close

Вход

Забыли?

вход по аккаунту

?

02 - Oborotni kosmosa

код для вставкиСкачать
Александр и Людмила Белаш
Оборотни космоса
... и тьма над бездною...
Они бросились в темноту навстречу опасности, подлинных размеров которой никто из них не представлял.
Все действующие лица и события романа вымышлены. Любые совпадения с реальными лицами и событиями являются случайными.
Пролог
— Если схема верна, — вполголоса промолвил Pax, — вскоре мы дойдём до третьего рабочего горизонта. То есть упрёмся в воду.
Тими, не разжимая губ, ответила звуком согласия. Кисточки на кончиках её ушей взволнованно подрагивали.
Чем глубже забирались разведчики, тем резче была общая мысль: «Спуск ведёт в тупик». Уже наверху стало ясно, что дренажные насосы не работают. Шахту медленно и верно заполняли подземные воды. И никого из бригады реставраторов, посланных советом града Эрке возрождать к жизни очередной объект, заброшенный после войны конца времён. Реставраторы трудились почти пять лун и многое успели сделать, а потом...
— Вода, — отрывисто бросил Pax. — Там... что-то плавает.
Тими сдвинула на лоб очки-дисплей, мешавшие ей использовать природную остроту зрения. Лица коснулось влажное и спёртое тепло глубинных выработок, где неподвижно скапливалась плотная удушливая вонь. Она ясно различила, что там плавает. Выработка полуго сходила вниз; натекая, вода заставила вздутые тела всплывать. Часть наверняка зацепилась за дуги потолка, лампы, проводку, но остальные поднялись к вытянутому овалу водяного зеркала, чтоб встретить гостей.
— Надо отснять их, — постояв у кромки воды, вы -говорил Pax. — Потом взять одного с собой, на экспертизу.
— Согласна. Там, сзади, у стены стоял тролик — ставь его на рельсы и кати сюда. Волоком дольше провозимся.
Тими хотелось как можно скорее повернуть обрат -но. Выбраться отсюда, отдышаться, а потом в машину — и ходу! Но нельзя возвращаться с пустыми рука -ми — клановый совет ждёт результатов.
Преодолевая отвращение, она вошла в жидкую чёрную глубь, расталкивая островки грязно-рыжей пены. Сквозь потную духоту, скопившуюся под комбинезоном, ноги внезапно объял холод; Тими судорожно вздрогнула — вода глубин прямо-таки ледяная!.. Заставила себя дотронуться до одного из плавающих тел. Оно выглядело странно, и немых вопросов у Тими сразу прибавилось, потому что в голову покойника, прямо в глаз, был глубоко всажен стержень для стяжки креплений.
Экспертам в Эрке будет чем заняться. Скажем, ответить, почему реставраторы сбежались на самый нижний горизонт, отключив дренаж и вентиляцию. Pax и Тими прошли сюда легко — значит, и рабочим ничто не мешало вернуться. Но они сошли вниз, чтобы умереть здесь. Какой абсурд!..
Тими обвязала труп — шнуром его удобней закреплять на платформе. Pax съехал самокатом вниз, держа ногу на рычаге, прижимавшем к колесу колодку тормоза. Пока грузились, на связь вышел командир транспортёра, в ожидании стоявшего у жерла шахты. Очки разведчиков передавали ему всё, что видели двое под землёй, и он решил присоединиться к их беседе.
— Каково ваше мнение? — Любопытство командира было отнюдь не праздным; его отправили в дальний рейд не в качестве равнодушного наблюдателя. Ему тоже предстояло рапортовать о поездке. — Мне кажется, что окрестные мародёры загнали бригаду на глубину, а потом обесточили насосы.
— Давайте повременим с выводами. — Тими не могла оторвать взгляд от обломанного штыря, торчавшего из глазницы безымянного человека. — Пока у нас маловато данных, чтобы понять, как развивались события.
Блок 1
Планета Ньяго, град Эрке
Местное время — 07.0,
ночь 5 луны 10, 326 год Мира
Федеральное время — 02.06,
вторник, 17 февраля, 6248 год
— Это — офис?.. — Форт постарался ничем не выдать своего огромного недоверия — отключил мимику, отрегулировал моргание строго по таймеру, без всяких эмоциональных перебоев, но упустил из виду голос, его интонации. Надо было сделать голос жестяным, машинным.
— Да, — подтвердил синеглазый шатен, назвавшийся Рахом.
Остриженный под ньягонца, этот подтянутый молодчик и одет был по местной моде: водолазка, распашной жилет с вышитыми бордовыми узорами по палевой ткани, шорты, на ногах штиблеты. С шеи на грудь свисала на цепочке пластинка зеркального металла.
На боку под жилетом собрат-землянин носил на скрытой портупее внушительный гибрид кортика и траншейного ножа — его эфес имел сквозные прорези для пальцев, выступы на гарде и вполне мог играть роль кастета.
— «Эрке Небек» — солидная фирма, — прибавил Pax убеждающим тоном. — Они строят космические суда, они же их и продают.
— Без торговых наценок, — добавил маленький ушастый эльф, делая четырёхпалыми лапками какие-то доброжелательные пассы. — У посредников на тридесять сотых дороже! Вы много сэкономите, купив у нас.
Форту явственно послышалось, как со скрипом пошатнулся его разум. Этот скрежет начался уже в день прибытия на Ньяго, когда Форт вместе с пассажирским лифтом ухнул в шахту титанических размеров, мельком увидев с неба град Эрке — перевёрнутый, растущий вниз термитник.
С тех пор он чувствовал себя так, словно его поймали и заперли в погребе. Низкие потолки. Вместо привычных ложных окон с видеопейзажами — мерцающие панно, где вращаются и выворачиваются полихромные картины-хамелеоны из стереометрических фигур-мутантов. Намертво замкнутая глухота подземных помещений, где любой звук мгновенно чахнет или рождает долгое эхо призрачной реверберации, похожей на вздохи и шёпот давно умерших людей. Ровный сухой ветер вентиляции и гул гигантских лопастей, нагнетающих воздух в тоннели. Хватило суток, чтоб вообразить, что тебя кто-то проглотил и ты плутаешь в теле царицы термитов, по её трахеям и по переулкам её великанских потрохов. Неужели на этой планете так плохо снаружи, что ньягонцы предпочли заживо похоронить себя?..
В такой нездоровой и психически опасной атмосфере поиск фирмы, продающей корабли, привёл его под своды тускло освещённого зала, громко называемого Гласной площадью и больше всего похожего на мелочный толкучий рынок. Здесь Форт, утратив рассудок, осведомлялся о покупке межсистемного судна класса D3c/c — и у кого?! у седовато-рыжего эльфа-крохи с шевелящимися рысьими ушами, который поднялся ему навстречу с плетёнки, разложенной на полу.
Офис солидной фирмы («Шестьдесят четыре года на галактическом рынке! Постоянное место на Гласной!») представлял собой кусок пола, обведённый полустёртой белой полосой, где ютились менеджер по продажам (тот самый полуседой с брюшком, дрябло отвисшим от бремени прожитых лет и съеденных котлет), секретарь по оформлению бумаг (вопиюще фигуристая малышка охристо-жёлтого цвета, ушки выше макушки) и мальчик на побегушках, причём все блещут серебряно-синими донцами крупных глаз. Из мебели в офисе были одни плетёные циновки. Компьютер и дисплей стояли прямо на полу. И длинноухая троица всем видом показывала, что готова хоть сейчас совершить шахер-махер на сумму пять миллионов Е.
Вокруг торговали чем ни попадя. Проволочные стеллажи и напольные лотки, смело импровизированные из листов пластика, картонок и плёнок, были густо уставлены пёстрыми товарами — какие-то неизвестные Форту цацки, банки, игрушки, миски с корявыми корнеплодами, пластины и кубики медленно тающего замороженного мяса в эмалированных кюветах, портативная электроника, штанишки, рубашечки, носочки, пояски и платочки. Сотни, если не тысячи худощавых эльфиков топтались, бормотали, шипели и мяукали, как-то ухитряясь при таком столпотворении не толкаться и не орать друг на дружку. Здесь же, на полу, ели, азартно играли в кругляшки, а мамаши, сидя впятером на корточках у подпирающего свод мощного целика и расстегнув до талии куртки с множеством карманов, кормили грудью своих паукообразных детёнышей.
— Pax Пятипалый представляет клан, гарантирующий безупречность «Эрке Небек». Их поручительство — верный залог честной сделки! Вот наш каталог. — Полуседой вручил потенциальной жертве тощий альбом с негнущимися, словно сделанными из стекла листами. — Возьмите домой, ознакомьтесь. Мы всегда рады видеть вас на Гласной. Поднюйте с удовольствием и приходите снова. Мы видим, что у вас серьёзные намерения.
— Непременно. — С лживой улыбкой Форт засунул каталог под мышку и начал выбираться из рыночного месива. Он возвышался над ньягонцами и видел кругом море голов, обросших коротким мягким волосом, с торчащими ушными кисточками. Толпа аккуратно раздвигалась перед ним и смыкалась позади, как если б Форта окружало силовое поле.
Пятипалый двинулся следом, как привязанный. Что сие означает? или он надеется на чаевые, познакомив приезжего с местными дельцами?.. Не глупо — содержать для таких целей эйджи-зазывалу, чтоб он завлекал в тенета других эйджи, сиречь землян. Вроде того легендарного козла на мясокомбинате, что ведёт безмозглых овец в забойный цех. Ну, понятно! — клан, поручительство и клятва на ноже... И нож есть. Значит, недаром у Ньяго вселенская слава пиратской планеты. Абордаж, людокрадство и прочие штучки.
Форта пленила простота оформления покупки на Ньяго. Кто бы что ни говорил, но во всех четырёх градах Ньяго, чтобы купить космическое судно, достаточно иметь подлинное удостоверение личности и деньги. Единственная из миров планета, целиком имеющая оффшорный статус. Желая оживить экономику и ускорить оборот, здесь пошли на революционные меры, до минимума урезав бюрократию.
Но не надо втирать дорогому гостю, что межзвёздный люгер D3c/c можно купить на толкуне у шаромыжников, торгующих с земли.
Pax Пятипалый, видимо, решил отработать свою долю от сделки. Он не отставал. Более того — он нагонял.
— Мотаси Фортунат, — обеспокоился, что рыбка из сети уходит; даже вежливое обращение ввернул, «старшим» назвал, — вы уносите ложное мнение об «Эрке Небек». Это действительно очень почтенная фирма.
— Дорогой Pax, могу ли я в одиночестве пройти в свой дом на днёвку? — Форт внимательно ознакомился с рекомендациями для приезжих и запомнил главное: не курить, не прикасаться, не шуметь, быть вежливым и называть день ночью. Эти сумеречные лемуры одинаково вырубались и в полдень своей дьявольской белой звезды, и в тёмную полночь, предпочитая всем временам дня рассвет и вечер. Впрочем, день — в полтора раза длинней старо-земного — позволял им резвиться сколько влезет.
— Я предупреждал вас, когда вы согласились пройти со мной в офис, что их рабочее место не отвечает вашим представлениям. Едва вы вошли на Гласную, я сразу понял, что вы растеряны. Чужая обстановка. Я решил помочь...
— Ты помог мне — и довольно. Я тебе очень признателен. Теперь я сам попробую разобраться с фирмой. Прощай.
Pax пару секунд вглядывался в глаза Форта, желая прочесть в них, насколько залётный гость стоек в своём упорстве. Скорей Пятипалый смог бы найти отблеск чувства в дырках электрической розетки. Убедившись, что ему ничего не светит, Pax откланялся — опять-таки по-ньягонски. Ишь как ассимилировался! только ушей с кисточками не отрастил.
Провожая глазами Раха, потерявшегося в одном из боковых выходов, Форт вспомнил град, увиденный при посадке.
Поле дымящихся кратеров, нисходящие ярусы их склонов, раструбы громадных колодцев, откуда выныривали и куда проваливались песчинки флаеров. У горизонта вздулся и лопнул шар прозрачного лилового огня — громадное тело корабля, заливая окрестности стартовой шахты пульсирующим свечением, понеслось ввысь. Представить камеры под землёй, где обслуживают корабли, — дух захватывает.
При снижении лифт совершил манёвр, ориентируясь на мачты посадочного комплекса, — и здесь предстали истинные размеры града. Как урождённый централ, Форт твёрдо знал, что его Сэнтрал-Сити — самый большой город на свете, но в ту минуту молча признал: да, Эрке тоже ничего себе городишко, не маленький.
Тем лучше — меньше вероятность второй раз наскочить на Раха. В справке для приезжих значилось: «Клан, или нао: родственный союз для взаимопомощи и самообороны». В Сэнтрал-Сити это называют организованной преступной группировкой — касса в виде общака, обет молчания, нож в брюхо за измену, шансон про семью воровскую и маму, прочие блатные прелести. Чем дальше от этого держишься, тем целей будешь. В Эрке нельзя зазеваться. Разденут и разуют, оглянуться не успеешь.
Сквозь пешеходов навстречу Форту из-под арки выбежала ньягонка — как и прочие, глазастая, с точёными формами фотомодели, с причёской «я болела, они скоро отрастут», на гибких и сильных ногах оленёнка. Её жилет украшали аппликации, ореховые по соломенному фону, а на боку, как у Раха, был пристёгнут кортик в ножнах. Не останавливаясь, красотка взяла в рот зеркальную пластинку — и по Гласной пронеслась острая трель свиста, следом ньягонка выкрикнула:
— Хад-го! Адера кодъе, мар!
Надёжная лицензионная программа перевода с ньягонского на линго и наоборот (надо учиться на своих ошибках!), предусмотрительно закачанная Фортом себе в мозг, преобразовала крик в доступный формат: «Дорогу! Освободить проход!»
Среди базарной тесноты тотчас образовался свободный от людей коридор, а из тоннеля, где ньягонцы прижались к стенам, уже выдвигалась колонна идущих строем: в закрытых шлемах и жёстких жилетах, руки и ноги скрыты пластинчатой бронёй, ранцы как у аквалангистов (куда это они нырять собрались?), оружие в чехлах. Вскоре солдат и след простыл, а Гласная залила коридор своей толпой.
Будто термиты — безглазые, безмолвные и целеустремлённые. Их скорый марш и то, что толпа покорно раздалась на свист и окрик, оставили в душе Форта горький осадок, словно на его глазах над людьми щёлкнули бичом, а они склонились, подчиняясь властной силе.
С Гласной Форт отправился искать сервисный центр «Роботеха». Приятно видеть, что консорциум GR-Family-BIC добрался и сюда! не жаль пройти пешком полграда, чтобы покалякать с кибертехниками. Предъявив им страховой полис, он договорился об обслуживании, а вот неофициальная часть разговора как-то не заладилась — парни «Роботеха», выразительно кося глазами на помощников-ньягонцев, дали понять, что при ушастиках кое о чём нельзя ни спрашивать, ни отвечать. И это — свободолюбивые федералы?! да-а, крепко здесь воспитывать умеют... Пожалуй, так выдрессируют, что по свистку будешь автоматически выполнять команду «руки на стену!».
Форт презирал удобства. Но обстановка в номере градской гостиницы даже его потрясла своим суровым аскетизмом, чтобы не сказать — голой пустотой. Мебели тут не имелось; нельзя считать мебелью стёганый мат, подушку-валик и столик высотой по щиколотку. Роль шкафа играла плоская стенная ниша, а в плотно совмещённом санузле сидячее место турецкого типа находилось точно под душем и при мытье выступало как сток. Вода подавалась четырежды в день по графику, умываться предлагалось влажными салфетками, которые затем следовало класть в мешочек. Замка у сдвижной двери номера не было. Форт, глазам своим не веря, просканировал всю дверь, однако не нашёл даже пустяковой защёлки.
Из обстановки осталось назвать телевизор, но эта плоская штуковина показывала одни ньягонские программы. Вполне грамотно составленная наклейка под экраном советовала гостям из других миров подключать свои родимые каналы за доплату, причём смотреть «растлевающие передачи» постояльцам запрещалось вплоть до выселения. Какая трогательная забота о моральном здоровье... Та же наклейка напоминала, что копировать изображение с экрана без толку — формат ньягонского TV, как и во всех уважающих авторские права цивилизациях, включал скрытые сигналы, превращающие запись передачи любым матрично-оптическим устройством в хаос.
Вернувшись в гостиницу с ещё более скверным впечатлением об Эрке, Форт обстоятельно занялся рекламным проспектом. На экранных листах возникали фильмы о проектировании, сборке и обкатке судов, движущиеся схемы, иллюстрирующие прочность и надёжность изделий «Эрке Небек»; всё выглядело блестяще — качество, цены, скидки, сервис и гарантии. Форт не обольщался — заказать трансактивный альбом недорого, равно как и вывесить в Сети заманчивые предложения, однако посмотреть в любом случае стоит. Даже если фирма насквозь фальшива вместе со своей цветастой рекламой, по её материалам можно разобраться в структуре ньягонского рынка.
Люгер, сделанный по лицензии для эйджи, манил и соблазнял Форта. Восемь грузовых отсеков по 260 регистровых тонн, двухпалубный, с двумя твиндеками, длина 67,3 метра, высота 21 метр, ширина с выпущенными крыльями для полёта в атмосфере — 45... Казалось, судно специально создано для прибыльных коротких рейсов. Форт мысленно распределял деньги — сколько на первый взнос, сколько на найм экипажа, на заправку и страховку.
Его расчёты прервал стук в дверь, так странно звучащий в мире высоких технологий; вслед за этим дверь открылась и вошёл... Pax Пятипалый!
— Привет, земляк, давно не виделись. — Форт встретил его с откровенной неприязнью. — Быстро ты меня нашёл — да только зря. Не думаю, что надо покупать корабль у тех ребят, которые торгуют, сидя на газетке.
— Привет. Я нашёл вас по списку приезжих — у вас редкое имя. Не уверен, что мы земляки. — Вслепую пнув стенную панель, Pax носком ступни поддел выпавший оттуда квадратный коврик. Подстилка упала недалеко от Форта, после чего Пятипалый метко сел на неё. — Жаль, что вы прониклись недоверием к «Эрке Небек»; виной тому несовпадение стандартов быта наших миров... или ксенофобия.
— Что ты, откуда ей взяться? Я очень терпимый, с кем только не работал...
— ...а что касается предположения, будто я навязываю вам покупку, то тут дело обстоит иначе. Я уполномочен сообщить, что «Эрке Небек» не продаст вам люгер.
«Вот тебе раз!» — Форт почти обиделся, так как считал, что с пятью миллионами Е на счету он — желанный клиент любой фирмы. Даже то, что Pax отыскал адрес и припёрся вновь морочить ему голову, не так его огорчило, как заявленный облом.
Если на Гласной Pax вёл себя вполне любезно и глядел на Форта с интересом, то сейчас он держался сухо, резковато, поджимая губы, а его синие глаза смотрели настороженно и цепко. За три ньягонских часа парень так заметно изменился, словно узнал, что Форт взял на его имя ссуду в банке и дотла прокутил её с куртизанками, обливая их натуральным шампанским из ведра.
— Другие фирмы тоже воздержатся от сделок с вами.
— Не понял. Я прилетел на Ньяго потому, что здесь всем предлагают льготные условия продаж, без лишних проволочек...
— Не всем. — Пятипалый внимательно изучал Форта; выражение лица Раха намекало, что он далеко не всё выложил. — Мы дорожим репутацией и в некоторых случаях отказываем покупателю, чтобы имя нашего мира не попало в скандальные новости.
«А чего вам стесняться? и так при словах „пиратская планета" все вспоминают Ньяго!» — вертелось на языке Форта. Но вслух он произнёс другое:
— Тогда у меня два вопроса. Первый — если ты случайный прохожий, то какого чёрта встрял в мои отношения с «Эрке Небек»? и второй — почему фирма, готовая продать мне судно, вдруг пошла на попятную?
— Ответить просто. Мы в самом деле встретились случайно; я шёл по Гласной и заметил, что вы ведёте себя неуверенно. После беседы менеджер догнал меня и попросил выяснить, почему вы так внезапно изменили свои планы. Ему это не понравилось и показалось подозрительным. И я выяснил.
— Это как же?
— Ознакомился с вашим досье.
— Досье! откуда у вас моё досье?!
— Не шумите. Досье — всего лишь сумма сведений о чём-то или ком-то. Как офицер сил безопасности, я запросил о вас открытые источники, вот и образовалось досье...
Pax говорил что-то ещё, но Форт не слушал. Мимоходом сказанные слова ударили его как молотком по голове. Опять силы безопасности!! Да что это, наконец, такое — рок, проклятие? почему, ступив в каждый новый мир, непременно вляпываешься прямиком в спецслужбы? Или их столько развелось, что невозможно миновать и ускользнуть от их внимания? Первый встречный — уже офицер контрразведки! должно быть, за колонной прятался их генерал с нашивками трижды героя тайной войны миров...
Все мысли о том, что Pax старается из-за комиссионных, отпали начисто. Зато окрепло подозрение, что Pax не просто так слонялся по Гласной.
— И ты будешь утверждаешь, что никого не поджидал на рынке, а околачивался, чтобы чего-нибудь купить? — спросил Форт с издёвкой.
Враждебное выражение синих глаз Раха не изменилось, лишь губы уныло исказились, будто от невыносимой скуки: «Как тошно сотый раз вдалбливать прописные истины в чью-то ослиную башку!..»
— Я в отпуске, могу ходить где угодно. Но если меня просят о помощи, то любые личные дела надо отставить. Так вот, я изучил материалы на вас и нашёл там немало сомнительного. Я говорю о сведениях из открытых источников — о том, что в них не вошло, я и гадать не рискую.
— И каким сведеньем тебя так озадачило? — Форт разлёгся на мате, опираясь на локоть. Он догадывался, что именно нарыл о нём Пятипалый. О-о! Раху такой послужной список открылся!.. как бы не пришлось уматывать отсюда, потому что контакты с разведками трёх миров аттестуют приезжего не лучшим образом<a type="note" l:href="#fn1">[1]</a>.
— Начать с того, что вы — артон.
— Да, так и есть. Я не скрываю.
— Не вполне ясно, где вы нашли средства на искусственный организм. Полный протез тела — дорогостоящая биотехника.
— Это private, моё сугубо частное дело. Я не обязан отвечать. Предъявляй ордер, заводи протокол, а я тем временем свяжусь с консулом Альты и обеспечу себе адвоката — тогда и поговорим.
— Я не допрашиваю, а рассказываю, — заметил Pax. — Я даже не задаю вопросов. Ордер, адвокат — это излишне. У нас всё гораздо проще. Офицер клана осуществляет и дознание, и следствие, а иногда и суд.
— Вы здорово экономите на канцтоварах и персонале, — с завистью признал Форт преимущества ньягонской юстиции. — А как насчёт произвола и должностных подлогов?
— Рядовых граждан за это высылают, а людей клана — казнят. — Pax совсем не к месту доверительно улыбнулся, как если бы сказал: «Сегодня жена призналась мне, что беременна». — Вы же не удивляетесь отсутствию у нас замков?
— Я заметил.
— Потому что нет краж. Любая кража стоит четыре года каторжных работ.
Форт перевёл годы Ньяго в федеральные и возмутился:
— Как-то вы слишком жёстко!
— От преступления людей удерживает только страх. А ужас — ещё лучше. Убеждать, надеяться на сознательность — обходится слишком дорого для жертв. Мы остановились на вашем private...
— Хм... Я был протезирован по медицинской страховке.
— Вполне вероятно. — Такой ответ устроил Раха. — Вы впервые на Ньяго, но неплохо знаете наш язык.
— Вызубрил по самоучителю. Практиковался с кем попало — в портах, на промежуточных станциях.
— Вы обучались как космический пилот в академии Бланда и Клаузенга. Не все её дипломы — подлинные.
— Я спасал корабли во время аварий, и служебное расследование всегда признавало мои действия правильными.
Pax вбрасывал находки — факт за фактом, стараясь подавать их помрачней, поближе к криминалу, а Форт искусно парировал нападки на свою биографию, толкуя тёмные места самым выгодным для себя образом.
— Вы произвели нелегальную посадку на ТуаТоу.
— Аварийную посадку.
— И сразу убили представителя власти при исполнении обязанностей. Суд вынес небывало мягкий приговор — два года и компенсация семье убитого.
— Я вчистую расплатился за всю посуду, которую разбил в том баре.
— Я знаю, сколько там стоит посуда. Выйдя на свободу, вы получили контуанский вид на жительство «за ценный вклад в экономику Державного Мира». Tyaнцам видней, за что награждать каторжников.
— Предельно ясно сказано: «за ценный вклад». Я им ценно вложил.
— Вот я и думаю — что вы вложили, если вас так скоро выпустили?
— Private.
— Вы упоминались в числе фигурантов истории с лихтером «Сервитер Бонд». На борту был феномен с Арконды, испускавший «лучи смерти». Кончилось тем, что вас увёз военный корабль мирков.
— Славные ребята. Я всегда вспоминаю о них с удовольствием.
— Мирки редко снисходят до братьев из младших миров, а тут вдруг — предоставление убежища. Им вы тоже чем-то угодили, не так ли?
— Private.
— Вы, смотрю, любите это словечко. Имейте в виду: чем чаще в нашей беседе звучит «private», тем больше у вас шансов стать нежелательным иностранцем и быть выдворенным.
— Интересно, какой ваш закон я нарушил своим существованием? или здесь не только судей нет, но и законов?
— Зачем же так резко... Есть законы. В частности, о лицах, которые не хотят или не могут объяснить своего сотрудничества со спецслужбами иных миров. Ладно бы вы предъявили...
— ...членский билет разведуправления Альты? И часто к вам являются извне с удостоверением шпиона вместо паспорта?
Раху надоел обмен любезностями; глаза его стали синими льдинками, а движение губ выразило готовность если не к брани, то к административной жестокости.
— Мотаси Фортунат, это неподходящий момент для остроумия. Вы находитесь на Ньяго; извольте уважать наши обычаи и мой ранг. К тому же я ещё не закончил.
— Продолжай, пожалуйста. Я-то помню, кто я и где я, — а вот у тебя, похоже, с этим проблемы.
Форт вёл себя раскованно, как дома, поскольку уже решил вопрос с отъездом. Если по поводу покупки люгера местная охранка начинает рыться в биографии и обмерять твои деяния линейкой — нечего тут делать. Рейсов с Ньяго уходит много; нынче же взять билет и — ариведерчи, лемуры!
«Выискался на мою голову ещё один любитель инопланетной жизни. Так по Ньяго зафанател, что спятил — жить сюда вселился! Ну и пропадай в катакомбах. Чёрта лысого ты арестуешь, а не меня; я тебе не лицо без гражданства. Хочешь — удостоверение предъявлю? одна метка контуанская, другая — миркская; полюбуйся и утрись. У самого, поди, неизвестно что проставлено — «легально въехавшая нелюдь».
Как ни странно, на последний выпад Pax не ответил вовсе. Он слегка помрачнел, но глаза и голос остались прежними.
— На Планете Монстров вы приняли альтийское гражданство и официально погибли, но затем воскресли и стали дознавателем в страховой компании. Уволившись же оттуда, получили необычно щедрый бонус — пять миллионов экю. Я позвонил в компанию; мне подтвердили, что премия выплачена заслуженно.
Форт с гордостью вспомнил, как они с Френкелем облегчили кое-кого на тридцать три лимона. Правда, кончилось это словами: «У тебя есть полтора часа, чтобы удрать с планеты, иначе я не отвечаю за твою жизнь. Пятнадцать процентов ждут тебя в ньягонском банке. Будь умницей и года три тут не показывайся».
— Это соответствует действительности, — надменно кивнул Форт.
— А ещё вы женились лайгитским браком и каким-то образом вместе с женой угодили в списки родичей цариц Джифары. Если вы считаете, что у вас заурядная биография пилота-межсистемника, — это ваше private. Но у меня сложилось совсем другое мнение.
— Всё-таки не вникаю. За что именно я буду выдворен — за то, что женился, или за то, что законно получил вознаграждение? Кстати, налог с премиальных уплачен. Ведь основание высылки вы впишете в бумаги — надо же мне знать, с каким клеймом я пойду по жизни.
Pax скептически сощурил один глаз; голос его стал сладковатым, с лёгкой подлецой:
— Я справился, сколько зарабатывает дознаватель на Планете Монстров. Даже тысяча экю в неделю — это всего сорок восемь тысяч в федеральный год. Положим, плюс проценты. Всё равно сумма несравнима с пятью миллионами. «Эрке Небек» разумней воздержаться от сделки, если источник доходов покупателя неизвестен.
— Ты меня убедил, — со вздохом согласился Форт. — Владеть люгером я не имею права. Не достоин! Перевожу деньги в Транснациональный Банк и улетаю на Пасифиду прожигать остаток дней. Или арестуешь, чтобы я отсидел второй срок за туанца? Давай. Штраф за моральный ущерб я стребую через международный суд — знаешь, есть такой! а то вдруг вы о нём позабыли.
— Задерживать вас не за что. — Pax смягчился, едва речь зашла об утечке с Ньяго 5 000 000 Е. — Но всюду принято, что фирма может отказать в услуге, не объясняя причин. Будем откровенны, мотаси Фортунат, — вы производите впечатление не пилота...
«Я пилот!» — хотелось зарычать Форту, но биография свидетельствовала против него. Последние годы он только тем и занимался, что изобретательно выкручивался из сумасшедших передряг, умудряясь в итоге остаться с прибылью. Факты не оспоришь.
— ...не пилота, а специалиста по экстремальным ситуациям и негласным акциям. — Пока Pax говорил, из голоса его исчезли последние нотки озлобления; на смену пришла непоколебимая уверенность. — Я обращаюсь к вам именно как к специалисту. Возможно, вы сочтёте моё предложение изложенным в необычной форме, но его условия останутся неизменными. Иначе говоря, торговаться не будем. Ваша кандидатура нам подходит, невзирая на пробелы в биографии. У вас есть опыт, необходимый для решения нашей проблемы. Скажу прямо — я доложил о вас наверх и сообщил, в каких событиях вы участвовали. Только достоверное, никаких домыслов. Аналитики сочли, что вы пригодны. К тому же если вы упорно молчите о прежних акциях, то промолчите и об этой.
— Спасибо. — Форту очень не понравилось, что спецслужбы выискивают и изучают детали его жизненных перипетий, а затем делают далеко идущие выводы. Потому и хотелось скорей заполучить собственный корабль, подобрать экипаж из молчаливых мизантропов и курсировать между колониями, как можно реже пересекаясь с любознательными людьми из тайных ведомств. — Но с чего ваши решили, что я соглашусь?
— Вариантов выбора — всего два. — Голос Раха вновь стал обманчиво ласков. — Либо вас выдворяют, ничего не продав, либо «Эрке Небек» закрывает на всё глаза и даже делает скидку с цены люгера. Поразмыслите. На рынках вне Ньяго судно обойдётся вам на полтора миллиона дороже. И ещё — условия кредита. Банк возьмёт с вас минимальный процент...
— Скидка — десять процентов, по кредиту — восемь, — железно молвил Форт. — Торговаться не будем.
— Идёт. — Pax наклонил голову.
— Плата за акцию — отдельно; семьдесят тысяч Е в туанских отах по курсу.
Pax призадумался, втянув губы; взгляд стал отрешённым.
— Согласен. Цена разумная.
— Гарантии?
— Моё слово. — Pax выглядел крайне серьёзно.
«Как часто я полагаюсь на чьё-нибудь честное слово!.. — сокрушённо подумал Форт. — А всё из-за денег, будь они прокляты. Иначе — ищи подержанный товар в другой подворотне Галактики...»
— Теперь к делу. Какая у вас проблема?
— Всему своё время, мотаси Фортунат, — улыбнулся Pax, вставая. — Так ли важно знать заранее, чем придётся заниматься? ведь вы не впервые подписываетесь на неизвестное задание, верно?
Носитель барж вышел на лунную стационарную орбиту. Наружные визоры создавали у находящихся в рубке чарующую иллюзию ангельского полёта среди миров и светил. Добела раскалённый диск Юады был так ярок, что, казалось, грозил расплавить экраны, но звёздное пламя, взмывая над хромосферой всплесками протуберанцев, рассеивалось далеко от Ньяго, и её голубовато-серого лица достигал лишь безжалостный свет, да потоки заряженных частиц врывались в магнитное поле планеты, рождая сполохи полярного сияния.
Покрытая пепельной патиной древности луна — на подлёте маленькая, невзрачная — теперь выпукло наваливалась на судно, занимая треть обзора своей круглой тушей, изрытой кратерами, изборождённой разломами мёртвых каньонов, шероховатой из-за россыпей пологих гор. Механически загорались ровным светом и гасли огни лазерных маяков. В пустоте над луной плыли алые и жёлтые искры бортовых огней; как рождественские зеркальные шары, переливались в бархатной черноте тела окололунных станций. Эфир был полон голосов и сигналов: множество судов стремилось к луне, а другие удалялись от неё, насытившись гостеприимством перевалочных баз и радуясь дешевизне здешних услуг. Подобно яунгийскому Кьярану, колумбийским Победе и Свободе, Исса — спутница Ньяго — жила коммерческим транзитным сервисом и умело играла ценами, прельщая космических скитальцев.
