства и образ жизни. Особенно остро структурный сельскохозяйственный кризис протекал
в северных, восточных и центральных районах Финляндии, где сократились прибыли и в лесном хозяйстве. В итоге началась так называемая «великая миграция»: в середине 1960-х гг. уменьшилось
число ферм, сотни деревень опустели, потому что их жители перебирались в города на юге Финляндии и в Швецию, где в то время
1
150
1
Granberg L. Valtio maataloustulojen tasaajana ja takaajana. Helsinki:
Suomen Tiedeseura, 1989. Р. 122–123.
151
уровень жизни был намного выше. Массированная миграция изменила демографическую структуру населения, и буквально через
десять лет Финляндия превратилась из аграрной страны в общество услуг. От проблем, которые могли за этим последовать, страну
спас дефицит рабочей силы в процветающей Швеции и идеология
государства всеобщего благосостояния.
Аграрная политика не успевала за изменениями технологических и экономических условий сельскохозяйственной деятельности, особенно в Финляндии, которая здесь отставала от других стран
Северной Европы, причем поселенческие проекты государства
оказали на структуру финского сельского хозяйства разрушительное воздействие. В Швеции и Норвегии аграрная рационализация
была признана необходимой и стала постепенно реализовываться
сразу после Второй мировой войны, ее подкрепляла система распределения доходов и различные меры поддержки мелких фермерских хозяйств. Поэтапная рационализация обусловила более
легкую трансформацию аграрного сектора в этих странах по сравнению с Финляндией. Во всех странах Северной Европы социалдемократы играли важную роль в реструктурировании экономики
и системы ее взаимодействия с политической сферой. Например,
в Норвегии они получили парламентское большинство в послевоенный период и провозгласили «идею <…> решения структурных
проблем сельского хозяйства посредством создания новых рабочих
мест в обрабатывающей и строительной промышленности, а также
в государственном секторе. Земледелие должно стать более прибыльной отраслью экономики за счет расширения, специализации
и механизации»1. Число фермерских хозяйств в стране сначала
сокращалось достаточно медленно – с 213000 в 1949 г. до 198000
в 1959 г., а затем очень быстро – со 155000 в 1969 г. до 115000 в
1979 г. Эта же тенденция была отмечена в Швеции и Дании, но в
Финляндии она не повлекла за собой схожих реформаторских решений в аграрном секторе до конца 1960-х гг., когда новая структурная политика пришла на смену прежней поселенческой.
С точки зрения социал-демократических партий создание
государства всеобщего благосостояния было неразрывно связано с обеспечением экономического роста. Социальная политика
гарантировала людям некую безопасность, прежде всего экономическую, поэтому рассматривалась ими как содействующая
экономическому росту. Государство всеобщего благосостояния по
определению базируется на принципах социальной ответственAlmås R. Norway’s Gift to Europe // Centre for Rural Research. Report № 2.
Trondheim, 1993. Р. 53-54.
1
152
ности, равенства и справедливости – и в сфере аграрной политики тоже. Тем не менее и после Второй мировой войны Финляндия
оставалась на периферии европейской социальной политики –
государство гарантировало поддержку лишь небольшим группам
населения в случае заболевания, нетрудоспособности или безработицы. До конца 1950-х гг. роль государства и муниципалитетов в жизни сельских территорий постепенно росла, например,
в строительстве дорог, школ и почтовых отделений даже в особо
удаленных сельских районах.
В конце 1960-х – начале 1970-х гг. в Финляндии были приняты
принципиально важные для реформирования экономики страны
законы – «Об общеобразовательной школе» (1968), «О национальном здравоохранении» (1972) и «О детях» (1972). В соответствии с
первым из них все дети одного возраста должны были посещать
один и тот же тип школы. Переход к новой образовательной системе планировалось осуществить за 1972–1977 гг., сначала в
северных районах, а затем и по всей стране, постепенно продвигаясь с севера на юг. В секторе услуг реформы были призваны
обеспечить единые их стандарты по всей стране, побочным результатом чего стал рост числа муниципальных вакансий – социальное обеспечение превратилось в основной ресурс расширения
списка должностей. В итоге в сельских муниципалитетах начал
расти средний класс, особенно в сферах образования и здравоохранения, что, в свою очередь, привело к созданию новых региональных институтов и университетов в целях профессиональной
подготовки сотрудников сферы услуг. Расширение ее социального
компонента в большей степени обеспечивало сбалансированное
региональное развитие страны, чем индустриализация. В целом
рост государственного сектора оказал мощное стабилизирующее
воздействие на региональное развитие всех стран Северной Европы1.
Закат крестьянского государства: новый романтизм,
новая сельскость, новая аграрная политика
В Финляндии завершение послевоенного периода регулируемого раскрестьянивания было отмечено рядом важнейших политических событий. Крестьянская партия ушла в оппозицию, а Фер1
Pyy I., Rannikko P. The rural welfare state saga // L. Granberg, J. Nikula (Еds.).
The Peasant State. Rovaniemi: University of Lapland, 1995. Р. 135-137; Brox O.
Nord-Norge: Fra allmenning til koloni. Tromso: Universitetsforlaget, 1984.
153
мерский союз потерял право вето в переговорах о распределении
доходов. Центристская партия (бывший Аграрный союз), которая
практически всегда была партией власти и потому контролировала и несла ответственность за политику государства в аграрном
и лесопромышленном секторе, также утратила свое политическое
влияние. Вследствие вступления страны в ЕС Акт о сельскохозяйственных доходах был переписан таким образом, что разорвал автоматически возникающее соотношение цен «на входе» (стоимости
факторов производства) и «на выходе» (стоимости продукции), т. е.
доходов в промышленности и сельском хозяйстве. Будущее аграрного сектора в большей степени будет зависеть от директив ЕС,
чем от принципов внутренней экономической политики, а будущее
сельских территорий – определяться аграрной и экологической политикой (последняя – принципиальный компонент CAP – общей
сельскохозяйственной политики ЕС, утвержденной в 1999 г.).
С начала 1980-х гг. множество государственных и общественных
организаций сменили свои названия с «сельскохозяйственных» на
«сельские»; оба эти понятия, как и приоритеты государственной политики в отношении села, стали предметом серьезных дебатов в финском парламенте. Законодательное закрепление государственного
вмешательства в жизнь сельских территорий проходило постепенно
и осторожно – в 1990-х гг. была создана специальная правительственная комиссия и разветвленная сеть региональных научноисследовательских институтов и организаций развития сельских
территорий. Однако в целом сельские проблемы редко привлекали
политическое внимание, поскольку в государственной и партийной
риторике преобладали сугубо сельскохозяйственные вопросы. Новая сеть сельских организаций включила в себя множество акторов,
а потому столкнулась со сложностями внятной артикуляции общих
интересов промышленности, органического фермерства, сельских
предприятий (оказывали туристические и рекреационные услуги)
и выезжающих на заработки жителей сельских районов.
В 1990-х гг. число землевладельцев сокращалось быстрее всего в
Финляндии и Дании. В Норвегии, которая не вошла в ЕС, и Швеции, несмотря на отказ государства от регулирующей роли в сельском хозяйстве еще до вступления в ЕС, ситуация менялась менее
резко. В то же время во всех странах, особенно в Финляндии, количество и размеры земельных угодий крупных хозяйств быстро росли
(табл. 3).
Статистика 1996-1997 гг. показывает, что из 142000 расположенных в сельской местности предприятий Финляндии примерно
65000 все еще преимущественно занимались сельским хозяйством
и лесозаготовками, примерно 23000 сочетали подобную деятель-
154
Таблица 3
Число хозяйств в странах Северной Европы в 1990,
1994 и 1998 годах
Год
Норвегия
Швеция
Финляндия
Дания
Всего >50 га Всего >50 га Всего >50 га Всего >50 га
1990 84635
954
96560 15351 119502 4764
1994 78131
1160
90102 15571 105393 5554
69346 16426
1998 72064
1306
85307 16179 88423
59761 17918
8030
79339 16014
ность с несельскохозяйственными занятиями, а 53000 полностью
от нее отказались. Сельское хозяйство обеспечивало лишь 6% трудовой занятости, другие сельские предприятия – 4%. С другой стороны, финансовый оборот несельскохозяйственных предприятий
в сельской местности составлял 55,5 млрд финских марок против
20,6 млрд у сельскохозяйственных. Даже если добавить к последним лесопромышленные хозяйства, это не изменит того очевидного
факта, что традиционные источники доходов в сельской местности
уступили свои позиции новым, нетрадиционным1. Количество дач
составляло более 400000 уже в конце 1990-х гг., в пять раз превышая число фермерских хозяйств. Все больше дач используются в
течение всего года, а не только летом, т. е. превращаются в полноценное второе, а иногда и основное место жительства. В стране
возникло особое неоромантическое настроение, возродившее национальную символику XIX в. – «прекрасные финские пейзажи», и
стремление жить «в них». Появилось множество новых символических форм и значений – в духе ориентированной на культурные
ценности экономики, таким образом привлекающей платежеспособных клиентов. Возникли различные фестивали и мероприятия,
основанные на сконцентрированном в сельской местности культурном наследии, – фестиваль Танго в Сейняйоки, фолк-фестиваль в
Каустинене, гонки на лодках в Сулкаве, региональная гастрономическая ярмарка в Каухайоки и т. д.2 Принципиальное новшество
последнего времени – организованные усилия местных сообществ
по «продаже» своих «пейзажей», которые можно сравнить с базовым
стремлением крестьянства использовать «пейзажи» для получения
лесной и сельскохозяйственной продукции.
1
MTTL: Ala-Orlova L., Laurila I.P., Martttila J. (eds.). Suomen maatalous ja
maaseutuelinkeinot 1998 // Agricultural economics research institute (Helsinki)
Research Publications. 1999. №1. Р.1–14, 74.
2
Соответствующие данные по Швеции см.: Ekman A.-K. The revival of
cultural celebrations in regional Sweden. Aspects of tradition and transition //
Sociologia Ruralis. 1999. Vol 39. № 3. P. 280–293.
155
Крестьянское наследие хорошо отражено и в кинематографе:
за целой серией романтических художественных фильмов, снятых
в сельских районах Финляндии, последовала культурная революция, с 1960-х по 1980-е гг. предлагавшая аудитории урбанистические
ценности и сюжеты. Довольно неожиданно 1990-е гг. ознаменовались новой волной сельского романтизма: популярный телесериал «Семья Метсола», радио-шоу «Семья Кантола» – ее тысячный
выпуск пришелся на 2000 г., кинофильмы о «великой миграции»
1960-х гг., о жизни лесорубов и популярных артистов, которые выросли или начали свой творческий путь в сельской местности. Все
это – свидетельство того, что по мере нарастания глобализационных
тенденций люди стремятся обрести ощущение стабильности и безопасности в культурной идентичности, основанной на крестьянском
прошлом.
Конечно, крестьянство утратило свои позиции как в Финляндии, так и в других Северных странах1. Фермеры больше не основной класс финского общества, даже в самых отдаленных сельских
районах. Их объединения, включая Фермерский союз, утратили
прежнее социальное и политическое влияние, а кооперативы –
монополию на производство продуктов питания и экономическое
доминирование. Лесная промышленность уступила свои позиции
информационно-технологической отрасли. В экономике страны
1
Авторы настойчиво проводят в книге идею преемственности и непрерывности: раскрестьяниванию предшествовало окрестьянивание, которое
создало те самые сельскохозяйственные структуры и социальные институты,
которые впоследствии были преобразованы или распались. Однако окрестьянивание не рассматривается как некий универсальный процесс, потому
что в одних исторических условиях он прерывался, в других – тормозился,
в третьих – отсрочивался. Тем не менее в странах «зеленого кольца» позднее и нередко институционализированное окрестьянивание обусловило
принципиально важное значение сельской проблематики в политической
жизни государств, а потому сельский образ жизни оказал огромное воздействие на черты национального характера и культуру общества даже в
городах. Соответственно, раскрестьянивание означает радикальное изменение экономической роли сельскохозяйственного населения за последние
30–50 лет, вследствие чего крестьянство утратило и свое политическое влияние. Глобализация таким образом изменила местные сообщества, что наследие крестьянской культуры стало сложно вычленить из различных форм
коммерческой и туристической деятельности в сельских районах: крестьянская культура стала неотъемлемым элементом множества государственных
и частных программ по сохранению культурного наследия, однако утратила
способность к самовоспроизводству и саморазвитию. Реокрестьянивание сегодня возможно только в том случае, если подобные программы будут дополнены более «глобалистскими» проектами, ориентированными не только
на сохранение культурного наследия человечества, но и на поддержание
биоразнообразия планеты.
156
фермерство играет второстепенную роль, даже если мы говорим
исключительно о сельских территориях. Прежняя крестьянская
культура и ее элементы в жизни семейных фермерских хозяйств
постепенно вытесняются новой сельскостью, иным отношением
к окружающей природе и иным пониманием «хорошей жизни» –
крестьянский сельский мир превращается в рекреационный. Фактически он уже безвозвратно утрачен, пусть даже как никогда прежде ценится и любим.
В. В. Кондрашин
«
Виктор Петрович Данилов –
выдающийся исследователь
аграрной истории России ХХ века
В жизни ученого и писателя главные биографические факты – книги, важнейшие события – мысли. В истории нашей
науки и литературы было немного жизней, столь же обильных фактами и событиями, как жизнь Соловьева»1, – так сказал о
своем учителе его ученик, великий русский историк В. О. Ключевский. С полным правом мы можем сказать то же самое и о Викторе
Петровиче Данилове, выдающемся исследователе аграрной истории России ХХ в.
В. П. Данилов – подлинный лидер историков-аграрников России последних десятилетий, один из самых ярких представителей
советской и российской исторической науки ХХ – начала XXI в.
Подтверждением этого является его награждение в 2004 г. Российской академией наук самой высокой для историка наградой – медалью С. М. Соловьева.
Только после безвременного ухода из жизни этого замечательного ученого, педагога и гражданина стало понятно, насколько
значимы для российской науки и особенно аграрной историографии его личность, его вклад в изучение актуальных проблем отечественной истории, в организацию крупнейших научных проектов, подготовку кадров историков-аграрников.
Оценить деятельность ученого в полной мере еще предстоит
не одному поколению российских и зарубежных исследователей.
И они уже делают первые шаги в этом направлении2. Настоящая
статья продолжает эту традицию, но ее автор не претендует на завершенность в исследовании темы, категоричность выводов и оценок. В центре внимания – основные вехи творческой биографии
Ключевский В. О. Соч.: в 9 т. Т. VII. М., 1989. С. 319.
О В. П. Данилове подробнее см.: Юбилей Виктора Петровича Данилова //
Отечественная история. 2000. № 6. С. 208–210; Памяти Виктора Петровича
Данилова (4 марта 1925 г. – 16 апреля 2004 г.) // Отечественная история. 2004.
№ 6. С. 210–211; Памяти Виктора Петровича Данилова // Крестьяноведение:
Теория. История. Современность. Ученые записки. 2005. Вып. 5 / под ред.
Т. Шанина, А. Никулина. М., 2006. С. 10–90; Вылцан М. А., Емец В. А., Слепнев И. Н. Творческий путь Виктора Петровича Данилова // Вопросы истории.
2005. № 9. С. 150–162; Они же. Виктор Петрович Данилов – фронтовик, гражданин, ученый, борец за демократию и свободу // Данилов В. П. История крестьянства России в ХХ веке. Избранные труды: в 2 ч. Ч. 1. М., 2011. С. 16–68.
1
2
158
Виктора Петровича Данилова, наиболее значимые его достижения в области изучения истории России, прежде всего истории советского крестьянства и сельского хозяйства.
Выпускник Оренбургского педагогического института, фронтовик, аспирант, а затем и научный сотрудник Института истории
АН СССР В. П. Данилов буквально ворвался в науку, вынеся на
суд научной общественности свою кандидатскую диссертацию на,
казалось бы, банальную тему о «материально-технических предпосылках коллективизации»1. Уже в ней проявились «даниловский
стиль» и «даниловский почерк», которые впоследствии снискали
ему заслуженное уважение коллег. В обычной квалификационной
работе соискатель ученой степени показал глубокое и всесторонне знание источников, умение работать с ними, восстанавливать
на основе их анализа реальную картину событий. А самое главное – он проявил свою индивидуальность, выдвинул собственное
понимание проблемы, свою позицию, не боясь, что она не совпадет
с общепринятой. В дальнейшем все это ляжет в основу общепризнанных постперестроечных работ историка, выполненных им как
в рамках организованных крупнейших международных проектов
по аграрной истории России ХХ в., так и по другим темам.
В своей кандидатской диссертации и опубликованной затем
монографии, хотя и в осторожной форме (единственно возможной
в то время) молодой исследователь фактически опровергнул утвердившийся в «Кратком курсе ВКП(б)» миф о зрелости материально-технических предпосылок коллективизации, готовности к ней
советской деревни2. Приведя достоверную статистику о количестве
тракторов, сельскохозяйственных машин накануне и в период
сплошной коллективизации, темпы их поступления в колхозы, он
доказал, что основу материально-технической базы сталинских
колхозов составлял крестьянский инвентарь, полученный в результате обобществления. Сами колхозы с точки зрения их технической оснащенности оставались на «мануфактурной» стадии развития. Это не соответствовало ленинскому кооперативному плану,
согласно которому важнейшим условием и стимулом объединения
крестьян в колхозы должна была стать механизация и тракторизация деревни.
Таким образом, уже в самом начале своего творческого пути
Виктор Петрович выступил смелым и убежденным в правоте своих
Данилов В. П. Борьба Советского государства за создание материально-технических предпосылок коллективизации сельского хозяйства (1926–
1929 гг.): автореф. дис... канд. ист. наук. М., 1955.
2
См.: там же; Данилов В. П. Создание материально-технических предпосылок коллективизации сельского хозяйства. М.: Изд-во АН СССР, 1957.
1
159
взглядов исследователем. Его оценки основывались на достоверной и разнообразной источниковой базе изученных им архивных
материалов.
В полной мере она проявится в одном из самых ярких событий
в истории советской исторической науки и жизни Данилова – драматической дискуссии о судьбе написанного в начале 1960-х гг.
под его руководством двухтомника «Коллективизация сельского
хозяйства в СССР. 1927–1932»1.
Воспользовавшись возможностями «хрущевской оттепели», объединившаяся вокруг Данилова группа таких же, как он увлеченных и талантливых исследователей в составе Н. А. Ивницкого,
М.А. Вылцана, М. Л. Богденко, И. Е. Зеленина, названная впоследствии «могучей кучкой», сумела создать уникальный труд – первую
научную историю коллективизации сельского хозяйства в СССР2.
Его особенностью было то, что авторы работали с ранее недоступными исследователям архивными фондами и занимали принципиальную позицию: следовали правде документа, а не «указующему
персту начальства» и официально устоявшимся оценкам. Хотя они
это делали в рамках приверженности марксистской идеологии и
идеям коммунизма, не покушаясь на основы существовавшего политического строя, но в результате получилась удивительная книга, поразившая всех специалистов новизной фактов и выводов, написанная на очень высоком научном и литературном уровне. В ходе
ее обсуждения некоторые историки назвали ее создание настоящим
научным подвигом, а большинство коллег Данилова по Институту
истории АН СССР требовали ее скорейшей публикации, несмотря
на имеющиеся в ней отдельные неточности3. Этот труд и поныне
остается замечательным памятником и символом одного из лучших
достижений советской историографии, ее попытки вырваться из
идеологических и административных пут существовавшей системы.
Что же нового сказали авторы о коллективизации? Во-первых,
что сталинская коллективизация и ленинский кооперативный
1
См.: Данилов В. П. История крестьянства России в ХХ веке. Избранные
труды: в 2 ч. Ч. 1. М.: Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН),
2011. С. 69–228.
2
В подготовленной к печати рукописи «Коллективизация сельского хозяйства в СССР. 1927–1932» В. П. Данилов был автором введения и четырех первых глав, Н.А. Ивницкий – автором двух глав (V–VI), М.Л. Богденко – автором
VII и VIII глав, И.Е. Зеленин – автором IX–XI глав, В.П. Данилов и И.Е. Зеленин – авторами ХII главы. Рукопись датирована 1964 г. и насчитывала 798
страниц.
3
См.: Данилов В. П. История крестьянства России в ХХ веке. Избранные
труды: в 2 ч. Ч. 1. С. 295.
160
план – это разные вещи. В ходе коллективизации были нарушены важнейшие принципы ленинского плана вовлечения широких
масс крестьянства в социалистическое переустройство деревни.
Еще в кандидатской диссертации Данилов доказал, что материально-технические предпосылки коллективизации оказались
недостаточными. И в первом томе двухтомника, несмотря на
яростные нападки на него адептов «Краткого курса ВКП(б)», подстрекаемых главным гонителем и завистником, заведующим отделом науки ЦК КПСС С. П. Трапезниковым, он остался верен
себе. Ученый решительно отстаивал тезис об отсутствии «должных
предпосылок» коллективизации, их «недостаточной зрелости», поскольку ни о каких 100 тысячах тракторов для колхозов, о которых писал В. И. Ленин, разрабатывая свой кооперативный план,
и речи не было. Сталинские колхозы создавались на «мануфактурной базе»1.
Другим отступлением от идей Ленина по вопросу о социалистическом переустройстве сельского хозяйства было нарушение
принципов постепенности и добровольности коллективизации. Данилов указал, что опыт участия крестьян в кооперации был еще
недостаточным для кардинального их поворота в сторону крупного
общественного производства. Например, к началу сплошной коллективизации лишь 50% крестьянских хозяйств были охвачены
простейшими формами кооперации и только около 20% – простейшими производственными объединениями2. Поэтому коллективизация и проводилась с помощью административного принуждения.
Не располагая доступной сейчас информацией, Данилов и его
коллеги в своем коллективном труде подчеркнули решающую
роль И. В. Сталина в так называемых «перегибах на местах», указав, что именно он был главным инициатором «великого перелома» и поэтому должен нести ответственность за все его негативные
последствия.
Они отстаивали этот тезис, анализируя обстоятельства принятия знаменитого постановления ЦК ВКП(б) от 5 января 1930 г.
«О темпе коллективизации и мерах помощи государства колхозному строительству»3. Данилов указал, что именно по инициативе Сталина была дана установка на насаждение к осени 1930 г.
в основных зерновых районах не просто колхозов, а колхозов как
1
См.: Данилов В. П. История крестьянства России в ХХ веке. Избранные
труды: в 2 ч. Ч. 1. С. 303, 307.
2
См. там же. С. 300.
3
См.: КПСС в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов
ЦК. Т. 5. М., 1984. С. 74.
161
«переходных форм к коммунам». А что такое коммуна – хорошо
понимали местные активисты. На опыте прошедших хлебозаготовительных кампаний они также знали, что любое задание сверху
необходимо не только выполнить, но и перевыполнить. Отсюда и
особое рвение на местах в достижении поставленной цели1. Иными словами, за перегибами стояла фигура вождя. Они – результат
его давления и подстегивания темпов коллективизации.
Антисталинский акцент авторского коллектива вызвал резкую
реакцию со стороны поднявших голову апологетов вождя, но Данилов твердо стоял на антисталинских позициях2. Он следовал
им не только при обращении к проблеме коллективизации, но и
в своей деятельности как секретарь парткома Института истории
АН СССР. В 1960-х – начале 1970-х гг., наряду со своими коллегами и друзьями-шестидесятниками К. Н. Тарновским, М. Я. Гефтером, А. М. Анфимовым, С. И. Якубовской и др., он решительно
противостоял возрождению сталинизма в исторической науке3.
Данилов выступал за ее освобождение и как автор вызвавших
большой резонанс у научной общественности аналитических статей. Убедительным примером этому является написанная, но не
опубликованная в рассматриваемый период статья В. П. Данилова
и С. И. Якубовской «О фигуре умолчания»4. Правда и ничего кроме
правды, никаких «белых пятен» и «фигур умолчания» в сложной
истории России советского времени – вот его главное жизненное
кредо как историка и гражданина! Ему он оставался верен и впоследствии, в том числе в условиях новой России.
С высоты современного времени и полученных новых знаний
о коллективизации, прежде всего, благодаря личному вкладу
самого Данилова5, мы можем констатировать, что уже в начале
1960-х гг., не располагая ныне рассекреченными архивными материалами, он и его коллеги подошли к выводам, которые сейчас
разделяет большинство российских и зарубежных ученых (материальная неподготовленность коллективизации, ее насильственный характер и т. д.).
1
См.: Данилов В. П. История крестьянства России в ХХ веке. Избранные
труды: в 2 ч. Ч. 1. С. 302.