Капитан привычно доложил диспетчеру службы движения:
— Исса, я, дальний носитель «Леди Гилфорд», тип G4cqy/hk, модель «ганза оптима 17», DF-41029, на постоянной орбите. Примите параметры обращения.
— Исса приняла, — ответил на линго бойкий, звенящий голосок ньягонки. — «Леди Гилфорд», у вас нет разрешения на посадку или разгрузку. Оставайтесь на своей орбите. Ваша пассажиры могут покинуть судно на челноке для прохождения медицинского контроля.
— Ну вот, опять. — Не глядя, капитан с постной миной нашёл нужный сенсор на панели связи. — Исса, вас понял. Доброе утро, мистер Хау. Исса нас не впускает.
— Хай, кэптен! — бодро воскликнула связь. — Всё отлично! Я немедленно разрулю этот вопрос.
— Удачи, — бросил командир судна, отключаясь и обращаясь к навигатору: — Я вовсе не против этих голокожих кошек...
— Не лемуров? — поднял брови штурман. — Они вроде из лемуров. Хвост такой интересный...
— Кому что нравится. В биологию я не вникал. Кормят на Иссе хорошо, бары...
— Бары вполне приличные, — мечтательно улыбнулся штурман.
— ...но их правительство — нечто из ряда вон. Представь, что у нас президент — учёный. Или генерал. А то и вовсе экономист. По-твоему, это нормально?
Человек, которому капитан пожелал удачи, в это время уже пробивался на контакт с упомянутым экономистом. По традиции в Триумвират, координирующий политику Трёх Градов — Эрке, Крау и Ньяро, — от Эрке выбирался экономист. Его даже звали не по имени и клану, а по должности — Сёган, то есть Банкир.
— Я требую соединить меня с Сёганом! Наша благотворительная миссия столкнулась с необъяснимым запретом! Если мне сейчас же не будет предоставлена связь...
Возмущение в голосе человека (он проснулся рано, уже представительно оделся и наложил косметику) было горячим и сочным, но шло не от души, а порождалось артистизмом и служебным долгом. Да и те, кто слушал гневные излияния с борта «Леди Гилфорд», не были излишне впечатлительными. Кроме того, кудахтанье инопланетного гостя входило в сценарий наезженной и всеми заученной тоскливой пьесы «Мы тянем руку милосердия и дружбы, почему вы её отталкиваете?»
— Господин Сёган занят.
— Речь идёт о миссии доброй воли! Вы не смеете нам препятствовать. Организация «Всеобщее Помилование» уполномочила меня вручить нуждающимся продукты, лекарства и тёплые вещи! Вы и дальше намерены нас задерживать? Имейте в виду, я этого так не оставлю! Я обращусь к всемирным средствам массовой информации с заявлением...
— Убийственно, — пробормотал дежурный связист градского совета молодому дублёру. — Как по писаному чешет. Наверное, текст у него заготовлен заранее и подаётся на экран-подсказку. Почти слово в слово как прошлый раз.
— Вызвать кого-нибудь? — спросил дублёр, оглядев сенсорную мозаику с именами градских ответственных лиц.
— Погоди. Он ещё не выговорился.
— ...граничит с хладнокровной жестокостью — вы знаете, как много людей ждёт гуманитарной помощи...
— Вон как заворачивает! Надоело это — хуже нет, чем его болтовня. Говорит, будто пишет в газету. Чувствуешь, какой опытный звонарь?
— ...никакие попытки помешать диалогу цивилизаций и развитию общечеловеческих связей...
— А по-людски он не умеет?
— При мне не случалось. Может, он и сны видит в записи с официозного телеканала? Хватит, я утомился слушать. Включи ему госпожу Аву, пусть с ней препирается.
— Старшую секретаршу?! она нам потом хвосты не надерёт?..
— Я знаю, что говорю. Делай. Она поднаторела со «Всеобщим Помилованием» ругаться. Послушаешь, как она незваных благодетелей носом в сажу...
— Мотагэ Угута Ава? доброй ночи, пост круглосуточной связи приветствует вас. С нами вступил в контакт борт эйджинского баржевоза «Леди Гилфорд», и некий главный представитель...
— Не трудись, кой, я знаю, кто это и с чем он явился. Соединяй. Добрая ночь, я Эрке Угута Ава. Дражайший мистер Хау, как это мило, что вы снова над нами зависли. Вам ещё в полёте была послана радиограмма о том, что...
— А я, милейшая мадам Ава...
— Эрке Угута Ава, — настояла на правильном именовании сановная дама.
— ...Угута, именно так — ответил на радиограмму, что для международных организаций, осуществляющих адресную безвозмездную помощь тем, кто лишён социальных гарантий и человеческих прав...
— Мистер Хау, у меня за время разлуки с вами скопился солидный материал о голоде и нищете в ряде владений Федерации. Ваше сердечное участие в судьбе моих соплеменников совершенно излишне, а вот обратить внимание на то, что у вас дети недоедают и болеют, а взрослые из-за экономических сдвигов оказываются без средств к существованию, вам стоило бы. Чем внедрять права и гарантии в чужих мирах, следует позаботиться о них у себя дома. Почему вы с вашим безвозмездным грузом не отправились в... какой-нибудь свой неблагополучный регион?
— В Федерации, — голос из окололунного пространства стал пафосным, — люди свободны выбирать себе место жительства, работу и правительство, чего о вашей планете не скажешь. Помощь в первую очередь необходима тем, кто лишён выбора. И мы оказываем её, независимо от расстояний, убеждений и видовой принадлежности! Мы — без границ!
— А мы — с границами, — ответила Ава. — И пересекать их без разрешения не позволим. На этом я прощаюсь с вами, мистер Хау.
— Я — нет. До свидания, — многозначительно закончил человек с орбиты.
— И что теперь будет? — нахмурился дублёр.
— Скандал будет, — вздохнул многоопытный связист. — Недели на три, на четыре, не меньше. Эти шуты из «Помилования» на нытьё изойдут, пока не добьются своего. Как тошно возиться с такими гостями! Никогда не угадаешь, как они извернутся и какую скверну изрекут!
Блок 2
Двое головастых деток в грубых хламидах подошли к столику и, раскачиваясь в такт, запели ноющими голосами:
— Малявки бьют по милосердию без промаха, — вздохнул рыхло развалившийся на стуле толстомордый Буфин, дав деткам по мелкой каменной монете. — По-моему, бог создал ньягонцев, чтобы они просили подаяние. Иначе я не понимаю, зачем высшие миры расщедрились и подарили им белковую колонку? и ведь не одну!..
— Нет, им вроде бы продали. В рассрочку лет на тыщу, без процентов, — сказала сочная девица, подсевшая к Форту и Буфину в надежде на халяву. Одежда общительной девушки в основном была нарисована по телу.
— Пойди поищи, кто даст тебе такой кредит. Вот у Форта, — пузатый деляга соблазнительно подмигнул соседу по столику, — всё будет в ажуре, верно? Ты, брат, пришёл куда следует. Если хочешь без лишнего шума купить космолёт, лучше договориться со своими.
Заведение «Кабарет», где Форт сошёлся с Буфином, предназначалось для пришельцев, а заправляли тут земляне. Здесь никто не боялся сшибить головой экран «бегущей строки» или полосу рекламы; термиты-строители учли рост иномирян, отгрохали шикарные хоромы аж трёх метров высотой. И ещё одно выигрышное отличие от жилищ аборигенов — в ресторане имелись стулья, которых ньягонцы не признавали.
«Кабарет» был территорией излишеств, где эйджи отдыхали от сжатой обстановки и градских запретов. Заодно смотрели своё телевидение, насыщаясь помоями отечественных СМИ. Сразу становилось видно, что разумные животные считают отдыхом: обжорство, похабство, шум и употребление ядов. Дым, обычно означавший в Эрке пожар и срочную эвакуацию, свободно плавал по залам. Изгибаясь и стелясь над столиками, он завивался и уходил в вентиляционные отверстия. С Форта тоже содрали налог на курение — мол, на входе каждый некурящим прикинется, а как проникнет, так и задымит. В глубине, за ниспадающими занавесями, находились приват-апартаменты для богатеев, жаждущих гулять напропалую, — там продавались даже форские сигары.
— Какая-то у деток песня жутковатая. — Форт проводил побирушек взглядом. — Должно быть, послевоенная. Я читал — у них была глобальная война.
— Песенка?.. — Буфин поморгал. — Нет, нынешняя. Эта мелкота — из городца Мертвушка; самый фронтир — дальше одна дичь. За Мертвушку забредают лишь солдаты и горная разведка. Для ньягонцев место, где не проложен тоннель, — чёртово угодье, куда нельзя соваться.
— На их суеверия мне наплевать, — откровенно сказал Форт. — Я хочу выяснить, насколько им можно доверять в сделках.
Цветные волны радуги переливались медленным колесом, превращая облака дыма в светящихся драконов и медуз, а разномастная публика в полутьме меняла вид в зависимости от колера подсветки: люди выглядели то заживо сваренными мучениками, то сборищем протухших мертвецов, зловеще шевелящихся во власти призрачных змей дыма. Поочерёдно освещаемый всеми полосами спектра, краснорожий Буфин покрылся тревожным оранжевым цветом, словно пожарный гидрант, болезненно пожелтел, подёрнулся зеленью, оледенел в холодной синеве — и наливная девица вслед за ним стала надутой лиловой куклой.
Музыка пыталась накачать в залы веселье, но заводной мотив не избавлял от ощущения, что над головой — множество уровней камня с прослойками из ньягонцев, и нет иного неба, кроме каменного свода. Недаром все народы помещают ад под землю.
— Давно в Эрке? — спросил Буфин.
— Вторую ночь.
— Ты не бывал на Ньяго.
— Угадал.
— А языком владеешь хорошо. — Вновь покрасневшие в наплыве радуги глаза Буфина улыбались; за их ласковой теплотой читался здоровый скепсис: «К чему так тщательно готовился, земляк?»
— Я космен; двенадцать лет в международных рейсах. — Форт прибавил к стажу пару лет, чтобы срок совпал с указанным в пилотских документах. — Мотаясь между мирами, чего только не выучишь.
— Выпить бы. — Отчаявшись ждать знаков внимания, девушка решила намекнуть, чтобы её угостили.
— В туалете из-под крана можно пить бесплатно, — галантно предложил Форт.
— В твоём отеле — может быть, а в «Кабарете» — нет. Нужна камешка. — Вставая, девица потёрла пальцами воображаемую монетку.
— На кого ты налетел, если так сильно засомневался? — перевалился со стороны на сторону синюшный Буфин, наклоняясь к Форту.
— «Эрке Небек». На Гласной.
— Bay! был в главном офисе у Небеков — и что? не сошлись в цене?
— Главный офис? Они сидят на ветошке, чуть ли не на голом полу...
— Их было трое? седоватый с брюшком, девочка-красулечка и тощий паренёк, да?.. Ты не привык к здешней жизни. Небеки — магнаты; богаче них только главные кланы. Экономят на всём, тут так принято. Кстати, парнишка — племянник и любимчик старшего Небека.
— Он им за едой и напитками бегает.
— Стажировка! У Небеков и сыновья, и дочки сперва служат на посылках, пока их не определят в бизнес. Будь уверен, парень до судорог рад, что не остался дома; там бы его запрягли всем мальцам, от двоюродных до пятиюродных, утирать сопли и менять подгузники.
— У магнатов нет прислуги?
— Форт, — Буфин оскалился от радости, что он, как старожил, может поучать новичка, — ты мыслишь понятиями Сэнтрал-Сити. Забудь обо всём! После войны прошло, на наш счёт, лет чуть больше семисот, но сказывается она до сих пор. Это не град, а казарма! Кабак, где мы сидим, и сортир, где вода хлещет круглые сутки, — это роскошь! это шикарнейший вертеп, какого свет не видел! а ты, наверное, думал: «Ну и в гадюшник я забрёл!»
Телеэкраны в виде призм, подвешенные к потолку, одновременно показали молодое бодрое лицо с косой ухмылкой и хитроватым прищуром.
— Доброе время суток, земляне. Пятый канал Федерации приветствует вас на любой планете. Садитесь поудобней и втыкайтесь!
— О, Доран! — радостно заёрзал Буфин, колыхая телесами. — Ну-те-с, ну-те-с, поглядим!
— Незнакомая рожа, — мельком взглянул Форт. — Правда, я пятый канал давненько не смотрел.
— А, это весёлый парень; он ведёт реалити-новости.
Ведущий повернулся так и эдак, чтоб им любовалось человечество. Если б мог — он бы зацеловал себя насмерть. Ну как его не обожать! свежий, прямо с грядки, взглянет искоса — полмира обольстит, усмехнётся — и другую половину наповал. Его развязность и небрежность были так непринуждённы, так веяли с экрана утончённой элитарной простотой, что вы не поверили бы, сколько месяцев изматывающей учёбы и тренировок у зеркала скрывается за ними.
— Сегодня — тысяча четырехсотлетие наших дальних космических путешествий. Гендиректор ТКУ Алон фон Лебенштейн скажет, чего мы достигли. Похлопаем погромче — а то когда ещё придётся увидеть его вновь?
— Первый успешный бросок, давший нам шанс начать Экспансию, длился двадцать два старо-земных года, а сейчас мы достигаем ближних звёзд в считанные дни. Перелёт длиной в парсек бизнес-классом стоит всего пять с половиной бассов!
— Спасибо, Алон! ауф видерзейн, как говорили древние французы! Завтра Алон летит подписывать с ЛаБиндой соглашение о тарифах. Надеюсь, бизнес-классом. Один полёт в набитой доверху цистерне — и цена упадёт до басса за парсек.
В залах раздались рукоплескания, свист, галдёж и топот. Всем понравилась едкая фраза ведущего — народ в «Кабарете» не понаслышке был знаком с условиями пассажирских перевозок. Послышались новые заказы на спиртное; быстрее забегали официантки.
— Он забыл сказать, что скачком — вчетверо дороже, — промолвил Форт, но Буфина охватил энтузиазм. Канал V нагнетал видовой патриотизм дай боже. Пока Доран показывал, сколько и куда мы налетали за четырнадцать столетий, к столику подкрался встревоженный человечек с печатными брошюрами в руках.
— Сектантам не подаю, — полуобернувшись к просителю, заранее отшил его Форт. — Мелочи нет — этих, камешек. Иди дальше.
— Вы централ, я не мог ошибиться, — зашептал странный субъект, пригибаясь и дыша Форту в ухо. — Вы — состоятельны и предприимчивы...
— И акции кериленовых рудников не покупаю. Даже самые выгодные.
— Нет, нет! без коммерции! — взволновался человечек, исподтишка показывая Форту свои книжицы. — Вы же сторонник демократии!
— В общем, да. — Разобщив потоки восприятия, Форт уделил часть внимания обложкам.
— Наверняка вы заметили, — торопливо продолжал человечек с нажимом в голосе, — что на Ньяго нет свободы! Тотальный контроль и массовое воспитание детей... ходьба строем, команды свистком... Люди не могут смотреть все телепередачи! Пожалуйста, внесите посильный вклад в духовное освобождение планеты.
— Сказал ведь — без денежных взносов. И потом, вряд ли местные власти меня поймут, если я профинансирую вашу затею. Не хочу вылететь отсюда раньше, чем я собирался.
Тем временем на сковородке у Дорана жарился глава отдела перевозок ТКУ, страдавший неизлечимым бюрократическим косноязычием.
— В Галактике больше двух миллионов двухсот тысяч судов вместимостью около двух биллионов тонн, из них примерно тридцать пять процентов — танкеры-сверхгиганты и большие транспортные суда, — бубнил он. — На сегодня пилотируемыми судами посещено меньше пятисотой части систем Галактики.
— Ош-шеломительные цифры! сколько открытий ждёт нас впереди! Мы встретим множество загадочных и неизученных форм жизни! О них нам расскажут в следующий вторник специалисты по борьбе с инопланетной заразой.
— Никакого криминала, только просвещение! Всё сугубо анонимно, без пожертвований. Вы незаметно разложите в коридорах нашу литературу... она переведена на ньягонский... Обложки и иллюстрации рассчитаны на детей. Берите скорей! — зашипел человечек, приседая и пихая Форту пачку книжонок. — Прячьте!
Дети из Мертвушки мигом нырнули под скатерть и невидимо затаились. В дверях показались клановые полицейские в узорных жилетах и бескозырках — вошли тихо, очень внимательно оглядываясь. Похоже, в полумраке они видели прекрасно. Одна из девиц с экзотично раскрашенным телом и задорным хвостиком по-ньягонски на крестце, напротив, поспешила к полисменам и отгородила их от зала своими пышными формами. Очевидно, имел место сговор о том, кто кого прикрывает. Торопливо пряча брошюры под комбез любимого болотного цвета, Форт на миг ощутил себя знаменосцем освобождения, но, с запозданием поискав сканером человечка, не обнаружил его. Юркий сеятель просвещения исчез, словно призрак.
«Значит, если эльфики сейчас полезут мне за пазуху, виновным окажусь я. Спасибо, удружил! Место таким подаркам — на помойке».
Когда просветитель улетучился, Буфин бросил краем рта:
— ВП — «Всеобщее Помилование», ньягонский филиал. Лучше не связываться. Они тут регулярно агитируют против публичных казней и за демократию, после чего их высылают.
Ах, ВП!.. Форт сдержался от естественного побуждения немедля вышвырнуть агитки. Помилование! те, что всегда вылезают с протестом, едва люди соберутся лучевать серийного убийцу. По концепции ВП маньяка, замучившего дюжину невинных, надо сохранять как ценный генетический материал, чтоб душегубы часом не перевелись.
— ТуаТоу и Форрэй отправили три беспилотных зонда к Большому Магелланову Облаку; последний стартовал пятнадцать лет назад, — вещала мужеподобная профессорша с повадками матёрого сержанта.
— Считалось, что путь займёт двадцать пять имперских лет, но до сих пор нет сведений, что первые два зонда достигли цели. Может быть, они рассыпались по дороге, — Дорана явно обязали восславить в передаче старших братьев по разуму, но он таки ввернул язвительную подковырку.
Переход к достижениям Верхнего Стола притушил раж, минутой раньше полыхавший в глазах Буфина (или проектор цвет сменил?), и всезнающий деляга вернулся к денежной теме:
— Так я не въехал — почему с «Эрке Небек» не сладилось?
— Их смутило моё прошлое. В детстве я наехал велосипедом на чью-то игрушку, и с тех пор этот факт позорит мою биографию.
— Ну-ну, понимаю. — Буфин взглянул ободряюще. — Все мы где-то вляпались и что-нибудь нарушили. Ох уж эти щепетильные ньягонцы!.. Ничего, брат, дело поправимое. Десять процентов комиссионных — и космолёт твой. Не такой свеженький и навороченный, как со стапелей Небека, но исправный и крепкий.
— Восемь процентов, — произнёс некто, чьё приближение Форт отследил десятком секунд раньше. — Восемь, и я гарантирую чистую сделку.
Форт смерил его испытующим оком. Ничего общего с Буфином. Подошедший человек в лёгком бежевом комбинезоне был тощ и жилист, короткая стрижка и гладкость сухих щёк выдавали космена, привыкшего к полётному шлему. Волосы его были белесоватыми и тонкими, глаза — рыжеватые, блестящие, как у ньягонца, с широкими зрачками и белками, воспалёнными от бессонницы; на веках — иссиня-серые тени гнетущей усталости, движения медлительны и скованны. Заметив во взгляде Форта недоверие, он беспокойно облизнулся:
— Я твёрдо говорю — товар будет лучше. В цену войдут дополнительные услуги — например, можно будет вооружить судно.
— Зенон, где сказано, что в «Кабарете» можно отбивать клиентов? — прорычал Буфин.
— В рожу — дать? — Зенон тотчас избавился от выжидательного напряжения и принял стойку беззаботного, почти счастливого человека; лишь глаза его стали жестокими, а голос — излишне звонким.
— Ладно, — Форт встал, — вы разбирайтесь, а я, пожалуй, пойду. Потом кто из вас в живых останется — тот приходи и предлагай.
Ансамбль из Мертвушки выбрался из-под стола и вновь затянул свою песню:
По всепланетке отчитывался демограф, ставший желчным брюзгой из-за нескончаемого пересчёта человеко-чисел с десятью нолями:
— Население одиннадцати цивилизаций составляет около трехсот семидесяти миллиардов. За год пропадает без вести больше шестнадцати миллионов человек всех видов.
— Все мы люди, все мы человеки! — крикнул пьяный из багрового мрака.
— Кстати, о сгинувших зондах, — ехидно напомнил Доран. — Я не против фундаментальных наук, но лучше с пользой тратить средства у себя в Галактике, чем швырять их в дальний космос. На те же деньги можно найти половину без вести пропавших.
«Одно слово — гадюшник, — раздражённо осмотрелся Форт. — И я в нём! Тёмные норы, публичные казни, вода по колено — попробуй вникни! что ещё занятного есть в Эрке? Интересно, подерутся ли мои дилеры?..»
— Переключите на Бравых Свинок! — заорали с другой стороны. — Убейте эти новости! Эй, ди-джей, гаси пятый!
«Надо бы куда-нибудь определить макулатуру. В клочья, а потом — в урну».
Доран, разинув рот, погас — взамен на экранах появилось трёхмерное зрелище довольно узкого зала с прозрачными стенами; десятка два ньягонцев в толстом защитном снаряжении прыгало по бледно-жёлтому полу, а на трибунах за стенами кипела, кричала, махала руками толпа, разлинованная на сидячие ряды. У ворот и по коричневой дорожке, опоясывавшей поле, прохаживались ньягонцы и ньягонки в клановых жилетах, среди которых Форт с удивлением увидел Раха — вместо бескозырки тот обмотал голову лентой и стоял с надменным видом, заложив руки за спину.
Приближаясь к выходу, Форт наметился порвать пачку книжонок — для начала пополам, — но тут его с победным сопением догнал Буфин:
— Нет у нас с ним конкуренции! Не слушай его больше. Он неудачник, притом, — Буфин приглушённо зашипел, — с погаными знакомствами! У него судно арестовали за долги, вот он и ищет, где бы деньжат перехватить.
— Все мы где-то обзавелись погаными знакомствами. И я не исключение,
— Вижу, ты тёртый парень, — подмигнул Буфин, — своего не упустишь! Мы, централы, — одна банда, верно? На вооружение, что он там говорил, не обольщайся. Ничего приличного его поставщики в корабль не врежут. Зато мои... корабельный бластер, соображаешь? — просипел он едва слышно. — За те же деньги!
Ни шум, ни музыка, ни возня ресторанной публики не избавляли Форта от впечатления, что он попал в замкнутый подземный переход и забыл, где выход. Куда ни поверни — опускаешься всё глубже, а вокруг — скалы, толща немого камня, прессом нависшая сверху и сдавливающая с боков. «Кабарет» смотрелся как ловушка — западня захлопнулась, все мышки пойманы, но не осознают, что их осталось погрузить в ведро, и бездумно радуются дармовому угощению. Только зайди — всучат запрещённую литературу, предложат люгер с бортовым оружием, а если взять груз для перевозки? страшно подумать, что это будет за груз. Вполне могут сосватать в замороженном виде партию пропавших без вести.
Рвать пачку при Буфине было как-то неловко. Форт старался без нужды никому не показывать, на что способны его механические руки. Завидев у двери мусорный контейнер, он поглубже засунул туда надорванные брошюры.
— Верно, держись от них подальше, — похвалил Буфин. — Пойдём опять за столик? потолкуем и обсудим.
Ньягонцы в высоком зале построились, выкрикнули: «Бравые Свинки всегда побеждают!» Зрители за стенами ответили им восторженным воем: «Ой-еее!!!»
Движение всегда притягивает взгляд. Словно не расслышав предложения Буфина, Форт засмотрелся, как на экране начинает разворачиваться действо, — да и толстяк уставился туда же. Дружно вперившись глазами в шевеление объёмного TV, они с торгашом поневоле завязли у двери.
Там, в телевизоре, чинно и грациозно расхаживали по полю сильные, красиво сложенные спортсмены-пигмеи — по двое, по трое, редко в одиночку. То ли занимая исходные позиции, то ли знакомясь с новой игровой площадкой, они сходились, менялись местами, выполняли повороты и наклоны. Всё это напоминало элементы синхронной гимнастики. Зрители на разные голоса, но дружно тянули в унисон несколько нот, взявшись за руки и изображая «бегущую волну». Множество гибких рук поднималось и опускалось, будто по команде, и волна уже несколько раз обежала трибуны. Прекрасная цветопередача, тональное пение, танцевальная шагистика на поле, плавный бег живых синусоид на трибунах, синий блеск сотен глаз и мерные взмахи лотосовых рук — вместе это производило необычайное, пленительное впечатление.
— Слушай, — Буфину не впервой было видеть местный спорт, — мы так и будем торчать у порога, ни взад, ни вперёд?
Форт, не в силах оторваться от экрана, только отмахнулся.
Потом в спортзале что-то случилось.
Форт счёл, что матч начался, и попытался представить, как выглядят командные игры на Ньяго, но картина, что разворачивалась на экране, с каждым мгновением всё меньше напоминала спортивное состязание. Шеренги игроков рассыпались, сотни сидящих за стенами повскакивали с мест, беспорядочно заметалась охрана в узорных жилетах. Все будто одновременно взбесились; из телевизоров хлестала смесь визга, каких-то отчаянных бессвязных возгласов и пронзительных криков. Свирепо схватываясь между собой, ньягонцы сталкивались, царапались в прозрачную стену, лезли сквозь прорези в ней и падали на коричневую дорожку, вставали и бежали к воротам — или оставались лежать, корчась. Зал за каких-то десять секунд стал ревущим и безумно бьющимся о стены водоворотом тел.
От прежнего порядка не осталось и следа: одновременно хлынув с трибун в дикой сумятице, толпа выла и билась у выходов, пытаясь вырваться со стадиона. Автоматика максимально распахнула двери, но их пропускная способность была несовместима с массой людей, разом хлынувшей в проёмы, — там тотчас создались вопящие заторы; людей кружило, передних выталкивал напор сзади. Толпа уплотнялась, можно было различить одни головы. Крик нарастал; орал и голосил весь стадион.
Изображение задёргалось и сдвинулось — рывок, ещё рывок. Камера изменила фокусное расстояние, в кадр попала сцена быстрой, но при том осмысленной возни у стены. Там Pax — без сомнений, он! других землян на поле нет! — с парой узорных ребят и какими-то униформистами из обслуги снимал щиты прозрачной стены, открывая широкий ход на площадку.
— Сюда! Вторая трибуна, отступать сюда! — Громкий голос Раха перекрывал вопли. — Не бежать! Шагом! Ко-мне! ко-мне! Сю-да!
Зажав в губах свисток, он стал руками подавать неизвестные Форту сигналы, одновременно испуская ритмичный свист такой силы, что звук вонзался прямо в мозг.
Толпа на ближнем участке трибун разделилась. Многие сразу бросились на поле.
— По порядку! Шагом! — Побелевший, блестящий от пота Pax сплюнул свисток. — В шеренгу! Правая рука вперёд! Держать рукой дистанцию!
И опять режущий уши прерывистый свист.
Люди стеной надвигались на Раха — вытянутые шеи, кричащие рты. Передние, чтоб не упасть, были вынуждены бежать. Их головы запрокидывались, лица были искажены болью.
Повернувшись к потоку боком, Pax пропустил часть бегущих, затем встал к ним грудью, выкрикивая команды, по его не слушали — налетели, ударили, обтекли. Землянин стоял, как скала на пути цунами, — людские волны накатывали, пытаясь скорей вырваться на простор. Pax оказался окружён беснующейся толпой, его швыряли, отпихивали, неистово работая локтями, но он упорно боролся.
Потом задние начали вспрыгивать на плечи передним, лезть по головам. Фокус сместился, всё поплыло, поехало куда-то в сторону и пропало. По экрану пронеслись фракталы, переливающиеся под музыку, а потом на золотом парчовом фоне запело изумительно глазастое существо, игриво склоняя головку набок и перебирая в воздухе тонкими пальчиками.
Обомлевший и замерший ресторан утробно загудел. Доносились вздохи и невнятное бормотание, в приглушённых голосах слышался испуг. Завсегдатаи « Кабарета» обменивались недоумёнными тревожными взглядами; кое-кто поспешил расплатиться и уйти.
Форт в растерянности — такое с ним редко случалось — посмотрел на Буфина:
— Что это было?
— Никто не скажет, — пожал тот плечами. — Кругом режим молчания. Нам повезло — была прямая трансляция... Держу пари, что директора канала вышвырнут, а с ним еще пяток голых кошек, ответственных за передачу. Тут можно прожить сотню лет и не увидеть ни одного репортажа с места аварии.
— Думаешь, авария?
— Само собой! Пожар, а может, пол под ногами поплыл. Здесь всё насквозь источено, просверлено, изрыто — запросто что-нибудь обвалится. Нипочём не угадаешь, что именно стряслось.
— Ньягонцы принимают волонтёров?.. Надо бы помочь.
— Форт, не будь слишком сердобольным! У них опытные спасатели и первоклассная медицина катастроф. Без тебя справятся. И захочешь — не допустят.
— Но там был человек. По-моему, его смяли. Может, ему кровь нужна...
— Это не человек — это Pax Пятипалый! Если ты сдашь ему свою кровь, я с тобой здороваться перестану и руки не подам.
«Странно. Хотя — кто любит безопасников?.. Однако если этот парень не успел передать наш договор наверх, то дело плохо. Тогда меня поведут другие из того же ведомства, но уже без оглядки на честное слово. Где оно, то слово?.. Ищи ветра в поле. М-да, ситуация...»
Обратный путь в гостиницу Форт посвятил изучению градской инфраструктуры, одновременно стараясь понять, что он увидел в оборвавшейся спортивной передаче и чем ему это грозит.
Взрыв паники на стадионе ничем разумным не объяснялся и ни в какие рамки не укладывался. Исчезновение Раха с экрана казалось мрачным предзнаменованием — если его затоптали, рухнула вся комбинация с покупкой люгера, и надеяться больше не на что. Кто ещё поручится перед «Эрке Небек» за приезжего с такой тёмной биографией? Перспектива иметь дело с Буфином или Зеноном не радовала — это парни с той стороны бизнеса, которая с законом не граничит. Не лучше ли поскорее переметнуться в другой град — Крау, Авако или Ньяро? лишь бы торговцы разных градов не обменивались данными о клиентах...
Бесчеловечная среда обитания ньягонцев представляла собой гибрид горных выработок с интерьерами котельной, узла гидроцентрали и метро. Время было нерабочее; народ кишмя кишел, реками притекая и уплывая по эскалаторам, волнами вталкиваясь в короба лифтов и обклеенные рекламой трубопоезда, которые с неживым стоном отлетали от платформ в тоннельные дыры и утягивали за собой воздушные вихри.
Слишком много людей. Слишком обширный город, чтобы по поведению прохожих в одном районе угадать, что произошло в другом. В передвижении людей ничего не изменилось, поскольку его ритм задаёт техника.
Позади не смолкал каменный треск монеток в колонках пропускных турникетов. Вдоль платформы, где выстроилась толпа ожидающих, повеяло напрягом гравиторов, оттесняя плотно стоящих людей от края и прокладывая жёлоб-невидимку для тормозящего поезда. Круглоголовый червь вытек из тоннеля и, слабо колыхнувшись, замер, отворив десятки дверей. Народ отступил, пропуская через себя ручьи выходящих, затем надавил на борт состава, вливаясь в вагоны.
Форт заметно выделялся над слоем голов и длинных ушей. Стайка недорослей обоего пола шепталась, тихонько прохаживаясь на его счёт:
— Смотри-ка, ничего себе верзила! Прямо до потолка.
— Все корноухие — здоровенные, кроме хэйранских жаб.
— А на морде ни волоска нет.
— Хочу тоже таким вырасти.
— Чтоб нигде не помещаться?
— По-моему, это туанец...
— Ты не различаешь корноухих. Он — эйджи. Туанцы в общем вагоне не ездят — только частным поездом, по особому заказу.
Инерциометр Форта вычел вектор искусственной гравитации из ускорения состава и доложил хозяину результат. Если б не гравиторы, пассажиров сплющило бы в блин у торцовой стенки.
Между тем вектор перемахнул на противоположный; поезд влетел на следующую станцию. Среди прочих вошла сплочённая группа мужчин и женщин с большими заплечными сумками, на груди нашивки — ярко-оранжевый круг в белом квадрате, на головах повязки с надписями: «ЭКСТРЕННАЯ БРИГАДА 16». Перед ними тотчас потеснились, уступая место.
— Гляди, врач с помощниками! Спорим, по тревоге едут?
— А чего было? что передавали?
— Ни слова. Режим молчания. Тихо! Корноухий слушает!
— Он не поймёт.
— Мне Лусак звонила — на их этаже врачи в каждую квартиру кладут двоих, на четыре квартиры ставят своего помощника.
— Ничего не рассказывала?
— А тебе что надо — древнюю правду? Любой сосунок знает, а ты без понятия! Радуйся, что там не оказался.
Между Фортом и подростками встал папаша — одно чадо висело за спиной, опутав его конечностями, другое он держал за лапку, Малец, зажавший в ручонке мягкую куклу, глядел на Форта снизу боязливыми и любопытными глазами. Наконец он набрался духу и очень неуверенно выговорил:
— Дядя.
— Привет, кой (младший), — ласково посмотрел сверху Форт, ощущая себя великорослым болваном, не смыслящим ни в детях, ни в общественных отношениях, ни тем более в культуре Ньяго в целом. — Это что у тебя, игрушка?
Общеизвестно, что, говоря с детьми, взрослые пытаются общаться с ними на их уровне и детским языком. Они начинают задавать столь идиотские вопросы, что по коэффициенту интеллектуального развития сразу падают в глазах маленьких собеседников пунктов на семьдесят. Дети теряются, не зная, о чём можно толковать с умственно отсталыми великанами.
Подростки оценили усилия Форта по-своему:
— Корноухие, когда у нас живут, умнеют год от года. Язык учат.
Взрослые глядели на Форта с молчаливым осуждением. Вот ещё, он нам демонстрировать будет, какой он адаптированный! в трубопоезде с младенцами беседует. Все мысли окружающих как-то внечувственно проецировались Форту в мозг — он догадывался, что о нём думают, и радости это отнюдь не прибавляло.
— Это мляка, — предъявил ребёнок куклу. — Деда сделал.
— Красивая, — похвалил Форт уродливое рукоделие. Выкарабкаться из бессмысленного диалога было невозможно, оставалось как-то продолжать его. — Ты с дедой играешь?
— Играю.
— А во что?
— В старые прятки. — И дитя, наивно надеясь на понимание чужака, запело:
Тут снисходительный папаша, до сих пор терпевший вольности своего чада и возмутительную невоспитанность иномирянина, быстро и зло стукнул мальца костяшками пальцев по лбу, заставив его подавиться словом и испуганно замолкнуть.
Форт повёл глазами — если он хоть сколько-нибудь научился понимать выражения ньягонских лиц, атмосфера вблизи него должна была почернеть от злобы и страха. Странно... Сперва они смотрели мрачно, но скорее с желанием, чтобы он замолчал; невинный голосок ребёнка почему-то заставил их втянуть головы и ощетиниться. Теперь глаза их мерцали изжелта-зелёными кислотными бликами, словно кричали хором: «Уходи!» Недоросли перестали шептаться и посуровели, даже мягкая кукла с ненавистью вытаращила глазки-пуговки. Форт оказался среди скопища враждебных эльфов, хотя всего несколько минут назад они казались добрыми сказочными къюпи.
Чтобы избавиться от чувства всеобщего неприятия, он сделал вид, что не начинал беседы, и стал читать наклейки и граффити на стенах.
«ВЕРЬ В КРЕПЬ И СТЕЛЬ», «ДЕТИ РАДУГИ» (частично зачёркнуто, сверху поправка; получилось — «ЖЕРТВЫ РАДУГИ»), «ТАНЦЫ ПЬЯНЫХ СВИНОК», «КУРИЦА ВОРОВКА» (программа отметила: «курица — перевод условный»), «КУРИЦУ НА ВЫСЫЛ», «ИДУ ПО РАДУГЕ», «МЕНЯ ЗОВЁТ БЕЗДНА». Несколько раз криво и грубо начертана и закрашена черным перевёрнутая пятиконечная звезда...
И вдруг — надпись жирным, чётким шрифтом:
ПОДНИМИ НА НЕГО СВОЮ РУКУ И ПОМНИ —
ТЫ БЬЁШЬСЯ В ПОСЛЕДНИЙ РАЗ
Как это могло здесь оказаться?! почему?
Текст был хорошо знаком Форту — но кто вывел по-ньягонски две тщательно прописанные строчки, впервые появившиеся тысячи лет назад, на иной планете и на ином языке?..
На ближайшей станции Форт поспешил выскочить из вагона — лучше дойти своим ходом, чем ощущать десятки неприязненных, отталкивающих взглядов. Следом вышли люди экстренной бригады 16, выбежали подростки — и новая толпа повалила в поезд с шорохом сотен подошв.
Пешком и по эскалаторам путь в гостиницу оказался куда дольше — тем более, что из-за каких-то «профилактических работ» пришлось сделать крюк. Эрке во всех трёх измерениях пронизывала стель — сложно переплетённая и регулярно нуждавшаяся в профилактике пучковая структура из труб и кабелей. Можно было ум сломать, гадая, на какую глубину уходят кровеносная и нервная системы града. Обильные движущиеся панно с красочными фракталами могли повредить разум и зрение даже стойкому человеку. Хорошо хоть, что череду панно сильно разбавляло множество указателей и чётких схем с текстом в одну строку. Форту не раз и не два встретились фотопортреты с пояснениями вроде: «ВОТ — ЭРКЕ ТОЛОЕН ОРА ИНТО, БРИГАДИРКА КОНУСА ПОГРУЖЕНИЯ „КРАСНАЯ ГЛЫБЬ 21". ЕЁ ТРУДОВАЯ СЕМЬЯ ВГЛУБИЛАСЬ НА МИРИАД ВЕЛИКИХ САЖЕНЕЙ!»
Форт ловил себя на том, что чем лучше он читает, тем меньше понимает. Ускользало от внимания нечто главное, о чём здесь знает любой сосунок, а он, пилот со стажем, сведущий в космосе, оказывается невеждой. И отнюдь не факт, что это неуловимое найдётся в справочниках или в Сети.
Свет в тоннелях медленно, пошагово смеркался — подступала темнота, исконная жительница подземелья, загоняя ньягонцев в ячейки квартир. Спать, спать, спать! Переходы пустели, все прятались, чтобы переждать нашествие тьмы во сне, — так дети прячутся под одеяло, боясь увидеть, кто шастает ночью по дому, кто заглядывает в окна с улицы.
В номере гостиницы Форт вытряс на стёганый мат вспомогательную дребедень для входа в здешнюю информационную паутину — пора испытать железо в деле! — и поудобней установил раскладную клавиатуру. Но едва на экране начало вращаться, изгибаясь и ломаясь, объёмное отражение процесса скрытого проникновения, как дверь номера без всякого предупреждения открылась.
— Ничего не выйдет, — сказал вошедший Зенон. — Ньягошки сильно охраняют Сеть и могут вычислить любого проникателя — особенно того, кто залезает впервые.
— Лениво было постучать? — Форт поднялся. Удовольствие сломано; он готов был удалить гостя вручную.
— Здесь привыкаешь к тому, что живёшь на виду. — Зенон без интереса осматривал убогую обстановку номера. — Извини, что помешал, — но толку от твоей хак-атаки всё равно не будет. Ушастые не терпят, если кто-то забирается в Сеть без их ведома.
— Отыскал меня по списку приезжих?
— Да; все наши так ищут знакомых.
— Зачем ты явился?
— Поговорить о люгере. Ведь тебе нужен люгер?
— А тебе нужен врач. Ты что-то впрыснул или покурил, чтоб лучше выглядеть, но здоровей от этого не стал.
Действительно, Зенон смотрелся не настолько скверно, как недавно в «Кабарете». Осанка его стала твёрже, порывистые движения смягчились, а мимика, жестикуляция и голос перестали намекать на нервный срыв с минуты на минуту.
— Это неважно. — В лице Зенона что-то дрогнуло, как от укола. — Речь идёт о хорошем судне по приемлемой цене.
— Ты бы сначала вызволил из-под ареста своё судно.
— Враньё, — слишком громко ответил Зенон, сдвинув брови. — Кто сказал?
— Говорят.
— В «Кабарете»? может, Буфин?
— Зачем зря гадать?.. Был разговор о превратностях судьбы, упомянули тебя — вот и всё.
— Превратности... — Заложив беспокойные руки в карманы, Зенон прошёлся от стены к стене. — Ну да, так и есть. Мне нужно всего пятьдесят тысяч бассов. Я рассчитаюсь с банком, а ты получишь люгер. Вполне подходяще для нас обоих!
В сфере космических перевозок вертятся очень большие, нередко астрономические суммы. На их фоне 50 000 В — почти пустяковина. Но Форт был прижимистым централом и отлично знал — если потеряешь счёт деньгам, скоро окажешься голым и в долгах. В Сэитрал-Сити человек с годовым доходом 50 000 состоит в имущественном классе выше среднего и живёт в охраняемом квартале престижной части Города. В прежнем воплощении, в роли наладчика игральных автоматов, Форт получал всего 3620 В в год.
— Сколько хотят за люгер те, кого ты представляешь?
— В экю — три восемьсот, — быстро проговорил Зенон, не отрывая пристальных глаз от лица Форта. — Судно не новенькое, но ни под судом, ни в розыске не состоит. Покупку заверит градская торговая палата.
— Долго было в эксплуатации? капремонты? замены движков?
— Налётано сорок семь имперских лет. Два ремонта, три замены. Как видишь, я ничего не скрываю.
— Извини, Зенон, по это — старьё, — почти искренне вздохнул Форт, стремясь благовидно отделаться от злосчастного шкипера и его старомодного товара. Жалость жалостью, а чутьё подсказывало, что добра эта покупка не сулит.
— Нет, погоди! — Зенон засуетился. — Есть сертификат регистра Ллойда о годности к полётам. Судно законно выставлено на продажу, убедись сам. — Он развернул перед Фортом лист прейскуранта.
— Зачем ты это показываешь? здесь написано — б/у, износ 19/64. По-твоему, я прилетел сюда скупать second-hand?
— Это нормальное, это исправное судно, — настойчиво убеждал Зенон, пытаясь внушить Форту мысль о необходимости покупки. — Оно пригодно, оно ещё долго прослужит.
— Зенон, ты капитан. Должен соображать, что судно б/у — коллекция сюрпризов и подвохов. Не надо меня зомбировать, я не куплю.
— Половина грузового флота вообще просится на слом — но летает и возит товар!
— Я понимаю, что тебе срочно нужны деньги, но ничем не могу помочь. Если бы мы вместе работали и я знал, чего от тебя ждать, — кредитовал бы просто так, на раз. А кто мне поручится, что прейскурант не липовый и фирма не протезная? кто подпишется, что ты насквозь честный парень?
— Могу назвать хоть десять человек, — даже почти потеряв клиента, Зенон не отступал, — они подтвердят, что я не замешан ни в каких...
— ...и это будут десять твоих приятелей. И я им должен доверять? Спасибо, не надо. Я здесь никого не знаю — абсолютно никого!
При этих словах дверь вновь открылась, и вошёл Pax, которого Форт уже мысленно похоронил. Pax был измятый, испачканный; ноги, лицо и кисти рук — в кровоподтёках и ссадинах, жилетка порвана, на водолазке — отпечатки ньягонских подошв. Под багровыми отметинами на лице застыла маска высокомерия и подозрительности.
Зенон, обернувшись к Раху, замер с открытым ртом.
— Вон, — отрывисто бросил ему Pax, для наглядности указав на дверь.
— Но, офицер! на каком основании? — Зенон вышел из оцепенения. — Я что, не могу выпить кофе с приятелем?
— Твой приятель не пьёт кофе.
— Правда? — Зенон поглядел на Форта.
— Больное сердце, — развёл руками Форт с самым лживым выражением.
— Может быть, тогда выпьем чаю?
— И чая он тоже не пьёт, — непреклонно сказал Pax. — Вон, кому говорю.
— Всё-таки я не согласен. Я пришёл к земляку, мы беседуем, а вы меня выгоняете...
— Не надо было попадаться. — Реплика явно касалась чего-то, что оставалось за пределами беседы. — Мне повторить приглашение?
— Мы не закончили, — сказал Зенон на прощание. — Ещё свяжемся, в другой раз.
— Вы знаете, кого впускаете в свой номер? — с нажимом спросил Pax, едва дверь закрылась.
— Я не впускаю. Ко мне все сами входят, не стучась. Pax, я жутко рад, что...
— Он контрабандист.
— О-о... а я думал, он торгует крадеными судами.
— Нет, это не его профиль. Он честен во всём, кроме импорта мимо таможни. Но я категорически не советую заключать с ним сделки. Надо иметь дело с легальными партнёрами. И вообще я крайне удивлён, обнаружив его здесь — и в качестве посредника.
— А что было делать? по TV показали, как тебя топчут ньягонцы, и я не рассчитывал увидеть тебя живым.
— Обошлось.
— ...волей-неволей начнёшь искать посредников. Правда, искать я ещё не начинал — просто Зенон шёл за мной по пятам от «Кабарета». Ему сильно нужны деньги — банк арестовал его корабль.
— Да ну? какая неожиданная новость...
«Похоже, я сболтнул лишнее», — огорчился Форт.
— Ты получил медицинскую помощь? — сменил он тему. — Бывают внутренние травмы, которые не сразу проявляются.
— Да, меня осматривали. Кости целы, кровотечения нет. — Pax старался выглядеть молодцом, с усилием сохраняя здоровый вид и скрывая боль, но лицо его осунулось, осанка была скованной, плечи — напряжёнными, а движения — неуверенными и замедленными. Он опустился на мат и несколько ослабил выдержку — сгорбился, осторожно проводя рукой по животу, склонил голову. Офицер клана выглядел куда бледней, чем раньше.
— Мне надо выспаться. Я останусь у вас. — Разрешения Pax не спрашивал; видимо, людям клана позволялось многое. — Это не стеснит вас, мотаси Фортунат. Я не храплю.
— Что за суматоха произошла на стадионе? показывали недолго... я ничего не понял.
— Я тоже. — Pax поднял злое измождённое лицо. — Именно этим мы с вами и будем заниматься.
В самом деле — заснув, Pax не храпел. Зато он метался, стонал и много говорил во сне — порой по-ньягонски, а иногда на другом языке.
Обрывки его сбивчивых речей, которые Форт смог разобрать, были такими, что лучше б их вовсе не слышать. В конце концов Форт вышел из номера и, плотно закрыв дверь, до конца днёвки простоял в коридоре, потому что неприятно было видеть белое лицо с закрытыми глазами — говорящее, искажённое в гримасах и сочащееся каплями пота — и ещё руки, судорожно ищущие что-то.
Коридор заполнен тугим, неподатливым воздухом; идти сквозь него трудно, словно ноги и плечи преодолевают упрямую силу эластичных тяг. Приходится буквально продавливать себе путь, раздвигая туловищем студенистый вязкий воздух. Бегом? да, бегом, что есть сил, но бег чудовищно замедлен, а моменты безопорных скачков длятся целую вечность. Воздух расплёскиваетсягустой жижей под босыми ногами. Мутная пелена наползает сзади, до колен заливая коридор млечно-голубой дымкой. НЕ КУРИТЬ! «НЕ» широко замазано грязью, сохранившей следы пальцев, осталось только «КУРИТЬ!». Редкое, напряжённое дыхание не наполняет грудь свежестью, словно в воздухе нет кислорода. И стекло, всюду стекло. Рельефный рисунок превратил зеленоватую гладь в полупрозрачную, обманчиво проницаемую, размывающую и скрывающую истинный облик тех, кто за стеклом. Стеклянные стены, потолок-зеркало — вскинь голову, и из перевёрнутого мира на тебя с испугом взглянет лицо стоящего на потолке, подвешенного за ноги. Мокрое, холодное лицо, обтекающее неторопливыми языками и комками стеклянно-синего желе. Приоткрытый рот забит гелем; на переносице, щеках и подбородке — красно-синюшный след маски, глаза обмётаны беловатой мазью.
Вдоль стен, с усилием пронизывая воздух. Здесь должен быть замок, запор, но ключ-рукоятка потерян — где он? надо вернуться за ним? нет, уже нет времени. Сегменты аквамаринового стекла разделены полосами металла, там встроены панели управления — но код забыт! забыт!
Всё предельно просто. Выпить, это вишнёвая вода. От питья немеет язык, становится пусто и тепло в горле. Здорово, правда? «Нездорово». — Слова не выговариваются, путаются во рту, язык толстый и непослушный. Теперь представь, что ты акванавт. Дышишь через маску. Раз-два, раз-два, вдох-выдох. Весело? «Не весело», — гаснет в голове порыв ответить. Пол, потолок — колесом, вокруг, и всё мелькает; хочется ухватиться и вцепиться, чтоб не полететь...
...в яму! Вот она — яма!!
Ноги скользят, безнадёжно тормозя. Пол накренился и стал покатым, а впереди — обрыв над бездонным провалом, откуда кричит эхо и грохочет гром. Дым идёт вверх, снизу мелькают вспышки, разом озаряя всю толщу дымовой завесы. Ааааа, ооооо, — гудят, смешиваясь, голоса в пропасти, отскакивая от гладких стен, путаясь среди повисших кабелей. Громадная тень рисуется в опаловом дыму, тень горбатая, рогатая, тень с крючьями и пилами, с ремнями и цепями. О-хо-хо! О-го-го! — Всё выше вздымается горб тени, всё ясней проступает в дыму чугунный шар головы без глаз, головы с венцом гнущихся стеблей. Мягко падать! мягко! — а ноги скользят, а пол наклоняется круче, и воздух не даёт за что-нибудь схватиться и вцепиться. Полоса, разделяющая стёкла!
Пальцы с болью впиваются в металлическую закраину. Стекло постепенно, рывками, становится ясным — там, в гладкой округлой нише, колеблются, парят окутанные гелем нагие невесомые тела. Лица их скрыты толстым красным эластиком, словно залеплены сургучом, глаза белые, варёные, без век и зрачков, слепо вытаращены. Шевелящиеся трубки, поблёскивая в свете, проникающем из коридора, выползают из гнёзд в стенах, подкрадываются, змеясь, бескровно вгрызаются в лица, в тела, оплетают конечности и начинают сжимать кольчатые объятия. Мышцы безвольно плавающих тел напрягаются, сопротивляясь, рёбра и животы ходят ходуном в ритме нарастающего удушья, тела изгибаются, вертятся, дёргаются, но витки трубок всё плотней, всё туже.
Напрасно бить кулаком в стеклянную стену, кричать, звать — коварные слуги спящих делают своё дело хладнокровно и уверенно. Что-то хлюпает под полом. Гель убывает, всасываясь в невидимые ёмкости; тела одно за другим опускаются на пол, спутанные хищными механическими жгутами. Без поддержки геля тело становится невыносимо тяжёлым, мышцы едва повинуются. Першит и скребётся в горле, пальцы царапают губы, отдирая от лица широкую присоску — словно отрывается восковая маска-оттиск, но отбросить её нельзя — следом изо рта и ноздрей тянутся слизистые, неровные шланги, стекают вдоль носа на губы мокрые потёки белёсой эмульсии. Вдох. Выдох. Воздух обжигает грудь изнутри, вдох прерывается приступом кашля. Красная маска — вдавленное лицо наоборот с пустыми капсулами истекающих белыми слезами глазниц, словно сброшенная змеёй старая кожа, — глядит своими впадинами, и рот её начинает двигаться. Зубы во рту маски чёрные, обсидиановые.
Проснись. Проснись. Ты умер? Ты жив. Меня не обманешь, не притворяйся.
Маска делает мучительное движение одновременно всеми чертами лица и выпячивается вперёд, становясь головой, — но за эластиком пустота, это голова без затылка! это не руки, а ожившие рукава с перчатками, они пустые! Это не тело, это куртка, а внутри — темнота! Пустотелая фигура протягивает рукава — прочь! уходи! Но удары не причиняют вреда телу, надутому тьмой, — подавшись, оно вновь распрямляется, вздувается и хохочет, а из носа и рта свисают влажные светло-синие шланги.
Вишнёвая вода! вкус вишни! Спазм сжимает желудок, рот хрипит, а пустая рука подносит к губам баллон, сочащийся сонным туманом..
Выпей. Может, тебе повезёт и ты провалишься на один сон глубже, где тишина. Осторожней! двумя снами глубже лежит смерть.
Маски одна за другой с чмоканьем отпадают от лиц людей, выворачиваются, заполняются дымом тьмы и облекаются в куртки и брюки, стучат по залитому гелем полу пустыми ботинками. Руки-перчатки разводят лежащим веки, ищут пульс на шеях, достают отливающие сталью трубки и наносят короткие удары-тычки в живот, в бок. Тела судорожно вздрагивают, тяжело стонут, ползут по гелю, как розовые черви, — и зеркало потолка ледяным блеском отражает опрокинутый сон.
Вкус вишни во рту. Язык немеет. Вдох-выдох. Вдох-выдох. Тьма.
Блок 3
— Наше время ограничено, — предупредила Тими. — В семь часов придёт юношеский хор, и нас попросят удалиться. Но мы перейдём в комнаты дизайнеров и займёмся приборами. Потом...
— ...ничего не будет, — остановил её Форт. — С двенадцати отдых, с семнадцати — днёвка и баиньки. Встретимся в 25. 00.
— Не поняла, что такое «баиньки», но повторю ещё раз — время ограничено, — очень тихо, чтобы никто из окружающих не слышал, настояла на своём Тими. — Вам назначен ускоренный курс; мне велено обучать вас как можно больше. Если вы не согласны, подайте рапорт старшему по званию.
— Где он и как его зовут? — Повиснув на поручне в набитом утреннем вагоне, Форт свысока глядел на макушку Тими. Частного транспорта на Ньяго не знали, а эшелон выделялся лишь для переброски контингента больше батальона.
— Это я — старшая по званию, — скромно созналась Тими, вскинув на Форта огромные, глубокие глаза, полные томной мечты и ожидания.
Соратница Раха была модницей. Жемчужно-серая короткая причёска, колечки в высоких ушах, кисточки — тревожного оранжевого цвета, губы — малиновый металлик. Больше всего Тими походила на большую-пребольшую белку (Форт видел белку в зоопарке), нагруженную амуницией, и вдобавок смахивала на городскую партизанку.
— Рапортовать в письменном виде, в перерыве между занятиями. Резолюцию получите после днёвки.
— И что тогда?
— Тогда, если вас не устроит, рапортуйте выше по инстанции. Согласно уставу, это делают следующей ночью.
«Казарма!» — всплыл со дна мозга возглас Буфина, а проворный активист «Помилования» добавил из того же пласта памяти: «Нет свободы!»
— Слушайте, Тими...
— Я уже объясняла, как следует ко мне обращаться, — офицер Гутойс. Когда Гутойсов будет несколько, говорите имя и прозвание.
— Я в вашу армию не нанимался и никаких контрактов не подписывал. — Форт держался в рамках шёпота, уважая туземную заповедь «Не шуми». — Тем более я не читал ваши уставы — и, прямо скажем, в гробу их видал.
— Они лежат не там. — Тими нахмурила длинные, красиво изогнутые брови. — Они хранятся в ларце реликвий. Кандидат Кермак, соблюдайте регламент.
— Куда это я кандидат?! Pax сказал, что меня назначают экспертом!..
«...по не сказал — каких наук», — пронеслось в уме.
— Эксперт — это должность, а кандидат — воинское звание. Вы согласились за плату участвовать в работе сил безопасности, значит, приняты на службу. Звания выше кандидатского вам не положено, но, чтобы вы внушительно смотрелись на улице, вам разрешено носить офицерский жилет. Для вас это большая честь...
— Я устно, по-джентльменски договорился с одним Рахом — и больше ни с кем, — выговаривал Форт как можно отчётливей, хоть и сквозь зубы. Приходили свинцовые мысли о превосходстве ума над грубой силой. Кулачную расправу явно выдумал тупица, не нашедший слов в споре с женщиной. Форт мог пинком выломать дверь вагона, но даже всей мощью своего мыслящего субстрата он был не в состоянии переубедить эту ушастую белку с глазами скорбного лемура.
— Устная договорённость с офицером равносильна письменной со всем его кланом.
— Вы чтите обычай — прекрасно. Хотите, чтоб и я его чтил — замечательно. Но тогда уважьте и мои обычаи, о'к? По-моему, логично.
— О-о-о... — Белка задумалась, напрягая уши. — Возможно, да. А вы служили там, где принята субординация?
— Разумеется! — Форт едва ли не с яростью вспомнил специалистов из лаборатории Яримицу, которые грузили его наставлениями: как считывать данные со встроенных во «флэш» биобоксов, как соблюдать режим входа-выхода во время квантового переброса, — и как постепенно накалялась обстановка, как повышались голоса, а затем вихрем выплёскивались возмущённые претензии...
— Мистер Мошковиц, образец два препятствует выполнению наших экспериментов. Позаботьтесь, чтобы он нормально принимал задания!
— Между прочим, у меня есть имя и фамилия — Албан Даглас, — сдержанно добавил «образец два», чьему долготерпению Джомар втайне поражался. — И, кстати, звание имеется — я сэконд-лейтенант.
— В нашей документации вы значитесь как «образец два» из опытной серии управляющих модулей «сефард», то есть — как унитарный многоцелевой процессор. Процессоры не уговаривают, их программируют. Нас не интересует, какую кличку вам дали в проекте. Ваши индивидуальные соображения и прихоти пусть останутся вне службы. Мы не требуем невозможного — вам надлежит только отслеживать параметры. На борту «флэша» нет других компьютеров, только вы.
— А мне не нравится ваша возня с биобоксами. Не знаю, что в них, но после выхода из броска там уже ничто не шевелится. Слушайте, как вас — а, Яримицу! мистер Яримицу, у вас есть кошка?
— При чём тут кошка?! я говорю о пунктуальном выполнении штатных обязанностей!
— Давайте я приеду к вам и в научных целях стукну вашу кошку кулаком. Положим, я хочу выяснить, как кошки переносят соударение с тупыми твёрдыми предметами.
— Мистер Мошковиц, отдайте ему соответствующую команду. Он совершенно разрегулирован; я составлю рапорт об исключении его из работ с биологическими объектами.
— Яримицу, вы видели режимные характеристики «флэша»? там указано: «Ни одно позвоночное не выносит квантового переброса». А вы животных мучаете.
— Албан, перестань, — негромко молвил Джомар. — Нам. придётся выполнять заказы биологов, это неизбежно. Не ссорься больше с профессором Яримицу.
— Наш профессор в детстве с лягушками не наигрался. Известно, все живодёры начинают с мелкой живности. Птички, йонгеры... а потом люди.
— Албан... — Джомар устало прикрыл глаза. — Ты военный пилот. Если начнётся война, ты отправишься в бой.
— Куда деваться, отправлюсь. Свой дом надо защищать. Но чтоб в лаборатории годами кошек и мышей казнить — таким надо родиться. В смысле, родовую травму получить с подвывихом мозгов.
— Образец два! эй, образец два, отвечай!
— Обращайтесь по званию, мистер Яримицу.
— Невероятно! мистер Мошковиц, что о себе возомнила эта машина?! где понятие о субординации?
Джомар промолчал. Его тяготил невысказанный вопрос об иной субординации.
— Как были построены ваши отношения с начальством? — хитро спросила Тими.
— Запросто. Мы были на «ты» и хлопали друг друга по плечу. Особенно на вечеринках.
«Попадись мне Яримицу — я б его похлопал, — размечтался Форт. — Два года бы плечо назад вправляли, с передышками».
— Позволю себе вам не поверить. Я изучала сведения о служебном этикете эйджи.
— Ну и что? я прочёл инструкцию для въезжающих на Ньяго, затвердил, приехал — и бьюсь о всякие нюансы, как лбом о притолоку. Думаешь, ты смогла бы по книжкам вжиться в наши обычаи?
— Я допускаю, что не всё уразумела, — признала Тими с неохотой. — Давайте учиться взаимно.
— Идёт! Для начала стоит уяснить, что я — свободный человек из свободного мира... — размашисто и вдохновенно заявил Форт, почти со сладострастием ощущая, как над ним реет флаг, сияет герб и звучит гимн Отечества, а вместо солнца светит Свобода. В такой атмосфере, словно гриб после дождя, рядом должен был вырасти плюгавец из «Помилования», чтобы раздавать листовки. Однако гибкий демон демократии явиться не посмел, а Тими осторожно подёргала Форта за рукав и потянулась вверх и вперёд, поближе к его уху:
— Да вы что, мотаси Фортунат, как можно! На нас люди смотрят!
«Отдай мне твоих бедных и усталых! Они задыхаются в толпах огромных!» — запела жар-птица свободы где-то в субстрате мозга, но, оглядевшись, Форт быстро придушил горластую куру. Откуда знать — может, ньягонцам этого не надо. Игрушечные люди с длинными ушами и очаровательными глазами выглядели сытыми и здоровыми, а неяркая одежда их была чиста и добротна. Чувства Форта были угнетены только слабым светом и низким потолком вагона.
Захотелось подробно выяснить, какими же пытками и ущемлениями прав, ценою каких лишений всевластные нао добились сытости своего малорослого народца.
— Но перейти на «ты» я, вероятно, не смогу. — Убедившись, что землянин угомонился, Тими вернулась к прерванной беседе.
— Рост смущает?
— Опытность. Я тоже прочла ваше досье.
«Издайте досье в виде брошюры, тиражом тысяч двести, — хмуро подумал Форт, — станет бестселлером. Пари, что квази-люди моей модели к вам ещё не заезжали!»
Ушастики столпились у мишени — сменить её и обсудить результаты Форта.
Арендованный силами безопасности спортзал позволял и отрабатывать навыки лазания, и устроить тир. Щит для мишеней собрали из трубок и пористых кирпичей, которые бойцы доставили в карманах рюкзаков. Расстояние прицельной стрельбы в граде редко превышало 35-40 метров, так что снайперской подготовки не требовалось. Главное — быстро открыть огонь на поражение с короткой дистанции.
— Он долго практиковался, — предположил парень, лицо которого носило следы ранения; один из тонких рубцов пролегал почти у глаза.
— Pax сказал — он пилот.
— Да? и давно Pax заделался сказочником?
— Эйджи любят с ним поговорить...
— О лишайниках, плесени, бледных грибах...
Компания у мишени весело рассмеялась.
Форту понравился штатный пистолет-автомат ньягонцев «шорба», то есть «сотка» — оружие из кераметалла оказалось сбалансированным и удобным, простым при разборке, с надёжным механизмом перезарядки. Шнековый магазин содержал как раз сотку, 64 безгильзовых патрона калибра «зерно» — 5,5 мм. Переводчик режима — на одиночные выстрелы, очереди по четыре патрона и непрерывный огонь.
— Я не заметил в граде противников, — промолвил Форт.
— Вы их заметите, когда они появятся. Это всегда неожиданно. Отличить их порой трудно. Каждую луну мы меняем метки «свой-чужой». Глаз-фонарь, — Тими щёлкнула ногтем по предмету на вороте, обманчиво похожему на пуговицу, — дает серию вспышек, и если метка верная, она пламенеет в ответ. Тот, чьи метки не горят, должен быть поражён. Вы сможете выстрелить в человека?
— Да.
— Тогда я спокойна. У вас завидная реакция и меткость. Владеете кортиком?
— Нет. Если я дотянусь до противника, холодное оружие не понадобится.
Вместо ответа Тими со сверхъестественной быстротой выхватила свой клинок — и рука её остановилась в воздухе, мягко и надёжно перехваченная Фортом.
— Примерно так.
— Годится. Теперь освоим снаряжение. В обычный набор входят: разведшлем с усилением слуха и зрения и с затылочным глазом, защитный костюм со стелью управления системами...
«Может, она поймёт, что я лучше их прибамбасов?.. Не-ет, нельзя докладывать свою спецификацию. Я — ноу-хау Джомара Дагласа, а тайны Создателя не разглашают. И сидел Джомар в мечтах о Гессенской премии, и сказал своим ассистентам: „Сотворим человека по образу Нашему, по подобию Нашему", и наклепал он пять дивных первосуществ. И рёв Джомар Всемогущий: „Не плодитесь и не размножайтесь, а бомбите и стреляйте, ибо такова святая Функция ваша". И сели Пятеро во „флэши", и рёв истребителей порвал покровы Бытия...»
— Образец один, к выходу — товсъ!
— Образец один к выходу готов.
— Точку выхода отметить.
— Есть.
— Наводка на точку выхода, проверка радиуса окружения.
— Чисто.
— Выход.
— Есть выход. Что... масса у точки выхода! дистанция — ноль и сорок семь безопасной. Масса смещается. Ноль и тридцать четыре, ноль и двадцать шесть...
— Образец один, поворот от точки выхода, вниз и влево. Образец один! в левый нижний квадрант!
— Заткнись, я уже выхожу! Да! и вообще это не масса! это фрегат — «Бетхэн Галлахер»!