2
См. там же. С. 276–306
3
См.: Данилова Л. В. Партийная организация Института истории АН СССР
в идейном противостоянии с партийными инстанциями. 1966–1968 гг. // Вопросы истории. 2007. № 12. С. 44–83; 2008. № 1. С. 61–95; 2008. № 2. С. 44–83.
4
См.: Археографический ежегодник за 1992 г. М.: Наука, 1994. С. 324–336.
5
Данилов В. П. История крестьянства России в ХХ веке. Избранные труды:
в 2 ч. Ч. 1. С. 52–61, 801–861.
162
В первой советской научной истории коллективизации авторы
не затронули тему голода 1932–1933 гг.1 и не раскрыли известные
в настоящее время масштабы репрессий против крестьян в годы
коллективизации, поскольку не имели доступа к соответствующей
информации в архивах. Но даже то, что они смогли сказать об
этой великой трагедии советского крестьянства и страны в целом,
заслуживает уважения. В своей основе это был научный подход
к рассматриваемой проблеме в рамках имеющихся возможностей.
Опубликованная стенограмма обсуждения на ученом совете
Института истории АН СССР двухтомника по истории коллективизации 29 июля 1965 г. и другие материалы показывают, как
смело и последовательно В. П. Данилов защищал свои научные
подходы к данной проблеме. Но административный ресурс, поднявшие голову сталинисты оказались сильнее. Они не дали выйти в свет новаторской книге Данилова и его коллег, поскольку им
была не нужна объективная история коллективизации. Уже подготовленный к изданию двухтомник был «загублен Отделом науки
ЦК КПСС»2. Его публикацию сорвали, организовав бюрократический спектакль по доработке рукописи по инициативе С. П. Трапезникова. В конечном итоге набор был рассыпан в типографии3.
Советский читатель так и не получил возможности познакомиться с этой прекрасной книгой. Научное изучение коллективизации
в СССР было заторможено вплоть до начала перестройки. В результате в отечественной и зарубежной историографии до сих пор
нет подлинно научной истории коллективизации, и ее написание
остается одной из первоочередных задач российских историковаграрников4.
В дальнейшем тема голода 1932–1933 гг. получит освещение в многочисленных публикациях В. П. Данилова, И. Е. Зеленина, Н. А. Ивницкого, а
также на страницах третьего тома современного сборника документов: Трагедия советской деревни. Коллективизация и раскулачивание. 1927–1939. Документы и материалы: в 5 т. Т. 3. Конец 1930–1933 / под ред. В. Данилова,
Р. Маннинг, Л. Виолы. М.: РОССПЭН, 2001, и сборника документов: Советская
деревня глазами ВЧК − ОГПУ − НКВД. 1918−1939. Документы и материалы:
в 4 т. / под ред. А. Береловича, В. Данилова. Т. 3. Кн. 2. 1931–1934. М.: РОССПЭН, 2005. Продолжением традиции научного осмысления голода 1932–1933
гг. в СССР в рамках документальной публикации стала серия: Голод в СССР.
1929–1934: в 3 т. Т. 1: 1929 – июль 1932: в 2 кн. Кн. 1 / отв. сост. В.В. Кондрашин.
М.: МФД, 2011; Кн. 2. / отв. сост. В.В. Кондрашин. М.: МФД, 2011.
2
Данилов В. П. История крестьянства России в ХХ веке. Избранные труды:
в 2 ч. Ч. 1. С. 230.
3
Набор сверстанной книги был разобран в типографии в 1967 г.
4
См. об этом: Кондрашин В. В. Аграрная история России ХХ века: актуальность, состояние, проблемы, перспектива изучения // Материалы межре1
163
В годы восторжествовавшего неосталинизма, разгрома «нового направления» подлинно научное исследование стало уделом
«чудаков» и «неудачников», в число которых зачислили и В. П.
Данилова. Но как бывший фронтовик он не пал духом, доказав
своим примером, что для настоящего ученого наука превыше всего и честно заниматься ею можно даже в самых неблагоприятных
условиях.
В ситуации фактического остракизма официальных структур он
вел себя очень достойно как ученый и гражданин, для которого
истина была дороже карьеры. Таким он оставался и до последних
дней своей жизни, справедливо названный его друзьями «настоящим рыцарем исторической науки», примером для коллег и учеников в деле служения науки и России1.
Творческое наследие Данилова несет в себе большой нравственный и воспитательный потенциал для многих поколений российских и зарубежных историков. Пример Данилова – это пример
сохранения своих убеждений, репутации ученого, преодоления
жизненных препятствий без пресмыкательства перед сильными
мира сего, без потери чести и достоинства.
В 1970-х – первой половине 1980-х гг., оставаясь «белой вороной»
советской историографии, В. П. Данилов продолжает исследование наиболее актуальных аспектов истории сельского хозяйства
и крестьянства СССР. Он анализирует эволюцию крестьянского
хозяйства и социальную структуру советской деревни в условиях НЭПа2, историю дореволюционной и советской кооперации3,
русской поземельной общины4, занимается проблемами сельской
гиональной научно-практической конференции «Моя малая Родина». Вып. 8.
Степановка – Пенза, 2011. С. 153–154.
1
О В. П. Данилове подробнее см.: Отечественная история. 2000. № 6.
С. 208–210; 2004. № 6. С. 210–211; Вопросы истории. 2005. № 9. С. 150–162 и др
2
См.: Данилов В. П. Советская доколхозная деревня: население, землепользование, хозяйство. М.: Наука, 1977; Он же. Советская доколхозная деревня: социальная структура, социальные отношения. М.: Наука, 1979.
3
См.: Данилов В. П. Об уровне кооперирования крестьянских хозяйств в
СССР накануне коллективизации // Ленинский кооперативный план и его
осуществление в СССР. Тезисы докладов. М.: Институт истории СССР АН
СССР, 1969; Он же. Развитие кооперации в СССР в 20-е годы: опыт и его использование в современных условиях // Ленинские идеи кооперации и их использование в современных условиях: сб. статей. М.: Агропромиздат, 1987.
4
См.: Данилов В. П. К вопросу о характере и значении крестьянской поземельной общины в России // Проблемы социально-экономической истории России: сб. статей. М.: Наука, 1971; Он же. Об исторических судьбах крестьянской
поземельной общины // Ежегодник по аграрной истории. Вып. VI. Вологда,
1976 и др.
164
культуры и быта1. Кроме того, Данилов активно участвует в работе
симпозиумов по аграрной истории Восточной Европы, подготовке
к печати различных коллективных трудов по аграрно-крестьянской проблематике2. Он становится неформальным лидером советских историков-аграрников, ведь его работы на голову превосходят
написанные «в нужном русле» на аналогичные темы труды его гонителей, «свадебных генералов от науки».
Читая созданные Даниловым в доперестроечный период труды
по истории доколхозной деревни, поражаешься, насколько точны и
выверенны их основные выводы, разнообразна источниковая база,
какую богатую для размышлений пищу они дают. По своему уровню они не уступают классическим трудам западного крестьяноведения. Большинство из них сохраняют свою актуальность и для
современных исследователей, выступая ориентиром и примером
подлинного научного творчества. Неслучайно наиболее важные из
них переведены на иностранные языки еще до начала перестройки в СССР и в ее первые годы3, они востребованы зарубежными
исследователями аграрной истории России и по сей день4.
См.: Данилов В. П. К изучению культуры и быта советской доколхозной
деревни // Советская культура. История и современность: сб. статей. М.: Наука, 1983; Он же. О русской частушке как источнике по истории деревни //
Советская культура: 70 лет развития: сб. статей. М.: Наука, 1987; и др.
2
См.: Ежегодник по аграрной истории Восточной Европы. 1965. М.: Издво МГУ, 1970 (член редколлегии); Ежегодник по аграрной истории Восточной
Европы. 1966. Таллин: Изд-во АН Эстонской ССР, 1971 (член редколлегии);
История советского крестьянства. Т. I. М.: Наука, 1986 (зам. отв. редактора,
член редколлегии серии), Т. 2–4. М.: Наука, 1986–1987 (член редколлегии серии); и др.
3
См., например: Данилов В. П. Капиталистические элементы в сельском
хозяйстве СССР на первых этапах нэпа (20-е годы) // Сельское хозяйство и
развитие капитализма. Рим: Ринити, 1971. (На итальянском языке). В 1969 г.
была издана Институтом Грамши в качестве доклада на конференции; Он же.
Община и коллективизация в России. Токио: Отнаномидзусебо, 1977. (На японском языке); Danilov V. Rural Russia under the Regime. Hutchinson Education.
Indiana University Press. 1988; Danilov V. The Jssue of Alternatives and History
of Soviet Agriculture // The Journal of Historical Sociology. Oxford, N. York, 1989.
№ 1; Danilov V. Alexander Chayanov as a Theoretician of Cooperative Movement //
Alexander Chayanov. The Theory of Peasant Cooperatives. London – N. Y. 1991.
P. XI–XXXV; и др.
4
Danilov V. La Reforme Agraire Dans la Russie Post-Sovietique. Point de vue
d’un Historien // Histoire & Societes Rurales. № 1. 1-er semestre 1994. Paris.
P. 141–152; Danilov V. Violence contre violence. La revolution paysanne en Russie,
1902–1922 // Violence et pouvoirs politiques. Toulоuze. 1996. P. 137–157; Russia:
Developing, then Crushing, Peasant Farming // Many Shades of Red. State Policy
and Collective Agriculture. London, Boulder, N. Y., Oxford. 1999. P. 36–85; и др.
1
165
В полной мере исследовательский талант В. П. Данилова раскрылся в годы перестройки и в последующий период. Вряд ли можно найти более яркий пример реализации человеком заложенного
в нем и не реализованного ранее потенциала, чем подвижническая
деятельность Данилова на ниве исторической науки в 1990-х гг. и в
начале 2000-х гг. Он очень торопился высказать все, что накипело
у него раньше, о чем нельзя было говорить в полный голос. Это был
самый счастливый и плодотворный период в жизни историка.
Гласность и открытие архивов предопределили стратегию и
тактику исследований В. П. Данилова. Он обратился к самым злободневным проблемам отечественной истории ХХ в.: революции,
коллективизации, сталинскому режиму, постсоветскому развитию
сельского хозяйства России, историческим корням ее современных
социально-экономических и общественно-политических проблем.
На эти темы он активно выступал в печати, на различных «круглых столах», научных конференциях1.
В центре внимания В. П. Данилова оказались так называемые
«белые пятна» советской истории, прежде всего Гражданская война, коллективизация сельского хозяйства, фигуры ранее замалчиваемых лидеров большевиков и др. Он первым в отечественной
историографии поднял проблему голода 1932–1933 гг. и квалифицировал его как результат коллективизации и преступление
сталинского руководства2. Помимо этого Данилов призвал пересмотреть оценки советской историографией крестьянских восстаний против большевиков в указанный период как «кулацких» и
«антисоветских»3, предложив по-другому оценить политическую
программу главных оппонентов и конкурентов Сталина в борьбе
1
См., например: Данилов В. П. Истоки и уроки коллективизации // Правда.
1987. 9 августа; Выступление В. П. Данилова на совещании историков КПСС
и историков СССР 28 апреля 1987 г. // Вопросы истории КПСС. 1987. № 7. С.
148–149; «Третья волна» – выступление Данилова на круглом столе по теме
«Перестройка и историческая наука» (январь 1988 г.) // Вопросы истории. 1988.
№ 3. С. 21–24; Выступления Данилова на круглом столе по теме «Коллективизация: истоки, сущность, последствия» (октябрь 1988 г.) // История СССР. 1989.
№ 3. С. 6–7, 10–18, 31–41, 53–56, 60–62; Выступления Данилова на круглом
столе советских и американских историков (январь 1989 г.) // Вопросы истории. 1989. № 4. С. 102–103, 113–114; и др.
2
Данилов В. П. Дискуссия в западной прессе о голоде 1932–1933 гг. и «демографической катастрофе» 30–40 гг. в СССР // Вопросы истории. 1988. № 3.
С. 116–121; и др.
3
См.: Данилов В. П., Т. Шанин. Научно-исследовательский проект «Крестьянская революция в России. 1902–1902 гг.» (Вместо предисловия) // Крестьянское восстание в Тамбовской губернии в 1919–1921 гг. («Антоновщина»).
Документы и материалы. Тамбов, 1994. С. 5–6; и др.
166
за власть (Л. Д. Троцкого, Н. И. Бухарина и др.), выдвинув идею
«о бухаринской альтернативе» сталинской коллективизации1.
В 1990-х гг. настоящей трибуной для свободной дискуссии и заметным событием в научной жизни России стал организованный В.
П. Даниловым при поддержке его коллеги и друга Теодора Шанина теоретический семинар «Современные концепции аграрного развития», который регулярно проходил в Московской высшей школе
социальных и экономических наук (МВШСЭН), где В. П. Данилов
возглавил Центр крестьяноведения. В семинаре участвовали авторитетнейшие российские и зарубежные исследователи: Р. Дэвис,
М. Левин, С. Уиткрофт, Л. В. Милов, А. П. Корелин, С. В. Тютюкин,
А. В. Гордон, Р. Г. Пихоя и др. На нем обсуждались актуальные проблемы крестьяноведения с привлечением наиболее известных трудов западных и отечественных специалистов по данной проблеме
(Дж. Скотта, Э. Вульфа, А. Мандра, О. Вебера и др.)2.
В этом же ряду стоит упомянуть организованный на базе
МВШСЭН при активном участии Данилова международный
симпозиум «Куда идет Россия?..», где под его руководством работала историческая секция с участием ведущих российских историков и ученых из других стран: М. Я. Гефтера, П. В. Волобуева,
Л. В. Милова, А. П. Корелина, В. В. Журавлева, Марка фон Хагена, В. В. Шелохаева, С. В. Тютюкина, Марии Феретти и др.3.
Важным событием в творческой жизни Данилова в постперестроечный период стало его участие в организованном Т. Шаниным в рамках МВШСЭН российско-британском проекте «Изучение
социальной структуры российского села»4. Коллектив историков
написал 16 очерков по результатам социологического обследования селений в различных районах России5. Лучшие из них были
1
См.: Данилов В. П. «Бухаринская альтернатива» // Бухарин: человек, политик, ученый: сб. статей. М.: Политиздат, 1990. С. 82–130; Он же. Bukharin’s
Alternative for the Countryside // Bukharin in Retrospect. Armonk, New York,
London. 1994. P. 133–145; и др.
2
См.: Рефлексивное крестьяноведение: Десятилетие исследований сельской
России / под ред. Т. Шанина, А. Никулина, В. Данилова. М.: МВШСЭН; РОССПЭН, 2002. С. 570–571; В память о В. П. Данилове семинар был возобновлен его
коллегами в 2011 г. См.: Международный круглый стол «Крестьянство и власть в
истории России ХХ века // Власть. 2011. №. 8. С. 161–171; № 9. С. 173–184.
3
Историческая секция под руководством В. П. Данилова работала на симпозиуме в 1994, 1997, 1999–2003 гг.
4
О проекте см.: Голоса крестьян: Сельская Россия ХХ века в крестьянских
мемуарах. М: Аспект Пресс, 1996; Рефлексивное крестьяноведение: Десятилетие исследований сельской России.
5
Рефлексивное крестьяноведение: Десятилетие исследований сельской
России. С. 136–137; Кондрашин В. В. Историко-социологическое обследова-
167
опубликованы в ежегоднике «Крестьяноведение», издаваемом
Интерцентром и Центром крестьяноведения и сельских реформ
МВШСЭН1.
Участие историков в совместном с социологами проекте позволило В. П. Данилову сделать следующий важный вывод: «Работа
историков в социологическом проекте носила экспериментальный
характер, и поэтому ее организация и результаты представляют
практический интерес. Ее опыт свидетельствует, прежде всего, о
возможности и целесообразности участия историков в социологических исследованиях, и шире – о научной целесообразности проведения историко-социологических исследований, особенно при
изучении сельской жизни»2.
В редактируемом Даниловым научном издании «Крестьяноведение» обобщался не только опыт изучения современного села, но
и публиковались статьи по актуальным проблемам истории крестьянства и аграрной политики. В большинстве случаев именно
он был инициатором и редактором этих статей. Его деятельность
в МВШСЭН способствовала привлечению к занятиям аграрной
историей многих молодых ученых из регионов, ставших впоследствии докторами наук3. Он был соавтором первой изданной на русском языке хрестоматии по крестьяноведению «Великий незнакомец: крестьяне и фермеры в современном мире»4.
ние российских деревень // Особенности российского земледелия и проблемы
расселения: Материалы XXVI сессии международного симпозиума РАН по
аграрной истории Восточной Европы (Тамбов, 16–18 сентября 2000 г.) Тамбов:
ТГТУ, 2000. С. 68–73.
1
См.: Еферина Т. Ф., Еферин Ю. Г. История села Старое Синдорово // Крестьяноведение. Теория. История. Современность. Ежегодник. 1996 / под ред.
В. Данилова, Т. Шанина. М.: Аспект Пресс, 1996. С. 160–205; Кондрашин В. В.
История села Лох // Крестьяноведение. Теория. История. Современность. Ежегодник. 1997 / под ред. В. Данилова, Т. Шанина. М., 1997. С. 176–216; Ратушняк О. В., Ратушняк Т. В. Станица Старотитаровская (исторический очерк) //
Крестьяноведение. Теория. История. Современность. Ученые записки. 1999 /
под ред. В. Данилова, Т. Шанина. М., 1999. С. 162–200.
2
Данилов В. Историки в социологическом исследовании российской деревни // Рефлексивное крестьяноведение: Десятилетие исследований сельской
России. С. 136.
3
См.: Надькин Т. Д. Аграрная политика советского государства и крестьянства
в конце 1920-х – начале 1950-х гг. (по материалам Мордовии): автореф. дис… д-ра
ист. наук. Саранск, 2007; Сухова О. А. Социальные представления и поведение
российского крестьянства в начале ХХ века. 1902–1922 г. (по материалам Среднего Поволжья): автореф. дис… д-ра ист. наук. Самара, 2007; и др.
4
См.: Великий незнакомец: крестьяне и фермеры в современном мире /
пер. с англ.; сост. Т. Шанин; под ред. А. В. Гордона. М.: Прогресс; ПрогрессАкадемия, 1992; Данилов В. П. Наконец-то хрестоматия крестьяноведения из-
168
В. П. Данилов – не только историк-аграрник, но и исследователь, изучавший актуальные проблемы источниковедения и историографии. Его труды на эту тему – яркое свидетельство таланта
ученого, его большого вклада в разработку чисто теоретических вопросов отечественной исторической науки. Они также сохраняют
свою актуальность, научно-теоретическую и практическую значимость для современных исследователей истории России.
В. П. Данилов, следуя лучшим традициям В. О. Ключевского,
М. Блока и других выдающихся ученых, дал анализ кризисных
явлений в советской историографии и обозначившихся в российской историографии в постперестроечный период. Он размышлял
о задачах исторической науки, о методах исторического исследования, личности историка.
Обращаясь к опыту советской историографии, в том числе
аграрной, как историк-марксист и искренний сторонник идей социализма Данилов считал, что основным источником кризиса
исторической науки «явилось ее подчинение политике вплоть до
превращения в простое средство решения текущих задач (прямое
командование, политический характер оценок работ историков и
т.д.)»1. Именно «замораживание марксистской теоретической мысли в общественных науках», по его мнению, обусловило «ее неподготовленность к современному общественному кризису»2. С этим
трудно не согласиться.
«Гласность» и «архивная революция» не заслонили перед В.
П. Даниловым появившихся в новых условиях прежних негативных явлений советской историографии, но уже под маской «демократии» и «плюрализма». «Главная опасность, а она уже не в
будущем, а в настоящем, состоит в установлении нового «единомыслия», в новом диктате со стороны политики и идеологии», –
очень своевременно указал ученый в статье «Современная российская историография: в чем выход из кризиса?»3. Как наказ
современным исследователям и российской власти прозвучали его
слова: «Подлинный выход – в свободе научной мысли и научного
слова, равно гарантированной представителям всех мировоззренческих и научных направлений и школ»4.
дается в России! // Великий незнакомец. Крестьяне и фермеры в современном
мире. С. 5–7.
1
Данилов В. П. История крестьянства России в ХХ веке. Избранные труды:
в 2 ч. Ч. 1. С. 458.
2
Там же. С. 358.
3
Там же. С. 456–462.
4
Там же. С. 462.
169
До конца своей жизни В. П. Данилов много размышлял над
природой установившегося в России политического режима. Он не
принимал его, осуждал политику разрушения крупного сельскохозяйственного производства, некомпетентность власти в вопросах сельского хозяйства1. Ученый был против восхваления П. А.
Столыпина, взятия за образец современными «реформаторами»
его неудавшейся аграрной реформы, его возмущала сама идея
«всеобщей фермеризации» и ее осуществление властью методами
«бюрократического экстремизма». Историк видел, как опьяненные
идеей насаждения частной собственности на землю в форме неэффективного мелкого частного хозяйства новые «реформаторы»
забыли о главном, ради чего необходимо стране сельское хозяйство – о росте сельскохозяйственного производства и обеспечении
населения продовольствием. Эта задача вообще ими не ставилась2.
По мнению Данилова, Россия переживала «коллективизацию наоборот», и поэтому результат ее не мог быть иным, чем в 1930-х гг. –
разрушением сельского хозяйства страны3. Он очень осторожно
оценивал обозначившиеся позитивные сдвиги в аграрном секторе
экономики страны в 2000–2001 гг., связывая их в большей степени
с благоприятными погодными условиями4.
Вопреки всему до конца своих дней В. П. Данилов остался убежденным коммунистом-шестидесятником, сожалевшим о «поражении коммунизма в России»5. Причину поражения, так же как и его
близкий друг, выдающийся американский историк Моше Левин6,
он видел в перерождении большевистской партии и советской вла1
См.: Данилов В. П. О трудностях современной аграрной реформы в СССР //
Иль Пассаджио. 1990. № 4–5. (На итальянском языке); Он же. Аграрная реформа в постсоветской России // Куда идет Россия? Альтернативы общественного развития / общ. ред. Т. И. Заславской и Л. А. Арутюнян М.: Интерпракс,
1994. С. 125–136.
2
См.: Данилов В. П. Судьбы сельского хозяйства в России (1861–2001 гг.)
// Крестьяноведение: Теория. История. Современность. Ученые записки. 2005.
Вып. 5 / под ред. Т. Шанина, А. Никулина. М., 2006. С. 21–22.
3
См.: Данилов В. П. Реплики в связи с состоявшейся дискуссией // Кто и
куда стремится вести Россию?.. Акторы макро-, мезо- и микроуровней современного трансформационного процесса / под общ. ред. Т. И. Заславской. М.:
МВШСЭН, 2001. С. 87–88.
4
См.: Данилов В. П. Судьбы сельского хозяйства в России (1861–2001 гг.). С. 29.
5
См.: «Диссидентом был и… остался« // Новая Тамбовская газета. 1995.
21 апреля; Данилов В. П. Из истории перестройки. Переживания шестидесятника-крестьяноведа // Новый мир истории России. М.: АИРО – ХХ, 2001.
С. 413–428.
6
См.: Левин М. Номенклатура – Arcanum Imperii (Технология управления
против социологии управленцев) // Куда идет Россия?.. Общее и особенное в со-
170
сти в партию и власть «нового класса», бюрократическую диктатуру партийно-хозяйственной номенклатуры. У истоков этого процесса, по мнению Данилова, стоял Сталин.
В. П. Данилов – один из самых активных и успешных современных исследователей сталинской эпохи. Он определял сталинизм
как «авторитарный, жестко централизованный режим, существование которого обеспечивалось беспощадностью и массовыми масштабами репрессий»1. На тему сталинских репрессий, особенно
против советского крестьянства им написано немало глубоких и
содержательных работ. Он фактически первым в историографии
акцентировал внимание на трагедии советской деревни, указав,
что крестьянство было самой многочисленной социальной группой, подвергшейся насилию и репрессиям в годы сталинской диктатуры. Именно этот факт наиболее убедительно доказывал антинародный характер сталинизма, поскольку его жертвами был сам
народ, интересы которого он якобы «защищал»2.
В. П. Данилов разделял идею Л. Д. Троцкого о «термидорианском перевороте Сталина», т. е. захвате власти путем истребления
большевистской гвардии. «Сталинизм по природе своей антисоциален и поэтому бесполезно искать в рабочем классе, крестьянстве
или интеллигенции социальный слой, интересы и настроения которого создали сталинскую диктатуру. Это была чисто бюрократическая диктатура, которая в ходе своего становления и развития
воспроизводила в расширенном масштабе собственную социальную опору – бюрократическую среду, не зависящую от всех других
классов и слоев общества», – писал Данилов о сталинской системе3.
Если Троцкий определял хронологические рамки «термидорианского переворота» «нового класса» бюрократии 1930-х гг., то
Данилов расширил их до эпохи Горбачева – Ельцина, когда социализм был отброшен предавшей его верхушкой партии4. «Перевременном развитии / под общ. ред. Т. И. Заславской. М., 1997. С. 69–76; Левин
М. Советский век / пер. с англ. В. Новикова, Н. Копелянской. М.: Европа, 2008.
1
Данилов В. П. Падение советского общества: коллапс, институциональный кризис или термидорианский переворот? // Куда идет Россия?.. Кризис
институциональных систем: Век, десятилетие, год / под общ. ред. Т. И. Заславской. М.: Логос, 1999. С. 15.
2
См.: Данилов В. П. К истории сталинского террора // Куда идет Россия?..
Формальные институты и реальные практики / под общ. ред. Т. И. Заславской.
М.: МВШСЭН, 2002. С. 309–323; и др.
3
Данилов В. П. К истории становления сталинизма // Куда идет Россия?..
Власть, общество, личность / под общ. ред. Т. И. Заславской. М., 2000. С. 67–68.
4
См.: Данилов В. П. Актуальность исследования советской бюрократии
как нового класса // Куда идет Россия? Социальная трансформация постсоветского пространства / под общ. ред. Т. И. Заславской. М.: Аспект Пресс, 1996.
171
родившаяся партийно-государственная номенклатура совершила
общественный переворот», – так он объяснял суть произошедших в
России перемен1. Таким образом, причину крушения социализма
в России В. П. Данилов видел в практике и наследии сталинизма2.
Но как никакой другой современный исследователь советской
истории В. П. Данилов был убежден в реальном существовании
альтернативы сталинизму. «Сталинский вариант развития советского общества не был единственно возможным и неизбежным», –
указывал он3.
Альтернативу сталинизму он связывал с личностью Н. И. Бухарина и видел ее в программе «правой оппозиции». По его мнению,
наиболее оптимальный и научно обоснованный вариант экономического развития страны4 был представлен в первоначальном плане первой пятилетки, где ничего не говорилось о форсированной
коллективизации и предлагались вполне сбалансированные темпы
развития промышленности и сельского хозяйства5. Данилов считал,
что его реализация имела бы не меньший успех, чем полученные ценой миллионов крестьянских жизней «успехи первых пятилеток»6.
Противовесом сталинской насильственной коллективизации, по
мнению Данилова, выступали и идеи кооперативного социализма
А. В. Чаянова, К. Д. Кондратьева и др., созвучные ленинскому кооперативному плану, на которые опиралась «правая оппозиция».
С. 484–487; К истории становления сталинизма // Куда идет Россия?.. Власть,
общество, личность. С. 67; Данилов В. П. «Кто и куда вел Россию» в истории
непосредственно связанной с нашей современностью (1880 – 1990-е годы) //
Кто и куда стремится вести Россию?.. Акторы макро-, мезо- и микроуровней
современного трансформационного процесса / под общ. ред. Т. И. Заславской.
М.: МВШСЭН, 2001. С. 16–18.
1
Данилов В. П. Так куда же пришла Россия? // Куда пришла Россия?..
Итоги социентальной трансформации / под общ. ред. Т. И. Заславской. М.:
МВШСЭН, 2003. С. 320.
2
См.: Данилов В. П. К истории сталинского террора // Куда идет Россия?..
Формальные институты и реальные практики. С. 323.
3
Данилов В. П. Падение советского общества: коллапс, институциональный кризис или термидорианский переворот? // Куда идет Россия?.. Кризис
институциональных систем: Век, десятилетие. С. 28.
4
См.: Данилов В. П. Он же. Альтернативы сталинизму в их историческом
значении // Кто и куда стремится вести Россию?.. С. 53–68.
5
См.: Данилов В. П. Он же. Феномен первых пятилеток // Горизонт. 1988.
№ 5. С. 45–54; Он же. 20-е годы: нэп и борьба альтернатив // Вопросы истории.
1988. № 9. С. 23–32.
6
См.: Материалы теоретического семинара «Современные концепции
аграрного развития« (ведущий В. П. Данилов) на тему «Хантер Г., Ширмер
Я. М. Аграрная политика необольшевизма и альтернатива» // Отечественная
история. 1995. № 6. С. 145–165.
172
Это была идея кооперативного социализма, т. е. осуществления на
практике ленинского кооперативного плана, не имеющего ничего
общего со сталинской коллективизацией1.
Но она не была реализована, потому что Сталин и его бюрократия «сломали нэп», уничтожили оппозицию в партии и силой
власти навязали стране кровавый путь развития. Как это было,
В. П. Данилов совместно с О. В. Хлевнюком и А. Ю. Ватлиным продемонстрировали документаьно, впервые опубликовав стенограммы пленумов ЦК ВКП(б) 1928–1929 гг.2
Оставаясь в душе шестидесятником, т. е. сторонником идеи
социализма «с человеческим лицом», В. П. Данилов отделял
сталинизм от достижений советской эпохи. Он считал, что «все
достижения советского общества были следствием мощного социалистического импульса, полученного в результате революции и
на многие годы определившего направления и содержание экономического и культурного строительства, придавшего этому строительству характер народного подвига»3. Сталинизм же противоречил народным интересам всей своей сутью, но не мог игнорировать
их, поэтому прикрывался ими. Вопреки всем ужасам сталинизма
советские люди не разочаровались в идее коммунизме, о чем свидетельствовала их поддержка перестройки на первом ее этапе. Данилов верил в возможность очищения социализма от деформаций,
возникших в период сталинизма, которые нанес советскому строю
огромный урон.
Негативные последствия сталинизма В. П. Данилов видел не
только в разрушении советской системы, но и в политической
жизни современной России. По его мнению, именно они стали
важнейшей причиной неспособности россиян противостоять утверждавшемуся бюрократически-олигархическому капитализму.
«Подавленное общественное мнение, утраченная возможность к
выступлению против разрушительных действий власти, к элементарной самозащите, столь характерные для населения нынешней
России, также – наследие сталинского «Большого террора», начавСм.: Данилов В. П. Возвращение (интервью в связи с реабилитацией А. В.
Чаянова, Н. Д. Кондратьева и др.) // Московские новости. 1987. 16 августа; Он
же. Русская революция в судьбе А. В. Чаянова // Крестьяноведение. Теория.
История. Современность. Ежегодник. 1996 / под ред. В. Данилова, Т. Шанина.
М.: Аспект Пресс, 1996. С. 96–133.
2
См.: Как ломали нэп. Стенограммы пленумов ЦК ВКП(б) 1928–1929 гг.:
в 5 т. /отв. ред. В. П. Данилов, О. В. Хлевнюк, А. Ю. Ватлин. М.: МФД, 2000.
3
Данилов В. П. Падение советского общества: коллапс, институциональный кризис или термидорианский переворот? // Куда идет Россия?.. Кризис
институциональных систем: Век, десятилетие, год. С. 15.
1
173
шегося в 1937 г., и прерванного только в 1953 г.», – писал В. П. Данилов1.
До конца своих дней Данилов оставался убежденным антисталинистом. Он с тревогой наблюдал за тенденцией реабилитации
сталинизма в России. Ее появление историк объяснял реакцией
россиян на разрушительный характер реформ Гайдара-Ельцина
и автократические устремления новых правящих слоев2. Но в отличие от новых «поклонников» Сталина он был последователен в
своей антисталинской позиции. Он помнил огромные жертвы советского народа (прежде всего крестьянства) по вине вождя, а также тот факт, что крушение социалистической системы – прямое
следствие сталинизма, поэтому для Данилова была принципиально невозможна историческая реабилитация Сталина, под какими
бы благовидными предлогами она не предлагалась.
В. П. Данилов с пессимизмом смотрел утверждение нового капитализма в современной России. Как историк он видел много
общего в ее политической жизни с дореволюционной эпохой. Деятельность новой власти России укрепляла его уверенность в неизбежности новых социальных потрясений3. «Россия возвращается
на стадию первоначального (примитивного) накопления капитала, которое 80–90 лет назад вызвало взрыв народной революции,
привело к власти большевиков и создало советское общество», –
констатировал он4.
Казалось бы, что в условиях новой России В. П. Данилов должен был вернуться к загубленной Трапезниковым и К° рукописи
по истории коллективизации и опубликовать ее. Но этого не произошло. Данный вопрос обсуждался в 1988 г. на заседании сектора
по истории крестьянства и сельского хозяйства СССР Института
истории СССР АН СССР, который заслуженно возглавил Данилов5. Он предложил отложить издание пролежавшей больше 20
1
Данилов В. П. К истории сталинского террора // Куда идет Россия?.. Формальные институты и реальные практики. С. 323.
2
См.: Данилов В. П. Падение советского общества: коллапс, институциональный кризис или термидорианский переворот? // Куда идет Россия?.. Кризис институциональных систем: Век, десятилетие, год. С. 15.
3
См.: Данилов В. П. Российская власть в ХХ веке. Вступительное слово Данилов В. П. Альтернативы сталинизму в их историческом значении // Куда
идет Россия?.. Власть, общество, личность. С. 6–10.
4
Данилов В. П. Падение советского общества: коллапс, институциональный кризис или термидорианский переворот? // Куда идет Россия?.. Кризис
институциональных систем: Век, десятилетие, год. С. 12.
5
См.: Данилов В. П. История крестьянства России в ХХ веке. Избранные
труды: в 2 ч. Ч. 1. С. 45.
174
лет рукописи и заняться ее доработкой, поскольку, несмотря на все
ее достоинства, она устарела и не соответствовала современному
состоянию науки и запросам общества. Главным доводом Данилова был факт открытия архивов. Работа в них по более углубленному изучению истории коллективизации, особенно ранее запретных тем, должна была стать первоочередной задачей историка.
Присутствующие на заседании сектора сотрудники, члены бывшего авторского коллектива М. Л. Богденко, М. А. Вылцан, Н. И. Ивницкий, И. Е. Зеленин поддержали предложение своего руководителя и лидера. И это в корне изменило дальнейшую творческую
жизнь Данилова.
Имея горький опыт кратковременности политической и идеологической «оттепели«, он решил воспользоваться предоставленной
гласностью творческой свободой, а самое главное – возможностью
работать в архивах с ранее недоступными исследователям документами. Он с головой окунулся в безбрежное море новых документов по истории советской эпохи и понял, что его основная задача –
это введение в научный оборот как можно большего количества
источников по актуальным и дискуссионным проблемам аграрной
истории России ХХ в. Стали доступны фонды в центральных и
местных архивах страны. В этой ситуации, пока власть не начнет
«завинчивать гайки« и не свернет «архивную революцию«, необходимо было сделать новые знания достоянием широкой научной
общественности. Монографические работы можно было отложить
на более поздний срок. В таком подходе вновь в полной мере проявилась позиция Данилова как истинного ученого и гражданина
своей страны.
Оптимальной формой реализации данного замысла В. П. Данилов выбрал документальные публикации. «Предоставить слово
документу«, – так он сформулировал главную цель своей творческой деятельности в новых условиях. Он настойчиво следовал ей и
остался верен весь остаток своей жизни.
Зная достигнутый результат, можно с полной уверенностью
утверждать, что В. П. Данилову удалось по максимуму реализовать открывшиеся возможности работы в архивах. Он делал это
в рамках организованных им и его зарубежными коллегами международных проектов по аграрной истории России ХХ в., причем
в крайне неблагоприятных для российской науки условиях.
В новой России историческая наука оказалась на задворках государственного финансирования. Средств не было не только на
публикацию документов, но и на достойную зарплату ученым,
в том числе работавшим в Институте российской истории РАН.
Выход был найден Даниловым в международном сотрудничестве
175
ученых. Его огромный авторитет и установившиеся творческие и
дружеские отношения с зарубежными коллегами А. Береловичем,
Т. Шаниным, Р. Маннинг, разделявшими его взгляды на советскую историю, позволили найти средства для подготовки к печати
серии документальных сборников, которые вышли в свет в рамках
трех международных проектов – «Крестьянская революция в России»«, «Советская деревня глазами ВЧК – ОГПУ – НКВД», «Трагедия советской деревни: коллективизация и раскулачивание». Эти
проекты – один из самых ярких примеров плодотворного сотрудничества российских и зарубежных ученых в области изучения истории России и развития гуманитарных наук в целом1. Они подготовили благоприятную почву для его дальнейшего продолжения2 и
навсегда останутся образцом добротного научного исследования, к
уровню которого следует стремиться всем исследователям.
Вечным памятником В. П. Данилову и его сподвижникам останутся более двух десятков томов документальных сборников по
аграрной и политической истории России первой половины ХХ в.,
опубликованные под его редакцией в период с 1992 по 2004 г., а
также и в последующие после его смерти годы3.
1
Подробнее об этом см.: Мякиньков С. И. Презентация международных
научных проектов по истории российского крестьянства XX века // Крестьяноведение. Теория. История. Современность. Ученые записки. 1999. М., 1999.
С. 299–306; Кананерова Е. Н. Международные проекты по аграрной истории
России ХХ века: автореф. дис… канд. ист. наук. Пенза, 2007; и др.
2
В настоящее время бывшими участниками проектов С. Уиткрофтом и
В. В. Кондрашиным осуществляется международный проект «Мировой голод
ХХ века». Участниками проектов Данилова В. В. Кондрашиным, С. А. Есиковым, Н. С. Тарховой осуществлен совместный проект с японским историком Х. Окудой по истории крестьянства России в ХХ в. См.: Родина. 2005. № 10.
С. 18; Кондрашин В. В. Международная конференция в Австралии по проблеме
голода в мировой истории XX века // Государственная власть и крестьянство в
конце XIX – начале XXI века: сборник статей. Коломна, 2009. С. 112–124; др.
3
В. П. Данилов – ответственный редактор и составитель следующих сборников проекта «Крестьянская революция в России. 1902–1922 гг.« (наряду с Т. Шаниным и др.): Крестьянское восстание в Тамбовской губернии в 1919–1921 гг.
(«Антоновщина«): Документы и материалы. Тамбов, 1994. – 334 с.; Филипп Миронов (Тихий Дон в 1917–1921 гг.): Документы и материалы. М., 1997. – 792 с.;
Крестьянское движение в Поволжье. 1919–1922 гг.: Документы и материалы /
Серия: Крестьянская революция в России. 1902–1922 гг. М., 2002. – 944 с.; Крестьянское движение в Тамбовской губернии (1917–1918): Документы и материалы / Серия: Крестьянская революция в России. М., 2003. – 480 с.; Нестор Махно. Крестьянское движение на Украине. 1918–1921: Документы и материалы
/ Серия: Крестьянская революция в России. 1902–1922 гг. М., 2006. – 1000 с.;
В. П. Данилов – ответственный редактор и составитель следующих сборников
российско-французского проекта «Советская деревня глазами ВЧК – ОГПУ –
НКВД« (наряду с А. Береловичем и др.): Советская деревня глазами ВЧК –
176
В сборниках проекта «Крестьянская революция в России» читатель впервые услышал голос крестьян-повстанцев, участников
Антоновского восстания в Тамбовской губернии, Махновского движения на Украине, повстанцев-«чапанов» и «вилочников» в Поволжье. Он прозвучал в опубликованных «воззваниях», «программах»,
«приказах повстанческих комендатур», «уставах союза трудового
крестьянства» и т. д. Стали очевидны реальные масштабы крестьянской войны против большевиков в годы Гражданской войны,
которая, по мнению В. П. Данилова, явилась «частью крестьянской революции в России начала ХХ века»1.
В документальной серии «Трагедия советской деревни: коллективизация и раскулачивание« В. П. Данилов и его коллеги по Институту российской истории РАН, бывшие члены авторского коллектива неопубликованной истории коллективизации (И. Е. Зеленин,
Н. А. Ивницкий) доработали написанную еще в 1960-х гг. книгу по
данной проблеме. Языком новых документом они во весь голос сказали, что коллективизация была насилием по отношению к советскому крестьянству, Сталин и его ближайшие сподвижники – это
авторы и активные проводники антикрестьянской политики раскулачивания и принудительного насаждения колхозов и поэтому
несут основную ответственность за ее трагические последствия. Об
этом второй том серии, где показаны реальные масштабы «ликвидации кулачества как класса», и третий том серии, в котором опубликованы документы, раскрывающие причины, региональные
ОГПУ – НКВД. 1918–1939. Документы и материалы: в 4 т. Т. 1. 1918–1922 гг.
М., 1998. – 864 с.; Т. 2. 1923–1929 гг. М., 2001. – 900 с.; Т. 3. Кн. 1. 1930–1931 гг.
М., 2003. – 864 с.; Т. 3. Кн. 2. 1932–1934 гг. М., 2005. – 840 с.; В. П. Данилов – ответственный редактор и составитель следующих сборников проекта «Трагедия
советской деревни. Коллективизация и раскулачивание» (наряду с Р. Маннинг
и др.): Трагедия советской деревни. Коллективизация и раскулачивание. 1927–
1939: Документы и материалы: в 5 т. Т. 1. Май 1927 – ноябрь 1929. М., 1999. –
880 с.; Т. 2. Ноябрь 1929 – декабрь 1930. М., 2000. – 927 с.; Т. 3. Конец 1930 –
1933. М., 2001. – 1008 с.; Т. 4. 1934–1936. М., 2002. – 1056 с.; Т. 5. 1937–1939. Кн.
1. 1937. М., 2004. – 608 с.; Кн. 2. 1938–1939. М., 2006. – 704 с.; Спецпоселенцы в
Западной Сибири. 1930–1931 гг. Документы и материалы / сост. В. П. Данилов,
С. А. Красильников. Новосибирск: Наука, 1992. – 302 с.; Спецпоселенцы в Западной Сибири. 1931–1933 гг. Документы и материалы / сост. В. П. Данилов,
С. А. Красильников. Новосибирск: Наука, 1993. – 290 с.; Спецпоселенцы в Западной Сибири. 1933–1938 гг. Документы и материалы / сост. В. П. Данилов, С.
А. Красильников. Новосибирск: Наука, 1994. – 330 с.; Как ломали нэп. Стенограммы пленумов ЦК ВКП(б) 1928–1929 гг.: в 5 т. / отв. ред. В.П. Данилов, О.В.
Хлевнюк, А.Ю. Ватлин. М.: МФД, 2000.
1
Данилов В., Кондрашин В. Крестьянское движение в Поволжье. 1919–
1922 гг.: Документы и материалы / под ред. В. Данилова и Т. Шанина. М.:
РОССПЭН, 2002. С. 9.
177
особенности и демографические последствия голода 1932–1933 гг.
Этот голод был прямым результатом коллективизации, общей
трагедией всего советского крестьянства, а не «геноцидом голодомором« Украины. Материалы серии убедительно подтверждают
мысль Данилова, что коллективизация сельского хозяйства «стала
рубежным событием» с точки зрения ее воздействия на судьбы крестьянства и страны в целом1.
Важнейшим с точки зрения публикации документов стал российско-французский проект «Советская деревня глазами ВЧК –
ОГПУ – НКВД», организованный В. П. Даниловым благодаря
поддержке и личной дружбе с крупнейшим знатоком истории
России, профессором Сорбонны Алексеем Береловичем. Уникальность проекта заключается в том, что основу его источниковой базы составили ранее секретные документы Центрального
архива ФСБ России. Выявленные в этом архиве информационные сводки, отчеты и другие материалы советской спецслужбы –
ценнейший источник о крестьянских настроениях в годы Гражданской войны, нэпа и коллективизации, географии, масштабах
крестьянского недовольства властью в указанный период и других важных сюжетах2. Благодаря проекту они стали достоянием
широкой общественности и существенным образом помогли воссоздать достоверную картину жизни советской деревни в рассматриваемый период.
Таким образом, научная значимость опубликованных сборников документов в рамках организованных В. П. Даниловым и его
зарубежными коллегами международных проектов состоит, прежде всего, во введении в научный оборот огромного комплекса
архивных документов из центральных и региональных архивов,
ранее не доступных исследователям. Публикация новых документов позволила реконструировать реальную повседневную жизнь
советской деревни в первые десятилетия Советской власти.
К работе над сборниками по всем проектам по инициативе В. П.
Данилова привлекались квалифицированные сотрудники архивов и перспективные молодые историки. В дальнейшем многие из
них защитили кандидатские и докторские диссертации по темам,
связанным с проектами (С. А. Есиков, Н. С. Тархова, В. В. КондраСм.: Трагедия советской деревни. Коллективизация и раскулачивание
(наряду с Р. Маннинг и др.): Трагедия советской деревни. Коллективизация
и раскулачивание. 1927–1939: Документы и материалы: в 5 т. Т. 1. Май 1927–
ноябрь 1929. М., 1999. С. 7.
2
Danilov V. Les documents de la VCK-OGPU-NKVD sur la campagne
sovietique 1918–1937 // Cahiers du Monde russe. XXXV(3). Juillet–september
1994. Paris. P. 633–682 (соавтор А. Берелович).
1
178
шин и др.)1. В настоящее время они считают себя представителями школы Данилова в российской историографии. Их идеи разделяют и многие другие современные российский и зарубежные
исследователи истории крестьянства и сельского хозяйства СССР
(Г. Е. Корнилов, Т. Д. Надькин, М. М. Есикова, Х. Окуда, Ким
Чан Чжин, М. Таугер, И. Е. Кознова, А. Г. Рыбков, В. А. Лабузов,
Д. А. Сафонов, О. А. Сухова и др.)2.
Огромный комплекс опубликованных работ оставлен исследователям по разнообразным аспектам истории крестьянства и сельского хозяйства России В. П. Даниловым. Своего рода это научная
энциклопедия о важнейших сторонах жизни российской деревни,
аграрной политики государства в ХХ в.
С полным основанием можно говорить о научной концепции
аграрной истории России В. П. Данилова. Ее анализ – дело не одного поколения исследователей, но уже сейчас мы можем отметить
ряд важнейших ее положений.
В. П. Данилов был и остается единственным исследователем,
взглянувшим на историю России, ее современные проблемы сквозь
призму аграрно-крестьянского вопроса. Он аргументированно доказал, что судьбы сельского хозяйства России начиная с пореформенного периода и до настоящего времени неотделимы от судеб
всей страны. Их понимание дает ключ к объяснению особенностей
исторического развития России в ХХ в.
В отличие от своих коллег В. П. Данилов рассматривал процесс
аграрного развития России последних полутораста лет в целом
как единый процесс. По его мнению, аграрные преобразования,
принимавшие характер то реформ, то революций, возобновлявшиеся вновь и вновь в среднем через два десятка лет, свидетельствовали о крайней болезненности аграрного вопроса для России. В
конечном итоге он так и не был решен реформаторами и остался
на повестке дня и в современной России3. Поэтому дальнейшее изучение аграрной истории крайне актуально, а следовательно, и со-
См.: Есиков С. А. Крестьянство Тамбовской губернии в начале века
(1900–1921 гг.): автореф. дис... канд. ист. наук. М., 1998; Кондрашин В. В. Крестьянское движение в Поволжье в 1918–1922 гг.: автореф. дис... д-ра ист. наук.
Самара, 2001; Тархова Н. С. Красная армия и коллективизация советской деревни. 1928–1933 гг.: автореф. дис... д-ра ист. наук. Саратов, 2006.
2
См.: Ким Чан Чжин. Государственная власть и кооперативное движение в
России (1905–1930). М.: ИРИ РАН, 1996; Кондрашин В. В. Международные проекты по аграрной истории России ХХ века и развитие региональной историографии Центр и периферия. Саранск: НИИ гуманитарных наук. 2008. № 4. С. 25–30.
3
См.: Данилов В. П. Судьбы сельского хозяйства в России (1861–2001 гг.). С. 10.
1
179
хранение ее в качестве одного из приоритетных научных направлений исторических исследований1.
Рассмотрев в комплексе все аграрные преобразования в России
за последние полутораста лет, В. П. Данилов справедливо заключил, что все они – «суть потрясения крестьянской страны, вступившей на путь освобождения от крепостничества и одновременно индустриально-рыночной модернизации»2.
Таким образом, индустриально-рыночная модернизация России, ее темпы и методы предопределили остроту аграрного вопроса, обусловили активное участие крестьянства в важнейших событиях ХХ в.
По мнению историка, обострение аграрно-крестьянского вопроса и его выход на первый план в политической жизни страны в
начале ХХ в. явилось результатом выбранного самодержавием
варианта «первоначального накопления капитала», особенностей
развития российского капитализма в деревне и стране в целом.