«Встреча масс, — вспыхнула мысль в „Образце один", — блистательный финал!..»
— Провались вы все! иду в бросок!
В точке выхода блеснуло радужным огнём, пустота расцвела пучком выброса — и «флэш», едва показавшись в реальности, вновь ушёл за немыслимый предел, где проходили его трассы. Радужная волна накрыла встречный корабль — и он прошёл сквозь неё. Джомар посерел, глядя на замедленную анимацию события, с запредельной быстротой случившегося в трёх биллионах километров. Сатанинские скорости, дьявольские ошибки! Какой-нибудь микрон смещения прицела оборачивается огрехами в тысячи астрономических единиц. Яримицу, не мигая, жадно внимал переговорам между операторами.
— Запросите «Бетхэн Галлахер», — неживым голосом попросил Джомар. — Немедленно! Если там кто-нибудь жив.
— Какая трагедия, — бормотал Яримицу, с помощью наладонника решая некую срочную задачу. — Какая нелепая ошибка... Мистер Мошковиц! Я долженвзять бот, чтобы лететь на. «Бетхэн Галлахер», Сейчас же! Великолепный выброс. Нельзя было предугадать... Сколько там экипажа? есть ли па борту животные или растения?
— Шестьсот тридцать человек, — сжав челюсти, процедил вахтенный офицер. — Артур, связь с «Бетхэн Галлахер», живо!
— Есть ответ фрегата, сэр. Они... передают, что произошёл обвальный отказ части аппаратуры. Управление сохранено.
— Дайте сюда. — Вопреки всем правилам Джомар выхватил шлем связи. — Эффи! проверьте, как там образец один!
Образец один, как и положено, лежал плотно втиснутый в ложемент и залитый жидким гелием, нагой и прекрасный, пронзённый кинжальными штекерами, словно святой Себастьян стрелами. Черты его совершенного лица были недвижимы, как у мраморной статуи; на устах замёрзла улыбка. Внутри, в бронированном туловище, в яйцевидной оболочке нерушимого фартанга, в опаловом кабошоне субстрата трепетал от ужаса человеческий разум, нейромедиаторами навсегда связанный с игрой в войну, — как будто из экрана выплеснулась кровь, а на экране наискось застыла маска смерти. «Отменить» — нажимал он в спешке виртуальные клавиши, но видение не исчезало, потому что пришло не извне, а из сознания. «Не сохранять игру» — но игра зависла. Душа игрока дрожала нитью молочно-белого свечения в слитке мозга. Он боялся шевельнуться. Любое движение могло запустить механизм Апокалипсиса, вселенскую мельницу уничтожения.. Сейчас он хотел мгновенно умереть, чтобы не видеть жертв и ни с кем. не встречаться взглядом.
— Образец один стабилизирован в пространстве квантового броска. По данным телеметрии его системы исправны, но на запросы он не отвечает.
— Готовьте к запуску образец два, — сухо скомандовал Джомар. — Албан!
— Да, мистер Мошковиц?
— Иди и вытащи его оттуда. Сделай это как угодно. Можешь нарушать все технические нормативы, я разрешаю — только достань его.
— Не понял, кого — «флэш» или Альфа?
— Обоих, — после паузы сказал Джомар.
Явились хористы, числом с полсотни, и бойцы сил безопасности, собрав манатки, безропотно оставили зал. Форт помедлил уходить, глядя, как певчие бельчата разбирают нагромождённые бойцами панели из прессованного дерева, чтобы соорудить восходящие ступени, на которых надлежало стоять хору.
Команд не было, заторов тоже. Без спешки, чётко одни уходили, другие входили, не задевая друг друга. Казалось, что массы людей подчиняются чьим-то беззвучным распоряжениям или выполняют издавна заученный порядок действий. Или это вообще инстинкт. Ход шеренг затягивал и покорял. Форт с удивлением осознал, что следует за Тими, приноравливаясь к ритму её шагов. Это раздражало, но противиться завораживающей власти людского потока было трудно.
Что это за тихое, мерное постукивание вверху?.. не техногенный шум вентиляторов — навязчивая музыка, задающая темп пешеходам.
Тук-тук-тук, хлоп-хлоп-хлоп, топ-топ-топ — без остановки двигалась река людей, навстречу слева текла другая. Одинаково покачивались головы и уши, стрелки-указатели моргали, повторяя вспышками однообразную мелодию ходьбы. «На-пра-во», — первый в шеренге дач отмашку вскинутой рукой, и сдвоенная вереница бойцов приготовилась к повороту. Звук стал протяжным, жужжащим — внимание, впереди эскалатор! В выемках стен закусывали, стоя у окошек; заслонка окошка уходила вверх, и рычаг выталкивал коробок, где дымились стаканы с едой. Над головами ветер вентиляции покачивал вывеску: «ГОРЯЧЕЕ, 4 ВИДА ОБЕДА — ОТ 4 АГАЛ ДО 1 КРИНЫ 2 АГАЛ». Шаг в сторону — ты в нише, выбрал, прижал кредитку к пластине «РАСЧЁТ», провёл над ней телефоном или вложил монеты, нажал, поел, надавил педаль — квадратный рот заглатывает и жуёт бумажную посуду.
Жизнь — метроном, отстукивающий шаги, движения рук и челюстей. Поел — уступи нишу; шаг в поток — над окошком загораются синие слова: «ДЕЛАЙТЕ ЗАКАЗ». Устал? Справа зальчик за решётчатым барьером, вход 1 агала, сидячая подушка 4 пин за 10 минут, без подушек не сидеть!
В тесном загончике под висячими тусклыми лампами сгорбилось множество сидящих на подушках — играют, пьют из кружек, тараторят и оживлённо жестикулируют. Деньги, ремонт, работа, чей-то оболтус отбился от рук... мешанина бесед обдала сдержанным гомоном — и сгинула за поворотом. Потаённое существование в недрах. Может, наверху воет ветер, завивая смерчами серый песок, кадит слепое белое солнце, и только приплюснутые, наглухо запертые оголовки шахт и пыльные жерла воздухозабора указывают, что под землёй кто-то есть. А ночами люки открываются с железным скрежетом, и вылезают эльфы подземелья.
Тум-тум-тум — глухо бьёт барабан, отмеряющий шаг.
Голос свыше начал проговаривать слова, синхронизируя ударения с ритмичным боем: «Каждый — должен — знать — сигнал — угрозы — своё — место — и — пути — отхода». Свисток — шеренги сдвинулись на ходу — скорым маршем прошла группа медиков с оранжевыми кругами на груди и спине. Под размеренный гипнотический речитатив писклявым говорком врезалось: «Граждане корней 21, 27, 28 — пуск технической воды с 12.00 до 14.00. Для питья и приготовления пищи пользуйтесь запасами и водой из запечатанных бутылей».
Справа открылся расцвеченный огнями портал, ведущий вниз; из глубины шёл низкий прерывистый гул, породивший у Форта тревогу. Там, в глубине, в алой пульсации, виднелись чёрные фигурки, движущиеся замедленно и беспорядочно, словно бактерии под микроскопом. Порой сквозь цвет пожара нижний ярус озарялся белым или жёлтым, высвечивались ящики у стен, пурпурные дорожки по чёрному полу — ТАНЕЦ, ТАНЕЦ, ВЕСЕЛИСЬ, ЗАХОДИ! Фигуры качались, стонали, закинув руки за голову или изображая, что лезут по лестнице, вращались, втаптывая в пол нечто незримое: «НЭЙ-ЙА-ГО! НЭЙ-ЙА-ГО!» В колеблющемся воздухе портала объёмно засияла остроконечная зелёная звезда, похожая на букву X, а сзади приблизились и слились со звездой в открытом долгом поцелуе пунцовые губы, образуя герб Ньяго. Привлечённый броской голограммой парень прыгнул в неё, раскинув руки и расставив ноги, чтобы вписаться в зелёный диагональный крест, и звезда впустила его в пышущий тёмным подземным весельем портал.
Свет внизу померк, вырвался визг множества людей, и Форту показалось, будто зал внизу внезапно залило потоком черноты... надо бы броситься на помощь, но по ступеням поднимается, бурля и поглощая утопающих, хищная масса клокочущей грязи. Холодная вязкая гуща затекает в рот, и отчаянный крик сменяется стихающим утробным бульканьем; жидкая земляная каша влезает в ноздри, залепляет глаза и смыкается над головой.
Маршевая поступь шеренг увлекла Форта дальше, утащила за поворот. Шаг за шагом тягостное впечатление ослабло, но память запечатлела видение — колючая зелёная звезда, больно, до крови стиснутая в губах.
Комнаты дизайнеров светились мирной тишиной, как островок спасения. Нашлась и парикмахерская машинка. Тоненькие волосы на головах ньягонцев росли густой ровной шапочкой, как у кошек. Клановые бойцы, регулируя глубину захвата, создавали на голове фигурные стрижки. Встретившись с волокнами биопроцессоров, воины озадачились. Машинка безнадёжно вязла в шевелюре Форта, забиваясь жёсткими волосами. Выручила Тими, достав какой-то особый набор инструментов.
— О, великолепно! — загалдели бойцы, обступив Форта. — Вы художница, Гутойс Тими!
— Мужские дела вам по плечу.
— Мой дядька-пестун так стриг. Отличная работа!
— По-моему, стрижка вам к лицу, — осторожно польстила себе Тими, чтоб сделать Форту приятно.
Пока Тими трудилась над ним, Форт за отсутствием стульев восседал на упругом кирпиче. Для его новых соратников это был момент торжества — стоя, они имели уникальную возможность поглядеть на его стриженую голову сверху.
Форт машинально провёл рукой по укоротившимся волосам — там хоть что-нибудь осталось? Ладонь почувствовала острые колкие пеньки волос. Он с любопытством заглянул в любезно поднесённое зеркало — о, кто это?!. Очень короткая стрижка с выступающим мысом на лбу и высоко выбритыми висками. Точь-в-точь, вылитый Pax! Они что, другого фасона не знают? Форт не решился высказать своё мнение вслух, чтобы не задеть гордость Тими. Для сравнения оглядел стоящих вокруг.
«Как я раньше не подумал! у них же волосы одинаково растут, что у мужчин, что у женщин, — не длинней двух сантиметров. Откуда им знать о причёсках?..»
Когда все расположились на своих удобных кирпичах, Форт вырос над ньягонцами, словно учитель в классе. Ньягонцы вынимали из рюкзаков коробки с едой и фляжки с водой, наблюдая — что достанет чужак-великан? Форт, усилив слух, превосходно различал переговоры шёпотом:
— Я слышала, эйджи с таким телом заправляются из картриджа. Не слишком ли мы его смущаем? Одно дело — кушать среди своих, а тут мы целым отрядом...
— Надеюсь, Тими объяснила ему, что мы стерпим его необычное питание.
— В своих столовых эйджи тоже кормятся вместе.
— Всё-таки у них чрезмерно развит индивидуализм. Иногда они ведут себя как эгоисты.
— Но Pax...
— Так то Pax!
Все готовились внутренне содрогнуться, глядя, как иноземец извлекает баллон с насосом, втыкает наконечник... куда? жутко любопытно! — и сидит в прострации, пока жидкость втекает в него. Но Форт разочаровал сотрапезников. Многие переглянулись, пожимая плечами, когда он откусил пасты, похожей на графит.
«Плюс коллективный приём пищи строго по часам», — Форт добавил пункт к перечню угнетений. Вид дружно жующего собрания вынуждал присоединиться к общей трапезе — сидеть в сторонке, скрестив руки, и изображать человека на диете было бы глупо.
Нет уж, пусть жители тьмы привыкают к новичку! Надо вести себя как ни в чём не бывало.
«Нечего стесняться и платочком прикрываться — какой я есть, таким и принимайте. Хуже будет, если забьюсь в угол ко всем спиной. И притворяться неедякой незачем — ем я, ем, видите? как все — ртом! ням-ням! Ещё не хватало разворачивать здесь комплект питания и изображать Храброго Инвалида, Которого Не Сломила Хворь. Никому не позволю считать меня ущербным».
— Мы хорошо позанимались. — Тими метко бросила салфетку в мешок, с которым младший воин обходил наевшуюся братию. — Отменно показал себя... — Она чуть помедлила, подыскивая молчаливому эйджи отрядное прозвище, чтобы как-то выделить его и при этом не обидеть. — Эксперт Удача.
Форт моргнуть не успел, как его должность стала именем, а имя — эпитетом.
— Кое-кому надо подтянуться! Каждый может быть в любую ночь поставлен на передовой рубеж; там с нерасторопных спросят по-другому. Всем спасибо за работу; я аттестую отряд как готовый к бою.
Бойцовые лемуры слаженно воскликнули:
— Ой-е!
— Ни минуты праздности — вот наша задача. — Сытость не смягчила Тими, она дала всем отдыха ровно столько, чтоб поесть. — Сперва споём песню дружбы наших нао, а потом будет учебная конференция. Знакомимся с цивилизацией землян по живому представителю. Все будут задавать ему интересующие нас вопросы.
Предавшись было размышлениям о том, что пригласившей стороне пора перестать отнекиваться и темнить (уже сутки сплошные увёртки: «Об этом мы поговорим после», «Пока вы не готовы, мы не можем приступать к беседе»), Форт спохватился, изумлённо повернувшись к Тими — что за новости? кто это у нас подопытный образец — л?!..
Тими его взгляда не заметила — она грациозно взмахнула тонкими руками, дирижируя бойцами, а те грянули торжественным многоголосьем:
* * *
— Как прикажете остричь вас? — Тими пощёлкивала ножницами, изображая парикмахера, а Рах, усевшись в позу Будды, чающего просветления, исполнял роль обречённого клиента.
— Если я не ошибаюсь, мне суждено пасть от вашей руки. Я отдаюсь вам добровольно... Меня ждёт лёгкий путь за облака... О, осчастливьте напоследок!
Такие потехи по несколько раз за ночь разыгрывались на каждом ярусе общежития, куда молодняк кланов-побратимов перебирался из родных нор по мере поступления на учёбу второй ступени. «Нравственность и порядок!» — гласил плакат при входе, и жители общаги стойко соблюдали оба принципа... насколько возможно. Особенно удачным считалось, когда все разбегались из комнаты и можно было побыть в одиночестве... пока кто-нибудь не придёт в гости или по делу. Например, бесплатно подстричься... а заодно и пообщаться без свидетелей.
— Чем я могу вас порадовать? — Почти бессознательно подзадоривая Пятипалого, Тими прохаживалась перед ним, словно по подиуму примериваясь, как удобней подступиться к здоровому парню. Когда она стригла своих, головы у них располагались ниже.
Она держала корпус очень прямо, по-строевому напряжённо, позволяя Раху изучать соблазнительно плавные изгибы своего тела. «Правда, я очень симпатичная? Погляди, какие тоненькие шорты и с какой они каёмочкой! А мой хвостик? разве он не чудо? Я могу им помахивать по -всякому — и вверх-вниз, и вправо -влево, и как вентилятором. Он такой пышный, такой ухоженный! На занятиях я его прячу, но в комнате имею право показать свою красу. Хочешь, смажу тебя хвостом по носу?..»
— Делай это подольше, — глухо, сдавленно ответил Рах, переходя на «ты».
— Искусство стрижки — таинство. Закрой глаза и не подглядывай, — строго приказала Тими.
Тихие прикосновения ступней к полу и приблизившееся дыхание дали Раху понять, что она подкралась и стоит совсем рядом.
— Не бойся, я не кусаюсь. Только ухо мне не отхвати, — немного осмелев, небрежно молвил Пятипалый, хотя сердце сильно стучало в груди.
— Твои уши ещё найти надо. Сейчас я их откопаю... — Убедившись, что курсант Унгела Pax сидит недвижимо, Тими осторожно начала расчёсывать его волосы. О радуга, это просто ужасная шевелюра! это буквально волосища! они жёстче, чем нъягонские... но как здорово погрузить в них пальцы! А выражение лица у Пятипалого такое, будто он видит её сквозь еле заметно вздрагивающие веки. «Перспективный курсант», — изволил сказать о нём инструктор по стрельбе. При минимальном освещении семь попаданий из восьми, а ведь Pax обучается всего четверть года. Лазать по разным узостям и невидимо прятаться умеет так, словно учился этому с младенчества, несмотря на здоровенный рост и ширину тела. Проворен, как дикая пся, в любую щель просочится.
— Если будет больно, говори сразу. — Голос Тими, только что вибрировавший командирскими нотками, стал нежней и тоньше. Или ему померещилось?..
Он дождался, когда её сдерживаемое дыхание коснётся его щёк. Тогда. Pax плавно раскрыл веки.
«Когда надо глядеть незаметно, мысленно усни, всё забудь. И смотри так, словно спишь с открытыми глазами. Спи — и смотри».
Лицо Тими близко-близко. Оно так ясно видно, что кажется — под пушком волос и мягкой, вроде лучшей замши, кожей проходят почти незримые волны — гаснущими толчками идёт, разливаясь по капиллярам, тёмно-оранжевая кровь. Склонись ещё ближе... ещё... Чётко различим каждый волосок. Взмах ресниц — и мерцает, плывёт под плёнкой слезы громадный глаз, а зрачок расширяется, словно от ужаса, и едва различим сине-серебряный блик сетчатки.
Дёрнувшись, её веки закрылись и сжались.
— Почему ты... не мигаешь? — отстранившись, полушёпотом вымолвила Тими, будто выйдя из забытья. — Не смотри так больше.
— Извини, — выдохнул Pax.
Чистая, белая радость пришла к нему, как океанский прилив. Тими была до того прекрасна, что хотелось петь. Насколько она великолепна в каждой своей частице — дышащая жизнью, трепетная и горячая!
«Как хороша! она — совершенство, смотреть не устанешь!»
Зазвучал сигнал — включился компьютер, экран загорелся, а затем искусственный голос загадочно позвал:
— Гутойс Тими, вас вызывают для беседы, номер сорок два... Гутойс Тими, вас вызывают...
— Йо, как же я завозилась с тобой!.. — Поспешно помахав расчёской, Тими настойчиво, нетерпеливо сделала жест «уходи!» — Всё! готово! Сейчас я буду занята; пожалуйста, дай мне побыть одной! Не надо ничего тут подбирать! я сама уберу пылесосом...
— Кто-нибудь из знакомых? — Pax нарочно вставал помедленней, чтобы изучить экран, вспыхивающий беззвучными красными взрывами вызова — 42, 42, 42. Лицо его напряглось, глаза настороженно сузились, осанка изменилась, словно он готовился к броску, но Тими, активно жестикулируя, с уговорами теснила его к двери:
— О, Pax, какой ты стал красивый! просто прелесть! Сходи к девчатам, они тоже скажут, что ты похорошел! — А Пятипалый упирался, пятясь и не отрывая глаз от экрана. Там., вслед за красной пульсацией, высветился узор вызывающего — перевёрнутая чёрная звезда на тёмно-жёлтом фоне, сжатая с боков чёрными полосами.
Насилу выпроводила! и тотчас подсела к экрану, поспешно подрегулировала видеокамеру и микрофон, чтобы сорок второй номер хорошо видел и слышал её.
— Хадарк, привет, привет! Я не ждала тебя.
— Ждала, — властно улыбнулся парень на экране. Камера у него была поставлена умело, и, когда он изменил позу, уверенное движение обрисовало подтянутое тело — слиток мускулов и непреклонной воли. Тими почудилось, что от экрана тонко и волнующе повеяло куревом; она невольно задержала дыхание, боясь, чтобы воспоминание о мужском запахе не зажгло её раньше времени.
— .. иначе бы зачем ты оказалась одна в комнате? Ты всех разогнала... умница.
— Да ну тебя! — Тими притворно надула губы.
— Ведь тебе нравится, когда я выхожу на связь? О чём. поговорить с тобой сегодня? Скажи, что ты хочешь услышать.
— Может, о... — начала было она, но Хадарк поднял. руку, жестом приказывая: «Молчи!»
— Я ещё не рассказывал, какая у меня спальня. Она огромная, представляешь? Это не ваши градские норы, где всем положено по восемнадцать квадратных аршин. У нас мерят в саженях. Спальня застелена ковром — он густой и пышный, он глушит шаги и щекочет босые ноги; ложе просторное, под балдахином, рядом тумбочки чёрного дерева и большое, от потолка до пола, зеркало. Тихо, сухо, тепло, и ни звука не слышно...
Взгляд Тими понемногу становится женским — глубоким, чуть отуманенным медвяной поволокой.
— Ты пройдёшь по ковру мелкими шажками, совсем беззвучно. Ты нежна, как топлёное масло... Когда ты будешь там со мной, я обниму тебя.
Тими помалкивала, ни словом не возражая, и всё глубже втягивалась в новую, манящую игру. Взгляд недавно расцветшей и ещё робкой полудевушки-полудевчонки был смущённым и понимающим, растерянным и лукавым.; в нём. смешались уходящая в никуда детская невинность и жадное желание стать взрослой.
Хадарку нравилась эта юная гражданка — изящно сложенная, чарующая прелестью развивающихся форм, с миленькой круглой мордашкой и озорными глазками, но не утратившая ещё подростковой хрупкости.
Где уж им, с их «нравственностью и порядком», услышать в Эрке такие речи... А в Чёрном городе знают толк в обольщении. И знают цену чистеньким, здоровым, образованным девицам. Такие жёны в пустыне за градским периметром — на вес керилена!А дети от них могут стать гражданами и учиться на всех трёх образовательных ступенях. Главное — пусть девка придёт к мужу сама.
— Знаешь, — осмелилась-таки противоречить Тими, — это неприлично!..
— Что? — сразу напал Хадарк. — Быть любимой? По утрам потягиваться, когда на твоих губах и теле остывают поцелуи?.. Или летом, в полной тьме, выйти со мной на поверхность? Ты никогда так не гуляла. Тьма тёплая, тихая, как в сказке, — звёзд полным-полно, луна светит, ни огонька кругом... Я знаю прозрачные реки — понырять в них, повизжать, брызгаясь водой, понежиться на бережке, а в светлую пору — загорать... целоваться досыта... Ни ваши солярии, ни бассейны с таз величиной не сравнятся с реками и солнцем.. Купаться при полной луне... ты выходишь из воды серебряная и прелестная... Ты хочешь этого, да? я вижу, как ты млеешь. А ведь это доступно, Тими. Возьми — всё это твоё. Хоть завтра.
Девушка из града порывисто подвинулась, и Хадарк на миг сам. примлел, видя, как упруго покачнулась её грудь. Он с усилием сосредоточился — нельзя расслабляться, когда кадришь градскую! Только воля и натиск! лакомая добыча — в твоей западне. Вот она отводит взгляд, неуверенно улыбается, полузакрыв глаза... вот облизнулась! верный знак того, что скоро дозреет.
— Я... не знаю. — Тими прикусила губку, а потом растерянно отвела взгляд, как бы желая оглядеться. Умение кокетничать порой отказывало ей в разговорах с Хадарком. Но сдаваться нельзя! Парни любят, чтобы ты не уступала сразу, а поупираласъ, поартачилась. Наверное, парням от природы по вкусу обряд уламывания. Им так приятней, чтобы ты упрямилась, и лишь потом — сдалась. Ей это тоже нравилось — не сразу вешаться на шею, а сопротивляться, чтобы Хадарк злился на её упрямство. Обряд ставил всё на свои места — пусть мужчина не красуется одними мышцами, а докажет ей и силу своего ума. Она должна убедиться, что он хорош по всем статьям. Это должно происходить, как взмахи маятника, — мощь и нежность, ласка и нахрап, откровенность и вкрадчивость; здесь — весь вкус наслаждения, которого женщины ждут от мужчин.
Хадарк, Хадарк! это что-то! это не парень, а мужик, самец. Недаром в старину мужчины женились поздно, брали в жёны молоденьких, чтобы выучить их первыми, чтобы наставником был не мосластый ровесник, а накачанный и опытный мужчина. Тими хотела Хадарка, как обнюхавшийся плесени хочет опереться на что-нибудь надёжное и прочное. Речи Хадарка дурманили её, кружили; с каждым новым разговором Хадарк вершок за вершком завоёвывал Тими, становился ей... вроде отца! Как отца, она его смущалась, даже не подозревая, что такой — смущенной, всякий раз будто захваченной врасплох, растерянной — она нравится ему больше всего.
— Ты знаешь, ты чувствуешь сердцем... — убеждал Хадарк, любуясь своей избранницей; её тело, её смятение, её прерывающийся голос восхитительно тонизировали его. Тими заметила, что его голос зазвучал чуть иначе; её расширившиеся зрачки, где зияла глубина ожидания и неподвластных разуму желаний, встретились с его зрачками — сузившимися, острыми, наведёнными, как дула двух снайперских винтовок.
— Ты будешь ходить в мехах и шелках, — правдиво обещал он, — я дам тебе личную охрану и служанок, сколько пожелаешь. Идти на рынок не придётся — продавцы сами придут к тебе, кланяясь, и к каждой покупке прибавят подарок. Тебе не придётся считать крины и агалы — ты сможешь тратить, не глядя. Для тебя будут петь и танцевать. Лучшие курорты Галактики ждут, когда ты посетишь их, — Пасифида, летняя сторона. Атлара и Таласса... даже ТуаТоу. Всё это ты получишь в Чёрном городе, когда станешь моей.
Она изо всех сил старалась сохранять невозмутимость и твёрдое выражение лица, но на её личике появлялись то мимолётная истома, то едва скрытая ребячья проказливость. Хадарк мысленно целовал её покорный рот, шею, плечи — как хороша! как вкусна! Она поддастся, придёт. Вздохнув без слов, положит голову ему на плечо, а он обнимет её за талию... Она замрёт, ощущая, как изнутри подступает волна размягчающей слабости, делающая тело масляным и невообразимо податливым.. Надо ей рассказать об этом....
— Ты будешь извиваться, как пойманный викус, ощущая свою гибкость, силу своих ног, оплетающих меня, нежность своих рук. Наши чувства так сблизятся, что сольются в одно, и ты начнёшь осязать себя могши руками, касаться моими губами, моими ноздрями вдыхать свой будоражащий запах, моими ушами слышать свой бессвязный быстрый шёпот, свои тихие вскрики и свой срывающийся с губ слабый смех, похожий на плач...
У Тими предательски раскраснелись уши, но она не зажимала их, а слушала, ненасытно слушала, погружаясь в бесконечный кладезь воплощающихся грёз. Хадарк беспрепятственно овладевал ею, словами по Сети подчиняя её тело своим желаниям и вызывая ответную жажду наслаждения.
— ...два-три глубоких вдоха — и, теряя рассудок, ты выгнешься со сдавленным криком., забьёшься — а потом. бессильно обмякнешь... Со стоном уткнёшься мне в плечо; я обниму и поглажу тебя, хорошую, от ушей до пяток. Подмяв под себя подушку, ты зароешься в неё лицом, но вскоре с улыбкой на припухших губах поднимешь глаза и без малейшего стыда...
Слух прорезался внезапно, будто от ушей отпали оглушающие ватные тампоны. Шорох. Дверь. Бросив Хадарку невнятное: «Постой! Минутку!..» и отключив микрофон, Тими ринулась к двери. Рванула створку в сторону. Так и есть!
— Пятипалый, ты подслушивал!! как тебе не совестно!
— Тими, он врёт. Это технология. Их специально учат, как заманивать девчонок в Чёрный город. У них есть кассеты устной порнографии, чтобы...
Она своей четырёхпалой ладошкой влепила ему пощёчину. Pax едва шелохнулся, сохраняя жёсткое, непоколебимое выражение лица, столь неподходящее юнцу.
— Не верь ему. Нельзя верить пиратам. Знаешь, как это будет? Он выманит тебя в какой-то городец, назовёт место встречи...
— Ты ничего не понимаешь! Он отличный малый! я его люблю! — Лишь огненный пыл ярости мешал Тими зарыдать. Прогнать Раха ей не хватало сил — отпрыск рослого народа тяжёл и силён, не своротишь.
— …оттуда тебя проведут в Аламбук. Почести и всё такое. Вас окрутит главный чёрный жрец, потому что Хадарк Гасила — родовитый лиходей и удалец из семьи Неминучих Ножей. У него семь боевых кораблей. Ты будешь жить на женской стороне его норы и ходить в маске, под конвоем. Госпожа пиратская жена! Он подарит тебе серьги, вырванные из ушей, и кольца, отрубленные с пальцами. А когда родишь, Хадарк велит тебе вернуться в град, чтоб его сын стал гражданином, и Гасила сможет приезжать в Эрке легально... даже поселиться здесь — «воссоединение семьи», знаешь? И заведёт новых жён. Закон Чёрной Звезды позволяет...
— Убирайся прочь, курсант Унгела, — почти прорычала Тими, оскалившись. — Ты мне противен! мерзок!
— Он обманет. Они всегда обманывают. Он сломает тебя. Берегись! — отступал Pax.
Чёрный город! мечта девиц, стеснённых запретами, рамками жилплощади, разметкой коридоров и столовок, строевой ходьбой и коллективными забавами по свистку! Сюда выходят замуж самые смелые, решившие переиначить свою жизнь. Они ходят с вооружённой охраной, с закутанными лицами, в развевающихся семицветных шёлковых накидках, метущих пол и не позволяющих увидеть даже пальчики их ножек. До сотки слуг и служанок доходит штат господских жён! видано ли такое в аскетичном, чуждом роскоши граде?!
А вот и мужья семицветных дам: они в кожах, в ремнях, с кобурами на обоих бёдрах, они носят платиновые перстни с белыми картенгами, по восьми побрякушек в каждом ухе, а кольца шнуровки у них на туфлях — золотые. Смел и удачлив господин Хадарк Гасила, Неминучий Нож! Он едва пробует бодрящие грибы, но любит красный сок придонных водорослей. Если он пьян, его сзади и спереди оберегают от случайностей трое верных бойцов.
— Ступайте! — отсылает он телохранителей широким жестом.. В покоях родовой норы ничто не страшно. Вот и спальня с ковром, вот и зеркало во всю стену. Скоро здесь разденется малютка Гутойс Тими, иначе быть не может. А пока здесь присутствует некая девка, даже имени которой господин Хадарк не знает — незачем!
— Принеси соку, — велит Гасила, сдирая с себя куртку. — Разведи вполовину.
— Сок для хозяина! — выкрикивает еле одетая девка, вылетев в комнату, где бездельничает охрана. — И водички, похолодней!
Пока сок смешивают с водой, за дверью спальни приглушённо раздаётся короткий, тотчас оборвавшийся вопль. Отшвырнув девку и разлив сок, охрана врывается в спальню. Поздно — Хадарк, хлюпая перерезанным горлом., подёргивается в агонии на залитом кровью роскошном ложе, а в потолке зияет квадратная дыра вынутой навесной панели.
— Подсади! — командует приятелю самый отчаянный охранник, вскидывается в дыру; наверху шуршит смягчённая глушителем пистолетная очередь, и храбрец падает обратно с размозжённой головой. Оставшиеся в живых решетят пулями потолок, срывают с опорных реек панели — никого!
В группе курсантов школы безопасности шёпот и ропот — Гутойс Тими в расстройстве, рассеянна, у неё всё валится из рук. На пустяковое замечание инструктора расплакалась, выбежала из учебной комнаты. Что за дела?
Пошли строем в столовую — она, глядя сквозь стол, в прострации так насолила себе кашу, что, казалось бы, в рот не возьмёшь. Но нет — стала загребать и есть!
В жилой комнате её не отогнать от компьютера, а ведь компьютер — общий, всем нужен! Займёт его и набирает, набирает без конца какой-то ей одной известный код, а в ответ загорается: «Ваш абонент 42 недоступен». Подружки пеняют: «Ты не одна здесь живёшь, имей совесть». Тими, не ответив, уходит из комнаты, не сказав, куда направляется.
В закоулке, куда никто даже со скуки не заглянет, её нашёл глазастый и пронырливый Pax Пятипалый.
— Тебе нездоровится? показалась бы врачу.
— Иди ты!.. только тебя недоставало!
Помявшись, Pax тихо спрашивает:
— Что, он не пишет?..
Тими всхлипнула, встала, чтобы уйти, но пошатнулась и невольно опёрлась ладонью о Раха, а потом прислонилась к нему лицом и грудью, вцепившись пальцами в курсантскую жилетку:
— Почему меня все прогоняют? тем я мешаю, этим я мешаю!.. Компьютер ей подай, письмо настучать другой дуре! А мне так плохо! Pax, Pax, хоть ты не гони меня!
— Что ты, я — никогда... — Pax осторожно обнял её, и Тими с доверием прижалась к груди Пятипалого, чувствуя, какой он настоящий и надёжный. Как камень! Есть одна душа в граде, которая не оттолкнёт. Он — Рослый! Высшая воля прислала их из заоблачной дали, чтобы помогали и спасали.
«Пусть он спасёт меня, пусть!»
— Говорил же, — гладя её, прошептал Pax, — что он обманет. А я, если что задумал — то сделал; это — железно.
— Золотой Луч, тебе есть чем похвалиться? — Голос и лик старшей секретарши градского совета были обманчиво добрыми. За годы кабинетных игр и сложных переговоров с врагами она так поднаторела в интригах, что даже домашние не в силах были угадать её подлинные мысли. Но полковник Ониго был из того же козырного нао и даже довольно близкий родич старшей секретарши. Они могли подолгу изощряться в экивоках, не меняя приторного выражения лиц.
— Ава, я бросил на решение задачи всех своих спецов. Даже взял кое-кого со стороны.
— Что у тебя за новые кадры? откуда? почему я не знаю?
— Позволю себе утаить до поры. Но тебе известно, что бесполезных в отделе исследований не бывает. Он из рослых народов. Наёмник.
— Возможно, тебе ещё не сообщили — из Чёрного города пришла очередная заява. Она ещё раз подтверждает, что у них есть осведомители и в городцах, и в граде. Чёрные за периметром в курсе того, что и когда у нас произошло. Даже число пострадавших.
— Это вычислит любой грамотный раб, знакомый с математическими моделями. Пять-шесть расчётчиков такого уровня у чёрных есть. — Ониго испытал прилив досады оттого, что Ава получает сводки раньше, чем он. Совет содержит свою тайную разведку, подчас работающую быстрей.
— Боюсь, выжимки заявы скоро появятся в Сети, потом их расшвыряют по площадям и коридорам. Конечно, стража их выметет, но сколько-то разойдётся по карманам и будет прочитано в семьях.
— Теми, кто размножает печатное враньё и непристойные журналы, я не занимаюсь. Обратись к...
— В тексте — старые басни о жадности града, о том, что мы унижаем городецких, морим троглодитов и поём, когда в пещерах за периметром детишки лижут камни и ногтями соскребают плесень на обед. И конечно, стон сезона — гнев, который пал на нас.
— Ава, для исследований нужно время. Я доложу, когда созреет результат.
— Что-то урожай в твоей теплице не торопится. Спеши, Золотой Луч. Граждане волнуются. Наше достижение — чёткая организация — может сыграть с нами скверную шутку, если град выйдет в коридоры и потребует откупиться от сирых и голодных мириадами возков белка. Потом Чёрный город захочет иметь дармовой водопровод, бесплатную энергию, деньги, транспорт, наши шахты для их стартов... Продолжать?
— Давай. Любопытно узнать, как вы видите ситуацию.
— А вот как — чёрные нао войдут в совет и будут диктовать политику. Или навязывать её путём убийств, голодных демонстраций, демагогии — у негодяев много средств, они ничем не побрезгуют. Год, полтора — и они заменят нас собой. Тогда мы станем соответствовать той криминальной репутации, которую нам упорно приписывают враги. Мир мародёров и пиратов.
— Ава, пока у меня не сложилось приемлемой версии. Как только она появится, я тотчас доложу.
— Зато версия есть у всех, кто не состоит в твоей конторе. Очень логичная и ясная, известная из древней правды. Спроси подчинённых — уверена, они её тоже знают. И мы, совет, будем поступать согласно ей. Когда социологи скажут, что дольше медлить нельзя, введём осадное положение. Тут-то двери и загрохочут, как в той считалочке.
— «Запирайте крепче дверь...» — невесело усмехнулся Ониго. — Ава, пойми, это не выход.
— Это позволит выиграть время. И на такие меры мы пойдём ради тебя, Ониго, чтобы ты получил три-четыре недели на расследование. Ищи, как глыбь роют. Камни ешь, но найди причину.
«Спасибо, сестрица, хоть не пообещала, что начнём жертвы приносить, в шахты пленников сбрасывать», — подумал Ониго, глядя в погасший экран. Он догадывался, кого Ава приказала бы скинуть в глыбь первым, будь её воля.
Возвращаясь в номер за вещами — было время днёвки и пустынных коридоров, — Форт нёс на плечах невидимые тонны славы, накопившиеся на счету землян. Он представить себе не мог, что однажды ему придётся отдуваться за все — и мнимые, и настоящие — грехи своей цивилизации.
Опрос? скажите лучше — допрос! О нет, лемуры были строго корректны, ни звуком не задели уязвимые места старо- и ново-земной истории, но Форт всеми волосками псевдокожи, не говоря уже о глубже расположенных рецепторах, чуял, что ньягонцам известно немало, и главным образом из самого доступного источника — телевидения! А что хорошего оттуда почерпнёшь? Грязь, мразь, маньяки и ворьё, насилие и терроризм, самоубийства, каждый день по сто техногенных аварий. Не цивилизация, а какой-то перманентный конец света! Подружитесь с нами, мы и вас научим...
Форт про себя благодарил весь состав конференции за то, что он (или померещилось?.. или это подвох такой?) из кожи лез, стараясь спрашивать лишь о гуманном и полезном. Словно задались целью создать позитивный образ землян. Детские учреждения, система опеки, здравоохранение, контроль за качеством пищи — кто бы подумал, что бойцы нао станут этим интересоваться? и откуда Форту было знать про детские учреждения?!
Он ждал из каждых уст чего-нибудь вроде: «Недавно в Сэнтрал-Сити вспыхнул бунт „чёрный вторник", а десятью годами раньше там случилась городская гражданская война на Пепелище. Очень хотим услышать число потерь убитыми и ранеными, а также о пытках и депортациях».
Так преступник, случайно угодив в число свидетелей, мается на стуле перед дознавателем — звучат невинные и безопасные вопросы, а он страшится одного, прямого, беспощадного: «Так это вы убили?»
Ужасно даже на полчаса почувствовать ответственность за многомиллиардное потомство Евы и Адама.
Чем, каким богатым опытом мы можем поделиться с народом, чудом уцелевшим в глубинных убежищах? тем, что загадили свою планету и сбежали оттуда на другие, чтоб и их испоганить? Что мы тащим за собой по космосу? ложь, индустриальную агрессию против всего живого... и войны, войны — Федерация против Альты, колонисты против оборотней, сэйсиды против горожан и повстанцев... Улыбаемся оскалом до ушей, а сами дрожмя дрожим — вот-вот загремит свыше: «Где Авель, брат твой?»
Едва Форт собрал сумку, как засветился телекомбайн.
Полутёмную комнату озарило хлынувшим с экрана сиянием — и открылось почти белое беспредельное небо, серо-коричневая шершавая земля, каждая неровность которой отбрасывала жёсткую тень, как в безвоздушном пространстве.
В центре, закрытый широким серебряным капюшоном, торчал по плечи землянин — чернота тени неровно заливала половину мертвенного лица, заострившегося в тревожном ожидании, глаза скрыты узкими зеркальными очками, шея уходит в воротник. Человек был бледен, как с похмелья, — из той породы людей, которые не загорают даже под палящим солнцем, словно альбиносы.
— Кто это ко мне? — спросил Форт, распрямившись над сумкой.
— Я, Зенон. — Бесцветное лицо ожило, задвигалось, радушно заулыбалось. — Часа три звоню тебе и вижу только пол и стены! Где ты бродишь?
— Лучше скажи — где ты находишься? я таких мест не знаю.
— На поверхности. Денёк сегодня разгулялся, солнце — глаза режет. — Сняв очки, Зенон болезненно зажмурился. — Догадываешься, отчего туземцы дрыхнут в разгар дня?.. Вообще-то по календарю осень, могут и тучи налететь. — Действительно, в слепящем небе над плечом Зенона плыли полоски облаков. — У меня хорошие новости! Продавцы получили два новых судна, подходящих для тебя. Одно — вот...
Зенон протянул руку, повернул камеру, и картина поплыла по кругу — показались низкие конические мачты с грибовидными навершиями, кряжистый пусковой станок грубых очертаний над прямоугольным провалом в земле, пологие крыши каких-то обширных сооружений, врытых в грунт. Станок облапил захватами белёсое крупное тело крылатого люгера, на плоскостях которого темнели подпалины от вхождения в атмосферу. Громадные механизмы тупо и неумолимо двигались, стремясь уложить люгер в подземную выемку. Кое-где маячили фигурки ньягонцев в плащах и шляпах с обвисшими полями.
— ...а другое ещё на орбите. Сегодня оно спустится. Оба налетали не больше шести лет, совсем свеженькие. А цена, замечу, прежняя. Технические данные на них скачаю хоть сейчас. Завтра можешь выбраться сюда и осмотреть люгеры.
Судно в объятиях станка смотрелось привлекательно; судя по глянцевой обшивке, оно и впрямь мало налетало. Б душе Форта завозился знакомый соблазн дёшево купить. Что бы там ни твердил Pax — приобретение будет легальным. А покупка при помощи Зенона не означает, что надо отказываться от работы эксперта и семидесяти тысяч Е. Оснащение космодрома на поверхности выглядело вполне современным и исправным — значит, фирма надёжная...
Даже встреча с Рахом в гостиничном номере не охладила Зенона; раз он продолжает свои поползновения — выходит, полиции не боится.
— В принципе я не прочь, — начал поддаваться уговорам Форт. — Но пока у меня дела в граде; не уверен, что смогу вырваться завтра. Давай немного отложим встречу.
— Пойми, фирма не может долго держать суда на приколе, — горячо и нетерпеливо настаивал Зенон. — Стоянка обходится дорого.
Известная метода: «Скорей! скорей! осталось три минуты — или вы упустите свой шанс!» Когда торгаш подгоняет, возникает уйма сомнений — а не палёный ли товар? а что он стремится замазать и скрыть спешкой?
— Не торопи меня, — отрезал Форт. — Я запомнил твоё предложение — но не думай, что оно единственное. Повторяю — мы встретимся и поглядим, что выставлено на продажу.
— Когда?
— Я свяжусь с тобой. Оставь координаты.
— Ты переезжаешь? — Зенон внимательно вгляделся в экран со своей стороны.
— Да, нашёл место повыгодней.
— Если не секрет — какое?
— Парень, умей потерпеть. Я обещал, что найду тебя, — значит, найду.
Незачем Зенону знать, что кандидата пригласили жить в дом холостяков Унгела. Может, там будет шумно и тесно — зато квартплата небольшая.
На прощание Зенон вновь улыбнулся — с надеждой, хотя без большой уверенности. Ветер трепал края его капюшона. Небо за его спиной быстро темнело.
Блок 4
Медеро решила подать заявление. Во-первых, она была коренная гражданка и знала, какие имеет права, а во-вторых, легче написать о своём горе, чем рассказывать о нём. Она боялась — если начнёт говорить о свинке, то не выдержит, расплачется. Пусть наогэ, дама клана, или наоси, муж клана, прочитает и решит, как быть, а она будет молчать и слушать, что скажет нао-защитник в их лице.
Милая, ласковая свиночка не вернётся к Медеро. Никогда! От одной этой мысли к глазам подступали слёзы, а губы начинали дрожать. С зоотехником не спорят: «Смерть наступила от нервного шока. Инфекций нет». Но отвергнуть заявление никто не смеет! Люди нао обязаны рассматривать все просьбы!
Медеро хотела настоящего, искреннего сочувствия. Наверняка в граде есть человек клана, который примет её заявление и скажет... скажет что-нибудь такое, от чего всё переменится. Есть старшие, чьи слова творят чудеса. Например, детская докторица. Но люди нао сильней — дама Белый Жилет, которая спасает попавших в беду, или её муж Синий Жилет, бич мародёров и пиратов. Вот бы их встретить! они бы услышали о смерти Луды, тоже погоревали, а потом совершили чудо. Они не останутся равнодушными, они помогут девочке, которая потеряла лучшего друга!
С заявлением в кармане шорт Медеро прошла много коридоров, присматриваясь к наогэ и наоси, но подойти ни к кому не решилась. Люди с кортиками и свистками выглядели грозно. Легче проехать одной в лифте, чем заговорить с ними.
Пора было вернуться домой, чтобы поспеть к столу, но тут Медеро увидела такое, от чего ноги влипли в пол, а рот сам собой раскрылся от изумления.
Держа голову почти под потолком, громадным и медленным шагом на неё шёл корноухий из народа рослых. Стрижка у него была совсем людская, а одежда... Несуразные, прямо-таки до лодыжек, широкие штаны, свитер на выпуклом туловище и жилет — да-да-да! — с узорами офицера нао! Твёрдое лицо его ничегошеньки не выражало, а синеватые глаза сурово озирали коридор и встречных.
Медеро восхитилась до замирания сердца — вот это да!! опять, как встарь — великаны пришли! Они могучие, они умные, они — силища! Ходили разговоры, что, если будет совсем плохо, их позовут — и они справятся с любой бедой. Значит, они уже здесь!..
— Кой, — гулким, звучным голосом, но очень вежливо спросил гигант, чуть склонившись к Медеро, — ты что, потерялся? забыл, куда идти?
— Я не кой. — Медеро очнулась; остолбенение прошло. — Я кога, младшая. Я из корня Анда.
Если к тебе обратился наоси — стой и слушай. Хоть великан и страшен, он всё равно какой-то... ненастоящий, как на маскараде. Медеро не слишком его испугалась. Встреча с ним походила на сказку про даму Белый Жилет. Это чистая правда — если обойти корень шестнадцать раз по ходу часов и каждый раз позвать по имени, дама придёт. Главное — идти верным путём и не сбиться со счёта. Медеро шла правильно, но не считала, поэтому явился великан.
— Спокойно. Сейчас свяжемся и выясним, как отправить тебя домой. — Гигант снял с пояса телефон.
— Не надо, наоси! я помню, как. Я... — Спохватившись, Медеро вспомнила о заявлении и поспешно достала его. — Возьмите!
Форт принял бумагу, протянутую малышкой. Обязанности наоси и наогэ очень сложны, надо к ним привыкать. Идея выйти на прогулку в форме и с оружием походила на авантюру, но, если Pax советует осваиваться (сам он ещё не оклемался после вчерашнего), есть смысл прислушаться.
Нет, это вовсе не адрес малявки.
«Заявление нао-защитнику от Эрке Анда Родон Медеро, полноправной гражданки. Прошу найти, кто напугал мою свинку Луду до смерти, и наказать. У неё скоро должны были родиться свинятки, и они тоже померли. Пожалуйста, помогите!»
«Любое обращение», — подчеркнул Pax в напутствии.
— Ладно, гражданка, будем разбираться. Расскажи мне, как было дело.
— Её звали Луда, — начала Медеро и заплакала навзрыд. Больше от неё ничего добиться не удалось.
Форт стоял, как столп на Гласной площади, и чувствовал себя не умнее каменной колонны. Повторяющаяся ситуация — почти та же, что в поезде — накрыла его, и выхода не предвиделось. Единственная разница — прохожие оглядывались на него не осуждающе, а скорей с состраданием.
«Если отыщу, кто беременную свинку напугал, — решил Форт, — изувечу! за то, что пигалица наскочила прямо на меня!»
По дороге Форт услышал от ученицы младших классов Медеро много познавательного. Например, что содержание домашних свинок, долгопятов и кролов квотируется, а приобретаются зверьки по справке о жилплощади. Борьба с бюрократией сказалась и тут — справку в зоомагазин сливала по сети жилконтора. Вообще граждане Эрке не ведали, что значит «документы»; они просто числились в градском банке данных.
«Эка невидаль, — подумал Форт, — всего-то в банке! У нас на каждого десять досье заведено, шифр-паспорта, штрих-сетки, бирки, отпечатки пальцев и ушей прямо в роддоме снимают — и всё равно народ не могут сосчитать. При каждой переписи пара лишних миллионов обнаруживается».
— Не ешьте долгопятов, наоси, — заклинала ученица, трепетно относившаяся к любым живулькам. — Это лютая жестокость!
— Никогда. — В знак искренности Форт приложил руку к груди. — Верь мне, я этого не сделаю.
— Требуйте в столовой клятвы, что у них в продаже только пищевые свинки. Они от природы безмозглые.
«Я могу вломиться в дом без стука, — напомнил себе Форт на пороге. — Я наоси, страж града — ясно? я обязан соблюдать лишь правила дорожного движения и закон воинской чести».
Иной раз подмывало на хохот — до того комично было сравнивать по пунктам вольности стража с тем «бла-бла-бла» о правах, которое полицейский в Сэнтрал-Сити обязан корректно и разборчиво изложить каждому выродку, схваченному с риском для жизни. В Эрке, как велит традиция, всё было наоборот — стражи по утрам пели список своих прав и льгот:
«Входить в любую дверь в любое время, требовать ложе, воду и еду. Спрашивать любого в любом месте о любых делах, кроме супружеских, и требовать правдивого ответа. Применять любое оружие против любого человека без предупреждения, если это оправданно. Свидетельствовать без клятвы».
Между федеральной неприкосновенностью дома и личности и широтой прав клансменов лежала столь зияющая пропасть, что Форт невольно переспрашивал Раха: «И это можно?», «И так разрешено?..». Трудно было отделаться от впечатления, что Pax совершает обязательный обряд розыгрыша новичка.
— Добрая ночь! — Форт вошёл как можно осторожней, потому что семейная жизнь Родонов начиналась в сантиметре за порогом. Здесь было заселено всё, включая потолок, куда упирались стойки многоярусных коек. Некое чадо в подгузнике проползло ему поперёк дороги, толкая лапкой игрушку с колёсами и жужжа, как плохой электромотор; пара недорослей свесилась с верхних коек, освещённых лампами величиной с ноготь; из-за переборки выскочили хрупкая девица и плотно сложенная дама, а муж-хозяин лишь взглянул на гостя, после чего вернулся к возне с разобранным бытовым прибором. Ещё одно дитя, довольно волосатенькое и в штанишках, сосредоточенно карабкалось по стойке.
— Наоси, наш дом — ваш дом. — Хозяйка вытерла руки передником. — Располагайтесь. Будете обедать?
— Благодарю, я сыт. Ловкий у вас паренёк. — Желая сделать комплимент хозяйке, Форт мотнул головой на цепко лезущего вверх малыша.
— Это лемурид! он не разумный!.. — шепнула Медеро, тихонько дотронувшись до рукава Форта; недоросли сдавленно зафыркали, а девица спрятала улыбку за ладошкой.
«Ни слова лишнего!» — скомандовал себе Форт.
— Я насчёт свинки, по заявлению коги Медеро. Кто из вас видел, как умерло животное?
Государственное дело! Подростки упали с коек, старшая сестра спихнула их с пути и села рядом с отцом. Семья вмиг расположилась полукругом, а Форт оказался в центре. Лемурид лез и лез, всецело поглощенный процессом.
Свидетелями оказались все. Бедная Луда заметалась, запищала, затем слегла, часто дыша, а через час её не стало.
— Вы не здешний, наоси; может, и не видели, какие у нас свинки. — Радуясь тому, как внимательно и чинно слушает чужак, мамаша Родон расплела неутомимый язык. — Они боятся сильного шума, ударов и всяких там криков. Бывает, пьяный гаркнет в коридоре — есть такие граждане, глупее пищевой скотины, — а у свинки тотчас перепуг и лапки дёргаются! И на корм привередливы. Наша сестра в положении бесится, то глину погложет, то гвозди полижет, а свинки — те всегда капризятся.
— Я так понял, что причин пугаться не было? — Форт оглядел семейство. — Никто не шумел, не стучал?
— Нет, никто!
— Ума не приложим, с чего она разволновалась!
«Да, детишка, следствие будет недолгим, — с сожалением посмотрел Форт на понурую Медеро. — Тут ни начал, ни концов не сыщешь. Искать и наказывать — некого».
— Что сделали с трупом?
Медеро всхлипнула; мать подала какую-то квитанцию:
— Вот заключение от зоотехника. Мы, как положено...
«Схожу. — Заметив мелко отпечатанный адрес, Форт тем самым нашёл способ благовидно улизнуть от Родонов. — По крайней мере, совесть чиста будет».
Он сделал вид, что глубокомысленно изучает куцый документ, хотя глаза скользили мимо строчек.
— ...днёвку Меде над ней просидела, не спала и в школу не пошла, — поглаживал а мать нахохлившуюся дочурку. Лемурид, отдышавшись, показал Форту свой узкий язык, похожий на ломтик недозрелого перца. — Это, наоси, — от дрянного корма! Ещё в позапрошлую ночь, когда Тарья приволок эту коробку, я понюхала — и чую, мылом пахнет. Я сразу сказала: «Испорчено!» Ты куда смотрел, когда корм брал?! а? Я к кому обращаюсь?!
По тому, как потупился и виновато забурчал один из недорослей, Форт без труда угадал его имя.
— Мужиков ни за чем послать нельзя. Всегда не то купят. А кто потом идёт в магазин ругаться? мать, конечно! А если бы малыш Бун сглупа этих зёрен наелся? да на пару с лемуридом! оба сдохли бы!
— Мама! — гневно воскликнула девушка. — Мама, вы таких слов не говорили! Омойте язык, пожалуйста.
Хозяйка Родон живо залила в рот полстакана, подарив Форту немного тишины, и, булькая водой в надутых щеках, замычала и замахала лапками, показывая, что ей некуда сплюнуть полоскание. Тарья, жаждущий обелиться в глазах мамы, подсунул ей какую-то миску. Хозяйка опорожнила рот, но лишь затем, чтобы напуститься с новыми упрёками, — оказалось, миска-то принадлежит малышу! Малыш заревел, поняв, что оскорбили его личную посудину.
— Ты братика не любишь! ты о нём нисколько не заботишься, а он тебе родной! ты мне нарочно его чашку дал, вредитель! Тебе лемурид роднее Буна! Буник, Буночка, иди к маме!
«Бегом отсюда, и не возвращаться, — решил Форт. — Нет ничего хуже, чем вмешиваться в личную жизнь иномирян. Тем более — когда у них ни повернуться, ни даже плюнуть негде. Родит мамаша ещё двух лемуридов, дочка — тоже; спать придётся стоя — тут-то они к нам и эмигрируют! Одна загадка решена — теперь я знаю, почему ньягонцы едут в Федерацию. Мы считали — за свободой, а они — за жилплощадью!»
Хотя семейка ему не приглянулась, одно существо вызывало в нём жалость — Медеро. Пока домашние препирались, она сидела тихо-тихо, неотрывно глядя на него. Ждала, когда великан сделает волшебный знак рукой — и несчастье растает. Эти ждущие серебристо-зелёные глаза не отпускали Форта, и он, собрав в кулак своё упорство, возвратился к роковой бумажке зоотехника.
— О чём я говорила?.. Корм! злыдня была в корме, наоси. Это порченая партия! Сходите в магазин и убедитесь — все коробки с гнилью. Когда мы маленькую Луду — бедная, как она мучалась! — понесли на зоопункт и ждали справку, там ещё дважды восемь были с мёртвыми, и вдвое больше — с хворыми и квёлыми. Всё в одну ночь — наверняка когда партию пустили в продажу!
Форт ещё раз тщательно прочёл документ.
«Дата выдачи — ночь 5, луна 10, 24.20».
«Дата смерти — ночь 5, луна 10, 16.30».
Стоп.
«Через час её не стало». Значит, приступ начался около 15.30?
Форту живо вспомнилось беснование на стадионе. Местное время было — 15.32.
— Послушайте... когда ей стало плохо, как чувствовали себя вы? те, кто был дома?
— М-м-м... никак. Очень грустно, тяжело было, — потрясла ушками старшая дочь. — Мы все из-за неё переживали. Ещё бы!.. Тарья! смотри, Бун пополз на улицу!
Недоросль с певучим звуком выпрыгнул из семейного круга, но карапуз уже выбрался за дверь.
— И ничего особенного не заметили?
— А-а, потом пришёл медработник и предупредил, чтоб мы готовились к приёму пострадавших. Но у нас была мёртвая свинка, поэтому к нам никого не положили, пока нет справки зоотехника.
— Далеко ли спортзал?
— Который, наоси?
— Тот, где вчера возникли беспорядки.
— Не близко — в двух корнях отсюда!
Медеро, вздохнув, уставилась в пол. Ну вот, заговорите о спортзале, а про Луду позабыли. Всякие слухи и страсти старшим куда важнее свинки!.. Не любят они звериков и не печалятся о них. Наверное, это неправильный великан-спаситель. Надо было пройти по кругу тридцать два раза, с приговором...
От зоркой матери, однако, не укрылась её грусть — мать привлекла к себе пригорюнившуюся крошку и обняла.
— Деточка так расстроена! почти больна. — Хозяйка Родон искала взглядом понимания Форта. — Я поведу её к докторице.
— Весьма признателен за гостеприимство. — Форт встал, тотчас заняв собой полквартиры. — Кога, я сообщу тебе, когда накажу виновных.
Выйдя, он повернул туда, где, согласно схеме, находился зоопункт. Вероятно, заведение давно закрыто, а персонал готовится ко сну. Ничего, сегодня им придётся поработать сверхурочно.
«...или я не наоси!»
Тарья сидел за поворотом в коридоре. Пытаясь удержать взятого на руки неугомонного братишку, он балабонил что есть мочи, а вокруг сгрудилась пацанва со всей улицы.
— ...настоящий спец по свинкам!
— Со свинофермы, что ли?
— Не, туда не пускают корноу... — Подросток с раскрашенной в три цвета шевелюрой вякнул, чуть не прикусив язык от звонкой оплеухи, с размаху отвешенной ему бойкой девчонкой. На Форта вытаращилось две дюжины больших глаз, мерцающих зеркальной синевой.
— Где свиноферма? — спросил Форт в пустоту над дрожащими ушами ребятни.
— Там!! — Все руки вытянулись в одну сторону, что напрочь исключало обман.
«Мелкие животные... — Форт прикинул, куда ему направиться в первую очередь. — Чуткие и хрупкие. Классический материал для опытов... Если здесь так следят за их болезнями, что записывают даже время смерти, то... надо просмотреть все записи за прошлый день. Тьфу, за минувшую ночь! я никогда не научусь жить на этой перевёрнутой планете, будь она неладна! Но что могло подействовать на свинок? и что творилось с людьми?..»
Задержка движения возникает сразу и видна всем, таковы условия зарегулированной жизни града. Теле- и радиосеть не изменяют своего вещания, но с каждой минутой растёт напряжение — остановились поезда, померк свет, всё гуще толчея на станциях. Под вой сирены проносится военный состав, за ним аварийный. С платформ видно, что вагоны полны горноспасателей, нагружены снаряжением в обтянутых оранжевыми лентами контейнерах. Следом пролетает санитарный поезд.
Слухи возникают, множатся и путаются. Социологи, внимание! Массы колеблются! неверный жест, выкрик, порыв — и всё смешается в водовороте паники. Слишком велико давление тревоги в сжатом градском пространстве, недопустимо высока плотность народа в подземных ходах, поэтому — тс-с-с! Соблюдать порядок, никаких пугающих новостей; распоряжения лишь чёткие и ясные, твёрдым спокойным голосом.
Разведчики едут первыми — раньше воинских эшелонов, раньше врачей и спасателей, под торопливый перезвон путейской сигнализации: «Задержать движение! пропустить вне графика!» Пути забиты, разрулить затор нельзя. «Пойдёте верхним грузовым». Стрелка переводится на восходящий путь, с тяжким скрежетом расходятся щиты наружных врат. — и состав вылетает в слепящий свет.
Впереди жгучий блеск солнца на рельсах. «Надеть очки!» Из упорядоченной искусственной среды глубинного града — в необитаемый мир поверхности. Вместе с лавиной неудержимого света на эшелон обрушивается водопад чуждых звуков. Стон и свист, бессловесно плачущий незримый хор — то бьющийся об острые выступы шальной ветер терзает грани скал. От напора вольного, стремительного воздуха захватывает дыхание. Под белым солнцем скалы и земля пылают мрачными первобытными красками, а высокое небо заставляет пригнуться, опустить глаза. В первые минуты после выхода на поверхность очень неуютно ощущать, что вокруг нет. стен, что над головой — пустота.
«Аааоооййиии» — бесконечен визг колёс. Батарейный электровоз спешит вырваться из долины, извивающейся между терриконов. На выщербленных, источенных ливнями и ураганами высотах торчат скелеты сторожевых башен; некоторые — свеже сияющие и прямые, они увенчаны колпаками следящих систем., другие — потускневшие и покосившиеся, давно рухнувшие с постаментов.
Лето! Тяжёлое лето над Эрке — грозовая туча-медуза уплыла, исхлестав бедную землю огненными щупальцами молний. Вдоль железного пути дымятся лужи-озёра, обсыхая по краям коркой грязной пены. Невидимое, тугое от влажности, горячее спёртое марево стелется над грунтом и почти зримо колышется, волнуемое вихрями — зарождаясь на голых вершинах холмов, они свирепо крутятся и сходят по склонам, чтобы увязнуть в стоячей духоте долин. Бурые травы, похожие на звериную шерсть, лезут из земли, но у дороги они выжжены, насколько достигает пламя огнемёта.
Один Pax поднялся с сиденья у глухой стены вагона, чтобы без очков посмотреть на проносящийся пейзаж. Ветер бил Раха по лицу, жар испарений душил его, но открытый вид и глубина неба не пугали — напротив, он жаждал насытиться ими, а изнутри, из памяти, возникали неуловимые, зыбкие образы — стелющийся зелёный шёлк лугов, пышно-пенистые купы деревьев, голубой изгиб реки...
И тотчас слабые воспоминания стирались угрюмым, скребущим глаза, наждачно-шергиавым, видом поверхности.
— Офицер Унгела Pax, — хрипло позвала пластинка на груди, — сообщите ваше местоположение.
— Восемьдесят четвёртая верста от града.
— Вас поддержит мотоброневагон 1106, он будет на месте через тридцать минут.. Введите его шифр в адреса рации.
— Понял; записываю.
— Заодно держите съёмки с «летучих глаз». По этим кадрам вы определитесь с тем, как ведёт себя население.
— Есть ещё что-нибудь?
— Ничего. С Мертвушкой по-прежнему нет связи. Получаем автоотзывы с терминалов путейцев, полиции и гарнизона, но к экранам никто не подходит.. Часть экранов отключена.
— Рации локомотивов? в Мертвушке и на линиях должны быть составы.
— Они есть, но не отвечают. Та же картина, что пятой ночью на севере.
Pax не мог взять в толк, как это так — все покинули посты] Дорожники и военные всегда славились дисциплиной... Но пять суток назад, в двенадцатую ночь луны, на северном рубеже града неожиданно возникла массовая паника, и вера в стойкость служивых была поколеблена. Мало кто из них справился с приступом страха и сохранил верность служебному долгу.
Тими обобщала в компьютере данные со всех средств наблюдения — следящие колпаки на башнях, спутники, автоматические вездеходы. Теперь Pax перекинул ей записи «летучих глаз». Не вставая, она сообщила:
— Pax, мы не проедем. Путь занят стоящим составом. Это рудовоз на топливной тяге. Двигатель локомотива работает, но состав неподвижен. Дистанция двенадцать вёрст.
— Что там от «глаз»?
— Из Мертвушки разбегаются люди.
— Поверху?!..
— Как ни странно — да. По оценкам — около полумириада человек. Уходят по всем направлениям, опрометью. Я отследила броневагон 1106 — он движется по ветке от. своей городецкой базы.
Форт с одноклассниками бывал на разных предприятиях. Его профилировали по технике, но пищевое производство тоже считалось техническим, поэтому Форту довелось увидеть и фабрику пластмяса, и завод карбонгидрата. Скотоводство процветало вне Сэнтрал-Сити, в экологически благополучных районах.
Здесь же ферма находилась среди града, в шахте.
Не понадобилось ни пропуска, ни долгих согласований — лишь блеснул глаз-фонарь на шлеме охранника, а метка на жилете Форта ответила бледной вспышкой. Между тем оберегался объект более чем серьёзно — без труда можно было заметить не меньше трёх рубежей контроля и средств заграждения. Даже пулемёты в бетонированных гнёздах — амбразуры позволяли простреливать весь пеший коридор, ведущий к ферме. Никаких сомнений, что тоннели для подвоза кормов и транспортировки мяса охраняются так же тщательно. От кого?..
Доступ в зону, где корм превращался в белок, оказался куда сложней, чем внешний вход. На этом рубеже искали не оружие и не взрывчатку. Здесь деликатные работники в чистейших комбинезонах и мокасинах следили за невидимым врагом.
— Когда вы последний раз проходили санитарную обработку? Медицинский сертификат при вас? как жаль... подождите, мы справимся в банке данных. Посмотрите наши журналы.
Время текло, как последняя капля воды из бутылки.
— Мы очень рады, что вы здоровы. Но чтобы войти на ферму... Вам это не повредит. Обеззараживающие средства не всасываются в ваш — извините за выражение — дыхательный мешок. Мы осведомились в справочнике об артонах.
Из клубящейся голубым газом камеры Форт попал на приём — на приём! — к первому управляющему смены. Этот ньягонец был уже в годах, но подтянут и довольно моложав.
— Что угодно наоси?
— Очень приятно познакомиться. — Пообщавшись с аборигенам и несколько суток, Форт усвоил одну полезную истину — здесь чем галантерейнее ты выражаешься, тем ласковее тебя принимают, хотя с объятиями бросаться не спешат. — Вы собираете данные о состоянии животных? привес, удой...