Капитализм развивался за счет обнищания широких масс крестьянства, особенно в бывших районах крепостного права – Европейской России. Именно они стали эпицентрами крестьянского
недовольства и крестьянской революции, идею которой В. П. Данилов активно пропагандировал в своих трудах3. Он указывал,
что эта революция была протестом крестьянской страны против
насаждаемого властью «дикого капитализма». «Революционные
взрывы 1905 и 1917 гг. были взрывами народного отчаяния эпохи
первоначального накопления», – писал Данилов4.
По его мнению, крестьянская революция являлась самостоятельной частью общего революционного потока в России. Она
происходила под лозунгом ликвидации помещичьего землевладения и «черного передела« земли между работающими на ней
тружениками и членами их семей и продолжалась до своей победы. Крестьяне завоевали землю в 1917 г.5, отстояли в ходе граж1
См.: Кондрашин В. В. Аграрная история России ХХ века: актуальность,
состояние, проблемы, перспектива изучения. С. 154.
2
Данилов В. П. Судьбы сельского хозяйства в России (1861–2001 гг.). С. 10.
3
Данилов В. П. Крестьянская революция в России. 1902–1922 гг. // Крестьяне и власть. Сб. статей. М.; Тамбов, 1996. С. 4–23.
4
Данилов В. П. О новом во взглядах на прошлое и будущее России // Куда
идет Россия?.. Общее и особенное в современном развитии / под общ. ред. Т. И.
Заславской. М., 1997. С. 30.
5
См. на эту тему блестящую статью В. П. Данилова, опубликованную еще в
доперестроечное время: Данилов В. П. Перераспределение земельного фонда
России в результате Великой Октябрьской революции // Ленинский декрет о
земле в действие. Сб. статей. М.: Наука, 1979. С. 261–310.
180
данской войны свое право свободно работать на ней, заставив своими восстаниями большевиков отменить «военный коммунизм» и
ввести в стране НЭП. В этом смысле вполне правомерен парадоксальный вывод Данилова о «победе крестьянской революции»,
несмотря на разгром большевиками крестьянских восстаний в
годы Гражданской войны (антоновщины, махновщины и др.)1.
Квинтэссенцией анализа историком данной темы стал следующий вывод: «Советское общество было создано великой социальной революцией в России начала ХХ в., в основе своей являвшейся
крестьянской революцией, которая слилась с пролетарской социалистической революцией и подчинилась ее организованности и
целеустремленности»2.
Применительно к теме революционных потрясений России в начале ХХ в. имеет большое научное значение идея В. П. Данилова
об утраченной альтернативе крестьянской революции и Великой
русской революции 1917 г. в результате отказа самодержавия от
плана министра финансов Н. Х. Бунге разрушить общину и организовать подворно-участковое землепользование крестьян при государственной финансовой поддержке еще в 80-х гг. XIX в. (отмена
подушной подати, создание Крестьянского банка и т. д.). Это мог
бы быть удавшийся вариант столыпинской аграрной реформы, поскольку для ее реализации, в отличие от ситуации в начале ХХ в.,
было время, и власть не делала ставку на принуждение крестьянства, как это было в условиях Первой русской революции. Но этого не произошло, поскольку после гибели Александра II начались
«контрреформы», и самодержавие сделало ставку на укрепление
политического и экономического господства помещиков в деревне3.
Для В. П. Данилова крестьянство – это не только объект, но
и активный субъект политики в России в первой половине ХХ в.
Этот факт доказывался остротой аграрно-крестьянского вопроса в
первые десятилетия ХХ в. Проявлением крестьянской активности
как субъекта политики стал такой феномен как кооперативное
движение, участие широких масс крестьянства в различных формах кооперации. В. П. Данилов был убежден, что кооперативный
путь – самый оптимальный для России вариант развития сельСм.: Кондрашин В. В. Крестьянская революция в России. 1902–1922 гг.:
научный проект и научная концепция: предварительные заметки) // Уральский исторический вестник. 2008. № 2 (19). С. 85–89.
2
Данилов В. П. Падение советского общества: коллапс, институциональный кризис или термидорианский переворот? // Куда идет Россия?.. Кризис
институциональных систем: Век, десятилетие, год. С. 13.
3
См.: Данилов В. П. Судьбы сельского хозяйства в России (1861–2001 гг.).
С. 11–12.
1
181
ского хозяйства, способный решить ее насущные проблемы, в том
числе социалистического переустройства села без потрясений. По
этому пути Советская Россия и шла в годы НЭПа. Как уже отмечалось, он был научно обоснован выдающимися теоретиками и практиками крестьянского хозяйства, учеными организационно-производственного направления А. В. Чаяновым, Н. Д. Кондратьевым и
др., получил поддержку в программе «правой оппозиции», названной В. П. Даниловым «бухаринской альтернативой». На эту тему у
него множество великолепных аналитических работ1.
По мнению В. П. Данилова, развитие кооперации соответствовало крестьянскому менталитету, в основе которого лежал дух
общинности и коллективизма. Тема русской общины – одна из
самых востребованных в творчестве историка. В. П. Данилов – выдающийся ее исследователь. В своих трудах он доказал, что община оказалась сильнее капитализма, насаждаемого царским самодержавием, в том числе в годы столыпинской аграрной реформы.
Она возродилась в годы Великой русской революции 1917 г. и просуществовала вплоть до сталинской коллективизации. «Общинная система самоуправления практически совпадала с системой
организации и функционирования местных Советов, являвшихся
одновременно и органами местного самоуправления и органами
государственной власти», – заключал В. П. Данилов2. Влияние общины на крестьян было огромным, поэтому власть и уничтожила
ее, заменив суррогатными сельскими советами, имеющими мало
общего с подлинным крестьянским самоуправлением, доколхозной общиной.
В научной концепции В. П. Данилова одно из центральных
мест занимает коллективизация. Осуществив крупные проекты
по публикации документов на эту тему и их всесторонний анализ,
он пришел к главному выводу: сталинская коллективизация – это
трагедия советской деревни. Она была проведена сталинским руководством вопреки желанию подавляющего большинства крестьянства. Советская деревня была не готова к новым формам
хозяйствования в силу недостаточного ее вовлечения в высшие
формы производственной кооперации. Для коренного переустройства села на принципах коллективного хозяйства отсутствовала
См., например: Данилов В. П. Русская революция в судьбе А. В. Чаянова // Крестьяноведение. Теория. История. Современность. Ежегодник. 1996 /
под ред. В. Данилова, Т. Шанина. М.: Аспект Пресс, 1996. С. 96–133.
2
Данилов В. П. Падение советского общества: коллапс, институциональный кризис или термидорианский переворот? // Куда идет Россия?.. Кризис
институциональных систем: Век, десятилетие, год / под общ. ред. Т. И. Заславской. М.: Логос, 1999. С. 13.
необходимая материально-техническая база. Коллективизация –
это антикрестьянская политика сталинизма, осуществленная с помощью насилия над крестьянством во имя решения сиюминутных
задач форсированной индустриализации (повышения товарности
зернового производства). Будучи не подготовленной, противоречащей интересам крестьян, опирающаяся на административно-репрессивный ресурс государства, она разрушила сельское хозяйство
СССР, привела к страшному голоду 1932–1933 гг. Ее проведение
способствовало утверждению сталинской системы в СССР, антикрестьянской и антинародной по своей сути1.
Негативно оценивая коллективизацию в целом, акцентируя
внимание на ее антикрестьянский характер, В. П. Данилов очень
точно определил ее суть и значение в истории страны. «Колхозная
система оказалась подчиненной государственному диктату, фактически превратилась в организацию по выкачке сельскохозяйственной продукции на нужды промышленного развития, обороны, культуры <…> и меньше всего на нужды деревни. Эта система
смогла выдержать жесточайшие испытания войны, но не смогла
обеспечить выход сельского хозяйства из полуразрушенного войной состояния, не говоря уже о необходимом подъеме. Кооперативные начала были сведены к форме. Их способность к саморазвитию не реализовывалась», – указывал он2.
Таким образом, по мнению В. П. Данилова, колхозная система
вписалась в «сталинскую эпоху первоначального накопления«, которое преследовало цель подготовки страны к войне3. Она оказалась удобной для военно-мобилизационных целей военного времени. Советская деревня стала главным внутренним ресурсом
военно-промышленного развития СССР накануне и в годы войны.
В. П. Данилов проследил эволюцию дальнейшего развития
советской колхозной системы вплоть до ее уничтожения в ходе
аграрной реформы Горбачева – Ельцина. Он оценивал реформы
Н. С. Хрущева как попытку постепенного вывода колхозов из-под
государственного диктата и создания условий для их развития как
самостоятельных хозяйств, действующих в условиях регулируемого рынка. В. П. Данилов видел в колхозах большой потенциал для
успешного развития при условии их превращения в настоящие
кооперативные хозяйства, но для этого следовало освободить их
1
182
См.: Данилов В. П. К истории сталинского террора // Куда идет Россия?
Социальная трансформация постсоветского пространства / под общ. ред.
Т. И. Заславской. М.: Аспект Пресс, 1996. С. 309–323.
2
Данилов В. П. Судьбы сельского хозяйства в России (1861–2001 гг.). С. 20.
3
См.: Данилов В. П. О новом во взглядах на прошлое и будущее России //
Куда идет Россия?.. Общее и особенное в современном развитии. С. 30.
1
183
от обязательных поставок продукции государству по заниженным
ценам1. Колхозы должны были превратиться в равноправных партнеров государства, поскольку колхозное крестьянство уже сполна
отдало ему свой долг в годы первых пятилеток и в военное время.
Но этого не произошло ни при Н. С. Хрущеве, ни при Л. И. Брежневе. Остаточный принцип финансирования, государственный
диктат не позволили раскрыться в полной мере колхозной системе. Она так и не освободилась до конца от пут сталинизма. Итогом этого стало обострение продовольственной проблемы в СССР и
очередное «реформирование» сельского хозяйства, но уже на основе идеи «частной собственности на землю»2.
На наш взгляд, оценки В. П. Даниловым аграрной политики в
СССР – России свидетельствуют о его глубоком понимании сути
проблемы. Они точны и актуальны для современной российской
власти, которая отказалась от эфемерной всеобщей «фермеризации» и сделала ставку на крупные хозяйства. Это то, о чем В.
П. Данилов говорил непрестанно. Для эффективного сельского
хозяйства важна не форма собственности, а форма организации
производства, оптимальная для конкретного региона, а также государственная поддержка сельского производителя – фермера,
члена кооператива, агрохолдинга и т. д., указывал он.
Таким образом, если сформулировать основные идеи даниловской концепции аграрной истории России ХХ в., то они, на наш
взгляд, будут следующими: важнейшая роль крестьянской общины;
реально существовавший и нереализованный в результате слома
нэпа сталинистами потенциал кооперации и социализма; осуществленная без необходимой материально-технической базы и крестьянской поддержки насильственная коллективизация, приведшая к крайне тяжелым последствиям для крестьянства и страны, в
том числе в долговременной исторической перспективе; сталинизм
и его наследие – причина крушения социализма в России.
Творческое наследие Виктора Петровича Данилова – это бесценное достояние не только российской, но и мировой исторической науки.
См.: Данилов В. П. Судьбы сельского хозяйства в России (1861–2001 гг.).
С. 20–21.
2
См. там же. С. 21–29.
1
И. В. Троцук
Сельско-городская миграция советского
периода в работах Т. И. Заславской
…Социально-экономическое устройство
советского общества
не только не имеет ничего общего с учебниками,
но и намного интересней, удивительней
и парадоксальней последних1.
В
последние десятилетия в отечественной научной литературе наметился определенный бум изданий по условно «сельской» проблематике. Слово «условно» здесь используется потому, что речь идет не столько об изучении сельской России как
таковой, сколько об анализе результатов постсоветских трансформаций, оказавшихся наиболее кардинальными и негативными
именно на сельских территориях (особенно оторванных от городских агломераций), которые как бы в сконцентрированном виде
воплотили в себе все сложности нынешней российской жизни (бесперспективность, безработицу, бесправие, безвыходность и проч.).
Второй отличительной чертой научного и публицистического дискурсов о сельской России2 стало акцентирование внимания на той
или иной принципиальной детерминанте сельского и – шире –
российского социально-экономического развития.
Например, Н.И. Шагайда оценивает его сквозь призму «земельного вопроса», вероятно, наиболее устойчивого в российской истории по своей фатально-судьбоносной нерешенности даже в нынешней модификации – оборота сельскохозяйственных угодий3.
И. Стародубровская и Н. Миронова рассматривают типы сельских
территорий и возможные сценарии развития сельской России под
1
Заславская Т.И. Страницы творческой биографии // Реформаторское течение в отечественной аграрно-экономической мысли, 1950–1990. М., 1999.
С.37–82.
2
Впрочем, далеко не только научного и публицистического дискурсов. Об
этом свидетельствует хотя бы то, что престижную литературную премию «Русский Букер» в 2012 г. получил А. Дмитриев за роман «Крестьянин и тинейджер» (о содержании говорит название), а среди пяти финалистов «Русского
Букера десятилетия» (2001–2010) фигурирует «деревенский роман» Р. Сенчина «Елтышевы», выигравший премию в 2009 г.
3
См.: Шагайда Н.И. Оборот сельскохозяйственных земель в России: трансформация институтов и практика. М., 2010.
185
влиянием муниципальной реформы1. Книги известного географа Т. Г. Нефедовой позиционируются как посвященные сельской
жизни и сельскому хозяйству России в их географическом измерении, хотя повествование редко ограничивается только географией:
рассматриваются миграционные потоки, традиционные уклады,
градостроительные проекты, экономические нововведения, законодательные изменения и прочие компоненты жизни за пределами крупнейших городов, которые и определяют ее своеобразие2.
З.И. Калугина и О. П. Фадеева оценивают особенности российских
преобразований «сверху» – последовательные шаги государства по
встраиванию аграрной экономики в новое институциональное пространство посредством радикальных преобразований земельных,
имущественных и административных отношений на селе, которые,
к сожалению, «не только не дали ожидаемого эффекта, но и ввергли отрасль в кризисное состояние»3.
Работы, акцентирующие внимание на конкретных «измерениях» жизни сельской России, можно перечислять бесконечно, но,
наверное, признаками хорошей научной литературы по вопросам
сельского развития следует считать, во-первых, использование в
качестве концептуальной базы институционального подхода, который позволяет сочетать различные методические инструменты
в изучении макроэкономических трансформаций базовых институтов российского общества и их микроуровневых последствий (например, транзакционные издержки и многочисленные проблемы,
с которыми сегодня сталкивается «всякое действие в отношении
земли»). Во-вторых, общую безоценочную и констативную тональность изложения, отказ от постановки «окончательных диагнозов»,
наклеивания ярлыков и навязывания якобы обязательных к исполнению прогнозов и рекомендаций: поражающее воображение
количество изданий в центральных книжных магазинах крупных
городов, претендующих на статус «научных исследований», нередко базируется на откровенных идеологемах и апологетике политических воззрений авторов. По обоим пунктам Т. И. Заславская,
посвятившая колоссальную часть своей научной работы изучению
жизни сельской России в ее неразрывной связи с развитием городов, вероятно, была и остается непререкаемым авторитетом.
В известнейшем издании «Социология в России»1 Заславская
упоминается, как минимум, в двух основополагающих для ее творческого пути тематических разделах. Во-первых, в главе седьмой
«Социология села» ссылка на ее работу сначала дается в общей
характеристике возобновленных конкретно-прикладных исследований проблем крестьянства в конце 1950-х – начале 1960-х гг.
как пример экономического подхода2, в центре внимания которого
находились особенности колхозной собственности, экономическое
положение колхозников и принципы оплаты труда3. В 1960-х –
1980-х гг. оформилось несколько базовых направлений макросоциологических исследований села: социальная структура сельского населения, его миграция в города, бюджет времени и образ
жизни; труд в сельском хозяйстве, трудовые коллективы колхозов
и совхозов, управление производством; уровень жизни сельского
населения, личные подсобные хозяйства и семейная экономика.
Инициатором развития направления, изучавшего миграцию сельского населения в города в условиях ее интенсификации, что требовало понимания масштабов и движущих факторов сельско-городской миграции в целях ее прогнозирования и регулирования,
стал коллектив исследователей в Новосибирске под руководством
Заславской, которых интересовали, прежде всего, региональные и
прикладные аспекты данного социального феномена.
Новосибирская научная школа сельской социологии сложилась
на базе отдела социологии Института экономики и организации
промышленного производства Сибирского отделения Академии
наук СССР (ИЭиОПП СО АН СССР). Ее первое исследование было
посвящено выяснению факторов миграции4, которые были рассмотрены настолько широко и комплексно, с привлечением разнообразной статистической и релевантной социологической информации, что проект быстро вышел за первоначальные тематические
рамки изучения причин и мотивов миграционного поведения
жителей деревни и перерос в ее «системное изучение» (на основе
панельных опросов 1967, 1972, 1977 и 1982 гг.) как особой области жизнедеятельности людей со своими условиями труда, досуга
Социология в России / под ред. В.А. Ядова. М., 1998.
Вторым был этнографический подход, идеологизированный и поверхностный, ориентированный на анализ культурных особенностей сельского населения и национально-психологических традиций крестьянства.
3
См.: Заславская Т.И. Распределение по труду в колхозах. М., 1966.
4
См.: Миграция сельского населения / под ред. Т.И. Заславской. М., 1970;
Корель Л.В. К вопросу о связи между потенциальной и реальной миграцией
сельских жителей в города // Социально-экономическое развитие села и миграция населения. Новосибирск, 1972.
1
2
См.: Стародубровская И., Миронова Н. Проблемы сельского развития в условиях муниципальной реформы. М., 2010.
2
См.: Нефедова Т.Г. Сельская Россия на перепутье: Географические очерки.
М., 2003.
3
Калугина З.И., Фадеева О.П. Российская деревня в лабиринте реформ: социологические зарисовки. Новосибирск, 2009.
1
186
187
и быта, образовательными траекториями, воспитательными моделями, родственными отношениями, управленческими стратегиями на производстве и проч.1 Принципиальными особенностями работы новосибирского коллектива стали, помимо масштабов поля,
выборки и собранной информации, организация проекта (строгая
специализация ученых при выборе тематических приоритетов и
четкая интеграция совместных усилий), используемая методология (единая концепция развития деревни в неразрывной связи с
городом, единая программа сбора данных, сочетание строгих количественных методов с экспедиционным методом и разными форматами интервью) и прикладная направленность.
Заславская также упоминается в главе 22 книги «Социология
в России» – «Исследования миграции населения в России» – как
руководитель одного из научных центров по изучению миграции,
которые сложились в СССР в конце 1960-х гг. Коллектив Заславской рассматривал миграцию сельского населения Сибири в
города, используя системный подход к изучению социально-экономического развития сел и параллельно разрабатывая теоретико-методологические и методические вопросы социологического
анализа, позволившие рассмотреть миграционное поведение как
детерминированное одновременно и объективными (закономерности развития производства, внешние стимулы), и субъективными факторами (трансформирующиеся потребности, интересы
и стремления людей). В результате в начале 1980-х гг. миграция населения стала рассматриваться как включающая в себя
три этапа – формирование миграционных намерений, собственно
перемещение и приживаемость новоселов на новом месте (данное понятие шире популярного сегодня термина «адаптация»),
а Т. И. Заславская и Л.Л. Рыбаковский сделали важное терминологическое уточнение, которое и сегодня учитывается в социологических «замерах» миграционной активности российского
населения во всех социально-демографических срезах, – следует
«четко разграничивать психологическую готовность к перемещению и фактическое перемещение»2.
Упоминание Заславской в двух различающихся по тематике
главах книги по истории отечественной социологии в связи с изучением сельско-городской миграции в советском обществе обуСм.: Методология и методика системного изучения советской деревни /
отв. ред. Т.И. Заславская, Р.В. Рывкина. Новосибирск, 1980.
2
Заславская Т.Н., Рыбаковский Л.Л. Процессы миграции и их регулирование в социалистическом обществе // Социологические исследования. 1978.
№ 1. С. 64.
словлено, прежде всего, особенностями ее творческой биографии1.
В 1946 г., будучи студенткой третьего курса физического факультета МГУ, она приняла неожиданное для университетского руководства и семейного окружения решение изменить свою специальность на экономику. После окончания вуза она начала работать
в секторе аграрных проблем Академии наук, идеологическую обстановку которого оценивала как «полусвободу»: «писать правду о
состоянии экономики и ее проблемах было нельзя, но обсуждать
эти вопросы в более-менее узком кругу, например, на заседаниях
сектора, было все-таки можно <…> Конечно, творческая наука не
могла развиваться в полную силу – ученые жили как бы с кляпом
во рту. Но все же они старались делать то, что могли <…> Чтобы
собрать хоть какую-то информацию по исследуемому предмету,
аграрный сектор (а позже – отдел) организовывал научные экспедиции на село. Выезжали на месяц-полтора группами по 12–15 человек, главным образом, чтобы собирать данные первичного учета
и локальной статистики»2.
Работая помощницей старшего научного сотрудника сектора
кандидата экономических наук Г. Г. Котова, статистика по образованию, который до середины 1930-х гг. участвовал в исследованиях села и не отказался от социологических методов после запрета
социологии (в частности, от методики направленного углубленного
интервью), Заславская записывала его разговоры с сельскими жителями, узнавая реалии социально-экономической жизни послевоенной советской деревни: социальная пропасть между городом
и селом, бесправие колхозов в отношениях с государством, отсталость сельского быта, отсутствие элементарной социальной инфраструктуры, бедность и нищета крестьян, разрушение общинного
духа и соседской взаимопомощи в деревнях после массового укрупнения колхозов и т. д. Жизнь советской деревни в воспоминаниях Заславская иллюстрирует рассказом из собственной жизни:
«Двоюродная сестра моего отца А.Я. Ершова, убирая колхозную
морковь, засунула несколько морковок за пазуху и была в этом
уличена бригадиром. Суд приговорил ее к нескольким месяцам
заключения в одной из московских тюрем. Когда отец и моя сестра
приехали на свидание с нею, их поразил ее жизнерадостный вид.
На их встревоженный вопрос «Ну, как ты?» она ответила: «Ой, так
хорошо, Ваня, отдыхаю! Не надо пластаться с утра до ночи – рабо-
1
188
1
См.: Заславская Т.И. Страницы творческой биографии // Реформаторское
течение в отечественной аграрно-экономической мысли. 1950–1990. М., 1999.
С. 37–82. http://cdclv.unlv.edu/archives/Memoirs/zaslavskaya.html
2
Там же.
189
таем всего восемь часов, кормят хорошо, иногда даже мясо дают.
Вот бы на воле так было, просто курорт!»1.
Осенью 1953 г. Заславская поступила в аспирантуру, где писала
диссертацию на тему «Трудодень и принцип материальной заинтересованности в колхозах» (на примере нечерноземной деревни)
под руководством В. Г. Венжера, известного экономиста-аграрника, отстаивавшего необходимость сочетания централизованного
планирования с расширением хозяйственной свободы колхозов,
развитием сельскохозяйственного рынка и косвенного регулирования деятельности колхозов через экономические рычаги. Поскольку связанные с темой диссертации вопросы были самыми
закрытыми и секретными областями экономики, по которым не
было официальной статистической информации, для подготовки
диссертации приходилось работать с данными первичного учета
хозяйств, выезжая в колхозы, где «у десятков миллионов людей,
составлявших колхозное крестьянство, были отняты все права и
свободы, все самые скромные радости жизни и, по сути дела, украдена жизнь; и хотя горожане в те времена тоже испытывали немало лишений, по сравнению с селянами их жизнь была раем»2.
После прихода к власти Н.С. Хрущева ситуация существенно
изменилась благодаря ряду серьезных мер по обеспечению экономического подъема сельского хозяйства и более справедливой
оплаты труда колхозников, повышению их материальной заинтересованности в труде и сближению социальных условий жизни в
городе и деревне: ликвидация МТС и продажа их техники колхозам, повышение государственных заготовительных и закупочных цен на сельскохозяйственную продукцию и т. д. Однако их
эффективность сдерживали административные методы регулирования, в частности, присоединение плохих колхозов к хорошим с
расчетом, что последние их как-нибудь вытянут: чаще получалось
наоборот, однако российское руководство и сегодня использует тот
же метод, проводя, например, реформирование в образовательной
отрасли.