«Выгул, окот, опорос, — цепями выкладывались термины. — Господи, какую дичь я несу!..»
Форт распаковывал и размещал в уме сведения из архивов серии WSEY. Он и не думал, что эти данные когда-то пригодятся, но ёмкости мозга позволяли накапливать огромные запасы информации. Частично Форт постирал сведения по биологии. Как оказалось, он не зря сохранил остатки.
— Да, естественно. Кроме удоя. Лечебное молоко свинок добывают в отдельном подразделении пищепрома.
— И смертность отмечаете, я надеюсь?
— У нас строго учитываются потери в откормочных партиях до забоя. — Биоинженер в душе обиделся — неужели наоси не доверяет его компетенции?!.
— А... — Форт извлёк ещё пакет сжатой памяти. — Племенное хозяйство? свиноматки и свинятки?
— Потрудитесь перечислить рубрики, которые вам требуются. Я представлю все необходимые данные, — сухо ответил управляющий.
«Если бы я знал, что мне нужно!.. Впрочем...»
— Состояние животных за всю ночь пять, по часам. Потери среди приплода, среди откормочных партий и свиноматок. Выкидыши. Сколько съедено пищи, сколько не съели. И сравнить с ночью три.
Обида и досада, поселившиеся было в сердце управляющего, мигом улетучились. Он всмотрелся в иномирянина с тщательно скрываемым любопытством. Самозванец не может одеться в жилет с узором Унгела и надеть портупею с кортиком — тем более эйджи! такого ряженого мгновенно вычислят и выдворят, а если он устроил маскарад с преступной целью, то одной высылкой не отделается. На своём веку управляющий перевидал не одну сотку наоси; это были и храбрецы, и хитрецы, и наглецы — всякие встречались, но ни один не произнёс бы слово «выкидыш» с той интонацией, с которой говорят «редуктор», «конденсатор», «двигатель». Нао Унгела приобрёл в свои ряды нечто уникальное.
— Вы... военный? — недоверчиво спросил биоинженер.
— Эксперт, — ответил Форт гордо.
Пока ночная смена сводила цифры и отправляла на печать, Форт озирал грандиозный столб, проходящий по шахте. Матово светящаяся титаническая конструкция была прозрачна, а внутри её рассекали мириады переборок, аккуратно делящие цилиндрический объём на секторы, где шевелилось море — целый океан пищевых свинок! Громада опиралась на тысячи зигзагообразных балок, обвивающих её сверху донизу и передающих немыслимый вес фермы на стены шахты. Водяные трубы, трубы с ползущей кашей, сливы отходов, гофрированные рукава, световоды, поршни безостановочно ходящих лифтов, движущиеся силуэты ньягонцев — супергенератор мяса жил и действовал постоянно. Огни понемногу угасали, погружая вселенную свинок в бездумный сон сытости. Зрелище буквально околдовывало, и, когда Форта окликнули, он не сразу отвёл взгляд от колонны.
— Наоси, вот подробная сводка. Смею вас заверить — о неполадках мы тотчас сообщаем в пищепром и при любых отклонениях режима поставляем граду необходимое количество мяса.
— Не сомневаюсь, мотаси. Огромное спасибо за помощь; вы оказали нао неоценимую услугу.
— Польщён вашими словами. — Управляющему было приятно и необычно слышать от чужака правильное обращение к старшему. — Приходите в любое время и с проходной сразу обращайтесь ко мне. Я позабочусь, чтобы вас поскорей пропустили. Но не быстрее, чем проходит дезинфекция.
— А скажите — далеко ли отсюда расположен спортзал?
— Какой именно?
* * *
Pax спал спокойно — не иначе как ещё раз побывал у врача и подлечился. Теперь на лбу его не выступал холодный пот, он не метался в постели и не бормотал чужих зловещих слов; поглядеть со стороны — покажется, что ангел. И всё же Форт растолкал его без всякой жалости.
— Пищепром — ты связан с этой фирмой?
— Пище... — Поморгав, Pax энергично потёр ладонями лицо, чтобы прогнать сон. — Нет, это не моё ведомство.
— Неважно, чьё оно. Ты получаешь оттуда сведения?
— Очень редко. Охрану объектов несёт полиция, а мы...
— Ладно, пропустим. Я был на свиноферме — и не только там.
Раху показалось, что сновидения продолжаются.
— Где?..
— Проснись, офицер! я полночи занимался свинками и вставил суетиться сотню человек. Знаешь, быть наоси — это грыжа! Но за совет вникать во все мелочи я тебе признателен. Смотри — вот справка зоопункта, вот отчёт свинофермы. Здесь — ночь 3, тут — ночь 5. Цифры смертности... а вот — снижение привеса скота и потребления еды. Разница по ночам тебе заметна?
— Простите, но я не улавливаю — зоопункт, привес... о чём вы говорите?
— Ох... Ты меня нанял, верно?
— Да. К слову — вам назначено денежное и вещевое содержание от штаба сил. Сумма небольшая, но позволит сэкономить на квартире.
— Спасибо. Земляне должны поддерживать друг друга. Но я не о том. Одновременно с беспорядками, где тебя помяли, в стороне от стадиона происходил мор свинок. Почти минута в минуту. А на ферме начался падёж — правда, тамошние ребята овладели ситуацией. Я могу подтвердить слова цифрами. Но, сам понимаешь, все зоопункты и фермы я обойти не мог по времени. Теперь-то ты очнулся?
— Номер свинофермы, — уже отнюдь не сонливым, а командным тоном потребовал Pax, стремглав влезая в шорты. — Номер зоопункта!
— Я назову. Если ты скажешь наконец, чем же конкретно мы занимаемся.
Pax примолк, сжав губы.
— В больницах вы, видимо, не были...
— Мне что, разорваться?!
— ...иначе поняли бы, что мор свинок — не главное. У нас мор людей и поэтому — режим молчания. Свинки, свинки... — Глядя куда-то сквозь стену, Pax в отстранённом раздумье сузил глаза. — Да, это прошло мимо нас. Как жаль... Мы столкнулись с явлением очень недавно — чуть меньше трёх лун тому назад. Ищем причину. Условия работы... вы тоже в них находитесь — можете представить, каково нам.
— Я подозревал, что паникой не ограничилось... А в чём причина?
— Пока есть только записи последствий. Мы с Тими... это лучше показать.
— Броневагон одиннадцать ноль шесть, говорит Унгела Pax, градская безопасность. Вы ближе нас к Мертвушке — что наблюдаете?
— Люди навстречу, офицер. Бегут, как с цепи сорвались, прямо по путям. Гудим, чтобы разогнать, но что-то плохо действует. В общем, они нас замедляют. Нет смысла брать их на борт; если на ногах — значит, врачей дождутся.
— Врачей? среди них есть раненые?
— Думаю, есть. На скорости не разглядишь, но окровавленных почти не заметно. Зато вид у них — самый пещерный! Орут на нас...
— Дыма над выходами Мертвушки нет, — уверенно доложила Тими. — Это не подземный пожар.
— Может, затопление. — Pax нетерпеливо стукнул кулаком по краю борта.
— О прорыве воды сообщили бы. — Тут Тими была однозначно права.
Запели тормоза; эшелон стал замедлять ход. Впереди — неподвижный состав из думпкаров с рудой. Над рычащим вхолостую тепловозом бился фонтан выхлопа.
— Четверо — туда, — скомандовал Pax. — Поднимитесь в кабину; выясните, что с бригадой.
— Унгела Pax, говорит одиннадцать ноль шесть, мы в заторе. Встали. Городецкая рвань лезет на вагон, они как бешеные. Выпускаю десант; попробуем стряхнуть их с брони и разогнать шокерами.
— Одиннадцать ноль шесть, слушайте приказ! Отловите кого-нибудь, кто немного владеет собой, — и расспросите, что произошло.
— Офицер Pax, машинист и помощник погибли. Хорошо хоть состав остановили, а то бы нам пришлось прыгать с бортов или пятиться к Эрке. Сейчас пустим локомотив задним ходом...
— Ох и долго мы будем ехать, --- вздохнула Тими, складывая компьютер. — Pax, я поведу тепловоз. Одного парня беру помощником, второго — чтобы перевёл стрелку на разъезде.
— Действуй.
В двух десятках зеркальных очков отразилось мимолётное касание — соприкоснулись на прощание руки Раха и Тими.
— Одиннадцать ноль шесть, как у вас?
— А вот послушайте. Тут такой продуктивный диалог... Даю трубку беженцу. То есть его держат, а я даю.
Из рации понёсся истошный, пульсирующий крик:
— Дверь, дверь заприте!.. на замок! Скорей, гони отсюда!! Почему стоим?! командир, ходу!!
Раху стало нехорошо. Нечто подобное он слышал пятой ночью на северной границе, куда отряд бросили по тревоге после внезапной потери связи с несколькими городцами.
Мировой шар поворачивался на своей оси; солнце стало склоняться к закату. Удалось довести состав с рудой до разъезда и обойти его по параллельному пути. Броневагон одиннадцать ноль шесть пришёл к Мертвушке немногим раньше эшелона Раха, так что вниз сошли вместе. Сделать предстояло многое — обеспечить подход поездам из града, проверить электросети и водопровод, навести хоть какой-то порядок в городце и отснять наиболее важное.
Лестницы и коридоры, как ковром устланные измятыми, раздавленными людьми, по которым неслась толпа. Там, где возникал завал из тел, бегущие прыгали передним на плечи, шли по головам; местами трупы были навалены до потолка. Детей находили в самом низу человеческих куч.
Казарма гарнизона. Совсем недавно там гремела беспорядочная пальба. Мёртвые солдаты и офицеры, нашпигованные пулями, в мундирах, похожих на решето.
Отрытый из груды тел человек бормотал, съёжившись:
— Они выбежали оттуда... ничего не говорили... один бил другого пистолетом по голове... стали стрелять в нас... я лёг, на меня навалились...
Застывшие картины отчаянных самоубийств и насилия — множество глубоких рваных ран, нанесённых себе разбитой бутылкой, и зажатый в руке осколок-«цветок»; ножи, вогнанные в себя куда попало, и не один раз; распухшие кроваво-жёлтые лица взахлёб опившихся алкоголем и опустошённые бутылки вокруг; электрик, бросившийся на высоковольтные контакты; лица, разорванные ногтями, выдавленные глаза, следы зубов на шее, руках, на груди. Безобразные сцены, навек остановленные смертью, словно фотовспышкой.
— Почему они забирались туда? — шёпотом спросила Тими, проводя лучом фонарика по койкам верхнего яруса. Там иногда лежало по семь-восемь трупов, сбившихся в переплетённые клубки, замотавшихся в простыни и одеяла, накрутивших на голову полотенца.
Хихикающие безумцы. Безумцы плачущие и поющие. Безумцы в оцепенении над телами близких, зарывающиеся в тряпьё, прячущиеся в нишах и вентиляционных коробах. Безумцы в форме и в штатском, в противогазах и нагишом, взрослая женщина с безголовой куклой и наоси, самозабвенно лижущий кортик языком в крови.
Некоторые просыпались; их пробуждение было не лучше сумасшествия.
— Кто вы? где я? зачем вы пришли? дайте мне одеться! отвернитесь!
— Успокойтесь. Мы не причиним вам вреда, — Тими накрыла трясущуюся женщину одеялом, помогла ей завернуться. — Мотагэ, вы помните, что с вами случилось?
— Я... нет... я вчера... — Она потерянно озиралась. — Вчера?..
На вдохе краска бросилась ей в лицо, зрачки расширились, а взгляд устремился вниз, словно пол стал растворяться под босыми ступнями. Она взметнулась на койку второго яруса, потом спрыгнула и бросилась к двери; её едва удалось перехватить.
— Слышите? слышите?! там! выпустите-е-е!! — Она изворачивалась, билась, вырывалась. — Это не я! я не виновата! Я гражданка, вы не смеете...
Неистовые телодвижения превратились в конвульсии; женщина запрокинула голову, глаза её закатились, дыхание перешло в задушенный хрип.
Pax выключил проектор. Обезображенное безумием и болью лицо исчезло.
— Вот как оно выглядит. Запись с моего шлема, ночь семнадцать седьмой луны. В дальнейшем массовые приступы затрагивали разные корни града, городцы, один раз — космодром. Интервалы — от пяти до восемнадцати суток, без какой-либо системы и порядка. Вчера вы видели десятый приступ, хотя я считаю, что они случались и раньше, но вне градского периметра. Однажды вся бригада реставраторов погибла в шахте далеко на юго-западе — я выезжал туда на расследование, но причину их смерти выяснить не удалось.
— Сейсмическая активность, инфразвук — «голос недр», — сразу предположил Форт.
— Отсутствовал.
— Выделение подземных газов.
— Не отмечалось. Во всяком случае, не больше обычного.
— Диверсия. Психомиметики в воздухе вентсистемы.
— Проверяли — посторонних примесей не было.
— Какие-нибудь шокирующие передачи по телевидению. Есть такие зомби-сериалы, что даже у здоровых вызывают судороги.
— У нас таких не бывает, — укоризненно взглянул на него Pax. — К тому же локомотивные бригады телевизор не смотрят — они заняты ведением составов.
— С психиатрами советовались?
— Первым делом. Их заключения не проясняют сути. У пострадавших самые разные расстройства — стремление к насилию, к самоубийству, паническое состояние... даже эйфория. Не говоря уже о смерти от страха.
— Но что-то общее у приступов есть?
— Вряд ли это важно. Мы рассматриваем объективные причины, а не религиозные чувства. Сейчас я намерен вплотную заняться феноменом смерти животных — и жду вашей помощи, наоси Фортунат.
— Идём, — встал Форт. — Но я не уверен, что свинки расскажут нам больше, чем люди. Да! а вы не проверяли, как приступ действует на эйджи? Там, на стадионе, у тебя не было... ну, странных ощущений или замыкания в сознании?
Pax не ответил, каким-то недовольным, если не оскорблённым движением резко отвернув голову к левому плечу.
Блок 5
На дальней периферии градских корней полые ветви-тоннели сужаются и лезут ввысь, к верхним пластам пород. Там квартиры становятся норами, а люди похожи на городецких босяков. В этих захолустьях жилища образуются вне плана — стены пещер сканируют эхолокатором, чтоб отыскать карстовые каверны и заселить их. На схемах для приезжих подобные места обозначают ровной заливкой, без улиц и станций, с пометками: «Left Field» — Окраина, или «Boondocks» — Дыра. Лефилды и бундоксы не годятся для прогулок, и забрести сюда может разве что ярый поклонник льеш-трэш или тот, кому удобнее обстряпывать свои дела в потёмках.
Смелый этнограф может здесь отснять — за плату и по предварительному сговору, — как плавят камень раствором, нелегально купленным у проходчиков с конуса погружения; так создаются новые квартиры, не отмеченные в жилконторе, а потом к ним тайком ведут стель — воду, электричество, канализацию.
Прочим гостям града лучше миновать лефилды на трубопоезде; тогда не увидишь, какие неприятные люди шастают по переходам и стыкам боковых отводков и какие подозрительные рожи иногда высовываются из нор. Здесь торгуют жареными долгопятами, что в приличных кварталах совершенно недопустимо.
Эйджи, торопливо идущий по коридору лефилда, не вызвал у жителей никакого интереса. Корноухие — не редкость там, где можно дёшево купить отраву, приносящую блаженство.
— Вот такая, значит, плесень, девки, — тихо, но ясно произнёс кто-то в стороне, и целая свора недорослей рассмеялась, кто с нарочитой хрипотцой, кто с игривым повизгиванием. Они толпились у плаката: «БЛЕДНЫЙ ГРИБ — ЭТО ВРЕД! КИШЕЧНАЯ БОЛЬ, ДВОЕНИЕ В ГЛАЗАХ, БЕССИЛИЕ, БЕЗУМИЕ».
Контролёры в оранжевых жилетах разбирали щипцами смятый мусор в урне, а квартальный золотарь лениво огрызался на их замечания:
— Не наша грязь! Подбросили. Смотрите, кости. Тут ни одной столовки, где с костями подают. Нечего придираться.
— Урна слизью заросла. Не чистишь, ядом не смазываешь. Идём в кладовую; покажешь, сколько химикатов в наличии. Расход по журналу проверим...
— Кости-то разгрызены... — Контролёрша поднесла добычу поближе к лицу. — Прямо в мочало изжёваны. У тебя что, троглодиты завелись?
— Двери в граде настежь, заходи, кто хочет! — повысил голос золотарь. — Вчера двое оглоедов побирались, песни пещерные пели...
Словно заслышав его, в квартирной норе, вход в которую был занавешен тряпками, гаркающим голосом рванули разухабистую песню:
Над головами хлопали затворы пневмопочты и гулко проносились круглые контейнеры. Простенок был запачкан кривой чёрной надписью: «СВИСТУНОВ В ШАХТУ, ДАВАЙ СВОБОДУ!» В лефилде боялись носящих свистки и узоры, но сейчас стражей не было видно, и недоросли в пятнистых лосинах и с причёсками цветов радуги вольготно хорохорились в проходе.
Следом за мужчиной-эйджи быстро прошёл вынырнувший из-за поворота парень с косо подрезанными по-мародёрски ушами, в мешковатой блузе и просторных портках драчуна. Девка из недорослей кривлялась у него на пути, и он взмахнул рукой, отбросив девку прочь. От боли она вскрикнула с обидой:
— Пся городецкая! долгопят тебя родил!
Парень мельком зыркнул назад — и недоросли прижались к стене, испуганные взглядом, полным холодной жестокости. Не замедляя хода, парень достал из-под блузы...
Недоросли, отталкивая друг дружку, бросились прочь, а парень, больше не замечая их, выбросил руку с пистолетом-автоматом, и коридор огласила короткая очередь. Эйджи рухнул вперёд, растянувшись на полу с простреленным черепом. Парень, ускорив шаг, перескочил через труп и исчез в боковом отводке коридора.
— Давно ли вы видели Зенона? — осторожно спросил Pax, стоя у Форта за спиной.
Около полутора суток они то вместе, то порознь сновали по граду и рассылали запросы по учреждениям зоотехники и пищепрома. Если Pax и говорил с напарником, то лишь по делу, но порой Форт успевал поймать его заинтригованный взгляд — так смотрел управляющий на ферме. Суть сомнений Раха была очевидна — ему открылась такая неожиданная сторона познаний Форта, что впору начинать всё снова: «Я изучил материалы на вас и нашёл там немало сомнительного...»
— Как же... — Форт принял самый невинный вид. — Третьей ночи мы его вместе наблюдали у меня в гостинице.
— Но после этого вы собирались встретиться с ним?..
— Не довелось. А сейчас и вовсе некогда.
— И не придётся. Зенон убит, — тихо молвил Pax. — Сегодня, около шестнадцати десяти.
Форт избежал почти неотвратимого в подобной ситуации и нестерпимо пошлого вопроса: «Как?!» С порога поверить в сказанное было трудно, даже мучительно, но Pax был из тех, кто убеждается, только лично вложив перст в рану. Как пить дать, он успел побывать у тела. Значит, факт.
Сразу и напрочь расхотелось что-либо расследовать. Да, кролы, долгопяты и свинки милы, но прощальная улыбка Зенона, оказавшаяся последней на этом свете, легла на всё, словно печать на воск. Повсюду, куда ни глянь, всплывало его лицо, напряжённо замершее от волнения и ожидания, его рыжеватые глаза...
Беглое, неглубокое, в чём-то докучное знакомство поднялось из памяти, а с ним — тягучее, неизбывное чувство то ли вины, то ли оборванного разговора, который больше не возобновится — ни завтра, ни послезавтра, ни через мириад лет. Не надо знакомиться! сразу оттолкнуть — и прощай! чтобы потом не погружаться в болезненную печаль утраты...
«Что я должен был сделать, чтобы этого не случилось? что я мог сделать?..»
— Я хотел спросить, мотаси Фортунат, — где вы были в шестнадцать десять и где ваше личное оружие?
Форт едва не ответил резкостью, но вспомнил: «Спрашивать любого в любом месте о любых делах и требовать правдивого ответа». Pax имел право на вопрос.
— Зоопункт двадцать четыре корня Инье. Пистолет и лайтинг заперты в ячейке, как положено. Приказа носить оружия не было; тебе это известно.
— Конечно. Но я хотел, чтобы вы лишний раз вспомнили об оружии.
— Теперь моя очередь. Каким способом и за что его...
— Мимоходом, из пистолета, в затылок. — Пройдя по комнате, Pax бесшумно сел. В гибкой посадке его была нелюдская пластика — каучуковая гибкость суставов и позвоночника, какой обладают одни танцоры-мальчики, естественная осанка и вместе с тем пружинистая и злая сила умелого молодого мужчины. Из Зенона — ах, Зенон, бедолага... — заботы выжигали молодость, а Рах, похоже, развивал её в себе. Сколько ему лет? Сколько тренировок нужно, чтобы создать такое тело? Запросто можно ошибиться с возрастом.
— Грабёж?
— Нет, хотя убийство — умышленное. Его незаметно преследовали и догнали.
— Так... и что теперь?
— Обычная процедура. Мёртвый опознан и обследован, баллистики определили ствол киллера, дело за сыскной полицией — найти и изловить. У нас убийца безнаказанным не останется.
— Я имею в виду Зенона. Передадите прах родным?
— У него не было ни родных, ни родины. Точнее, он не оставил упоминаний о них. Имущество завещал каким-то благотворительным фондам...
Форта дважды передёрнуло — тут тебе и фонды, крепко памятные по Планете Монстров, и жалкая судьба бродяги, в чартерных рейсах забывшего, где его дом.
Человек без прошлого, чьё будущее — безымянная могила на чужой планете.
«Вылитый я!..»
— Зенон имел статус гражданина мира, — протокольным тоном продолжал Рах. — Космополит, лицо без подданства. Осталось избавиться от мёртвого тела и сделать отметку в реестре усопших.
— Значит, кремация...
— Мокрая кремация, превращение в жидкость. При сожжении тратится топливо, энергия, выделяется дым, а растворение — чистая безотходная технология.
— Ну, это не дело! — возмутился Форт. — У него что, на счету ни гроша не осталось?!.
— Деньги вложены в корабль и груз, а они перейдут кредиторам. На остатки будут претендовать фонды; их юристы дерутся за каждую камешку.
— Извини, Рах, но если для вас покойник — лишние хлопоты, то для меня — копия Господа Бога, Я не позволю обходиться с ним как попало. Если нет денег для нормальных похорон, я возьму расходы на себя.
— Если вам угодно — пожалуйста. На время церемонии оденьтесь в штатское; безродных не провожают в форме. Но... не понимаю, почему вы так о нём печётесь?
— Он был невезучий, но, кажется, честный космен. Мне его жаль.
— А мне нет. — Pax поискал что-то под жилетом, нашёл и протянул Форту. — Случайно вскрылось, что он, помимо прочего, мог быть причастен к ввозу запрещённой литературы. Попадись он на этом — выслали бы первым рейсом.
Прежде чем взять, Форт уже узнал книжонку по обложке и неполному надрыву поперёк. Одна из пачки, второпях сунутой им в мусорный ящик в «Кабарете».
Мысли побежали быстрой вереницей.
Где Зенон взял книжицу?
Вынул из ящика? отпадает. Не в том он был состоянии и не тех лет, когда шарят в мусоре.
Значит, брошюры достал — или вытряхнул — кто-то другой. Скажем, уборщик «Кабарета». Целая пачка, представляете? макулатурка задарма! Чуть попорчена, однако текст цел. Раздавать ньягонцам — опасно, можно вылететь на родину не по своей воле. А предлагать то же самое эйджи?..
Но станет ли взрослый читать туфту, переведённую «Помилованием» для ньягонских деток?
Мусор из ресторана удаляют ежедневно. Как Форт заметил в странствиях по Эрке, бытовые отходы вывозят коробами-троликами к пунктам сортировки и там прытко готовят к рециркуляции; подход вполне разумный. Значит, в ту же ночь подрывные книжицы неизбежно должны были попасть в лапки ньягонских мусорщиков, а оттуда — в полицию нравов или как здесь эта служба называется... В том, что граждане охотно сотрудничают с силами правопорядка, сомневаться не приходится. Итак, до сортировки пачка не дошла. Проплутав где-то трое суток, экземпляр из неё оказался у убитого Зенона. Он всё время носил брошюру с собой? можно подумать, перечитывал. А то он не знал, что там написано. Находка более чем подозрительная...
— Это обнаружили при нём?
— В кармане куртки, вместе с прейскурантами, наладонником и разными мелочами.
Час от часу не легче.
— Какие были мелочи?
— Чип-ключи, сколько-то монет... — Pax наблюдал за Фортом, надеясь понять, о чём думает напарник. «Много ты уследишь, душа моя!» — посулил ему Форт, придав лицу неподвижность камня.
— А снаружи или внутри лежало издание? ближе к телу или наоборот?
— Внутри. Мотаси, почему вас это интересует?
«Потому что на Планете Монстров я занимался не только перевозкой грузов, но и ещё кое-чем, — мысленно ответил Форт не без мрачного самодовольства. — Вторая профессия здорово помогает мне зарабатывать на отвратительную пищевую пастилу».
— Мужчины эйджи набивают карманы курток, засовывая в них крупные плоские предметы в порядке «снаружи внутрь», немного прижимая к телу и направляя так, чтоб новая вещь не задевала всунутого раньше; при этом слегка отодвигают прежнее содержимое кнаружи. Знаешь, сколько хлама у мужчин в карманах?.. Из этого я тупо делаю вывод, что покойный обзавёлся книжкой сегодня, после выхода из дома. Не раньше.
— И что же? — Раху явно стало любопытно, но он тщательно скрывал своё удовольствие видеть умного человека.
— А вот это уже дело полиции. Можешь передать им наш результат, а мы продолжим изучать здоровье свинок.
«Кто-то, раздобывший книжицу раньше, предложил её Зенону сегодня, а тот принял. Кто? зачем? связано ли это с убийством?.. тёмная история».
Форт заглянул в брошюру. Ох, лозунги. Ох, пропаганда! С первого взгляда вроде гладко и пристойно, но вчитаешься — и призадумаешься. Настроение не способствовало тому, чтобы извинить творцов сей писанины.
Тем более обидно, если человеческая жизнь, единственная и неповторимая, обрывается так жестоко и безвременно, а в кармане погибшего находят вопиющее сочинение, посвященное тому, с какого возраста каким порокам предаваться.
«Дети имеют право на уединение и право встречаться с другими людьми. По достижении возраста они могут уйти из школы, пойти в армию, покупать алкогольные напитки и жениться.
Сначала ты можешь купить домашнее животное без согласия родителей, затем проколоть уши, уходить из дома, покупать сигареты, пиво и вино. Затем настаёт возраст, когда ты можешь купить оружие и боеприпасы, а с момента совершеннолетия — жениться, голосовать, брать заём в банке и употреблять алкоголь...»
«Мой друг Зузу продаёт наркотики в школе, — вещало со страниц воображаемое существо, нарисованное как гибрид землянина с ньягонцем. — Я хочу выяснить моральную и медицинскую сторону его поступка и спрашиваю об этом друзей. Друзья Халала и Бамба дают мне ответы».
«Ни имён, ни друзей таких быть не может! — Форт обиделся за отчизну. — Чего они понаписали?! о, мама — а нарисовали-то как!..»
Друзья мутанта тоже убежали из кунсткамеры, и как они выглядели, так и думали.
«Зузу говорит, что наркотики приносят радость и создают положительное настроение. Я не знаю, можно ли ему верить, но это круто».
Форт в смятении полистал книжку и напоролся на новый перл:
«БАНДА, ОРУЖИЕ, ЖЕСТОКОСТЬ, НАСИЛИЕ. Составь текст с этими словами и прочитай друзьям вслух. Пусть друзья расскажут, бывают ли в их районе разборки между подростками с применением оружия».
Он раскаялся, что не порвал книжки на восемь частей. Родной образ жизни, по которому он столько предавался ностальгии, вдруг явился ему как смесь прав уйти из дома, проголосовать, жениться и напиться. Ничего более светлого книжица не предлагала.
— Да, изданьице так себе.
— От вас к нам хороших книг не ввозят. Качество печати высокое, но содержание... Это изделие — еще не худшее. Встречаются пособия по основам практического секса для школьников.
— Не одно же это импортируют!.. Есть «Гедеоны», они раздают Библию и Евангелие. Наверняка «Гедеоны» сюда приезжали.
— Появлялись. — Pax посуровел. — Им разрешено распространять книги только среди взрослых. Дети берут из вашей веры не то, что следует.
— Не будем о религии, чтоб не начались разногласия. — Форт предупреждающе поднял ладонь. — Давай сводить находки за сегодня — заодно наметим план на завтра.
— Охотно. — Раху тоже не нравилось направление разговора, и он был рад сменить тему.
Форт сел рядом; они раскрыли планшеты видеокарт. Оранжево-жёлтые разводья — там, где пострадали люди, бледно-лиловые — участки волнения и гибели животных. Вертикальные срезы корней града. Большие лакуны, пробелы, пустоты — как ни старались медики и зоотехники помочь дознанию, цельной схемы не складывалось.
Хотя... из фрагментарной картины начинало что-то проступать, какая-то зыбкая закономерность. Форт в который раз скопировал мозаику и размыл края пятен. Ещё сильней. Ещё... Проявилась неровная зазубренная полоса оранжевого цвета с широкими лиловыми закраинами. Как бы колея с яркой дорожкой между следами колёс... словно по карте прополз вездеход, который подпрыгивал на булыжниках и кочках, порой и вовсе отрываясь от земли.
«Нет, погоди. Структура — лишь интерпретация; ты подгоняешь результаты к впечатлению, а вероятность наличия структуры — всего двадцать семь процентов. Много выпадений! Заполни их, тогда и рассуждай».
— Да-а, возиться нам предстоит немало. Вот, смотри — целый район не проверен.
— Там нечего искать. Здесь участок белковых колонок; никаких животных, минимум людей — автоматическое производство.
Встреча с легендой... Фраза «И тогда высшие миры одарили Ньяго белковой колонкой» так же популярна, как «Бедный Йорик!» или «Бабушка, почему у тебя такие большие зубы?»; вдобавок колонку (и клыки бабушки, и череп Йорика) никто в глаза не видел. В детстве Форт представлял белковую колонку чем-то вроде уличного гидранта, из которого струёй льются сосиски.
— Тоже гоните колбасу из кишечной палочки? знакомо. Микробных синтезаторов у нас полно...
— Не бактерии. Колонка заряжена растениями. Это... оранжерея, только очень мощная.
— Растения? надо их проверить.
— Зачем? они не впадают в панику, и остановки сердца у них не бывает.
— Pax, всё живое — динамическая гибкая система, она реагирует на каждое колебание. За микробами — скажем, в коридорной пыли — не уследишь, а оранжерейные овощи находятся на контроле. Толковый агроном всегда знает, как дышит каждый листик в ботве и как клубень набирает массу. Плюс — растения жёстко привязаны к месту и все одинаковые, выращены из стандартных семян. Если взяться с умом, оранжерею можно использовать как эталонный анализатор. Идём туда сегодня.
— Не так сразу. Колонка — стратегический объект. Я обеспечу пропуск на завтра.
«Вот и ладно, — решил Форт. — Значит, я пока позабочусь о Зеноне».
Когда земляне впервые встретили высокоразвитых братьев по разуму — ими оказались яунджи, — Вселенская церковь Иисуса-Кришны-Будды ликовала вместе с человечеством. Открытие нового мира сулило многое: расширение рынков сбыта, рост научных знаний, обогащение культуры. Для церкви это был большой шаг на пути миссионерства, согласно завету Христа: «Итак, идите, научите все народы».
Чуть позже наступило отрезвление. Во-первых, астронавты с Яунге были северными тьянгами и правоверными машун (это слово земляне переделали в «масон»), твёрдыми в религии отцов, как боевые клинки. Во-вторых, и другие народы Яунге закоснели каждый в своём язычестве. Поэтому миссионеров-вселенцев допустили не во все страны планеты.
Чем больше расширялись знакомства землян с продвинутыми мирами Галактики, тем чаще Вселенская наталкивалась на препоны. Фор не принимал инородцев в своём орбитальном Самоуправлении, не говоря уже о том, чтобы пускать их на материнскую планету — там жили самые настоящие боги, они могли разгневаться. Теократический Артаран, мир ихэнов, не мог позволить у себя иноверческую проповедь. Туанцы и их прихвостни аларки берегли свою «культурную особенность». Враждебная землянам Ла Бинда сквозь зубы отказала проповедникам во въездных визах, и то же повторило марионеточное правительство Хэйры. Не согласились и мирки: «Мы — атеистическая цивилизация!»
Неожиданно на контакт с приверженцами ИКБ пошли вара и ньягонцы. Вара таким образом бесплатно заполучили контингент землян, чтобы изучать их быт, социологию и психику, а ньягонцы никогда не отказывались от подарков.