В 1956 г. Заславская защитила кандидатскую диссертацию, в
1958 г. издала на ее основе книгу «Оплата труда и принцип материальной заинтересованности в колхозах», а в 1959 г. вместе с
М.И. Сидоровой получила звание старшего научного сотрудника
и задание в течение двух лет разработать методику сопоставле-
ния производительности труда в сельском хозяйстве СССР и США,
апробировать ее и дать количественную оценку сохраняющегося
здесь разрыва. В 1960 г. ими были подготовлены научный доклад
«Методика сопоставления производительности труда в сельском
хозяйстве СССР и США» и монография под тем же названием,
которые показали, что разница в производительности сельскохозяйственного труда между СССР и США, как и в конце 1930-х гг.,
составляла в среднем 4–5 раз (с колебаниями от 2 раз по зерну до
8-10 раз по мясу и молоку). Хрущев с подачи ЦСУ СССР называл
с трибуны съезда цифру «в среднем в 3 раза»1. У авторов доклада отобрали авторские экземпляры и расчетные материалы, хотя
оставили в институте на своих должностях, не дали ни партийных,
ни административных выговоров, но два года труда «были “стерты
резинкой”, как будто их никогда и не было»2.
Заславская вернулась к изучению распределения по труду в
колхозах и два года проработала в секторе политической экономии
Я.А. Кронрода, после чего дирекция Академии наук потребовала
ее возвращения в аграрный сектор, в котором она, по собственному
выражению, утратила «научную перспективу», а потому сразу же
согласилась перейти работать под руководство А. Г. Аганбегяна в
Новосибирский Академгородок, в лабораторию экономико-математических исследований (ЛЭМИ) на базе ИЭиОПП СО АН СССР.
Здесь она занялась «своей» аграрной проблематикой – возглавила
исследование миграции сельского населения в города, после того
как закончила докторскую диссертацию на тему «Экономические
проблемы распределения по труду в колхозах» и монографию,
подытожившую ее многолетние исследования в данной области.
Проблему социально необоснованной дифференциации средней
оплаты труда в колхозах Заславская рассматривала в контексте
более общей и сложной проблемы экономически слабых колхозов, отмечая, что большинство предпринимаемых государством
мер (направление на руководство хозяйствами 25 тысяч лучших
промышленных рабочих, массовое преобразование колхозов в совхозы, введение государственных гарантий минимальной оплаты
труда колхозников) «носили чисто административный характер,
не базировались на предварительном изучении проблемы <…> но
неизменно задумывались и подавались как панацея, способная
“чудом” изменить ситуацию, и проводились в жизнь бюрократиче-
1
См.: Заславская Т.И. Страницы творческой биографии // Реформаторское
течение в отечественной аграрно-экономической мысли. 1950–1990. М., 1999.
С. 37–-82. http://cdclv.unlv.edu/archives/Memoirs/zaslavskaya.htm
2
См. там же.
1
См.: Заславская Т.И. Страницы творческой биографии // Реформаторское
течение в отечественной аграрно-экономической мысли. 1950-1990. М., 1999.
С. 37–82. http://cdclv.unlv.edu/archives/Memoirs/zaslavskaya.htm
2
Там же.
190
191
ски – без учета местных условий, предыдущей истории, интересов
и отношения населения»1 (эта характеристика удивительно хорошо подходит и нынешнему «стилю» российского реформирования
на федеральном и региональном уровнях).
В середине 1960-х гг. многие сельские районы страны испытывали все возрастающий недостаток трудовых ресурсов, который
усугублял постоянный отток населения в города, негативно влиявший и на демографическую ситуацию (уезжала тогда, как и сегодня, в основном молодежь, жить в селах оставались пожилые и
старики). Макроэкономически эти процессы усиливали дисбаланс
между возможностями производства сельскохозяйственных продуктов и ростом спроса на продовольствие, поэтому перед коллективом ИЭиОПП была поставлена задача изучить сельско-городскую миграцию (масштабы, направления, структуру, причины,
факторы и последствия) для обоснования долгосрочных и первоочередных мер по ее нормализации. Причем провести исследование нужно было в ситуации, когда миграция населения была
изучена крайне слабо (имелась лишь скудная государственная
статистика), а сельско-городская миграция – практически не рассматривалась, выступая либо в качестве одного из аспектов общей
миграции, либо с точки зрения обеспечения сельского хозяйства
отдельных территорий рабочей силой. Иными словами, перед учеными стояли не только прикладные, но и теоретико-методологические и методические задачи.
Вначале была разработана экономико-социологическая концепция сельско-городской миграции как «рационального» процесса,
детерминированного экономически и социально, а потому требующего методов, прежде всего, косвенного регулирования – путем
соответствующего изменения жизненных условий населения и
экономических причин миграции как единственно доступных целенаправленному воздействию государства. Эмпирическая интерпретация понятия сельско-городской миграции включила в себя
следующие элементы: ее движущие силы, катализаторы и сдерживающие факторы, инвариантные и специфические функции и
дисфункции, взаимосвязь с «внешними» социально-экономическими процессами. В качестве «первичной клеточки» миграционного процесса рассматривался индивидуальный акт добровольного
переезда из села в город: его внешние стимулы и ограничители,
объективные возможности остаться в городе, миграционное поведение социального окружения и идеологические воздействия
1
См.: Заславская Т.И. Страницы творческой биографии // Реформаторское
течение в отечественной аграрно-экономической мысли. 1950–1990. М., 1999.
С. 37–82. http://cdclv.unlv.edu/archives/Memoirs/zaslavskaya.html
192
на индивида – его информированность, ценностные ориентации,
потребности и мотивы. Были также выделены две базовые социально-экономические функции миграции сельского населения
в города: обеспечение количественного и качественного соответствия требуемого и наличного состава работников и содействие
реализации личных способностей, социально-профессиональному
продвижению и повышению благосостоянию сельских жителей
(главным образом молодежи). С помощью этой концептуальной
модели предполагалось решить следующие прикладные задачи:
охарактеризовать основные потоки миграции населения Западной Сибири, ее динамические тенденции, результаты и факторы и
выработать систему мер по регулированию сельско-городской миграции в интересах общества.
На первом этапе проекта (1965–1966) был проведен пилотаж методик оценки частных аспектов миграции; на втором (1967–1971)
– совместное с ЦСУ РСФСР выборочное репрезентативное обследование сельского населения Новосибирской области, основанное на
сборе одновременно статистической и социологической информации; на третьем (1970–1990-е) – отслеживалась динамика интенсивности, направлений, структуры, особенностей и последствий
сельско-городской миграции, ее влияние на сельское расселение и
демографическую урбанизацию, адаптация сельских мигрантов к
жизни в городах, соотношение потенциальной и реальной, постоянной и сезонной миграции и т. д. Репрезентативность исследования для Новосибирской области обеспечивалась многомерной районированной выборкой: сначала были отобраны 14 из 29 районов
области, затем 34 из 185 вошедших в них сельсоветов, в каждом
из которых изучались все поселения (всего 212) и опрашивались
20% семей (каждая пятая из включенных в похозяйственную книгу – свыше 5 тыс. семей, 10,5 тыс. взрослых). Статистический блок
проекта («Характеристика населенного пункта» и «Списки мигрантов») позволил зафиксировать направления и интенсивность
основных миграционных потоков, их социально-демографический
состав; социологический опрос сельских жителей («Анкета сельской семьи» из 108 вопросов) дополнил статистические сведения
данными о миграционных намерениях, о влиянии условий жизни
на решение мигрировать, о ценностных ориентациях, предпочтениях и мотивации участников сельско-городской миграции.
Результаты этого комплексного проекта отражены в многочисленных публикациях его участников, поэтому отметим лишь те из
них, что, по воспоминаниям Заславской, оказались неожиданными или прежде не проявлялись в статистическом учете: около двух
пятых общего миграционного оборота сельского населения состав-
193
ляла внутрисельская миграция; снижение миграционной подвижности с возрастом проявлялось при миграции сельских жителей в
крупные (куда в основном устремлялись младшие поколения) и
средние (оттягивали на себя почти 90% чистой убыли сельского
населения, сюда направлялись 60% селян, они поставляли в село
44% мигрантов) города, но не срабатывало во внутрисельской миграции. Иными словами миграционные отношения города и села
не носили одностороннего характера: лишь четверть селян проживали большую часть жизни там, где родились, остальные имели
опыт городской и жизни в нескольких селах. Основным фактором
миграции была ориентация на городской образ жизни, наиболее
действенным стимулом – лучшие условия продолжения образования и обучения детей, возможность повышения заработка – на
втором месте, содержания и условия труда – на третьем. Наиболее важным фактором, дифференцировавшим интенсивность миграционного оттока, служил размер поселения – наиболее мелкие поселки (до 100 жителей) потеряли более трети населения за
рассматриваемый в проекте период, а крупные села, наоборот, увеличились, пусть и незначительно – на 4%, за счет внутрисельской
миграции.
«Одним из наиболее значимых результатов проведенного исследования стало глубокое убеждение коллектива в том, что повышенный отток сельского населения в города не может быть объяснен какой-то внешней причиной, устранить которую было бы
относительно просто <...> В основе всего комплекса факторов повышенной сельско-городской миграции лежала одна решающая причина – недопустимо глубокий разрыв в уровне и темпах социального развития города и села. В социально-экономическом плане
советское село отставало от города на многие десятилетия, если не
века <…> В этих условиях стратегическое решение проблемы несоответствия параметров сельско-городской миграции интересам
народного хозяйства виделось в целенаправленном преодолении
необоснованных социальных различий в положении городского
и сельского населения, причем на деле, а не на словах, которых
произносилось достаточно много. Необходимо было поставить
практическую задачу формирования в сельской местности среды
жизнедеятельности, которая была бы равноценна и равнопривлекательна городской. В планомерно управляемом обществе решение этой задачи должно было опираться на комплексную целевую
программу социально-экономического развития села <…> Разумеется, мы не слишком верили в реальность принятия Госпланом СССР подобной программы, поскольку советская власть рассматривала село и сельское хозяйство прежде всего как источник
194
ресурсов для индустриализации и урбанизации…»1. Хотя прошло
уже более полувека, но данное высказывание вполне применимо
и к нынешним российским реалиям.
Заславская в воспоминаниях подчеркивает, что сопротивление
в научном сообществе встретили не эмпирические, а теоретические результаты исследования: ученые, занимавшиеся изучением процессов урбанизации и индустриализации в русле советской
идеологемы грядущего слияния города и села и исчезновения последнего с общественной сцены, не приняли модели функциональной самостоятельности сельского сектора как особой подсистемы
общества, характеризующейся существенно большей развитостью
и интенсивность внутренних связей по сравнению с внешними.
Коллектив же под руководством Заславской утверждал, что «имеет дело с особым социокультурным миром, который не собирается исчезать: он вмещает многие миллионы людей, воспитанных
в крестьянской культуре с ее особыми ценностями, свыкшихся с
сельским образом жизни <…> Что касается сближения и пространственной интеграции с городами, то в Сибири эти тенденции наблюдались лишь в пригородных районах, в то время как основная
часть сельского сектора периферия и “глубинка” оставались таким
же захолустьем»2.
Социокультурные особенности сельского мира сохранялись в
российской крестьянской культуре в течение многих десятилетий
и после завершения проекта новосибирских ученых, а потому зафиксированы в ряде принципиальных для социологического понимания судеб российской деревни работ. Например, Г. А. Ястребинская с интервалом в десять лет реализовала кейс-стади в
таежной деревне Кобелево, сочетая изучение истории, нынешнего
положения и перспектив развития сельского сообщества, исходя,
в первую очередь, из его собственных внутренних характеристик,
с анализом его положения в заданном региональном контексте,
который формируют территориальные, экологические, миграционные, формальные и неформальные институциональные факторы3. Совмещение нескольких исследовательских «оптик» позволили «увидеть» возрастание значения семейной экономики (личного
подсобного хозяйства как источника продуктов питания для семьи и как места самозанятости населения) и показать сохранение
См.: Заславская Т.И. Страницы творческой биографии // Реформаторское
течение в отечественной аграрно-экономической мысли. 1950-1990. М., 1999.
С. 37–82. http://cdclv.unlv.edu/archives/Memoirs/zaslavskaya.html
2
Там же.
3
См.: Ястребинская Г.А. Таежная деревня Кобелево. История советской
деревни в голосах крестьян: 1992–2002. М., 2005.
1
195
классического традиционного устройства северного дома, быта,
сельской жизни в целом.
В основу монографий В.Г. Виноградского1 легли результаты нескольких крестьяноведческих проектов, начавшихся еще в
1990-1994 гг., призванных стать своеобразным «путеводителем
по крестьянским производственно-экономическим и социальнокультурным мирам», по «обстоятельствам и проблемам существования самых массовых слоев российского населения, незаметных,
не лезущих к камере и микрофону, не рассуждающих, если его
не спрашивают»2. Обширные и многообразные микросоциальные
миры повседневного существования, которые упорно сохраняют и
изобретательно поддерживают свои традиционные, исторически
сложившиеся и из поколения в поколение передающиеся профессиональные, семейные и соседские отношения, интересуют автора
как «особая страна, таинственное пространство, до сих пор незнакомое и неведомое <…> в котором история (прошлое, полузабытое,
«дедовское», архаичное, неактуальное) продолжает жить в настоящем, индуцировать нынешний ход событий»3. Судя по работам
только двух этих авторов, сеть междворовых отношений – основа
жизнеспособности и продуктивности села – регулярно рвется и
искажается, и судьба поселения, брошенного на путь самовыживания властями, становится непредсказуемой; в то же время в
социально-территориальных сообществах воспроизводятся некие
неуничтожимые и функционально специализированные связи
(запас социального капитала), которые определяют выживание
крестьянина как социального типа в самые тяжелые исторические
периоды.
Убеждение коллектива Заславской в том, что особый социокультурный мир российского села не собирается никуда исчезать,
привело к системному изучению «сельского сектора общества» в
формате лонгитюдного социолого-статистического исследования
социально-экономического развития западносибирской деревни
(были проведены три обследования – в 1972, 1977 и 1982 гг.). Инструментарий повторных исследований позволил одновременно
продолжить анализ миграционных процессов и перенести акцент
на комплексное изучение жизнедеятельности села как особой со1
См.: Виноградский В.Г. «Орудия слабых»: технология и социальная логика повседневного крестьянского существования. Саратов, 2009; Виноградский В.В. Крестьянские координаты. Саратов, 2011.
2
См.: Заславская Т.И. Страницы творческой биографии // Реформаторское
течение в отечественной аграрно-экономической мысли. 1950–1990. М., 1999.
С. 37–82. http://cdclv.unlv.edu/archives/Memoirs/zaslavskaya.html
3
Там же.
196
циальной подсистемы. В 1982 г. от участия в проекте отказались
статистические органы, и социологам, помимо опроса сельских семей и работников, пришлось взять на себя заполнение статистического бланка «Характеристики населенного пункта», – была дана
оценка динамики социально-экономического развития западносибирского села за 15 лет1, после чего лонгитюдное исследование
было завершено. Сказалась и накопленная в ходе множества экспедиций усталость, и необходимость изменения методики в связи с
переключением на изучение экономико-социологических проблем
развития АПК.
Опубликованная Т.И. Заславской в соавторстве с Л.В. Корель
в 1981 г. в журнале «Социологические исследования» статья, по
сути, суммирует десятилетия коллективных исследований проблем
региональной дифференциации миграционного оттока сельского
населения, которые проводились в основном методом «панельных
социолого-статистических исследований»2. Указав, что в Отчетном
докладе ЦК КПСС XXVI съезду партии (проходил в Москве с 23 февраля по 3 марта 1981 г.) постепенное преодоление существенных
различий между городом и селом было названо среди актуальных
задач социально-экономического развития страны наряду с реализацией продовольственной программы, призванной способствовать
подъему сельского хозяйства и росту сельскохозяйственного производства, авторы подчеркивают, что успешное решение данных задач зависит от характера распределения трудовых ресурсов, прежде всего, в ходе сельско-городской миграции. Ее интенсивность и
результаты в советский период в литературе того времени и сегодня
оцениваются по-разному. Сторонников наращивания миграционных потоков из деревни в город не устраивали ежегодные темпы
переселения граждан из сел в города (с 1970 по 1979 г. – более 3 млн
человек, причем чистая потеря населения селом с учетом обратного направления внутренней миграции – более 1,5 млн), поскольку
численность сельского населения в стране превышала аналогичные показатели промышленно развитых стран. Критики же, напротив, утверждали, что темпы и масштабы оттока населения из сел
превышают потребность городов в рабочей силе и негативно влияют
на жизненные перспективы сельских районов. По мнению авторов
статьи, при оценке интенсивности и результатов сельско-городской
1
См.: Современное развитие сибирского села. Опыт социологического изучения / под ред. Л.А. Хахулиной. Новосибирск, 1983; Социально-экономическое развитие сибирского села / под ред. Т.И. Заславской, З.В. Куприяновой.
Новосибирск, 1987.
2
Заславская Т.И., Корель Л.В. Миграция населения между городом и селом // Социологические исследования. 1981. № 3.
197
миграции следует учитывать следующие факторы: рациональное
использование трудовых ресурсов, успешное преодоление социальных различий между городом и селом (насколько миграция им способствует или препятствует) и пополнение рабочей силы города без
отрицательного воздействия на основные функции деревни (обеспечение общества продовольствием и сырьем, социально-хозяйственное освоение территорий и обеспечение расширенного естественного воспроизводства сельского населения1).
Соответственно, авторы предлагают давать оценку интенсивности, масштабам и результатам сельско-городской миграции, рассматривая ее влияние на перечисленные функции деревни (непонятно,
почему подобный взвешенный социолого-статистический подход не
используется сегодня органами государственной власти, которые
декларативно озабочены именно вопросами продовольственной
безопасности, обезлюдивания сельских территорий и демографическим кризисом в стране). С точки зрения продовольственно-сырьевой функции сокращение численности населения деревни повышает затраты на капитальные вложения для компенсации оттока
рабочей силы, понижая их эффективность с точки зрения роста объемов продукции, не способствует развитию инфраструктуры села в
ходе индустриализации сельского хозяйства, которое также требует
рабочей силы, и накладывается на достаточно устойчивую трудовую миграцию между городом и селом. Вывод: сальдо миграции в
города должно ненамного превышать уровень естественного прироста населения (в СССР в начале 1990-х гг. примерно 1% в год):
«для успешного выполнения селом его продовольственно-сырьевой
функции <…> потребность деревни в трудовых ресурсах остается
стабильной»2 (сегодня руководители сельских муниципалитетов по
всей стране выражают эту мысль существенно проще и прямолинейнее – «работать некому»).
Реализация социально-пространственной функции деревни возможна только при наличии развивающейся взаимосвязанной сети
поселений (не менее 20-25 на 1 тыс. кв. км), которая способна обрести
устойчивость только при определенной плотности населения (не менее 7-8 человек на 1 кв. км обжитой территории, или в среднем 300350 жителей в районах сравнительно редкого заселения). Заславская
и Корель уже в 1970-е гг. отмечали резкие региональные различия
в плотности сельского населения на территории СССР и были уверены, что, особенно в осваиваемых районах, «интересам общества отвечает не сокращение, а рост численности сельских жителей, повышение густоты населения и степени обжитости территории»1.
И, наконец, осуществление демографической функции требует,
в первую очередь, не заданного количества населения, а его «нормального» демографического состава с точки зрения гендерного
соотношения в возрасте 18–35, а потому «чрезмерная миграция в
города деформирует естественную структуру сельского населения,
нарушает пропорции между поколениями и полами <…> и желательно, чтобы сельско-городская миграция была сравнительно
умеренной»2. Авторы приходят к выводу, что уже «в 1970-х годах
темпы миграции сельского населения в города были выше, чем это
необходимо для интенсивного социально-экономического развития села», предупреждая, что общество не может быть заинтересовано в демографическом «сжатии» деревни, а государство должно
дифференцированно регулировать сельско-городскую миграцию –
сокращая ее в одних районах страны, и наращивая в других3 (что
фактически противоречит нынешней страсти российского руководства к укрупнению на всех уровнях административного управления и во всех отраслях народного хозяйства и к применению ко
всему и вся общих нормативных и регулирующих шаблонов).
По показателям среднегодового относительного сальдо миграции сельского населения в 130 регионах СССР в 1970–1976 гг. авторы выделили пять типов регионов, причем уже тогда сложились
артикулируемые сегодня в российском государственном, научном
и медийном дискурсах проблемы сельских территорий, судя по доминированию районов двух первых типов:
См.: Заславская Т.И. Сельский сектор СССР как объект долгосрочного
прогнозирования // Методологические проблемы современной науки. М., 1979.
С. 32–56.
2
См.: Заславская Т.И. Страницы творческой биографии // Реформаторское
течение в отечественной аграрно-экономической мысли. 1950–1990. М., 1999.
С. 37–82. http://cdclv.unlv.edu/archives/Memoirs/zaslavskaya.html
Заславская Т.И., Корель Л.В. Миграция населения между городом и селом // Социологические исследования. 1981. № 3. С. 43.
2
Там же.
3
См.: Социально-демографическое развитие села. Региональный анализ /
авт. колл. И.И. Беленькая, С.М. Бородкин, Т.И. Заславская, И.Б. Мучник,
М.Б. Мучник. М., 1980. С. 123-129.
1
198
1.
Сальдо миграции в среднем в –3,6% (40 районов Нечерноземья, Центральной черноземной области, Поволжья, Урала,
Сибири и др.): «опустошение» деревни, сокращение сельскохозяйственного производства, разукрупнение поселений,
депопуляция вследствие различных факторов, но, прежде
всего, недостаточного внимания государства к социальноэкономическому развитию села в предыдущие десятилетия,
1
199
2.
3.
4.
5.
т. е. здесь необходимо целенаправленное сокращение оттока сельских жителей в города.
Сальдо миграции в среднем в –2,5% (33 района в зонах,
примыкающих к районам первой группы, – Псковская, Калининская, Владимирская, Читинская области и др.): действие факторов миграции смягчено особенностями национального состава населения, меньшим развитием городов
или истощением демографических ресурсов.
Сальдо миграции в среднем в –1,7% (24 района Приморского края, Тюменской, Астраханской и Ростовской областей и
др.): относительно благоприятные условия жизни сельского населения и развитая сеть малых и средних городов и
деревень определяет умеренные темпы сельско-городской
миграции.
Сальдо миграции в среднем в –0,8% (25 районов Московской
области, Краснодарского и Ставропольского края, республик Северного Кавказа, Хабаровского края и др.): близость
крупных городов, развитая сельская инфраструктура, хорошие природно-климатические условия привлекают сюда
население из других районов страны, что компенсирует отток местного сельского населения в города.
Сальдо миграции в среднем в +0,7% (8 районов Ленинградской, Мурманской, Камчатской и Магаданской областей и др.):
низкая территориальная подвижность сельского населения.
Заславская и Корель предложили «нормативную модель» региональной миграции сельского населения, в основе которой также
лежат три базовые функции деревни: с точки зрения продовольственно-сырьевой функции желательно перемещение населения
из трудоизбыточных в трудонедостаточные сельскохозяйственные
районы; для реализация социально-пространственной функции
требуется миграция жителей из старообжитых в районы нового освоения; осуществление демографической функции предполагает
миграционный отток из районов с высокой рождаемостью и прогрессивной возрастной структурой в регионы с нарушенными демографической структурой и естественным воспроизводством. Для
оценки, насколько ситуация в советском обществе 1970-х гг. соответствовала этой модели, авторы рассмотрели корреляционные
связи между относительным сальдо миграции сельского населения
и индикаторами трудообеспеченности сельского хозяйства, освоения внегородских территорий и демографического развития села.
Анализ показал, что высокий отток наблюдался в тех районах, где
на каждый гектар приходится наименьшее число работников и ми-
200
нимальный выход продукции, т. е. не миграция зависит от трудообеспеченности, а, наоборот, непланируемая миграция усугубляет
неравномерность обеспечения сельского хозяйства рабочей силой
(население прибывает и в без того трудоизбыточные районы). Тенденция к перемещению сельского населения из густо- в слабозаселенные районы существовала, но была крайне слаба, потому что
практически во всех регионах наблюдались противоречивые тенденции, и сельско-городская миграция в целом слабо способствует
планомерному освоению и обживанию территории. Демографическая ситуация не столько влияет на миграцию, сколько испытывает негативные последствия чрезмерного миграционного оттока
в города: увеличение доли жителей старших возрастов, нарушение баланса полов, падение рождаемости и т. д. Уже в 1970-х гг.
исследователи констатировали формирование ситуации, которая
характеризует сельско-городскую миграцию до сих пор: «нельзя
утверждать, что региональные особенности передвижения сельского населения обусловливаются в основном нуждами экономики
соответствующего района, наоборот, сложившаяся миграция «навязывает» каждому региону определенные условия развития»1.