Из слов Раха выходило, что здесь Вселенская тоже столкнулась с трудностями; правда, Форт не мог взять в толк, чем Библия и Веды повредили местным ребятишкам. «Гедеоны» не станут давать детворе суровые и соблазнительные подлинные тексты — есть пересказы для детей, вроде приключений малыша Кришны.
Но надпись, надпись по-ньягонски в вагоне: «Подними на него свою руку и помни — ты бьёшься в последний раз»! Она-то откуда взялась?..
В штатском, чтобы не давить узорами жилета на церковных, Форт зашёл туда, где над входом значилось: HOLY LAND OFFICE. На панелях вместо изменчивых фракталов строго застыли «мишени», как порой называли их в Сэнтрал-Сити, — кресты с патрой Будды на пересечении, окружённые бело-красной цветочной гирляндой Кришны; под патрой наискось лежала флейта Темноликого.
«То-то их туанцы не впустили! — посетило Форта небольшое озарение. — Красный с белым чередуется, как можно!..»
Церковники не боялись жаргона и обыграли уличное прозвище символа в мантре, наклеенной здесь же:
Эмблемы сжались, засияв венцами лучей, цветные круги побежали к стоящему внизу ящику с прорезью для пожертвований; поверх кругов падали в прорезь виртуальные монеты и купюры. Появился текст на ньягонском и нескольких языках землян: «Жертвуйте! Внесите свою лепту в освобождение! ТРИНИТАРИИ — Орден Святой Троицы для выкупа рабов и пленных — Пятьдесят веков поиска и спасения, сотни тысяч выкупленных». Вслед за этим на панели возникло изображение — святые Иоанн Маффийский и Феликс Валуа, выводящие из темницы пленников, с которых на ходу спадают цепи. Форт опустил в ящик пластиковую банкноту в 16 крин и мысленно пожелал, чтобы она кому-нибудь помогла. Людокрады без передышки орудовали в Галактике, и даже скромная работа тринитариев была на пользу человечеству, хотя Форт полагал, что десант спецназа на базу работорговцев был бы куда эффективней.
Принимала Форта мать Лурдес, черноокая дама индостанских кровей, в золотисто-красном платье и прозрачной накидке зелёного газа, в жемчужных ожерельях и с перстнем в крыле носа. У неё была походка счастливой возлюбленной Кришны. Судя по тому, какой персонал попадался Форту на глаза в храмовом центре, вселенцы метко пользовались авторитетом прекрасного пола на Ньяго.
— Вы космен? Бывайте у нас чаще. Я люблю тех, которые приходят сами. И Он тоже любит. — Глаза Лурдес улыбнулись. — У нас множество программ, и нужны волонтёры. Можете участвовать в любой по своему выбору.
История Зенона опечалила её.
— Страшно погибнуть на чужбине! как прискорбно, что он был одинок... Нет, у нас он не бывал; я бы запомнила имя. Конечно, мы совершим обряд над его телом — мы никому не отказываем.
Ньягонка в длинном наряде церковного служки со вселенской эмблемой на груди принесла собеседникам финики и лимонад.
— Нельзя ли дистиллированной? я артон.
— Я рада, Фортунат, что это не стесняет вас. Вы сильный человек — вы преодолели своё состояние. Если найдёте время, мы можем собрать прихожан с искусственными органами и конечностями — им нужен пример уверенности в себе.
— Вам, кажется, удалось привлечь местных к церкви.
— С трудом, брат мой. Живут здесь скученно, любые перемены в поведении сразу становятся видны, а отношение к новообращённым очень сложное. Ньягонцы опасаются осуждения окружающих.
— Я не интересовался религией ньягонцев; если что и знаю — то из карманного справочника. Там мало сказано: «Культ хтонических и небесных божеств». С хтоническими ясно — обитая в подземелье, их надо ублажать, а вот небесные...
— Можете не продолжать, я поняла вас. — Лицо матери Лурдес стало строже. — В целом догадка верна — треть ньягонцев не видела неба. Они рождаются, живут и умирают под землёй. Но все знают по фильмам о небе, облаках и молниях. Кое-кто очень стремится их увидеть... а иные боятся и неба, и небесных явлений. Уютнее жить в норке и не ведать, что существует бесконечность, что Галактика состоит из пустоты, а где-то в середине миров сияет сверхзвёздный объект — трон Господень. Цель нашей миссии — вывести людей из тьмы к свету. У нас есть небольшие сельские коммуны на поверхности. Туда идут самые смелые из неофитов. Градский совет поддерживает нас, потому что тут наши цели совпадают.
— Но, похоже, этот же совет организует вам помехи. Скажем, в раздаче литературы.
— Ах, Фортунат, — мать Лурдес переплела пальцы, — что поделать?!.. Переводы Типитаки и Библии для ньягонцев удачны, но они читают тексты сквозь призму своей «древней правды» и старинных воззрений. Они находят в Писаниях то, что тревожит их в жизни. Нельзя было предугадать, что стих «Я полагаю радугу Мою в облаке, чтоб она была знамением завета» окажется важнее Нагорной проповеди!
— Я видел надписи о радуге в метро, — вспомнил Форт, — и удивился: с чего б это живущим в катакомбах на все лады склонять оптический эффект, которого они не знают?
— Знают, — помрачнела мать Лурдес. — Если не истинным знанием, то реликтовой памятью, предчувствием, наитием. Форцы зовут себя детьми богов, мирки — детьми ветра, туанцы — детьми неба, а ньягонцы по праву — дети радуги... или её жертвы. Радуга вогнала их в землю, и они по сей день ощущают поднятый над ними радужный меч. А мы... для вас это прозвучит открытием — мы в их глазах и есть небесные божества, Рослые Народы, в одной руке которых хлеб, а в другой — тайная книга пророчеств. Вы замечали, как вас сторонятся? это не от брезгливости, не от ксенофобии. Чувства противоречивы, брат мой; вспомните: «Выйди от меня, Господи!» Под рукой могучих легче выжить, но их сила страшит. Иные боятся открыть наши книги потому, что могут найти там зловещие прорицания. Общее мнение таково: Рослые Народы наперёд вычислили все катаклизмы и вписали их в книги, но, если не читать пророчеств, они не сбудутся.
— Похоже, читают. Среди граффити мне встретилась строка...
Выслушав отрывок стиха, мать Лурдес наклонила голову в знак согласия.
— И не только это. Исаия и Апокалипсис бьют по ним ещё крепче. Вы увидите цитаты и оттуда, причём я берусь угадать наверняка — какие. «Ибо упился меч Мой на небесах: вот, для суда нисходит он» или «Я увидел звезду, падшую с неба на землю, и дан был ей ключ от кладезя бездны». Мало кто вспомнит: «И увидел я новое небо и новую землю», — хотя мы проповедуем именно это. Ньягонцам оказались ближе ужасы Писания. Нечему удивляться — они живут в царстве тьмы и дышат тьмой. Я не смею укорять их за нездоровый интерес к одним лишь жестоким строкам. По существу, ньягонцы при жизни находятся в аду. И мы с вами, брат, — гости их преисподней. То, что здесь нет котлов с кипящей смолой, сковород и прочего адского реквизита, ничего не значит. Мучение в другом — хрупкий, зависящий от тысяч технических приспособлений мирок постоянно содрогается под напором сил, бушующих в бездне; каждое новое сотрясение может всё обрушить, перемешать людей с камнем и обратить благоустроенный град в могильник. С этим сознанием они просыпаются каждую ночь — посудите, легко ли им жить?.. Я молюсь, чтобы они выдержали ещё несколько столетий и смогли выйти к солнцу.
— Матушка, — покидая Лурдес, Форт обернулся в дверях, — не заглядывал ли к вам эйджи по имени Pax?
— Нет. Это его крестное имя?.. — Лурдес была удивлена.
— Сомневаюсь; скорее ньягонское. Он тут прижился.
— Если только он из Авако — там другой язык, а у народа Трёх Градов мне такое имя не встречалось. Правда, в земной традиции оно известно, но, чтобы наречь им ребёнка, нужна изрядная дерзость.
— Не припоминаю; просветите.
Ночь за ночью работая в одной упряжке с Пятипалым, Форт всё больше уверялся в том, что происхождение и биография напарника, как и его собственные, тоже состоят из умолчаний и неясностей — а значит, и с именем не всё в порядке. Так оно и оказалось.
— Pax — благоразумный разбойник, распятый справа от Христа. Первый человек, попавший в рай. Это ему Спаситель сказал: «Ныне же будешь со Мною в раю». Существуют иконы, изображающие несущего крест Раха среди райских цветов.
«Да, друг, наделили тебя папа с мамой! Для тех, кто верит в имена, твоя судьба предрешена».
* * *
Выкликание было опасной, запретной затеей, в которую малявок не брали. А уж кому сколько годов, ребята знали точно! Нечего и думать, чтоб какую-нибудь пятигодку взяли выкликать; к тому же младшие — ябеды, вмиг донесут, а то просто проболтаются.
Но который год идёт Раху? по росту он всех обогнал, однако хороводился с ребятами. Он был нормальный парень. Малость неуклюжий, зато сильный, и прятаться умел быстрее и надёжнее любого из ватаги. Первым он не нарывался, но коль дойдёт до драки — разбегайся кто куда; так пятипалым ковшом вмажет, что ой-ой-ой.
Вообще кварталу с ним повезло. Мало кому выпадает иметь своего Рослого. Зная, какой Pax прожорливый (а вы попробуйте эту махину прокормить!), хозяйки нет-нет да и принесут ему в тарелочке съестного. И заметьте, несмотря на аппетит, он не сожрёт в один присест, а разложит на кучки — и сестрёнкам., и братишкам, поровну.
Поэтому у компании, что собралась выкликать, вопросов не возникло — Раха надо взять с собой! Кто не выкликал — тот не боец, ему впору не клинок носить, а с малышами играть.
Конечно, отцы и мамки знали, что иной раз ребятня уходит не на матч, не в путешествие по этажам, а ради особенного дела. Известно и то, что порой с таких прогулок кто-нибудь не возвращается, и найти его не суждено. Но древнюю правду не нам отменять. Если отцы, деды, прадеды ходили выкликать, то и теперешним недорослям придётся. Все, кто нынче состоит в градском совете, — все спускались в кладезь.
Отправились после днёвки, после занятий в школе, тонко и изощрённо наврав родителям. Шли долго, держались боковых отводков, чтобы не попасть на глаза стражам или полиции. В такую гадь забрались! Ребячий вожак всё загодя разведал. Конечно, двери к площадке над кладезем были заварены, но ребятня — народ пронырливый, в щель пролезет.
Горло шахты перекрывала толстая решётка. Лучи фонариков робко дрожали во тьме, ощупывая старинные рельсы надшахтных механизмов, крепления и зубчатые шестерни. Ни души, лишь слабые следы в пыли обозначали, что ребята вступили сюда не первыми. Все примолкли, даже вожак перестал строить из себя самого умного.
Когда луч задел лицо Раха, вожак понял, что пятипалый тоже боится — правда, это не мешало Раху внимательно разглядывать стены и потолок надшахтной камеры. Уходящий вверх ствол, по которому раньше спускался на подвеске конус погружения и сползали шланги проходческой стели, был наглухо перекрыт балками и заложен плитами литого камня.
— Погадаем, кому бросить мляку, — негромко сказал вожак. — Девчата, готовьте её. Как светильник запалим, выключайте фонари.
Игра свершалась в точности по древней правде. Большая, с настоящего младенца, мляка была обтянута тканью телесного цвета. Глаза, нарисованные красками, смотрели как живые. Обрезки волос и ногтей выкликающих, а также клочки тряпок, помеченные кровью каждого участника, был зашиты в нутро мляки. Все брали мляку на руки, баюкали, дышали ей в рот и шёпотом называли своё имя. Девчонке-гадалке завязали глаза, и она, перемешав вслепую, зажала между ладоней одинаковые палочки, одна из которых была наполовину выкрашена чёрным, что означало погружение.
— Вытаскивайте по очереди, — велел вожак.
— Не надо, — вдруг выступил вперёд Pax. — Я спушусь.
Аханье и шёпот пробежали по устам.. В густом тусклом пламени светильника фигура пятипалого отбрасывала плотный, почти осязаемый плащ тени, а отсветы огня переливались на его лице и теле, отчего казалось, что Pax — тоже мляка, но набивка в нём. ожила и возится, отыскивая, как бы вырваться из кожи. Чудилось — миг, и тело разорвётся, оползёт на пол опустевшей шкуркой, а во все стороны поползут, корчась, голые писклявые уродцы — безрук, с одной ногой, с пастью до ушей и выпученным глазом среди лба.
— Лады, — помедлив, согласился вожак. — Дайте ему сбрую, помогите затянуться.
В ремнях, с пристёгнутым спереди тросиком, Pax встал у края решётки, за которым — непроглядная, неисследимая чернота бездны.
— Ты, подземный... — начал он, и сгрудившиеся за спиной стали в один голос повторять за ним:
Мляка упала в ячейку между прутьями решётки и беззвучно исчезла, словно угодив в раскрытую пасть.
— Держите крепче, — обронил Pax, пролезая сквозь решётку; вот — остались видны одни руки, вцепившиеся в прутья, и светлая макушка. — Готов!
Тросик натянулся, приняв на себя вес пятипалого недоросля. Ребята и девчонки дружно, понемногу стравливали тягу, а вожак, быстро и прочно закрепив конец на крестовине прутьев, взялся за тросик вместе со всеми.
Слабо мерцающий рассеянным светом зарешёченный зев медленно удалялся в зенит. Тьма охватила Раха туго, как ремни сбруи. Он опускался в невидимой пустоте, словно астронавт, вышедший в безвоздушное пространство, в тень космического корабля. Шорох тросика о решётку, сопение оставшейся вверху компании, шуршание подошв — всё быстро исчезло, глаза напрасно искали хоть искорку света. Уши заложило тишиной, как герметиком. Pax знал, что со всех сторон — стены шахты, но не видел их, и чернота вокруг казалась необъятной, всемирной. Только немой мрак, и Pax среди него — с колотящимся сердцем, с затаённым дыханием, с вмявшимися в тело ремнями. Ещё мгновение, ещё чуть — и тьма начнёт сдавливать, проникать в голову, гасить сознание... Останется лишь вопить, зажмурившись: «Вытащите меня! вытащите меня отсюда!» Он больно прикусил губу, чтобы давление тьмы не стиснуло голову до отчаянного крика.
Что это?.. спуск прекратился. Pax мерно вращался на тросике среди безмолвия космоса. Значит, тросик кончился, выбраны все двадцать саженей. Едва теплящийся круг вдали над головой и чёрное ничто кругом.. Если тросик оборвётся — падать придётся долго, очень долго. Братья и сестры обзаведутся семьями, вырастут их дети, а ты будешь лететь, лететь, умирая от жажды и голода, затем будешь лететь мёртвый, затем — высохший, затем рассыплешься на летящие кости, а дна всё не будет.
Надо выкликать. Худо тем., кто лишился чувств в эти минуты! наверху долго ждут, пока не поймут, что ты потерял сознание. Бывает и такое, когда в кладезь натекает мёртвый газ — кто вдохнёт, сразу покойник.
— Выходи, — выдавил Pax сквозь зубы.
Голос тотчас погас во тьме.
— Выходи! — повторил он громче. — Появись!
Звук какое-то время трепетал, отражаясь от стен, потом заглох.
— Иди ко мне!! — закричал Pax изо всех сил. — Ко мне, сюда!.. Я хочу тебя видеть!
Ау-аа-аэээ — загудел кладезь, призрачными волнами разнося крик вверх и вглубь. Pax задержал выдох, вслушиваясь в эхо — нет ли постороннего, чужого звука?.. Воздух недвижим. Если тот, кого зовут, остался недоволен млякой, долго ждать не придётся — снизу тяжело повеет смрадом и...
...иногда из кладезя поднимают только обрывок троса, мокрый от чёрной слюны. Правда ли это? Сейчас Pax поверил, что правда.
— Иди, я здесь! Я Pax! я тебя жду!!
Нечто большое, грузное и мягкое пошевелилось в недрах, далеко внизу; послышались редкие, размеренные и глухие удары, похожие на шаги.
— Я н-не боюсь тебя, — трепеща от страха, прошептал Pax, торопливо доставая из-за пазухи нагретую телом гранату, сорвал зубами предохранитель и, нажав запальную кнопку, бросил взрывчатый цилиндр в глубину. Закрыв глаза, поджав ноги, он считал секунды до того, когда сработает запал.
В бездне раскатисто, гулко грохнуло. Раз-два-три — отмерив время разлёта осколков, Pax поглядел туда — осветительная головка гранаты с шипением рикошетила от стен, словно далеко внизу, в чёрной трубе, билась огненная муха, полосуя неподвижный воздух. Яркий искрящий свет причудливо озарял стены шахты. Дна видно не было; из стен торчали какие-то выступы, метались их тени — будто лапы, тянущиеся из глубины. Это зрелище надвинулось — и проникло в Раха; накатило удушье, ум помутился, а глазам откуда-то изнутри отчётливо предстало видение дна — там груды мляк, растерзанных, искусанных, они копошатся, возятся, моргают, поднимают руки и что-то кричат...
Тросик дёрнулся, поволок Раха вверх — это спохватились испуганные ребята. Когда Pax переполз с решётки на пол камеры, его обступили с лихорадочными возгласами:
— Что там было?
— Что ты видел?!
— Я... — Обессиленный Рах не мог встать. — Кинул ручную бомбу.
— С ума свихнулся!
— Ничего, — выдохнул Pax, — зато живой вернулся.
— Так никто не делает, — уняв стук зубов, пробормотал вожак. — Вот увидишь, плохо будет!
— Видел... — слабо проговорил вернувшийся из бездны, и все замерли, боясь пропустить хоть слово; ведь ради этого и выкликают, чтобы явилось незримое и открылось сокровенное. — Видел... мляки... много-много, они там навалены, а руки движутся, рты говорят... они встают на ноги и смотрят.
— И ничуть не страшно. — Шестигодка Тими, уже довольно развитая девчонка из Гутойсов, тоже тряслась, но уступать пятипалому в храбрости не собиралась. — Мы такую замечательную мляку сбросили, что бояться нечего. Ну-ка, помогите мне расстегнуть его. Теперь я полезу выкликать.
Pax было отключился, но его стали ворочать, чтобы добраться до пряжек сбруи, и он, открыв глаза, увидел совсем рядом пальцы Тими, выглядывающие из сандалий-босоножек. Пальцы нетерпеливо шевелились от беспокойства, поблёскивая розовым лаком ноготков. Этот педикюр, а в придачу выразительность живых пальцев прямо-таки ушибли Раха, и он опять испытал приступ удушья, но не от ужаса бездны, а от счастья лицезреть красивые ноги Тими.
«Ухты!..» — только и мелькнуло у него ослепительное солнечное чувство, и тут он взаправду потерял сознание. С подростками это случается.
Медеро заучивала очень нудный раздел природоведения — о светилах. Её класс ещё не вывозили на поверхность для знакомства с солнцем и луной. Чтобы экскурсии прошли как следует, надо дождаться безоблачного утра и ясной ночи, а пока знакомься со светилами по книжкам и видео.
— Восход Юады в равноденствие происходит точно в десять часов, — твердила она полушёпотом, стараясь запомнить урок, как песню. — С восходом наступает светлый и жаркий период суток...
Она забралась с учебником на самую верхнюю койку, чтобы никто не мешал. Как трудно жить в многодетной семье! если бы папке с мамкой не доплачивали за лишних ребёнков, неизвестно, что было бы.
«Ишь сколько мамаша Родон нарожала, — слышали чуткие ушки Медеро на улице. — Как троглодитка! Ну трое; ну четверо — а зачем пятого?..» «Раньше бы нечётного по древней правде — в кладезь, вместо мляки, — шипел другой голос. — Слишком много нас слишком глубоко роем — бездну тревожим. Откупаться надо, а чем?..»
От таких разговоров Медеро вздрагивала, но не находила, чем возразить. Школьная карта глыбей с упорно ползущими вниз конусами погружения была нарисована красочно и гордо, но куда опускались конусы, разжижая камень растворителем? где предел, ниже которого нельзя? даже подумать страшно.
Тарья, как истинный младший, тетёшкался с Буном, одновременно пытаясь смотреть по экрану кино про солдат и слушать музыку через наушники. Олес — девушки имеют право погулять! — упорхнула в гарнизонный клуб на танцы, помахать хвостиком перед военными. Бакра тоже вовсю наслаждался выходным, и где его носит — угадай.
Один лемурид сочувствовал Медеро! каково девчонке изнывать в норе над уроками, когда подружки бесятся по коридорам?
И жители облаков услышали её немой стон и послали ей развлечение.
В дом вошёл знакомый рослый наоси, без жилета и кортика, зато с двумя сумками — большой и маленькой.
— Добро пожаловать, страж, — радушно, хоть и без особого восторга, встретил его папка.
— Привет, хозяин. Я у вас обоснуюсь на пару ночей.
— Что ж, место найдётся. Смонтируем койку поперёк на втором ярусе — устроит?
— Койка не нужна. Еда тоже. Мне требуется база, чтобы складывать инструменты, а то в казармы Унгела далеко ездить.
— Оставляйте, всё будет цело.
— А лемурид? — с подозрением скосился наоси на ручного зверька.
— Здравствуйте! — отложив учебник, с радостью свесилась вниз Медеро. — Вы будете с нами жить? а Мура не бойтесь, он ничего не испортит. Он не может открывать застёжки и замки.
— Тогда — малыш. — Наоси перевёл взгляд на Буна.
— Ой, да он ещё как лемурид!
— Дети — стихийная и разрушительная сила. Я знаю случаи, когда они своими слабыми пальчиками разносили ценную аппаратуру на отдельные детали. А самые важные части — проглатывали.
— Да, — покивал отец семейства, — и я всем говорю, что новые модели бытовых приборов надо на сутки отдавать в детский питомник. Если прибор уцелеет — можно пускать в продажу.
Пока наоси, достав из меньшей сумки клановый жилет и кортик с ремнями, одевался и опоясывался, Бун бойко подбежал на четвереньках к другой сумке, без затруднений открыл сложные замки и стал лапать лежащее внутри трубообразное устройство.
— Пупука, — вздохнул он, не сумев ничего отломать.
— Это плазменная пушка? — У Тарьи от волнения аж уши раскраснелись.
— Вы уже нашли кого-нибудь? — спросила Медеро.
— Ищем. — Приладив к прибору ремень, наоси повесил его на плечо, взялся за рукоять внизу — из ствола выдвинулся телескопический тубус, откуда вырвался толстый и бледный зеленоватый луч. Пробежав по краям коек, луч упёрся в лемурида, тотчас враждебно сощурившего глаза.
ПРЕДМЕТ — ЖИВОТНОЕ. ВИД — ЛЕМУРИД. ОБЗОР ТЕЛА НЕПОЛНЫЙ. КАТЕГОРИЯ — ЖИВОЕ. КРИТЕРИИ СОСТОЯНИЯ... — побежал курсор по экранчику, рождая алые на чёрном строки. «Вроде бы работает, — отметил Форт. — Осталось проверить на дохлых животных и останках». Криминалисты, вручившие ему детектор биологических объектов, утверждали, что при установке на автоматических вездеходах прибор распознаёт характер и давность наступления смерти в пределах тридцати суток. Правда, высоким интеллектом прибор не обладал и мог давать путаные ответы со множеством вариантов.
— Кой, — обратился Форт к Тарье, — где я могу найти ребят, знающих все закоулки в радиусе полутора вёрст? Причём меня интересуют те места, куда золотари не заглядывают.
— Я! — Тарья вскочил, роняя и экран, и наушники. — Это я могу! я знаю! Пап, отпусти меня с наоси!
— Если он тебя затребует... — неуверенно буркнул отец Родон.
— Да, я возьму его. — Как ни сумбурна помощь ребятни, никто другой все щели в округе не исследует — только эти неугомонные, шальные существа.
— Ой-е!! Меде, теперь ты стереги Буна! — Тарья едва и пляс не пустился от счастья. Ура, выходной день!
Бакра, брат Тарьи, и с ним ещё пяток парнишек и девчат обступили парочку пещерных выходцев. Казалось бы, такая компания сытых и сильных подростков из градского корня должна одним своим видом запугать юных троглодитов — но те держались независимо и даже вызывающе. Эти браток с сеструхой (имена у них пещерные, с дурными прозвищами — Удюк Лишай и Мухарма Псица) говорили как взрослые и ругались как пьяные. Их манеры вынуждали уважать выходцев из карстовых пустот, потому что так себя вести градские осмеливались годов с семи, и то постепенно. То, что Псица и Лишай ноющими голосами пели жалобные песни про пещерное житьё-бытьё, дела не меняло — то был промысел, а по жизни развязная Мухарма такие словечки загибала, что даже девушкам восьми годов неловко становилось. А Удюк запросто мог ударить любого самым подлым способом; вдобавок он носил в коробке под хламидой папиросы и другие завлекательные вещи — а может, там же прятался и ножик.
Те, кто брезговал с ними общаться, к пещерной парочке не приходили. Но кое-кого к ним влекло. От сеструхи и братка веяло дикой вольностью, нахальной удалью и той свободой, о которой грезят тинэйджеры — делать что хочешь, уходить из дома без спроса, вытворять всё, что на ум взбредёт.
Водиться с троглодитами считалось зазорным, но те выказывали до того бесшабашную смелость нравов, до того взрослую житейскую опытность, что притягивали, как край бездны, заглянуть в которую и упоительно, и страшно. Они словно вышли оттуда, чтобы зазывать градских в страну, где всё дозволено.
Наконец, Удюк мог продать запрещённое — книжечки, карманные журнальчики, кассеты с записями. Как раз о продаже и шла речь.
— Не продам, — вывернул губы Удюк. — Нету с собой ни хренища. У вас ходить склизко стало, всякие с кортиками блындают.
— Да хватит цену набивать, выкладывай, — раздражённо бросил кто-то, озираясь. — Но больше восьми крин не проси.
— Удюк, у них камешек мало, — хихикнула Мухарма, толкнув братка бедром. — А девчонки симпатяшные, пора бы знать, как зарабатывать на бижутерию с подмазкой. Даром играются одни дурёхи. Смекайте — и сладко, и денежка будет. Я-то своё враз беру, не мешкаю.
Девчата застеснялись, но никто не посмел послать Псицу вдаль по коридору. К её сальностям стали привыкать, а паренькам пещерное бесстыдство даже нравилось, и девчонки, чтобы их не сочли наивными, ответили недружными смешками.
— Они порошок на шесть морд разобьют, полижут — и рады. Градским щепотки довольно, чтоб по кисточки в бездну влететь.
— Куда им, до колен едва ли, — засомневался Удюк. — По-настоящему ввалиться духу не хватит.
— Ну, ты с собой-то не равняй.
— Меня с гриба не крутит, что там плесень. Так, зажевать после обеда.
Гриба градские побаивались, потому беседа вновь зашла о порошке из плесени. Но престиж Удюка после этих слов возрос.
— Давай — пакет за шесть крин.
— Сказал — нету. Я сюда больше не ношу, баста. Книжонки есть новые — эти продам по шесть агал. Картинки для двоих, по крине пачка.
— Чего ты трусишь-то, Лишай? как ходила стража, так и ходит, ни реже, ни чаще.
— Слыхать, у вас рослый объявился, — криво взглянул Удюк. — Голова — как наших две. Нюхает чего-то, ходит. Нам с рослыми не в масть пересекаться. Видали его? с какого нао приполз?
Бакра, уловив несколько быстрых молчаливых взглядов, устыдился так, будто мамка поймала его над запретным журналом. Надо было показать храбрость, пока тебя не продали, и он небрежно заявил:
— Из Унгела. Какой-то большой спец...
— Во как! из Унгела?.. — Удюк почесал за ухом. — А для чего ради он тут шарит?
— Он... — начал Бакра, но дружок опередил, показав в конец коридора:
— Вон тот рослый, у него и спросишь.
— Ооояяя... — протянула девчонка, пятясь. — Он с пушкой!
Удюк с Мухармой мгновенно переглянулись и, чуть сгорбившись, стали отступать к повороту. Ничего подобного тому, что нёс в руках рослый, они раньше не видели. Над широкой дырой дула мигал огонёк, при каждой вспышке охватывая коридор еле заметным зеленоватым свечением, ложившимся на лица, руки, одежду, как опаловая пыль.
Рослый приближался великанским шагом; на жилете ясно виднелись узоры Унгела. Удюк почуял, что леденеет, и ноги пристыли к полу. Рослый! офицер Унгела! да ведь это... сам Дух Бесследный, выкормыш Золотого Луча! От него надо драпать — как можно скорей, без оглядки!
Из-за офицера выскочил, взмахивая руками, незнакомый троглодитам паренёк.
— Бакра, это я! Не бойся, наоси по делу! надо помочь!..
— Нннн, — процедил Удюк, поплотней запахивая свои обноски, — какие у тебя знакомые... Плохо ты пахнешь, Бакра. Я больше с тобой не играю.
— Пся, запродался нао служить, — сплюнула Мухарма с ядовитым презрением.
— Да я... — Растерянный Бакра тоже стал широко водить руками, не зная, как ещё показать размеры своей честности, но рослый уже подошёл к компании вплотную.
«А ведь я вас где-то видел, — подумал он, изучая две сжавшиеся фигурки в поношенных хламидах и портках. — В „Кабарете"; вы там пели».
Кто здесь старше, кто моложе, Форт не различал — ему пока не удавалось сопоставить рост и сложение младших ньягонцев с их календарным возрастом. На взгляд все присутствующие выглядели сверстниками, но особы нежного пола смотрелись не по-детски зрелыми.
— Наоси, мы маленькие. — Пригнув и вывернув голову, Удюк заискивающе и настороженно поглядывал на гиганта.
— Мы болезные. — Мухарма выпростала дрожащую руку, уродливо скрючив пальцы.
— Нас нельзя забирать.
— Мы тут ничего не делали.
Компания, застигнутая с троглодитами, шумно дышала носами, стараясь смотреть куда угодно, только не на стража с устрашающим оружием. Не меньше как лучемёт!
— Нам нужен Бакра. — Тарья поспешил выдернуть брата из неловкого положения за руку. — А другие не нужны.
Форт проанализировал возможные правонарушения, которые могли здесь происходить. Нищеброды не просят его защиты, хотя могли бы — стражи должны помогать всем в пределах града. Значит, подростки этих двоих не обижают.
К чему тогда прозвучало «нельзя забирать»?.. ведь разговор об аресте и не заходил.
Зелёный глазок детектора пульсировал; экран показывал наличие восьми живых предметов вида «человек». НАЧАТЬ ИЗУЧЕНИЕ?
— Да. Остальных не надо.
Удаляясь, Форт отследил сканером, что сборище подростков разделилось на группы из двух и пяти человек. Обе двигались так, словно хотели побыстрее разойтись.
Утром девятого числа на похороны Зенона собралось совсем немного землян. Пока служители храма готовили зал для церемонии, пришедшие топтались в соседней комнате — судачили об убийстве и о том, кто оплатил расходы на дорогостоящее погребение в земле. Незаметно подслушивая, Форт убедился, что люди Лурдес умеют хранить тайну и не выдают анонимных жертвователей.
— ...а я говорю — кто-то из шкиперов постарался. Достаточно раз пройти с подносом по капитанскому клубу — вот вам и средства.
— На трассах его хорошо знали.
— Бетти не пришла, а ведь как за ним увивалась!
— Слушайте, кто это — тот, с ньягонской причёской?
— Какой-то деловой... по-моему, он появлялся в «Кабарете».
— Всё-таки я не пойму — кому понадобилось убивать Зенона? Явно не кредиторам. Им было выгоднее, чтоб он отыскал деньги и выплатил долг. С мёртвого ни крины не получишь!
«Действительно, — в который раз вернулся Форт к неразрешимому вопросу, — за что могли убить должника, у которого ни томпака за душой? О его делах с банком знали все, это не роковая тайна. Если бы он был должен столько, что не мог вернуть, — не шатался бы по кабакам в поисках гешефта, не ходил бы за мной хвостом, а ноги в руки — и бежать. Нет, причина не в судне и не в грузе. И не в женщинах, иначе бы все тут восклицали: „Ах, какой был донжуан, скольких обольстил!" Остаётся одно — ему стало известно то, чего не полагалось знать, и его убрали. И книжка от „Помилования". Ничего не разобрать!..»
— О-о, ты тоже здесь, — пыхтя, резво протолкался к нему Буфин. — Привет, привет. Постригся, да? тебе идёт. А Зенон-то, Зенон! Кошмар! Кому-то он перешёл дорогу... Ты ещё не сговорился ни с кем о люгере? верно, спешка во вред делу. Надо присмотреться, всё ощупать. А я тебя не забываю, я всё время помню.