Немаловажная причина подобной ситуации – устойчивые коллективные представления жителей деревни, которые были реконструированы по итогам панельных опросов в 157 сельских поселениях Новосибирской области в 1967–1977 гг. и разбиты на два
блока – мотивы потенциальной миграции и мотивы критического
отношения к селу (в основном связаны с уровнем социально-экономического развития, тогда как типообразующие черты сельского
образа жизни высоко ценятся), сравнение которых позволило авторам выделить четыре группы мотивов, различающихся по своему
воздействию на миграционный отток в города:
1.
2.
3.
Абстрактно-критическое отношение к селу, не влекущее
желания миграции (общая неблагоустроенность сельской
жизни).
Более конкретные «претензии» к сельскому образу жизни,
также не пробуждающие мыслей о миграции (недостатки в
обеспечении товарами, бытовые неудобства, неразвитость
социальной инфраструктуры).
Мотивы потенциальной миграции, не связанные с критическим отношением к селу (желание переехать к детям, род-
1
Заславская Т.И., Корель Л.В. Миграция населения между городом и селом // Социологические исследования. 1981. № 3. С. 46.
201
ственникам, на родину, прежнее место жительства), – носят
лично-семейный характер и не зависят от развития села.
4. Мотивы, где желание мигрировать превалирует над критикой сельской жизни (недостаток возможностей трудоустройства и получения образования, климат – природный и социально-психологический, нежелание вести личное подсобное
хозяйство). Эта группа мотивов может и должна учитываться и контролироваться при планировании социально-экономического развития деревни в силу своего стабильного
характера: за десятилетие наблюдений сохранились показатели неудовлетворенности условиями и содержанием
труда, хотя снизилось число неудовлетворенных уровнем
заработной платы, осталась практически такой же доля желающих повысить уровень образования, но почти в два раза
увеличилось число не желающих, но вынужденных вести
личное подсобное хозяйство и указавших на нездоровый социально-психологический климат в трудовых коллективах
(алкоголизм, нарушение норм права и морали, случаи протекционизма и проч.)1.
Заславская и Корель дают простые и до сих пор действенные
рекомендации для сокращения миграционного оттока в города:
сближение условий и содержания сельскохозяйственного труда с промышленным, создание благоприятных предпосылок для
получения сельской молодежью образования, развитие сельской
инфраструктуры – все эти вопросы и сегодня актуальны, как ни1
Активность «недовольных» в российском обществе за прошедшие десятилетия мало изменилась: по «замерам» Заславской и Корель доля реально
собиравшихся в ближайшие два-три года мигрировать из села в город составляла 5%, что было существенно меньше числа «теоретических» сторонников
города (18%). Российский союз сельской молодежи при поддержке ВЦИОМа
в 2010 г. провел социологическое исследование, в ходе которого изучались
установки, мотивы, настроения и ожидания сельской молодежи в девяти регионах: доля тех, кто планирует покинуть село, с возрастом постепенно растет и достигает своего максимума к 21 году (67%), затем наблюдается ярко
выраженная тенденция к снижению подобного стремления – лишь треть молодежи (34%) в возрасте 25–30 лет не рассталась с планами перебраться в город. См.: Мельникова Н. Молодежь уезжает из села… http://www.kvgazeta.ru/
talks/1475-2010-08-13-08-45-49.html. Доля реально собиравшихся мигрировать
из сел не оценивалась, но вряд ли за несколько десятилетий она существенно увеличилась, учитывая, что, например, в последние годы 20-22% россиян
выражает желание уехать из России (около 45% студентов в 2013 г.), но мало
меняется со временем и доля тех, кто предпринимает какие-то реальные действия, чтобы уехать, – примерно 1%. См.: Эмиграция путинской эпохи: от чего
хотят бежать россияне? http://www.levada.ru/10-06-2013/emigratsiya-putinskoiepokhi-ot-chego-khotyat-bezhat-rossiyane
202
когда, хотя действенных шагов по их решению федеральные и
региональные власти не предпринимают, а у муниципалитетов
нет для этого необходимых финансовых и прочих ресурсов. Несмотря на универсальность этих рекомендаций, авторы настоятельно
предупреждают о необходимости отказа от свойственного руководству страны стремления экстраполировать выявленные в один
период времени долговременные тенденции на перспективу и выделяют две группы причин, влияющих на сальдо сельско-городской миграции: рост привлекательности села (в советский период
был обусловлен быстрым социально-экономическим развитием и
урбанизацией, ростом доходов сельского населения и др., в постсоветский – сочетанием субурбанизации с очаговой рурализацией)
и снижение притягательности города (в советское время – вследствие трудностей в снабжении продуктами питания, сейчас – скорее высокой трудоизбыточности).
В качестве фактора, определяющего доминирование первой
или второй группы причин, авторы рассматривают уровень урбанизации (измерялся комплексным индикатором из 17 частных
показателей социально-экономического развития) и выделяют три
группы сельских поселений: неурбанизированные (соответствующая инфраструктура здесь только складывается, 150–200 жителей), слабоурбанизированные (более социально-экономически и
инфраструктурно развитые, 400–500 человек) и урбанизированные (крупные, успешные в социально-экономическом отношении,
более 1000 жителей). По мере урбанизации села возрастает подвижность его населения, усложняются «миграционные биографии»
жителей, выравнивается объем встречных потоков между городом
и селом (урбанизированное поселение пополняется горожанами, а
выбывающее из него легче адаптируются к городам), усиливается
приверженность людей сельскому образу жизни и критическое отношение к городскому, в обосновании миграционных намерений
повышается значение мотивов, не связанных с развитием села.
Свой обзор развития сельско-городской миграции по материалам социологических и статистических обследований Заславская
и Корель завершают весьма оптимистичными прогнозами: темпы
миграции сельских жителей в города станут медленно снижаться, а интенсивность встречного потока возрастет, что сформирует
достаточно эквивалентный обмен населением между городом и
селом; прямые миграционные связи села с крупными городами
усилятся; сблизится уровень образования сельских и городских
мигрантов, что «в конечном счете будет содействовать становлению
социальной однородности общества». Однако не стоит упрекать
авторов в идеалистичности – они делают ряд принципиальных
203
уточнений: подобные позитивные прогнозы, на их взгляд, смогли
бы реализоваться только через несколько десятилетий (т. е. примерно к началу 2000-х гг.) и только при условии урбанизации и
обновления села ускоренными темпами, чтобы оно смогло нагнать
не стоящий на месте город. Очевидно, что последнее условие не
было выполнено в постсоветский период, отмеченный «разорением
и разрушением сельскохозяйственного производства <…> обнищанием широких слоев населения <…> деформацией традиционного
процесса интеграции города и села»1.
Грустно, что обозначенные еще в начале 1980-х гг. тенденции,
фундированная десятилетиями объективных социолого-статистических наблюдений типология регионов по мотивам, факторам и
результатам миграции, прогнозы и рекомендации, не утратившие
свою актуальность и сегодня, практически не учитываются в многочисленных федеральных программах, призванных компенсировать самыми разными мерами неспособность нынешней сельской
России выполнять по определению возложенные на нее продовольственно-сырьевую, социально-пространственную и демографическую функции.
1 Пространственный потенциал в стратегии социально-экономического
развития России. М.: Институт экономики РАН, 2011. С. 206.
«Она была честным человеком…»
Интервью
с президентом Московской высшей школы социальных
и экономических наук
и Интерцентра Теодором Шаниным
Я
услышал о Татьяне Ивановне, когда она еще работала в
Новосибирском Академгородке. Это все произошло, когда я
работал в Манчестере. Я прочел кое-что из ее работ, и это
меня сильно впечатлило. Так сильно, что когда я в следующий раз
собрался в Россию, я сказал, что хочу в Сибирь. В Британской Академии наук, от командировок которой тогда зависели поездки в
Россию, спросили, почему в Новосибирск. Я сказал: «Потому что
я видел очень интересные материалы социолога Татьяны Заславской». Но в ту поездку я так и не увиделся с ней. История была
примерно такая же, как и с Виктором Даниловым.
Я приехал в Москву, пришел в Институт истории СССР, где
мне была назначена первая встреча с коллегой, который курировал международные связи, и он мне выложил на стол список, с
кем я должен встречаться. Я вычеркнул всех и сказал этому господину: «Вы себя забываете, это я определяю, с кем встречаться.
И я бы хотел начать с профессора Виктора Данилова». На что он
ответил: «К сожалению, Виктор Данилов болен». Я поблагодарил,
вышел в коридор и пошел читать таблички на дверях. Так дошел до аграрного сектора, вошел в дверь. Там сидит мужчина и
стучит одним пальцем на машинке. «Я ищу профессора Виктора
Данилова». Он говорит: «Я Данилов. А в чем дело?» «Меня зовут
Теодор Шанин. Вы меня не знаете, но я очень заинтересовался
Вашей работой». «Шанин? «Неудобный класс», не так ли?» На что
я открыл рот от удивления. Ведь было ясно, что он не говорит
по-английски. Оказалось, что Данилов прочитал о моей работе в
реферативном сборнике ИНИОН. С этого и началось мое сотрудничество с Виктором.
Так вот, когда я приехал первый раз в Новосибирск, меня к Заславской не допустили.
– Тоже была «больна»?
– «Больна». Тогда многие ученые «болели» каждый раз, когда
руководители не хотели, чтобы они встречались с иностранцами.
Вернулся я ни с чем, но после сравнительно короткого времени до-
205
бился, что меня послали опять, и на этот раз я пробился через всю
эту чертовщину. Что-то такое в стране произошло, многое начало
довольно быстро меняться, да и она решила переехать в Москву.
И дальше я уже встречался с ней в Москве, у нее дома, что упростило отношения.
И вот забавный факт. Хотя уже шла перестройка, она – известный академик, но в дом к ней была пристроена женщина, узбечка,
которая (как сказала мне Татьяна Ивановна) работает на органы.
Впрочем, эта узбечка делала прекрасный плов.
Вначале меня это возмущало, я ведь со шпионами не разговариваю, со стукачами не общаюсь. Но потом я понял, что это страна такая, а не люди. Это у меня прошло совсем в Советском Союзе. Вот
в одной из моих поездок ко мне приставили «переводчика». Но гдето в конце второго месяца он отвел меня подальше от водителя и
сказал: «Теодор Матвеевич (он меня упрямо называл по имени-отчеству), если у Вас есть какие-нибудь бумаги… Вы не оставляйте
их, бога ради, в гостинице. Берите их с собой».
– Но Татьяна Ивановна ведь не могла всё на себе носить?
– Она знала круг людей, которые ее контролировали. Но Татьяна Ивановна старалась не обращать на это внимания. В это время она хотела добиться, чтобы информация о том, что люди понастоящему думают, начала доходить до руководства страны.
– Ну, к руководству страны она доходила, пусть и частично.
– Она доходила через органы безопасности, которые и решали,
что показывать, а что – нет. И в этом смысле Татьяна Ивановна
поняла то, чего мы на Западе тогда не понимали. Что это не только вопрос, кто контролирует, проверяет, записывает, но что КГБ
– это структура, которая имеет свою идеологию, в соответствии с
которой определенным образом отфильтровывается информация,
формируется определенное видение, система знаний об обществе.
И я думаю, что это важно сказать. Для меня прошли годы, прежде
чем я начал это понимать.
– Это не только, собственно, КГБ. В Институте социологических исследований существовал закрытый «отдел пропаганды», который занимался тем, что собирал информацию об отношении населения к зарубежной пропаганде, изучал аудиторию
радиоголосов, распространения самиздата и т. д. Там на анкетах был гриф «Для служебного пользования». Регулярно в КГБ,
206
ЦК КПСС и МГК КПСС подавались докладные и аналитические
записки.
– Да, в СССР это было так. Кстати, Татьяна Ивановна могла работать более-менее свободно еще и потому, что за ней стоял академик
Аганбегян. Еще со времен Новосибирска, когда он решил сделать из
нее социолога и назначил руководителем отдела, занимающегося
исследованиями села. Когда он приехал в Москву, он потянул за
собой и Заславскую. Мне кажется, они надеялись, что удастся через
ВЦИОМ не только давать руководству объективную информацию о
состоянии общества, но и представлять интересы людей, чье мнение
они спрашивали. В западном мире эту функцию выполняет парламент. Так что они пробовали подменить парламент, который не давал руководству того, что нужно для понимания страны.
– Разве функция парламента – предоставлять руководству
информацию? Но, кажется, они выступали именно как ученые,
которые должны давать объективное знание. Кстати, и Политбюро призывало «Товарищи ученые, дайте нам эти верные позитивные знания».
– Я думаю, что это функция парламента. Это мой взгляд. Вот,
например, английский парламент, в нем создаются комитеты, которые занимаются изучением какой-либо проблемы и потом выкладывают на стол рекомендации по ее решению. Даже царские
Думы работали примерно так же, где всем верховодили кадеты,
поскольку были в основном правоведами.
– Но Теодор, помнится, как в советской прессе писали, что у
Горбачева есть интеллектуальный штаб: Заславская, Аганбегян, Абалкин и Шаталин. Он с ними советуется, выслушивает
их мнение. Но это не целый парламент.
– Они рассчитывали, что с их помощью Горбачев будет глубже
понимать происходящее, а следовательно, удастся многое изменить
к лучшему. И создание ВЦИОМ в 1988 г. – главный элемент. Вот ты
считаешь, что тебе нужна правильная информация, а не та, что ты
получал из рук чиновников, поскольку она непременно искажается.
Почему я назвал это подменой парламента? В наших английских
комитетах в процессе обсуждения парламентарии пытаются выработать понимание действительной картины. А такое понимание
действительной картины – это очень близко к тому, что Заславская
хотела сделать во ВЦИОМ. Чтобы дать объективную информацию.
207
Она рассказывала, что было время, когда Горбачев очень горячо
читал все, что она посылала. А потом он вдруг распорядился не
передавать ему материалы ВЦИОМ. Вроде бы это произошло потому, что его нервировали данные о падении его популярности. Он
говорил: «Я не верю в это».
ВЦИОМ, который, конечно, имел большое влияние, потому что он
давал информацию, которую никто до этого не видел. Вот люди
думают вот так, а не так – и каждый раз, когда ВЦИОМ издавал
свои бюллетени, это производило очень сильное впечатление.
– Но она недолго ведь возглавляла ВЦИОМ?
– Теодор, Татьяна Ивановна в своих воспоминаниях пишет,
как вы пробили для нее возможность пожить в Англии и написать книгу для серии «Второй мир», которой вы занимались.
– Когда началась перестройка, я был ею сильно воодушевлен, но
видел, что мои английские друзья не очень понимают, насколько
все меняется в Советском Союзе, что это настоящий прорыв. Я решил, что нам нужна серия книг, в которых сами советские ученые
напишут про Советский Союз, про перестройку. Кроме того, меня
всегда бесило, когда люди вроде Бжезинского или Пайпса кричат
про тоталитаризм в России, про то, что ничего в этой стране изменить нельзя, а потому только и остается, что очистить мир от этой
скверны, только война, пусть даже ядерная. И тогда я решил, что
единственный способ бороться против этого крестового похода на
Россию – это добиться, чтобы русские писали про себя сами.
Серия называлась «Second World», в ней вышло 8 книг. Среди
авторов были Татьяна Заславская, историк Виктор Данилов, экономист Абел Аганбегян, демограф Виктор Козлов, этнограф Сергей Мстиславский.
Татьяна Ивановна лучше понимала западный мир, чем многие
русские ученые, но и лучше, чем некоторые наши западные ученые. И ее книга называлась «Вторая социалистическая революция». Она продолжала оставаться добрым членом Компартии, просто думала, что это переходный период, после которого наступит
хороший «социализм с человеческим лицом».
– Ее книга произвела впечатление на английскую интеллектуальную среду?
– Небольшое. Мы два года выпускали книги, люди их читали
и спорили. Если бы мы выпустили 50 книг, а не 8… Теперь, оглядываясь назад, я понимаю, что дело было не только в издателях,
которые рассорились друг с другом. Распался СССР, Россия перестала быть модной темой.
В Москве в это время вовсю бурлила политическая жизнь. Шли
битвы на площадках Межрегиональной парламентской группы,
Московской платформы. Заславская к тому времени возглавляла
208
– Да, недолго. Во-первых, Татьяна Ивановна не считала себя специалистом в изучении общественного мнения. Она честно, как она
это всегда делала, старалась научиться, прочла все, что надо, много
работала, чтобы добиться результатов. И я думаю, ее мучило, что у
нее нет достаточных знаний для этого дела. Лучше бы, вместо того,
чтобы ставить ее сразу во главе ВЦИОМ, дали бы ей год поучиться
этому делу на Западе, увидеть, что у нас хорошо, а что плохо.
– На круглом столе памяти Заславской Лев Гудков рассказал,
как его удивили слова Татьяны Ивановны «Я ухожу, потому что
не понимаю, что происходит». «Это редкость – услышать такое
от руководителя», – подчеркнул он.
– Мне она говорила, что у нее такое чувство, что в стране происходит что-то невероятное, потрясающее, но она этого не понимает
и должна продумать всё это. Она в первую очередь ученый, а не
администратор, не организатор, не политик.
– Она вспоминала, как ей говорил Аганбегян: «Таня, из тебя
замечательный руководитель отдела, но крупным институтом ты не сможешь руководить, потому что там надо быть,
во-первых, дипломатом, а во-вторых, жестоким человеком.
А у тебя ни того, ни другого нет».
– И еще надо помнить, что она физически чувствовала себя все
хуже и хуже. Мы часто недооцениваем, насколько самочувствие,
физические способности влияют на нашу работу. Это время, когда
она начала систематически ложиться в больницу в «Узком», по нескольку раз в год. Дома у нее была тяжелая обстановка – две больные дочери. А в «Узком» она могла полноценно работать. И когда
я создавал Московскую школу и Интерцентр, там для нее сразу же
был выделен отдельный кабинет.
– Пожалуйста, несколько слов о том, как возникла идея создания Интерцентра, сопрезидентом которого Татьяна Ивановна
была до самой кончины.
209
– Во-первых, в тот период я распоряжался довольно большим
бюджетом, тогда как в Академии наук, наоборот, происходило черт
знает что. Это давало мне перевес. Конечно, было руководство, которое коллективно принимало решения, но я мог защитить своих
друзей. И я поставил себе задачу, если хотите, такого пятилетнего
плана: создать преподавательскую систему, в которой была бы интеграция британского и российского образования. И, во-вторых, я
выделил для людей, которых я считал крупными учеными, «место
для жизни», место, где можно спокойно работать. И Татьяна Ивановна получила такое место.
– Но Татьяна Ивановна уже была на тот момент академиком…
– Да, конечно. Она это очень гордо мне сказала чуть ли не в первый день нашей встречи, что в Академии есть четыре женщины,
и она самая молодая среди них. Три были математиками, а она –
единственный социальный ученый…
Главный элемент моего сотрудничества в рамках Интерцентра был в том, что я ее защищал. Я защищал ее право на бюджет,
ее право на индивидуальные действия, ее право на помощника.
То есть не все то, что ученый должен иметь, за этим стоит аппарат, который нам помогает все это делать. И она могла легко не
получить всего этого, потому что она была человеком очень скромным, очень вежливым, очень любезным. Такой скромный человек
в советских условиях был все равно как с завязанными за спину
руками. Поэтому я раз за разом вмешивался в это, мой кулак, так
сказать, действовал.
– А чем она занималась в Интерцентре?
– Это в первую очередь изучение социальных трансформаций.
Вообще ее система мышления сильно напоминала структурный
функционализм. Структурность была присуща ей во всем. А вторая ее особенность – это то, что она всегда шла от эмпирии. От
эмпирии к статистике, а уже потом на уровень структурно-функционалистских обобщений.
И я помню, как я тогда прочел лекцию – частично под влиянием
ее материалов, в которой сказал, что советские общественные науки страдают и еще долго будут страдать от того, что они как будто
бы делятся на две отдельные вещи. Одна – это такая общая теория, гегельянская по своему характеру, абсолютная логика, твердо завязанные элементы. И эмпирика, у которой нет связи с этой
210
теорией. И не хватает того, что мы называем на Западе теориями
среднего уровня.
– Возможно, вся наша социальная наука была так позитивистски воспитана, что из теорий среднего уровня делала гегельянский вывод. Эти советские теории среднего уровня тоже
претендовали на абсолютную структурность, четкость и исполнимость саморазвития абсолютного духа.
– Впрочем, в последних работах по социальным трансформациям у нее во всех схемах и моделях главное – человеческий фактор.
– Ну да, а человеческий фактор – непредсказуемый. Он, собственно говоря, дезорганизует все построение и всю модель в результате.
– Да. Но получалось, что внизу где-то эмпирика, но так как она
не имела прямой связи с теоретическим мышлением, то была слабее, чем могла бы быть.
И еще, конечно, следует вспомнить ее вклад в наш проект по
социальной структуре села. Когда мы строили выборку сел, то за
основу взяли закономерности, установленные Заславской в ее исследованиях 1970-х гг. В районе берутся 3 села, ближайшее село
до 15 км от райцентра – это один уровень жизни, до 30 км – другой
уровень жизни, и до 45 км – это уже, собственно говоря, начинается настоящая глубинка в рамках одного района.
И конечно, международный симпозиум «Куда идет Россия?». Она
была из команды социологов-шестидесятников и на первых этапах
очень много сделала для организации: собирала людей, сама выступала с докладами, редактировала сборники. Фактически там присутствовал весь тогдашний социологический истеблишмент.
– Когда смотришь на содержание этих сборников, видишь, что
идея междисциплинарности представлена в полной красе. Это
была настоящая дискуссионная площадка социальных ученых.
И в этом, безусловно, заслуга Татьяны Ивановны.
– Важно еще, что не было такой вещи, как заткнуть кому-то рот.
А ведь была еще такая старая советская привычка, когда начальник делает, что хочет…
– Теодор, вы упомянули ученых-шестидесятников. Кто это,
по вашему мнению?
211
– Да, Татьяна Ивановна представляет во всей красе феномен
шестидесятников. Во-первых, она была честна. Шестидесятники
очень часто несли в себе этику большевиков старых времен. И если
не большевиков, то объективных ученых старых времен. Все то,
что уничтожил Сталин в 1937 г.
Честь – это честный, и в этом смысле величие русской науки
было в том, что ее делали честные люди. Ужас сегодняшнего дня
в немалой мере происходит из-за того, что эта фундаментальная
честность ученых пострадала особо ужасно во времена, когда вырезали лучших. Честность – это не вещь, которая нормально дана,
она строится, она конструируется определенной группой людей,
которые называют себя учеными и посвящают себя науке, как монахи в свое время посвящали себя имени Божьему. Это пострадало
больше всего, потому что у этого не было защитника. Идея, что
наука должна быть партийной, – совершенно ужасная идея. Ты не
имеешь права на науку, которая непартийная. Это один из ужасов. И я думаю, что Татьяна Ивановна была честным ученым.
Татьяна Ивановна была центральной фигурой в этом мире ученых-шестидесятников, разделявших веру в науку. Их не случайно
часто называли наивными. Многие считали, что Татьяну Ивановну отличает такая «наивность и детскость». Она символизировала
определенные вещи: это честность и приличность этих людей. Я не
знаю, ее так воспитали или она сама себя воспитала, но была она
глубоко порядочным человеком.
Она была из тех немногих людей, которых нельзя было ни купить, ни испугать, ни заставить замолчать. Она шла своим путем.
И я думаю, что ее этические качества были не менее важны, а может быть, и более важны, чем ее интеллектуальные способности.
И я думаю, что это надо поставить в центр, потому что мы привыкли этого не видеть. Мы на Западе воспитаны в духе интеллекта,
чистоты логического мышления и т. д. А этот моральный элемент
нашей работы, нашей профессии и нашего мировоззрения занимает всегда второе место. А она представляла другой подход к миру.
Нельзя было представить Заславскую, которая крадет славу других людей! Мне было бы стыдно лгать ей в лицо, да и за глаза
тоже! И я думаю, я не единственный.
Она была честным человеком. Быть честным человеком – это не
профессия, это что-то, что, быть может, важнее всего. И в этом, я
думаю, величие, разница между эффективным менеджером и великим ученым. Особенно обществоведом. Я думаю, что это очень
важно. Это важно не только в России, это важно в мире...
Записали М. Пугачёва и А. Никулин
И. В. Нарский
«Крестьянскую голову все галки клюют».
Как представлялись уральскому крестьянству
альтернативные сценарии русской
революции
В
есной 1917 г., вслед за Февральской революцией, уральские
газеты сообщали, что местные крестьяне не только с энтузиазмом сдавали хлеб государству по твердым ценам, но и
бесплатно поставляли его на нужды армии. Пресса пестрела сообщениями о доброжелательном отношении крестьян к началу
продовольственной кампании и об их готовности прийти на помощь родине. Через пять с небольшим лет, в августе 1922 г., ГПУ
фиксировало повышенную лояльность крестьян одной из губерний Урала к введенному весной 1921 г. продналогу: «Отношение
к единому натурналогу крестьянских масс хорошее. Наблюдались
такие случаи, что крестьянин, еще не зная, сколько с него приходится налога, без всякого понукания по своей доброй воле вез и
сдавал налог даже больше, чем его следовало, такие случаи были
не одиночны, а их было много»1.
Такие и аналогичные наблюдения очевидцев за поведением
уральских крестьян на протяжении 1917–1922 гг. рождали законное, казалось бы, предположение, что сельское население активно
поддерживало революцию, радовалось переменам, содействовало
той или иной революционной инициативе. Эта, как будет показано ниже, иллюзия современников оказалась соблазнительной
и для исследователей: сложилась традиция задаваться вопросом,
кого же поддерживали крестьяне в русской революции – революционеров или их противников, красных или белых?
Действительно, революция 1917 г. на Урале (в дореволюционных границах – в составе Вятской, Пермской, Уфимской и Оренбургской губерний) протекала с особенностями, позволявшими, на
первый взгляд, местным жителям, в том числе крестьянам, выбирать между многими альтернативными сценариями развития,
предлагавшимися приходившими на смену друг другу историческими акторами. С осени 1917 г., на полгода ранее официального
начала Гражданской войны, она уже шла на Южном Урале, летом
1918 г. из региона были изгнаны большевики и Советы, осенью
1
Объединенный государственный архив Челябинской области (ОГАЧО).
Ф. 77. Оп. 1. Д. 499. Л. 74.
213
1918 г. на смену антибольшевистским региональным правительствам пришел режим Колчака, который летом 1919 г. в ходе военных поражений покинул регион. С осени 1919 по весну 1921 г.
Гражданская война фактически продолжалась в форме крупномасштабной крестьянской войны, исход которой решили не столько военные и репрессивные действия все еще слабой Советской
власти, а голодное бедствие 1921–1922 гг. (в некоторых местностях
Урала длившееся с 1920 по 1923 г.).
Ряд исследований последних десятилетий убедительно показали непродуктивность упомянутой выше исследовательской традиции вписывать крестьян в один из альтернативный сценариев
русской революции, навязываемых деревне извне. При такой постановке вопроса историк неизбежно сталкивается с огромным
количеством исключений из правила: историки, настаивавшие на
преимущественной поддержке крестьянами красных или белых,
вынуждены были констатировать, что селяне сплошь да рядом
поддерживали и их противников. Обилие исключений, сигнализирующее об ошибочной постановке вопросов, до сих пор не привело,
однако, к отказу от нее.
Между тем становится все более очевидным, что крестьяне имели собственную позицию в ходе развития революции, поддерживая тех или иных «городских» ее участников только в тех случаях,
когда отказ от поддержки был чреват большими неприятностями.
Ниже на примере Урала я попробую это доказать. Для этого следует обозначить основные поворотные моменты в отношении к деревне сменявших друг друга режимов, проанализировать вербальные
оценки крестьянами новых правителей, крестьянские попытки
приспособить к своим нуждам «городские» духовные и светские институты и акции крестьянского протеста против несправедливого
решения продовольственного вопроса.
Продовольственный вопрос в постановке
политических конкурентов
За сокращением в годы Первой мировой войны рынка продукции
массового спроса и ростом, вследствие этого, инфляции последовало
нежелание крестьян продавать хлеб. Его дефицит вызвал государственные меры по регулированию цен, а введение в 1916 г. твердых
цен на хлеб лишь усугубило стремление крестьян придержать его.
Замкнулся порочный круг, из тесных рамок которого не смогло
вырваться и Временное правительство. В марте 1917 г. оно издало
постановление «О передаче хлеба в распоряжение государства»,
214
продолжавшее практику царского режима. В соответствии с ним
устанавливались порайонные твердые цены на зерновые культуры и хлебные продукты. Увеличились обязательные изъятия из
сельского хозяйства в пользу армии.
На протяжении 1917 г. монополия государства оставалась частичной, с сохранением свободной торговли хлебом. При этом свободный рынок хлебов сокращался. Нехватка хлеба на Урале стала
ощутимой весной – летом 1917 г., а в августе Пермская губерния
впервые столкнулась с острым продовольственным кризисом.
Сопротивление крестьян сдаче хлеба спровоцировало практику произвольных реквизиций, первая волна которых прокатилась
по Уралу на рубеже 1917–1918 гг. В сельской местности рыскали
продовольственные отряды, отнимая у крестьян якобы излишки
продуктов. Реквизиции в советской зоне Урала были хаотичны и
сопровождались жестокими репрессивными мерами, включая незаконные аресты и расстрелы.
На территориях, находившихся под контролем не признавшего
советскую власть Оренбургского казачьего войска, сельскому населению также не удалось избежать обязательных изъятий сельскохозяйственной продукции, хотя правительство атамана А.И.
Дутова, в отличие от властей советской зоны Урала, попыталось
строго регламентировать объем и порядок сдачи хлеба1.
В мае 1918 г. ВЦИК опубликовал декрет о продовольственной диктатуре, который причудливо соединил в себе представления большевиков о социалистическом переустройстве и реакцию на горькую
российскую реальность, в которой большевистскому государству не
оставалось ничего иного, как ужесточить продовольственную линию
царского правительства 1916 г. и Временного правительства 1917 г.2
В силу слабости местного государственного аппарата на Урале политика реквизиций оставалась хаотичной, а на Южном Урале, после временного вытеснения с его территории казаков Дутова летом
1918 г. реквизиция «красными» сельскохозяйственной продукции у
местного населения приобрела характер карательной акции.
В июле 1918 г. сменившие большевиков в Сибири, на Урале и в
Поволжье региональные правительства приняли законы, регулировавшие аграрные отношения и пытавшиеся учесть последствия
земельного передела. Временное областное правительство Урала
заняло достаточно осторожную позицию. Согласно пункту 11 принятой 19 августа 1918 г. декларации земля должна была оставаться в руках фактических пользователей до разрешения аграрного
Южный Урал. 1917. 14 ноября.
Подробно о большевистской политике в деревне в период военного коммунизма и о крестьянской реакции на нее см.: Павлюченко С.А. Военные коммунизм в России: власть и массы. М., 1997. С. 61–142.
1
2
215
вопроса Учредительным собранием1. Сменивший уральское областничество колчаковский режим в декларации от 8 апреля 1919
г. согласился с правом временного использования захваченных
земель с перспективой справедливого распределения, но вместе
с тем признал недопустимыми и уголовно наказуемыми дальнейшие захваты. Окончательное решение земельной проблемы откладывалось новым правительством, как и предыдущим, до созыва
всероссийского форума учредительного характера – Национального собрания2.
Гораздо большее впечатление, чем попытки нормативного регулирования земельного вопроса, производила на крестьян практическая линия антисоветских правительств в отношении деревни,
которая оставалась неизменной: в условиях Гражданской войны
ни один режим, вне зависимости от его политической окраски и
заявленных целей, не мог обойтись без чрезвычайных мероприятий – контрибуций, конфискаций и повинностей, помноженных
на своеволие и злоупотребления военных и гражданских властей
и отдельных их представителей.
Надорванная всевозможными поборами, мобилизациями и повинностями времен Гражданской войны деревня и после ее окончания оставалась объектом вымогательства и террора в рамках политики военного коммунизма. К уральскому сельскому населению
был применен декрет о разверстке от 11 января 1919 г., предполагавший, в отличие от декретов 13 мая и 30 октября 1918 г., при
изъятии у крестьян сельскохозяйственных продуктов исходить не
из имеющихся у них запасов, а из государственных потребностей3.
Наказания за уклонение от разверстки мало чем отличались от
санкций периода войны4.
Несмотря на грозный тон большевистских распоряжений, формирующийся на ходу аппарат новой власти на Урале был не в состоянии претворить их в жизнь. Продразверстки 1919 и 1920 гг.
выполнить не удалось5.
Выход из тупика был, как казалось, найден весной 1921 г. в
политике перехода от внеэкономических методов регулирования
сельскохозяйственного производства к рыночным6.
1
См.: Кобзов В.С., Сичинский Е.П. Государственное строительство на Урале в 1917 – 1921 гг. Челябинск, 1997. С. 92–93.
2
См. там же. С. 100–101.
3
См.: Декреты Советской власти. Т. II. М., 1959. С. 26 –264; Т. III. М., 1964.
С. 469–472; Т. IV. М., 1968. С. 292–294.
4
См. там же. Т. IV. С. 293.
5
См.: Метельский Н.Н. Деревня Урала в условиях военного коммунизма
(1919–1921 гг.) Свердловск, 1991. С. 46.
6
См.: Декреты Советской власти. Т. XIII. М., 1989. С. 245–247, 283–285.
216
Реализация задач перехода к новому аграрному курсу оказалась
отнюдь не простым делом. На пути претворения НЭПа в жизнь встали труднопреодолимые препятствия – наследие разверсток прежних
лет, обобравших крестьян до нитки, помножилось на неурожай 1921
г. и негибкость государственного аппарата, проводившего новую экономическую политику старыми, военно-коммунистическими методами. Да и продналог по структуре, и по методам сбора первоначально
мало чем отличался от продразверстки1. Не удивительно, что крестьяне не видели разницы между продналогом и продразверсткой, а
порой считали его тяжелее прошлых реквизиционных мер.
За исключением Екатеринбургской губернии Урал с задачей
продналога не справился: всего на январь 1922 г. было собрано
75,7% продналога, что, правда, существенно выше общероссийского показателя (53,3%)2.
Выбор в пользу очередной власти каждый раз оборачивался
для крестьян новыми бедствиями. Массово поддержав противников большевизма летом 1918 г., а год спустя отказав им в помощи, сельские жители с горечью обнаруживали, что каждая новая
власть, несмотря на обещания, интересовалась лишь выкачкой
продовольственных и людских ресурсов из деревни. Не увидели
уральские крестьяне и казаки альтернативы «военному коммунизму» и на первом году НЭПа, поскольку насильно собираемый продналог 1921 г. в условиях тяжелого голода казался крестьянину
хуже продразверсток 1919 и 1920 гг.
Крестьяне о белых и красных
Как реагировала уральская деревня на крутые повороты аграрной политики в 1917–1921 гг.? Основную линию выживания деревни
образовывало стремление отгородиться от внешнего вмешательства,
свести до минимума внешние контакты и самостоятельно решать
возникающие проблемы. Высказывания самих крестьян (включая
поговорку, использованную в заглавии статьи) ясно свидетельствуют
о том, насколько они не доверяли кому-либо из новых властителей.
1
По справедливому замечанию М. Венера, преобладание военно-административных методов решения крестьянского вопроса в 1921–1923 гг. позволяет
усомниться в корректности характеристики этого времени как начала новой
экономической политики. Wehner M. Bauernpolitik im proletarischen Staat:
Bauernfrage als zentrales Problem der sowjetischen Innenpolitik 1921–1928.
Koeln; Weimar; Wien, 1998. S. 156.
2
См.: Нарский И.В. Жизнь в катастрофе: Будни населения Урала в 1917–
1922 гг. М., 2001. С. 96.
217
Летом 1919 г. 63-летний рабочий из Сатки Т.И. Мамыкин жестоко поплатился за откровенное выражение своего отношения
к отступавшим белым: «...в июне 1919 г. он был забран белыми в
проводчики и по возвращении трижды должен был, по требованию отступавших белых отрядов, не доезжая домой, снова отвозить
белых; видя, что так он никогда не вернется, – Мамыкин в конце
концов завел лошадь в кусты, а сам пошел домой горами. Вскоре в
этот район вступили красные, и Т. Мамыкин отправился за своей
лошадью; неожиданно он наткнулся на отряд отступавших белых
с нашитыми красными бантами; на их вопрос: “Ты, товарищ, не
видел ли здесь белых разведчиков”, – он, думая, что имеет дело с
красными, искренне ответил: “Их теперь далеко к черту прогнали”.
“А ты куда пошел?” “Да вот от них, чертей, спрятал лошадь, теперь
за ней иду”. Тогда белые старика отпороли нагайками и казнили»1.
Не лучшего мнения были уральские сельские жители и о пришедших на смену колчаковцам коммунистах. В 1920 г. военная
цензура перехватывала письма из уральских губерний, содержавшие, например, такие высказывания:
Екатеринбургская губерния, 1.08.1920: «Жизнь действительно –
полный беспорядок, людей замучили эти проклятые коммунисты,
в Урал гонят рубить дрова и в подводы, отбирают скот, почти все
стараются съездить за хлебом в Казань, а коммунисты по дороге
грабят, последнее сваливают. Покосов тоже нигде не дают. Вообще
от наших коммунистов жизнь стала невозможной»2.
Пермская губерния, 6.08.1920: «У нас в деревне беспорядки,
пришли раз солдаты и увели у нас корову молоденькую, накладывают очень большие налоги. Если есть в амбаре пуд муки, то
полпуда отбирают. Не знаем, как и жить, очень плохо <...> Слово
сказать сейчас нельзя, а то арестуют. Еще у нас отбирают картошку и яйца. Петя, эта власть очень плохая»3.
Вятская губерния, декабрь 1920 г.: «Беда с житьем – все теребят
коммунисты: отдай, да коммунисты наехали злые»4.
Однако столь откровенные высказывания в адрес сменявших друг
друга властей по понятным причинам встречаются в источниках
крайне редко – именно из-за риска поплатиться за них, как это произошло с Мамыкиным. Желая держаться от «городских» правителей
подальше, крестьяне приспосабливали к своим актуальным нуждам
старые и новые институты – будь то церковь, земства или Советы.
Шапурин С. Годы борьбы // Октябрь на Южном Урале. Златоуст, 1927. С. 65.
Государственный архив новейшей истории Пермской области (ГАНИПО).
Ф. 557. Оп. 1. Д. 53. Л. 29.
3
Там же. Д. 226. Л. 194.
4
Центр документации новейшей истории Кировской области (ЦДНИКО).
Ф. 1. Оп. 1. Д. 165. Л. 236.
«Приручение» крестьянами «городских» институтов
Весной – летом 1917 г. на Урале сельские приходы зачастую
пытались поставить священнослужителей в зависимость от общины. Они принимали решения, согласно которым назначаемые священники допускались к исполнению своих обязанностей только с
согласия и одобрения прихода. Прежние священники могли быть
приходом отвергнуты. Денежные средства церкви впредь можно
было расходовать также только с разрешения прихода. В результате по жалобам покидавших свои приходы священнослужителей
жизнь священника старого образца в общине становилась невыносимой: в условиях верховенства прихода говорить правду было
трудно, так как риск потерять место в обстановке конкуренции со
стороны новоиспеченных, готовых «продаться» подешевле и потакать приходу священников был очень велик1.
В итоге крестьянам удавалось выпестовать «ручную» церковь,
о чем свидетельствует, например, следующий эпизод, произошедший летом 1918 г. в Вятской губернии. По решению Мушаковского
волостного схода Елабужского уезда Вятской губернии 6 апреля
1918 г. крестьянам поселка Чемашура был передан в пользование
участок земли при селе Ермолаево. Это решение имело для чемашуринских крестьян самые неожиданные последствия. Когда они
собрались 29 июня для распашки отведенной им паровой земли,
жители Ермолаева уничтожили межи и изрубили сохи в щепки.
Вслед за этим Ермолаевский сельский комитет объявил жителям
Чемашуры, чтобы те впредь не привозили тела умерших на их
кладбище. Причт Троицкой церкви в Ермолаеве в составе двух
священников и двух псаломщиков в ответ на отчуждение земли у
ермолаевских крестьян заявил, что не считает прихожан из Чемашуры сынами православной церкви и отказывается исполнять для
них требы. Уже на следующий день, 30 июня, одному из чемашуринцев было отказано в крещении ребенка2.
Не менее успешно крестьяне подминали под себя земские органы. Земские собрания на подконтрольных белым территориях
оказались безжизненными – «в волостях возникло стихийное самоуправление в виде волостных и сельских сходов, над которыми, в
отличие от дореволюционных, не довлел полицейский аппарат»3.
Исполняющий обязанности товарища министра Временного Сибирского правительства в августе 1918 г. озабоченно докладывал о
катастрофическом положении земств на Урале и в Зауралье. Речь
1
2
218
Известия Екатеринбургской церкви. 1917. 1 июня.
Известия (Вятка). 1918. 30 июля.
3
Жукова Н.И. Структура местных учреждений в Зауралье с июня по ноябрь 1918 года // Земля Курганская: прошлое и настоящее: Краеведческий
сборник. Вып. 1. Курган, 1990. С. 184.
1
2
219
шла не только о бедности земских органов, но и о том, что крестьянство ломало систему самоуправления изнутри: волостные земства
на практике подменялись волостными собраниями, выбывающие
гласные заменялись не кандидатами по спискам, а вновь избранными на волостных собраниях, без участия остального населения.
Состав волостных земских управ также определялся не земским, а
волостным собранием. Крестьянская общинная практика, таким
образом, восторжествовала. «При таком положении вещей, – подводился итог в докладной записке, – утрачивается сама идея земства и под видом земства продолжает существовать прежняя волость со свойственными ей специфическими особенностями…»1
В красной зоне Урала аналогичные метаморфозы переживали
Советы. На деле решающее слово в деревне оставалось за более
крепкой частью крестьян, которые нейтрализовывали Советы и
приспосабливали их к собственным нуждам. Одна из уральских газет жаловалась, что с началом реквизиций в деревне «в Советы да
комитеты лавиной прут кулаки и мироеды». Преобладание в низовых органах власти явно «несоциалистической» по материальному
статусу части сельских жителей было предметом жалоб местных
коммунистов в пермской глубинке. В сентябре 1918 г. они писали в
Москву о невозможности работать в Усольском уезде, где среди ответственных работников доминировал антисоветский элемент2.
Итак, на развалинах насаждавшихся государством во второй
половине XIX в. земских органов – очагов «цивилизованного» самоуправления и городской культуры – и Советов, этого скороспелого плода недавних революционных экспериментов социалистических партий, торжествовал патриархальный крестьянский сход,
подминавший под себя и до неузнаваемости деформировавший все
экспортируемые городом в деревню институты окультуривания.
Аналогичные трансформации переживало в деревне и право.
Недоверие населения к ослабленной революцией власти, неспособной защитить личную собственность, проявилось в распространении самочинных расправ с преступниками. Многочисленными
фактами самосуда – одного из патриархальных инструментов регулирования отношений в крестьянской общине – уральские газеты
пестрели весь период с 1917 по 1922 г. Уральские чекисты адекватно оценивали причины популярности самосудной практики: «Пойманных на месте преступления воров население старается убить,
не передавая таковых суду, так как большинство населения говорит, что Советская власть покровительствует ворам, освобождая их
от заслуженного наказания совсем или же дает наказания самые
незначительные»1.
Как видим, многое говорит о том, что деревня отнюдь не металась между красными и белыми, сопоставляя и выбирая наиболее
приемлемую для себя власть, а словно бы угрюмо замыкалась в
себе, упрямо пытаясь свести к минимуму пагубное вмешательство
и тех, и других, сохранить и усилить нечаянно подаренную революцией автономию от любой внешней силы.
Крестьянский протест на Урале
Сопротивление деревни государственной хлебной монополии
пронизывает весь период с ее введения в 1916 по 1921 г. Однако
первоначально оно практиковалось преимущественно в формах сокрытия хлебных запасов, незаконного изготовления и торговли самогоном в условиях введения сухого закона 1914 г. После «черного
передела» и введения большевиками продовольственной диктатуры к этим стратегиям сопротивления прибавились утайка реальных
размеров обрабатываемой земли и сокращение засеваемых участков, а во время боевых действий на Урале 1918–1919 гг. и особенно
после их окончания – сопротивление реквизициям продовольствия,
достигшее апогея в вооруженных восстаниях 1920–1921 гг.
Крестьянская идеология сопротивления политике силового
вмешательства в жизнь деревни строилась в рамках канонов «моральной экономии»2. Крестьяне использовали образы неправедной
власти, нарушающей принципы справедливости. Причины бедствий объяснялись ими или в религиозных категориях, с помощью
мифа о пришествии Антихриста, или с апелляцией к коллективной памяти о крепостничестве, вновь вводимом советской властью,
или посредством использования официальной большевистской риторики, на основе предположения, что коммунистическая партия
оказалась во власти белогвардейцев3.
Наибольшие хлопоты советской власти создавало повстанческое движение крестьян и казаков в 1920–1921 гг., отражавшее тот
факт, что эти категории населения наиболее пострадали в российской революции и дольше других недооценивали репрессивные воз-
1
Гражданская война на Южном Урале: Сборник документов и материалов. Челябинск, 1962. С. 195.
2
Центр документации общественных организаций Свердловской области
(ЦДООСО). Ф. 4. Оп. 1. Д. 6. Л. 43.
Центр документации общественных организаций Свердловской области
(ЦДООСО). Ф. 4. Оп. 1. Д. 6. Л. 43.
2
Thompson E.P. The Moral Economy of the English Crowd in the 18th
Century // Past and Present. 1971. P. 76–136.
3
Подробнее об образцах толкования современников революции и Гражданской войны на Урале см.: Нарский И.В. Жизнь в катастрофе... С. 400–442.
220
221
1
221
можности новых правителей. Повстанчество отличалось большой
ожесточенностью и опиралось на разнообразный опыт, накопленный крестьянством на протяжении веков. Повстанцы использовали
примитивное вооружение – в том числе косы, топоры, ножи, самодельные пики, с которыми отчаянно дерзко шли против винтовок
и пулеметов – и архаичные формы крестьянской войны. Как писал
современник и авторитетный знаток военных коллизий на Урале,
«крестьянство поднималось “валом”, проводило поголовные мобилизации восставших волостей и двигалось в направлении враждебного пункта массовыми волнами, точно так же, как это было во
времена пугачевщины»1. Вместе с тем материально-организационная архаика сочеталась с новейшим опытом подготовки и ведения
боевых действий, вынесенным с фронтов мировой войны2.
Кого же поддерживали крестьяне в русской революции? Чей
сценарий ее развития был им близок? Уральский пример свидетельствует в пользу версии, согласно которой у крестьян было собственное видение перспектив революции. Крестьянская оптика
была настроена на автономию крестьянского мира от какого-либо
вмешательства извне. Крестьянский сход, согласно этому видению,
торжествовал над прочими светскими и религиозными институтами, именно он и должен был решать вопросы о политических, хозяйственных, правовых и культурных контактах с внешним миром.
Каждый поворот революции подтверждал крестьянское убеждение в необходимости держаться подальше от (городских) властей и как можно герметичнее замкнуться в собственном мире, выстроенном на принципах «моральной экономии». Однако попытки с оружием в руках отстаивать свое
автономное существование в 1918–1921 гг. были прерваны беспрецедентным голодом 1921–1922 гг., который еще раз убедил крестьян в пагубности
внешнего вмешательства в жизнь сельского мира и в его неспособности (и
нежелании) прийти на помощь сельским жителям в трудную минуту. Как
и другие категории населения, крестьяне во имя выживания вынуждены
были прибегать в дальнейшем к незаконным и скрытым от посторонних
глаз моделям адаптации в неблагоприятных обстоятельствах, отказавшись
от демонстративного недовольства и от надежд на осуществление крестьянской версии революции.
Подшивалов И. Гражданская борьба на Урале. 1917–1918 (Опыт военноисторического исследования). М., 1925. С. 178.
2
См. там же. С. 188–189.
1
В. А. Ильиных
Коллективизация деревни:
проекты и реальность
Н
ачало 1990-х гг. было благословенным временем для историков-аграрников России. Мы получили свою «религию» –
крестьяноведение, свой «Ветхий завет» – труды теоретиков
организационно-производственной школы российской аграрной
науки (А.В. Чаянова, А.Н. Челинцева и др.); свои «евангелия Нового завета» – работы Теодора Шанина «Определяя крестьянство»
и Джеймса Скотта «Обыденные формы сопротивления крестьянства», свои «священные соборы» в форме теоретического семинара
«Современные концепции аграрного развития», свой цитатник –
хрестоматию «Великий незнакомец» и патриарха в лице Виктора
Петровича Данилова.
«Символом веры» крестьяноведов 1990-х гг. стало убеждение в
«богоизбранности» основного объекта наших исследований – крестьянства как носителя абсолютного добра. Однако этому абсолютному добру, как во всякой религии, противостояло абсолютное
зло в лице государства-левиафана, стремящегося закабалить или
уничтожить крестьянство, и политических и научных сил, дающих
государству теоретическую базу для осуществления его антикрестьянского курса. И это абсолютное зло тоже имеет свою «религию» – теорию прогресса.
Исходя из этого, адепты крестьяноведения воспринимали коллективизацию как неспровоцированную тотальную акцию по ликвидации крестьянства, как беспримерную по своим масштабам
гекатомбу, осуществленную лично Сталиным, ненавидящим крестьянство и считающим его силой, реально угрожающей существованию режима и его личной власти.
В рамках данного подхода была сформулирована точка зрения
о том, что возможности поступательного развития крестьянского
хозяйства на базе нэпа к концу 1920-х гг. не были исчерпаны. Так,
ведущие ученые-аграрники В.П. Данилов и Н.Я. Гущин не видели
объективных детерминант коллективизации, а только субъективные, волюнтаристские1.
1
См.: Данилов В.П. Коллективизация: как это было // Страницы истории
КПСС: Факты. Проблемы. Уроки. М., 1988; Он же. Введение (Истоки и начало деревенской трагедии) // Трагедия советской деревни. Коллективизация
и раскулачивание: документы и материалы в 5 томах. 1927–1939. М., 1999.
Т. 1: Май 1927 – ноябрь 1929. С. 47; Гущин Н.Я. «Раскулачивание» в Сибири
223
Однако история все-таки не религия, а наука. И как всякая наука она ставит новые вопросы, выдвигает новые интерпретации.
Историографический процесс в 2000-х гг. привел многих историков-аграрников к выводу о наличии не только субъективных, но
и объективных детерминант коллективизации. Попытка встраивания аграрного развития России в более широкий исторический
контекст породила ряд аграрных интерпретаций теории модернизации. Это концепция капитализации М.А. Безнина и Т.М. Димони1, концепция «аграрного перехода» Г.Е. Корнилова2.
Сторонники подобных подходов считают, что коллективизация
являлась (хотя и не лишенным издержек) этапом объективно необходимой модернизации аграрного строя России. По их мнению,
нэп к концу 1920-х гг. исчерпал свои возможности, а крестьянское хозяйство не создавало ресурсов для устойчивого поступательного развития аграрной экономики, а тем более для объективно необходимого стране модернизационного рывка. Следует
отметить, что они правы в том, что видят в реальном, а не мифическом нэпе издержки, которые действительно тормозили развитие сельского хозяйства. Это, прежде всего, мелкотоварность
крестьянского хозяйства. Доказательством является возникшая
в условиях нэпа зерновая проблема. Высокотоварные помещичьи
и крестьянские предпринимательские хозяйства в ходе аграрной
революции, акторами которой являлись крестьяне, были ликвидированы. В результате экспорт зерновых из СССР даже в самые
урожайные годы не превышал и четверти его дореволюционного
объема3, а неблагоприятные – хлеба едва хватало для внутреннего потребления.
Другим примером издержек аграрной экономики периода нэпа
служит ситуация, сложившаяся в Сибири в сфере промышленного маслоделия. В 1909–1913 гг. регион поставлял 16% мирового
экспорта животного масла и 60% – российского4. П.А. Столыпин
в 1910 г. заявлял: «Сибирское маслоделие дает золота вдвое боль(1928–1934 гг.): методы, этапы, социально-экономические и демографические
последствия. Новосибирск, 1996. С. 130–131; и др.
1
См.: Безнин М.А., Димони Т.М. Капитализация в российской деревне
1930–1980-х годов. Вологда, 2005.
2
См.: Корнилов Г.Е. Аграрная модернизация России в XX в.: региональный аспект // Уральский исторический вестник. 2008. № 2.
3
См.: Ильиных В.А. Коммерция на хлебном фронте (Государственное регулирование хлебного рынка в условиях нэпа. 1921–1927 гг.). Новосибирск,
1992. С. 219.
4
См.: Горюшкин Л.М. Сибирское крестьянство на рубеже двух веков: конец
XIX – начало XX. Новосибирск, 1967. С. 162.
224
ше, чем вся сибирская золотопромышленность»1. Высокий уровень
товарности молочного животноводства обеспечивали зажиточные
(многокоровные) крестьянские хозяйства. На смену им в 1920-е гг.
пришли мелкотоварные дворы с относительно небольшим количеством коров. В результате достигнутый в 1926–1927 г. максимальный за годы нэпа объем товарного производства животного масла
в Сибири составлял 62% от уровня 1913 г.2
Необходимость модернизации аграрной экономики в конце
1920-х гг. была очевидна многим современникам. Данной точки
зрения придерживался, например, Н.Д. Кондратьев, предлагавший либеральный путь перестройки сельского хозяйства. Он считал, что следует снять ограничители пределов роста крестьянских
хозяйств и сделать ставку на развитие наиболее состоятельных
из них. Именно в крупных, по существу фермерских, хозяйствах,
широко применяющих наемный труд, достигаются более высокие
производительность, товарность и степень накопления капитала.
В них интенсивно формируются финансовые ресурсы, используемые их владельцами для интенсификации производства и внедрения агротехнологических новаций. Что же касается бедноты,
то она создает надежную базу для пополнения рядов сельскохозяйственных и промышленных рабочих, что тоже необходимо для
развития народного хозяйства3.
Теоретики организационно-производственной школы также не
были сторонниками консервации существующих аграрных отношений. Они предлагали достаточно радикальную ее перестройку на базе кооперативной коллективизации и агротехнической
(«зеленой») революции, которые должны были привести к существенному увеличению товарности семейных крестьянских дворохозяйств4.
Аграрники-марксисты предлагали путь не кооперативной,
а производственной коллективизации деревни. По их мнению,
объединение крестьян в производственные кооперативы позволяло широко внедрять в сельское хозяйство новейшие технические
достижения (трактора с соответствующим шлейфом орудий, комбайны и другие уборочные машины, доильные аппараты, кормоЦит. по: Вопросы колонизации. 1911. № 8. С. 357.
См.: Ильиных В.А. Государственное регулирование сельскохозяйственного рынка Сибири в условиях нэпа (1921–1928 гг.). Новосибирск, 2005. С. 256.
3
См.: Кондратьев Н.Д. К вопросу о дифференциации деревни // Пути сельского хозяйства. 1927. № 5. С. 138–140.
4
См.: Ильиных В.А. Чаяновская альтернатива в Сибири: Перспективный
план развития сельского хозяйства Сибирского края 1926 года // Крестьяноведение: Теория. История. Современность. Ученые записки. М., Вып. 6. 2011.
1
2
225
раздатчики, инкубаторы и т.п.), превратить аграрный труд в разновидность индустриального и за счет этого резко повысить его
производительность и товарность. Не менее, а, может быть, более
важным фактором роста производительности труда в коллективных хозяйствах должно стать его освобождение от эксплуатации1.
Власть в стране была в руках сторонников производственной
коллективизации. Остальные альтернативы были отвергнуты по
идеологическим мотивам.
Помимо общих установок на производственное кооперирование
аграрниками-марксистами были разработаны и конкретные проекты модернизации сельского хозяйства на базе его обобществления.
В Сибири таким проектом стала аграрная составляющая Генерального плана развития народного хозяйства Сибирского края2.
Организационно-производственная структура будущего сельского хозяйства региона в соответствии с этим проектом должна
была представлять собой систему агро-индустриальных комбинатов (АИКов): объединенных хозяйственных ячеек в виде колхозов,
совхозов и перерабатывающих предприятий, обладающих совместной управленческой, энергетической, транспортной и другой инфраструктурой. Каждый комбинат имел специализацию, в целом
соответствующую специализации сельскохозяйственного района,
на территории которого он находился.
Специалистами сельхозсекции Сибплана были разработаны
пять типовых проектов АИК, которые рассматривались как типовые3. Так, ведущей отраслью хозяйства Шипуновского АИКа Рубцовского округа должно было стать производство пшеницы. На ее
отходах следовало развивать птицеводство. В севообороты в качестве пропашной культуры вводилась соя. Отходы ее переработки,
сеяные травы, окультуренные сенокосы и естественные выпасы
создают кормовую базу для разведения крупного рогатого скота
мясного направления. Менее продуктивные пастбища предназначались для овцеводства. Организационно АИК состоит из базового
зерносовхоза, 7 крупных колхозов, птицеводческого и овцеводческого хозяйств. На центральной усадьбе совхоза, расположенной
1
См.: Аграрные проекты. М.: РОССПЭН, 2010. С. 558; Назимов И.Н.
О дифференциации крестьянства // Пути сельского хозяйства. 1927. № 8.
С. 118; Ужанский С.Т. Дифференциация крестьянства // Там же. 1927. № 6/7.
С. 130.
2
См.: Материалы к Генеральному плану развития народного хозяйства
Сибирского края. Новосибирск, 1930. Ч. I: Пути развития Сибирского края;
Ч. IV: Сельское хозяйство; Ч. IX: Экспорт.
3
См.: Материалы к пятилетнему плану развития народного хозяйства
и культурного строительства Сибирского края. Новосибирск, 1930. С. 72–85.
226
на железнодорожной станции, находились большое мельпредприятие, зернохранилище, маслоперерабатывающий (соевый) завод,
холодильник, электростанция и ремонтный завод (отдельные мастерские строились и в колхозах).
Объединение колхозов, совхозов и перерабатывающих предприятий в единые производственные комплексы рассматривалось
как гарантия существенного наращивания валового и товарного
производства сельскохозяйственной продукции. В Генеральном
плане к концу 1930-х – началу 1940-х гг. намечалось увеличить
посевные площади в 3,9 раза, посевы пшеницы – в 2,4, льна – в 6,4,
поголовье крупного рогатого скота – в 3,3, коров – в 3,5, овец – в 2,3,
свиней – в 4,1, валовое производство зерновых – в 3,5 раза, молока – в 8 раз, животного масла – в 15 раз1.
Однако столь грандиозным планам не суждено было сбыться.
Коллективизация не только не способствовала подъему сельского
хозяйства, но, напротив, в краткосрочной перспективе привела к
падению производительных сил, особенно глубокому – в животноводстве. В среднесрочной перспективе к концу 1930-х гг. удалось
добиться наращивания по сравнению с концом 1920-х гг. посевных
площадей (в Сибири – примерно на четверть). Однако восстановить
поголовье скота так и не удалось2. Кроме того, форсированная коллективизация привела к ухудшению качественных показателей
производства (урожайности, продуктивности). В то же время обеспечиваемый жестким внеэкономическим принуждением уровень
отчуждения сельхозпродуктов («принудительная товарность») существенно вырос. Базовым инструментом сверхнормативного изъятия сельхозпродукции стали колхозы, манипулировать которыми
было на порядок легче, нежели дисперсной массой крестьянских
хозяйств. Колхозы, к которым в качестве фактически бесплатной
рабочей силы прикреплялись бывшие крестьяне, с одной стороны,
находились под жестким административным, финансовым и технологическим диктатом государства, а с другой – функционировали на принципах самоокупаемости, осуществляемой в условиях
абсолютно неэквивалентного и принудительного обмена. Сложные сельхозмашины находились на машинно-тракторных станциях (МТС), которые на возмездной основе, взимаемой в форме
натуральной оплаты, занимались производственно-техническим
обслуживанием колхозов. Помимо выполнения механизирован1
См.: Сибирь: проекты ХХ века (начинания и реальность) / А.А. Долголюк,
В.А. Ильиных, В.А. Ламин и др. Новосибирск, 2002. С. 262.
2
См.: Аграрная политика Советского государства и сельское хозяйство Сибири в 1930-е гг. Новосибирск, 2011. С. 512, 566, 567.
227
ных работ на МТС возлагалось осуществление так называемой
организационной помощи колхозам. Они контролировали практически все стороны колхозной жизни – производство, учет труда,
распределение дохода, в директивном порядке определяли агротехнику. Неотъемлемой составляющей колхозной системы были
личные приусадебные хозяйства. Несмотря на мизерные размеры,
они являлись для владельцев основным источником существования. Кроме того, значительная часть ресурсов ЛПХ расходовалась
на покрытие натурально-денежных обязательств крестьян перед
режимом.
Утвердившийся в масштабах всей страны аграрный строй отличался внеэкономическим принуждением, применяемым в качестве основного способа изъятия земельной ренты, и рефеодализацией системы налогообложения деревни, которая заключалась в
возврате к сословности обложения, натуральным и отработочным
его формам.
Реальный сталинский аграрный социализм, таким образом,
радикально отличался от того, каким он в конце 1920-х гг. представлялся марксистским теоретикам. В связи с этим возникает
вопрос, отражала ли картина, нарисованная, в частности, в вышеупомянутом Генеральном плане развития народного хозяйства Сибирского края, реальным представлениям Сталина о
перспективах социалистической реконструкции деревни или она
использовалась как отвлекающая пиар-акция, прикрывающая
действительные планы Сталина, изначально сделавшего ставку
на построение «агроГУЛАГа»?
Нам представляется, что Сталин, начиная форсированную
коллективизацию, все-таки верил в благотворное влияние на
сельское хозяйство массового колхозно-совхозного строительства.
Однако на пути осуществления социалистического аграрного проекта встало крестьянство. Его конкретная реакция на очередную
акцию властей вызывала «прагматический» ответ, на который соответствующим образом реагировало крестьянство, ему отвечал
режим… et cetera. Так, после официального провозглашения курса
на коллективизацию в деревне начался массовый забой скота, в
котором участвовали крестьяне всех социальных групп и политических ориентаций, включая советских активистов (естественно,
что этим грешили не только такие персонажи, как объевшийся
дед Щукарь). Одним из оснований для принятия решения о форсировании колхозного строительства было в том числе и желание
властей спасти скот от истребления. Впрочем, в колхозах из-за бескормицы и ненадлежащего ухода сверхнормативный сброс стада
продолжился.
228
В качестве иллюстрации к тезису о том, что аграрная политика государства строилась как реакция властей на поведение
крестьянства, приведем ситуацию, описанную известным историком-аграрником В.В. Кондрашиным1. В 1931 г. основными производителями зерна становятся колхозы и совхозы. Колхозники,
вложив свой труд в выращивание зерна, надеялись на достойную
оплату. Однако государство ради закупки оборудования для строящихся заводов отбирает большую часть урожая. На оплату труда
практически ничего не остается. И на следующий год колхозники
устраивают «итальянскую» забастовку. Кроме «итальянки» массовый характер приобретают хищение колхозного зерна, бегство из
деревни. Ответом режима становятся массовые репрессии, «закон
о колосках», введение паспортной системы, т. е. окончательное
оформление «агроГУЛАГа». Репрессии частично купировали, но
не ликвидировали негативные, с точки зрения режима, формы поведения сельских тружеников. Хищения, работа «спустя рукава»,
невиданная до этого бесхозяйственность оставались имманентно
присущими родовыми чертами аграрного строя сталинского социализма, перекочевавшими затем и в постсталинские времена, да и
в постсоветские – в части хищений теперь уже капиталистической
собственности.
Следует отметить, что дорога к «агроГУЛАГу» не была прямолинейной. «Закручивание гаек» постоянно чередовалось с их относительным «ослаблением». Наиболее известным подтверждением
данного тезиса является осуждение «головокружения от успехов»
с последующим за ним массовым выходом крестьян из колхозов.
Однако дарованные крестьянству «пряники» либо имели декларативный характер, либо не означали возвращения на прежние
позиции. Базовое направление аграрной политики определялось
левым радикализмом большевистской партии и лично И.В. Сталина. Не менее важную роль сыграло и негативное отношение
марксистов, большевиков и Сталина к крестьянам, постоянная
убежденность, что крестьяне их обманывают.
В связи с вышеизложенным встает вопрос: когда был дан старт
антикрестьянскому курсу большевистской партии? Многие исследователи подобной точкой отсчета называют принятое И.В. Сталиным во время его поездки в Сибирь в январе 1928 г. решение о
применении ст. 107 УК РСФСР. Однако не следует забывать, что
данное решение было реакцией на хлебозаготовительный кризис,
который стал следствием монополизации аграрного рынка госу1
См.: Кондрашин В.В. Голод 1932–1933 годов: трагедия российской деревни. М., 2008.
229
дарством и перехода от рыночных к квазирыночным механизмам
его регулирования.
На наш взгляд, принципиальной вехой на указанном пути стал
1925 г. В 1924 г. неимоверно раздвинувшиеся «ножницы цен» и высокий уровень налогообложения крестьянского хозяйства вызвали в деревне острый политический кризис, который, в частности,
проявился в массовом абсентизме сельских жителей на выборах
осенью 1924 г. В создавшихся условиях правящий режим провозглашает так называемый новый курс по отношению к деревне и
осуществляет серию мероприятий по либерализации выборной системы и экономической политики. Это были последние принципиальные уступки крестьянству в рамках нэпа.
Сформированные в ходе более свободных выборов весны 1925 г.
сельсоветы способствовали сокрытию крестьянами объектов обложения сельскохозяйственным налогом, которое приобрело массовый характер. Проведенное в рамках курса «Лицом к деревне»
прекращение нервировавших селян повальных обысков на предмет выявления самогоноварения и отмена уголовного и административного наказания за выделку самогона без цели сбыта привели к резкому росту его производства и расширению масштабов
хулиганства. В одной из информационно-политических сводок
в качестве примера «разнузданности» крестьян сообщалось о демонстративном проезде по центральной улице деревни пьяного
мужика, открыто везшего в розвальнях бочку с брагой и укрепившего на дуге плакат «Лицом к деревне». Ревизия «нового курса» и
дрейф к «чрезвычайщине» начались уже осенью 1925 г.
Впрочем, выявляя истоки принятия того или иного чрезвычайного решения конца 1920-х гг., можно выйти и к Гражданской войне, и к военному коммунизму, и к Октябрю 1917 г.
В заключение отметим принципиальную разницу в подходе к
коллективизации сторонников теории модернизации, работающих
в более широком проблемном контексте, и историков-аграрников,
видящих в аграрной революции «сверху» не только субъективные, но объективные причины. Для последних, так же как и для
В.П. Данилова, коллективизация все равно остается трагедией советской деревни.
О. В. Усольцева
Управление сельским расселением
в СССР в 1950–1980-х годах сквозь призму
методологических подходов Дж. Скотта
(на материалах Томской области)
С
ельское расселение как процесс, взятый под жесткое командно-административное управление с конца 1950-х гг. и
продолжавшийся до середины 1980-х, когда, казалось бы,
была осознана контрпродуктивность практики вмешательства
в деревенскую жизнь, а именно пагубность деления деревень на
«перспективные» и «неперспективные», нуждается в серьезном
крестьяноведческом осмыслении. В научной и публицистической
литературе этой теме уделено много внимания. Однако далее негативной эмоциональной оценки ликвидации российской деревни,
детального внешнего описания этого процесса и поиска персоналий «во всем виноватых», скажем прямо, исследователи не пошли.
В постсоветских реалиях в перманентных попытках упростить
управление населением вновь выхолащивается существо деревни как социокультурного феномена устойчивого воспроизводства.
Вместо термина «неперспективная деревня» управленческая элита вооружилась таким новым сверхубедительным лексическим
оборотом «депрессивная территория»,
Ответить на вопрос, что же предопределило принятие ошибочных управленческих решений в отношении деревни в обозначенные
хронологические рамки, можно и нужно на примере региональных
административно-территориальных единиц, в нашем случае – Томской области. Проекция методологического инструментария, содержащегося в работе Дж. Скотта «Благими намерениями государства.
Почему и как проваливались проекты улучшения условий человеческой жизни»1, позволяет выработать эмпирически-интуитивное
нравственно приемлемое постулирование норм невмешательства
государства в жизнь тружеников, в Сибири не только кормящих
горожан, но и страхующих страну от превращения в terra nullius.
Источниковый материал, погружающий исследователя в глубину драматической по своему результату расселенческой политики
1950–1980-х гг. на примере Томской области, эвристично корреспон1
Скотт Дж. Благими намерениями государства. Почему и как проваливались проекты улучшения условий человеческой жизни / пер. с англ. Э.Н. Гусинского, Ю.И. Турчаниновой. М.: Университетская книга, 2005.
231
дируется с четырьмя элементами, необходимыми, как пишет Дж.
Скотт, «для полноты развертывания бедствий»:
1.
2.
3.
4.
Государственные упрощения – административное рвение,
стремление привести в порядок природу и общество, сделать общество более понятным, более прозрачным, открытым для обозрения властью. Делается это в одних случаях
за счет переустройства социальных структур и изменения
социальных практик, в других – за счет создания схематичных описаний, рассматривающих отдельные стороны жизни общества. При этом попытки понять население во всем
многообразии его деятельности полностью отсутствуют.
Идеология высокого модернизма – «версия веры в научнотехнический прогресс, расширение производства, возрастающее удовлетворение человеческих потребностей, господство над природой (включая и человеческую) и, главное, в
рациональность проекта социального порядка, выведенного
из научного понимания естественных законов»; вера в возможность преобразовать сельское хозяйство и деревню по
образцу промышленного производства; вера в преимущество крупного производства. Эта «вера была некритической,
нескептической и, соответственно, ненаучно оптимистической относительно возможностей всеохватного планирования человеческого расселения и производства».
Авторитарное государство.
Обессиленное гражданское общество, неспособное сопротивляться этим планам1.
В этом перечне элементов, обеспечивающих властное торжество государства над социальным самоопределением людей, приоритетным, по Дж. Скотту, является второй, а остальные три в
большей степени создают условия, необходимые для проведения
вдохновленных идеологией высокого модернизма преобразований. Описанные упрощения Дж. Скотт называет «ничем не примечательными инструментами современного управления государством, столь же необходимыми для обслуживания нашего
благосостояния и свободы, как и для проектов потенциального
современного диктатора»2. Авторитарная власть и обессиленность
общества создают возможность производить преобразования, не
Скотт Дж. Благими намерениями государства. Почему и как проваливались проекты улучшения условий человеческой жизни. С. 20–24.
2
Там же. С. 21.
1
232
имея серьезных препятствий в виде сопротивления общества или
действий альтернативных политических сил.
К концу 1950-х гг. наша страна располагала комплексом этих
элементов и соответствующим им характером управляющего воздействия власти на деревню. Что касается крестьян, то они доверились проводимым руководством страны мероприятиям по улучшению сельскохозяйственного производства и жизни в деревне.
Тема сселения деревень впервые возникла весной 1950 г. в связи с политикой укрупнения колхозов. Однако уже в апреле 1951 г.
И.В. Сталин жестко пресек попытки реализации сселения, и далее планов и разговоров, по крайней мере в Томской области, дело
не зашло. Единственным результатом несостоявшейся кампании,
впрочем, достаточно важным, стала возможность для власти пронаблюдать реакцию крестьян на этот своеобразный тест. Попытка
власти сселить мелкие деревни угрожала разрушением привычного уклада жизни в деревне и привела к росту миграционных
настроений крестьян, падению трудовой дисциплины, ухудшению
сельскохозяйственного производства. Отмеченные явления многократно анализировались во всевозможных документах партийного
областного, районного и сельского руководства уже зимой 1950 –
летом 1951 г. Тем не менее с приходом Н.С. Хрущева к власти этот
урок был забыт, идеи сселения деревень были реанимированы,
для их реализации уже была разработана технология. Инструментом реализации сселения должны были стать схемы и проекты
районных планировок.
Такие схемы и проекты в СССР составлялись с 1920-х гг., первоначально их объектом выступали промышленные районы страны1.
По оценкам специалистов, они были весьма удачны, помогали избежать ошибок в размещении производства и расселении рабочих,
в том числе и на перспективу. Видимо, успехи породили иллюзию
универсальности таких методов. Как отмечал авторитетный специалист в области изучения сельского расселения и социальной географии С.А. Ковалев, о возможности и необходимости составления
районных планировок для сельской местности ученые стали говорить в 1958 г. В частности, этот вопрос был поднят на Всесоюзном
совещании по строительству при обсуждении проблем сельскохозяйственного строительства2. Создание районных планировок понималось как необходимый этап в деле организации рационального
Районные планировки были отнюдь не российским изобретением, они в
эти же годы составлялись в Германии, Англии, Франции. См. подробнее: Косенкова Ю. Районная планировка в СССР. Опыт 1920–1930-х годов // http://
niitag.ru/files/editor/inf_kosenkova_article_rayon_plan.doc.
2
Ковалев С.А. Географическое изучение сельского расселения. М., 1960. С. 132.
1
233
размещения капиталовложений в сельское строительство. В 1959 г.
в постановлении декабрьского Пленума ЦК КПСС уже содержалось указание проектным организациям приступить к разработке
схем районных и внутрихозяйственных планировок1. В Программе КПСС (1961 г.) данный курс идеологически закреплялся, и его
историческая перспектива стала непреложным императивом: «Постепенно колхозные деревни и села преобразятся в укрупненные
населенн