Механически кивая со скорбным выражением лица, Форт мысленно вернулся ко вчерашнему походу с Тарьей и Бакрой. Парнишки и впрямь досконально знали все окрестные дворы и подворотни, куда не заглядывают мусорщики, все лазейки и затхлые коридоры. В дальних отстойниках водились пси — не особо крупные, но хитрые звери, совмещавшие обязанности хищников и всеядных падальщиков. При появлении группы людей пси, скуля и ворча, отступали в темень, потом шарахались от света фонаря и скопом кидались в какую-нибудь дыру, сильно отталкиваясь задними парами ног и брызгая чем-то липким и гадким из желёз на заду. Затем в действие вступал луч детектора, и экран сообщал: «ОСТАНКИ. ОСТАНКИ. ОСТАНКИ. ФРАГМЕНТЫ ТЕЛА», а Форт считывал сроки наступления и возможные причины смерти.
Пси оставляли для анализа немногое; результаты были смутные, расплывчатые. Выручал закон природы, ставший ньягонской поговоркой: « Пси псей не едят» — почему-то псям претило жрать сородичей. Их-то трупы и давали максимум информации.
Пси, свинки, кролы — каждый скелет Форт заносил в память. Затем перечень приступов — началось во второй половине лета (кто его видел, это лето?), с седьмой луны. 12-го и 17-го приступы охватили районы севернее и южнее Эрке, а позднее касались и града. Сопоставление дат приступов с давностью смерти псей. Раскладка находок по зонам и датам. Адова работа!
«Может, зря я надрываюсь за какие-то семьдесят штук Е?.. Итог по-прежнему не в нашу пользу. Чтобы составить надёжную карту приступов, надо облазить с тубусом не один городец...»
— Прошу войти в зал, — тихо пригласил служка-ньягонец. Форт заметил, как он смотрит на входящих в двери. Нет, не с благоговением — так люди глядят на статую героя, снизу вверх, в их глазах появляется нечто возвышенное, вроде желания вырасти до высоты памятника, стать вровень с ним.
«Мы — божества?.. Как бы вам, маленькие, не разочароваться в нас. Мы очень разные, далеко не всем такое звание по силам. Ладно, я продолжу тащить то, что взвалил на себя, — но чур потом меня не хаять. Бог строил мир не роди заработка, за одно „спасибо". Осуждать работу добровольца не положено. Что такое жалкие двенадцать с половиной тысяч бассов? если вы перестанете мереть от страха — то это меньше, чем „спасибо". И получается, что я работаю даром».
Зенон лежал в гробу чистый и спокойный. Загадка его смерти уходила вместе с ним.
«Разве я обязан её разгадывать? — слабо возмутился Форт про себя. — В граде есть полиция, это её работа. Мне своих дел хватает».
— Мы провожаем Зенона Освейского в последний путь... — начала мать Лурдес в богослужебном одеянии, а Буфин сбоку придвинулся к Форту и зашептал:
— Мать классно служит, люблю её слушать. Здорово, что за Зенона заплатили, а то бы... бр-р-р, как представишь, что из тебя делают кисель по-ньягонски, сразу не по себе становится. Лучше в грунт лечь, по-нашему. На поверхности есть участок, кладбище эйджи; посольства содержат его в складчину. Форт, ты не раздумал купить люгер? Можно спроворить и дешевле, миллиона за три. Невдалеке есть местечко... этакий вольный рынок... Аламбук, не приходилось слышать? Будут нужны рекомендации — я это устрою и сведу с кем надо. Так что помни — я всегда к услугам. Каждый день я в «Кабарете»...
— Может быть, — прохладно отозвался Форт. — Я возьму на заметку.
— ...мы возвращаем его тело земле. — Мать Лурдес закончила вступительную часть.
Мозг распределял обнаруженные тела псей по дням приступов и карте гибели свинок. 26-е, седьмая луна — неровная апельсиновая черта в лиловом ореоле. 3-е, восьмая луна — ломаная линия. 15-е той же луны — ещё линия. Теперь — сгладить неровности. Ну-с, просмотрим схемы приступов поодиночке...
Оранжевые рубцы с лиловыми краями стали ложиться один за другим, пересекая план града. Они напоминали следы бича, проступающие на коже, и складывались в кисть с растопыренными пальцами. Линии сходились где-то на северо-западе, за рамками имевшейся у Форта карты; угол между крайними лучами веера насчитывал 39 градусов.
Едва он оформил в уме единую картину приступов, как завибрировал карманный телефон.
— Алло?
— Фортунат, это Pax. Я хотел напомнить, что сегодня у нас посещение белковой колонки. Жду у проходной.
— Буду.
— Бизнес? — понимающе спросил Буфин.
— Да. Пытаюсь пополнить свой счёт путём мелких финансовых спекуляций.
Блок 6
— У нас возникли сложности, профессор?
— Представьте, коллега, — Мошковиц составил инструкцию о работе с модулями «сефард»! Нам предписано разъяснять им, как обслуживать биобоксы. Иначе-де они задач не понимают. Только устно! Полная нелепость. — Сэконд-лейтенант Даглас, — Яримицу начал привыкать, что собеседника зовут не «образец II», — слушайте и запоминайте...
— Прошу прощения, сэр, в нашей серии все — Дагласы. Нельзя ли выделять меня среди Дагласов по имени?
— Ну хорошо — Албан Даглас. — Яримицу спрятал рычание за безжизненной улыбкой. Лишь скудоумие военных могло наделить киборгов именами (!), а также одинаковыми званиями и фамилиями. — Итак, всё, что передают датчики 18-29 и 55-80, надо систематизировать по схеме...
— Мистер Яримицу, я понял. Поймите ивы — я пилотирую корабль по переменным трёхмерным координатам, с вариантами входа-выхода и набором боевых планов. Да ещё вы нагружаете объёмными раскладка -ми по наносекундам. У вас нет программы, которая бы этим занималась? я волью её себе, и дело наладится.
— Идите к Мошковицу; программы — по его части. Теперь вам ясно, насколько мои работы серьёзней вашего «лети туда, лети сюда»? С точки зрения биологии полёты примитивны, как гвозди. А живая материя — гибкая динамическая система архисложной конструкции.
— Мистер Мошковиц, нельзя ли унять Яримицу? Он велит наблюдать за процессами, которые мне трудно уловить. А после каждого полёта — чуть ли не скандал. Это перепутали, то не записали, всё насмарку... Наконец, мы летаем или катаем его боксы?
— Албан, унимать надо тебя. «Флэш» — транспорт, не имеющий аналогов. Запуски очень дороги. Мы буквально стреляем школами, больницами и целыми кварталами... Должна же от нас быть какая-то отдача! так что вам придётся выполнять все требования профессора. И структуры, которые там разлагаются, и их динамику во времени...
На стене: «БИОЛОГИЮ — НЕНАВИЖУ! ЯРИМИЦУ -МАЗДАЙ!»
— Кто написал? Это неуважение к профессору и его науке. Яне буду указывать пальцем, ноу меня есть определённые подозрения! Стереть надпись!
«Альф, — незаметно посигналил Албан радаром, — это намалевал не я. Ирвин отпадает — он правильный парень...»
«Кодируйте, если у вас пошли секреты, — встрял Ирвин, — а то по всей базе слышно. Но всё равно — спасибо, Алби».
«Пожалуйста. 212-536-257-461, — продолжил Албан быстрым шифром. — Карен и Бланш — тоже мимо. Давай предположим, что граффити — дело рук ассистентов Яримицу».
«Да-да! давай предположим! — обрадовался Альф поддержке. — Динамику ему подавай! что за объекты в его боксах, а? Я его выведу на чистую воду, дай срок!»
«По-моему, эти опыты — чушь; ничего живого мы не возим. Я просчитал — по температуре у багажа динамика остывания. Фарш с камбуза, из микроволновки. Яримицу втирает военным очки и под это загребает прорву денег...»
— Албан, ты сердился — значит, был не прав! — лукаво подмигнул Альф. — Я всё разведал. Показать?
— Только... нет! не прыгай на койку! Это вандализм.
— Я хочу её сломать. — «Образец I» ненавидяще уставился на хлипкую откидную кровать, в которой его тяжёлое нерушимое тело совершенно не нуждалось, равно как во сне и в отдыхе вообще. — Нас окружают обман и притворство! Койка, графин, полотенце! тебе нужно полотенце?
— Да, я умываюсь. И тебе советую.
— Тупые столовые ножи! зачем они?! Я без ножа любой бутылке горло откушу!
— Нож тоже может понадобиться. Например, чтоб отскоблить с лица стикерсы. Ты облепился, как кухонный шкаф.
— Нет, они останутся на мне! так я выражаю свою личную неповторимость!
— Тогда хоть койку пожалей. Ведь пятый раз менять придётся.
— У военных гигантский бюджет. Каждая сломанная койка — это деньги, которые не пойдут на патроны!
— Где ты выкачал данные о Яримицу, хакер? — Албан постарался сменить тему, желая хоть так спасти невинную койку. — Влез в сервер его проекта? опасно, заметят.
— Ничего подобного! Секретность — от и до; я искал вне этих пределов.
— И что оно значит? какой это язык? Новояз, что ли?..
— ЛАТЫНЬ, неуч! Перечни загрузки боксов. Тс-с-с... Поставщик — фирма-производитель стандартизованных организмов. До ввоза в Баканар идёт маркировка по каталогу фирмы, а военная тайна начинается за турникетом КПП. В прошлый раз ты возил... вот, смотри.
— Muscadomestica. Это с какой планеты зверь?
— Муха Комнатная! — От хохота Альф хрястнулся на койку почти нежно; она выдержала. — Со Старой Земли!
— Не бывает — вес семнадцать килограммов.
— Тысячи! тысячи мух! Наверное, клоны — все одинаковые. А неразбериха при чтении — молекулы их клеточных ядер, срез в режиме атомарного сканирования. Рибосомы, хромосомы, ДНК и прочее — ты помнишь, как они кишели? Мы следим, как они дохнут посекундно.
— А я-то думал — с чего мне так поплохело? значит, от отвращения.
— Вот груз, который возила Карен, — за него Яримицу нет прощения ни на том, ни на этом свете!
— Человеческий зародыш? — Албан опасливо прочёл непонятное: «Escherichiacoli».
— Кишечная палочка! — Альф извивался от смеха. — Бактерия! живёт в кишках, обеспечивает дерьму его неповторимый вкус и запах! Эту эшерихию как только не истязали! Её геном известен с незапамятных времён, издан в восьми томах. Бедняжка трудится на род людской не покладая ресничек — инсулин, белок, ферменты — тоннами! Половина белковых заводов на ней основана.
— Зачем Яримицу гробит кишечных бактерий? — буркнул Албан, перебирая список заковыристых названий. — А это какой микроб — Musmusculus?
— Не микроб. — Альф угомонился, даже нахмурился. — Мышь домовая, белая лабораторная порода. Вот за что я Яримицу не терплю. Я мышей дома держал...
«…когда был жив», — дописалось в уме.
— Может, лет через сто создадут ноль-транспортировку, — задумчиво проговорил Альф, перевернувшись на живот. — Цифры и кадры, которые мы пишем с боксов, войдут в основы технологии, чтобы нолъ-Т доставляла живых, а не трупы. Алби, а ведь мы можем дожить до нолъ-Т! тогда... тогда я подпишусь в первый бросок до границы Вселенной. Всю жизнь мечтал увидеть, где кончается бездна.
— Граница? как бы тебе не обломиться. Прилетишь, а там надпись: «Здесь был Яхве. Предела нет».
— Шутки у тебя... как у кибера!
— Почему шутки? граница отделяет Что-то от Чего-то, а не явь от пустоты.
— Философ! — фыркнул Альф.
Албану представилась Вселенная наоборот — не от малого к огромному, а от звёзд к микробам и глубже, в те колеблющиеся структуры, которые виднелись в биобоксах при максимальном увеличении. Там, в глубине сцепленных молекул, пролегали тлеющие нити каких-то еле уловимых связей, возникали сложнейшие, с трудом читаемые комбинации, смутно напоминающие межзвёздные потоки энергии. Микрокосм. Да-а, картина... Хитроумнейшая штука — жизнь! Подвластна ли она оцифровке?
— Мистер Яримицу, я справлюсь с наблюдением процессов в биобоксе, но мне необходимы дополнительные сведения. Сможете ли вы их предоставить? вот перечень.
Профессор несколько раз молча перевёл взгляд со списка на лицо сэконд-лейтенанта Дагласа-II и обратно.
— Сомневаюсь, что вы усвоите университетский курс биологии. Это не ваш профиль.
— Я не ставлю такой задачи. Мне нужно понять главное. Наверное, в биологии есть какие-то основные закономерности, поддающиеся математическому анализу?
В лаборатории Яримицу тоже помалкивал — он был озадачен. Не сразу он обратился к старшему ассистенту:
— Я провёл инструктаж «образца II». Полагаю, работа с киберами Мошковица станет проще и плодотворней.
И добавил:
— Советую вам запомнить, коллега, — это не киборги.
— Это модули «сефард» — чего же больше?..
— Не стану гадать, что именно создал Мошковиц, но боюсь, к жизни это не имеет отношения. Не исключено, что истребители пилотирует искусственный интеллект, которого мы с ужасом ждём который век.
После похода на колонку Pax стал относиться к Форту несколько иначе.
Разведчики и оперативники приучаются скрывать своё изумление и остаются невозмутимыми при самых неожиданных переменах, но никто не может совершенно убить в себе чувства. Pax поглядывал на Эксперта выжидающе, с затаённым и настороженным вниманием.
Поначалу всё шло как ожидалось — Эксперт (имя, данное ему Тими, прижилось среди бойцов) принялся за дело тяжеловато, с опаской новичка в чужом доме, но затем стал быстро подчинять себе ход расследования. Pax и предположить не мог, какие навыки в нём скрываются.
— Где вы изучали молекулярную биологию?
— В космической академии Бланда и Клаузенга, — не моргнув глазом, ответствовал Эксперт. Похоже, все убедительные ответы он приготовил заранее.
— Её преподают пилотам?
— Это был факультативный курс. Я очень хотел стать разносторонним, широко образованным пилотом.
— Я вам верю. — Pax деликатно потупил глаза, чтобы Эксперт случайно не заметил в них отблеска подавленного смеха.
Но всплеск смеха прошёл, а жёсткая, колкая мысль не исчезала: «Не провёл ли я на строго охраняемый объект лазутчика эйджи?»
Посещение колонки происходило в режиме обычной ознакомительной экскурсии. Напарников обработали средствами от вирусов, бактерий и грибов, вызывающих болезни растений, провели на смотровую площадку, и зам начальника смены без вдохновения отчитал цифры — высота, диаметр, суточный выход биомассы, потребление воды, газов и удобрений. От скуки на Раха напала зевота, л он то прикрывал рот ладонью, то напряжением мышц сжимал челюсти, чтобы не зевнуть во всю пасть. Эксперт же был крайне заинтересован; он перегнулся через перила, насколько мог, стараясь осмотреть чудо биотехники, как только глаза позволяли.
Форт думал, что после свинофермы его не удивят ничем гигантским из подземных сооружений. Он ошибался.
При виде колонки ему вспомнилась легенда о соревновании богов. Вишну, Брахма и Шива поспорили, кто из них громадней. Шива превратился в столп от края до края Вселенной, и Вишну с Брахмой не смогли его измерить.
Колонка уходила в вышину, теряясь там в мареве рассеянного свечения, и в глубину, где её предел заволакивал молочно-жёлтый фосфоресцирующий туман. Диаметра колонки глаз охватить не мог — перед Фортом высилась скруглённая стена цилиндра, справа и слева плавно удалявшаяся за свой собственный горизонт. Между бесчисленными балками поддержки проходили лифтовые стволы и колоссальные трубы стели, а по сквозным вертикальным каналам летали вверх и вниз работники на ранцевых гравиторах. Изнутри необозримая колонна ровно сияла ярким светом, в котором расплывались и таяли ячейки растительных секций. Должно быть, так выглядит ствол вселенского древа, пронзающий загробный, земной и небесный миры.
— На орбите установлены рефлекторы; часть их передаёт свет Юады на приёмные зеркала колонок, — рассказывал зам начальника. — Фотосинтез в агрегате идёт постоянно, а тёмное время суток мы создаём для части секций искусственно.
— Я как раз хотел спросить о фотосинтезе, — обернулся к нему посетитель в узорном жилете. — Как вы оцениваете состояние хлоропластов, ведётся ли мониторинг? кроме того, баланс ионов и свободных радикалов, митохондриальная активность...
Замначальника от этих волшебных слов вмиг воспламенился, словно встретил родственника; сбежались и другие сотрудники, а кое-кто прилетел на ранце прямо от колонки, лавируя между трубами и балками. Обступившие Эксперта забормотали на колдовском научном языке. Фортунат отвечал им длинными заумными словами из учёных книг и международными аббревиатурами, и его понимали. О Рахе все забыли — кроме начальника смены, который отвёл его в уголок и зашипел на ухо:
— Наоси, кого вы привели? этот человек слишком любопытен!
— Я обо всём договорился, — доложил Эксперт на обратном пути. — После днёвки получим сведения за пять прошедших лун. Но я уже сейчас могу сказать — растений приступ тоже коснулся. Свиноводы и персонал колонки справились с ним быстрее, с меньшими потерями — на все отклонения что свинокомплекс, что колонка реагируют сразу. Здесь налажено слежение, и в систему оперативно вводят поправки — режим освещения, состав воздуха, микроэлементы...
В полупустой закусочной, куда Pax завернул подкрепиться по дороге, Форт набросал на салфетке схему оранжевых линий, явившуюся ему в храме.
— Само собой, погрешности неизбежны и схема условна. Но не в том беда — мы проверяли только городцы и град, а что за периметром — выпадает из общей картины.
Pax аккуратно взял карандаш из его пальцев. Движение было похоже на манипуляцию лемурида Мура, тихо крадущего конфету у зачитавшейся Медеро.
— Северо-запад. Предельное расхождение линий... И вы полагаете, что все десять линий сходятся в одной точке?
— Приблизительно — да. До неё около трёхсот пятидесяти вёрст, азимут триста семь градусов. Или пятьсот километров... забыл спросить — а как вы азимут счисляете?
— Аламбук, — шёпотом выговорил Pax, машинально прочерчивая линию за линией до точки вероятного схождения; лицо его, и без того светлое, побледнело, черты заострились. Если по внешнему виду ньягонцев Форт ещё затруднялся определить их чувства, то с землянами проблем не было — так вот, по лицу офицера Унгела прошла волна страха.
— Вольный рынок? — спросил Форт, вспомнив слова Буфина.
— Кто вам сказал?! — Pax вскинулся, стиснув карандаш в кулаке.
— Слышал где-то, — увернулся от ответа Форт, — запомнилось. Так это не рынок?
— Да... то есть нет. — Pax справился с собой, лицо разгладилось, но отхлынувшая из кожных капилляров кровь медлила возвращаться, и Pax оставался похолодевшим. Сердце его билось сильно и часто; чтобы как-то отвлечься, он принялся обводить точку схождения кругами, сосредоточившись на этом бессмысленном занятии. — Это... очень опасное место. Пока мы не убедимся, что расчёт верен, никому не следует говорить о предварительных результатах. Ни-ко-му, вы понимаете? Ни слова!
— Ладно, помолчим. — Форт не мог сообразить, почему Раха так напугало это название. Впрочем, и Буфин произнёс его как-то украдкой.
— Мы тщательно перепроверим данные, используя систему этих... предполагаемых линий. — Pax, глядя в салфетку, старался каждой фразой подчеркнуть, что ещё ничего не ясно, всё — только туманная гипотеза, не более. — Проведём их за периметр и изучим все населённые пункты на линиях и рядом с ними, в пределах лиловых зон.
— Если ты такой проницательный, зачем я тебе понадобился? — Форта ничуть не задело, что напарник озвучил его следующее, ещё не высказанное предложение, но сейчас требовалось расшевелить Раха, а то у него глаза потускнели.
И точно, Pax очнулся от своей опасно углубленной задумчивости.
— Вы?.. для веса, для солидности.
— Я — для веса?! может, лучше взять Буфина из «Кабарета» — в нём веса больше. Плюс к тому — он понимает в здешней жизни, я же как ни повернусь, так что-то разобью, если скажу — то невпопад или бестактность, а Буфин знает все обычаи.
— И его здесь все знают, поэтому вы предпочтительней. — Pax совсем ожил, даже бойкость в голосе вернулась. — Особенно ваше сочетание — уверенное владение языком и культурное отчуждение. Вы можете заметить больше, чем те, кому всё примелькалось. Вот и доказательство. — Pax помахал салфеткой, взглянул на неё и снова помрачнел. — Хотя находка ни на что не похожа...
— Ты мог бы намекнуть, если вы ищете что-то конкретное.
— Нет, ничего определённого, — ответил Pax; в голосе не было фальши, но ответ прозвучал слишком поспешно и сухо.
— Когда определишься, не забудь меня оповестить. Находки множатся, как пищевые свинки, не сегодня-завтра за периметр двинем — наносить на карту объедки всех обедов псей за три луны и все скелеты псят и псиц, а до сих пор не знаем, что нам надо. Хочешь услышать, почему я не бросаю это дело? причины две — во-первых, люблю животных, а во-вторых, пристал ты ко мне как банный лист. — Форт давно искал, к кому применить выражение, подхваченное где-то на трассах. Зенон этих слов не дождался, пусть хоть Раху достанутся.
Мгновенно проявилось то, что офицер назвал «культурным отчуждением». Обманула внешность. Форт видел перед собой землянина, а говорил — с ньягонцем.
— Как... что?
Жемчужина остроумия цокнула и отскочила; жаль.
— Лист дерева, растения. Из срезанных веток делают короткую метлу. — Форт уже осудил себя за то, что метал бисер не по адресу; тут было туго и с растениями, и с метёлками. — Потом залезают в кабину, куда подаётся пар.
— Вошебойка. Или сауна? — угадывал Pax. Сзади смиренно топталась быстро набежавшая очередь к окошкам, выдающим пищу.
— Нет! Пар, пар — как из чайника. Кругом пар. Ты потеешь, тебе жарко — и начинаешь бить соседа метлой.
— Зачем?
Очередь прислушивалась с возрастающим интересом.
— Конечно, есть разные способы получать наслаждение... — Pax улыбнулся, как будто сочувствовал и сожалел одновременно.
— Пойдём, а то люди ждут, — потянул его устыдившийся Форт. — Они тоже есть хотят.
— О, нет, нет! — Очередь замахала лапками. — Наоси, кушайте, мы не спешим! Разговаривайте, пожалуйста!..
— Короче, — Форту всё же удалось увести Раха от закусочной, — это форма купания у части землян. При высокой температуре из листьев выделяются активные биологические вещества и хорошо влияют на здоровье. А иногда листья отрываются и прилипают.
— Валеология, — уверенно кивнул Pax. — В науке о здоровье вы тоже сведущи?
Теперь в его синих глазах светилась нескрываемая едкая насмешка, и Форт с запозданием понял: «Дурак не он, а я».
«Отвечай дальше, — подбадривал взглядом Pax. — Спрашивать любого, в любом месте, о любых делах... помнишь? Что, получил? Шутить ты ещё надо мной будешь!»
Форту ничего не оставалось, как спокойно продолжить в тему:
— С тех пор, как мне заменили тело, я только и делаю, что проповедую здоровый образ жизни. Вернёмся к началу — чем тебе так не нравится Аламбук?
— Он никому не нравится. — Pax нахмурился, отводя взгляд. — Есть поверье, что там... В общем, грубые, невежественные толки, не стоящие того, чтобы их пересказывать.
Загородная поездка! прицеп-домик, барбекю, бутыль красного вина в оплётке, игры детей на полянке, солнечная нега в шезлонге и русалочье купание при луне в зеркальном озере. На курортных планетах это дорогой, изысканный вид отдыха. В Сэнтрал-Сити это — небывальщина, так как за Городом ничего нет, кроме свалок и лысых пустошей, перемежающихся низкими зарослями непролазного колючника. На Планете Монстров наоборот — за герметичными городскими стенами так много всякого-разного, что полчаса загара обойдутся в пару сотен Е на изгнание тех паразитов, которые на вас поселятся.
Сборы за градскую черту Эрке выглядят ещё оригинальнее. Шлем; его лицевая часть позволяет присоединить маску изолирующего противогаза со скрытыми и защищёнными воздушными трубками. Бронекостюм; к латным набедренникам сбоку приделаны чехлы для шнековых магазинов и кобуры для пистолетов-автоматов. Ранец с сухим пайком, флягами, баллонами и массой необходимых мелочей. Карта всех коммуникаций района, где предстоит высадиться, с проекцией на забрало-дисплей. Конечно, рация.
— И ещё подарки троглодитам, — добавила Тими, тряхнув объёмистой сумкой. Ушастые малютки были сильны и выносливы не по росту. С этим феноменом Форт уже сталкивался в лице бесполой ихэнки Эш, чьё худое жилистое тело вмещало силу двух здоровых мужиков.
На гибком панцире Тими переливался значок — семицветное полукольцо. Pax отчего-то уделил эмалевой радуге больше внимания, чем следовало бы. Когда Форт отдалился, чтоб плотнее сложить вещи в ранце, Pax близко наклонился к Тими, и Форт, отрегулировав слух, услышал их перешёптывания:
— Сними значок.
— И не подумаю. Пятые сутки; в любой час может ударить.
— Интервал — до восемнадцати ночей.
— А ты точно знаешь, что так и будет?
— Хотя бы носи не на панцире. Согласна?
— Мне его дал Гира. Я не сниму.
— Я не прошу снять совсем. Просто с глаз долой.
— Я взяла один для тебя. Бери.
— Это ещё никому не помогло.
— А ты проверял?
— О-о... ну, давай.
— Не в карман. На грудь. Или на живот.
Форт немного выждал и обернулся — радуга с панциря Тими исчезла, а Рах поправлял что-то под костюмом.
— Я готов.
— Отлично, тогда садимся в поезд. До восхода мы должны выдвинуться как можно дальше от града.
Покопавшись в памяти, Форт нашёл образ восхода, который он хотел бы увидеть на поверхности. Восход на ТуаТоу, над рекой Хатис — алеет кромка гор, край каменной стены зажигается и рдеет, пламенеет небосвод, и наконец из-за хребта выглядывает ослепительное Диэ, заливая затенённую матово-зелёную долину сочными утренними красками. Слышен трубный звук — началось рассветное небослужение; скажем, выходного дня: «Славься, Небо зари пробуждающей!»
Это воспоминание согревало Форта. Казалось, ньягонцы смотрели на него ободряюще — рослый народ здесь! в броне, с оружием; он защитит нас, спасёт... Верши свою миссию! мы в тебя верим.
«А между прочим, я еду искать останки псей и выпытывать у прокалённых Юадой жителей поверхности, когда им дурнело и как вели себя цветы в горшках. Ну-ка, расскажите мне про Аламбук — какие о нём ходят сказки?..»
Наверх. Мы движемся наверх.
Никакие доводы не убедят, что люди должны жить под землёй. Человеку отведено место на терминаторе, на границе света и тьмы, чтобы глаза и душа стремились ввысь, в голубой простор, к ослепительной истине жизнетворящего солнца — а тело из плоти будет вечно тяготеть к земле, из которой вышло и в которую вернётся. В мясистой, кровянистой составляющей людского естества густо текут тяжёлые, горячие соки слепых, утробных, бессловесных чувств, выражаемых рычанием и хрюканьем. Подступая снизу к светлой чистоте души, они затемняют, пропитывают разум и находят в нём свои слова, чтобы извергнуться речью, похожей на ползущие кишки, на вязкую пьяную отрыжку.
Родившись из слияния земного и небесного, человек подвержен тяготенью этих двух начал, и какая часть победит, таким будет целое — низменным или возвышенным.
Вниз или вверх? Вниз — проще, падение не требует усилий, а подъём так труден...
«Если вниз сброшена вся цивилизация — что тогда?..» — Форт скользил глазами по толпам, без остановок льющимся под сводами тоннелей. Обманчивый облик ньягонцев порождал впечатление, что этим малорослым предназначено всегда идти по низким коридорам. Однако неоспоримый факт, что они когда-то жили наверху, строили города и бурно проводили время в рассветную и закатную пору своих долгих суток, укладываясь спать в пору полночной тьмы и полуденного зноя. И тут... «Радуга вогнала их в землю».
Чем глубже, тем лучше. Укрыться в толще камня от всех потрясений, лишь порой слышать дальний гул недр. Вниз, вниз, вниз; светлый небосвод стал называться «злом», мрак подземелья — «добром».
Но нет мира между небом и бездной, и новые названия не отменят древней правды.
Может, не зря церковь возносит молитвы за маленький народ, слишком приблизившийся к пеклу и даже проложивший вниз, к адскому огню, трубы своих геотермальных электростанций?.. чем они будут платить за это электричество?
За окном вагона мелькнул плакат:
ЧЁРНАЯ ЗВЕЗДА!
И снова:
ЧЁРНАЯ ЗВЕЗДА!
ПЕСНЯ 10-й ЛУНЫ — «СЛЕДЫ В КОРИДОРЕ»
ПЕСНЯ 9-й ЛУНЫ — «ПРОКЛЯТИЕ ПЯТИ»
Форт заметил, что Pax вместе с ним провожает плакаты глазами и смотрит исподлобья, плотно сжав губы.
Чем дальше от града, тем медленнее поезда, тем слабее освещение. Последний поезд оказался рельсовым. Он доставил их к платформе, где ходили одни военные в форме земляного цвета. Армейский офицер бегло провёл датчиком над чип-картами, протянутыми ему прибывшей троицей, и указал на грузовой лифт с распахнутыми створками дверей:
— Отправим вас, когда закончим погрузку. Придётся подождать.
Одинаковые ящики в штабелях, судя по надписям, содержали боеприпасы. Пока лифт скрипел, поднимаясь по квадратной каменной трубе с холодно блестящими направляющими, мимо редких тусклых ламп. Форт старался не думать о случайном возгорании и детонации. Не лучше ли было подняться по лестнице?..
— Вы прибыли вовремя. Ваша бронедрезина на третьем пути. Как раз близится окно между эшелонами — в него и впишетесь.
Наружные ворота ангара, где разгружался взрывоопасный лифт, медленно загромыхали, отворяясь перед ними. Безветрие и согревающий свет отпрянули, потому что снаружи...
«Почему я ждал рассвета? — с тоской спросил себя Форт. — В шесть семнадцать его и быть не могло!»
Горизонт закрывала плотная тёмно-серая хмарь. Из предутренней дождливой мглы едва проступали пирамидально скошенные стены бурых сооружений без окон, на крышах которых едва мерцали жёлтыми пятнами фонари. Ветер хлестнул в разинувшиеся ворота струями дождя, покрывая пуленепробиваемый костюм змеящимися водяными струйками. Камень под ногами дрожал и брызгал от ударов мириадов дождевых капель; в ливневых стоках бурлила грязная вода, а неба не было видно вовсе — словно над головой по-прежнему висел тяжёлый потолок.
«Здравствуй, природа! наконец мы встретились».
Пусть ночь, пусть непогода — всё-таки не подземелье!
Форт не думал, что заскучает по дождю. Казалось, проливни Планеты Монстров осточертели ему до крика: «Господи, заверни кран!» Но стоило пожить неделю в склепе — и плеск дождя, падающего в лицо, стал желанным. Услышать гром, увидеть тучи в огненных разломах молний, ощутить поток бешеного ветра — блаженство...
Внизу, в Эрке, его преследовал, исподволь подтачивая сознание, чувственный голод. Остановись, закрой глаза — и ты в космическом Ничто, ты выброшен из мира красок и звуков. Гладкие, однообразные интерьеры угнетали серостью керамического покрытия. Всё было посвящено и подчинено тишине, сестре смерти. Прессованное дерево полов, модифицированная глина облицовок — всё гасило звук, глушило малейший шум. Точное инженерное решение, призванное избавить жителей от шумовой нагрузки, обернулось ловушкой, в которой меркнет мозг. А дождь вселял бодрость и оживлял мышление.
— Меня одолевают сомнения, — признался Форт, взбираясь по скобам к дверце в корпусе дрезины, прицельно глядящей во тьму стволами орудийной башни. — Вроде бы мы собирались в исследовательский рейд, а не в боевой.
— Неизвестно, каким он будет, — отозвалась Тими изнутри. — На базе безопасно, но в сорока верстах к западу — периметр; там всякое случается.
— У меня, офицеры, надёжно, как дома в поре! — весело прибавил командир дрезины. — Спалим любую тварь ближе шестидесяти четырёх саженей. Да и кто на нас сунется? Перед нами и за нами пройдут эшелоны; при таком графике ни одна морда не выглянет.
Миниатюрная Тими не стеснила экипаж и стала бы желанной пассажиркой, но двое эйджи сразу заняли собой всю кабину.
— Ничего! — протиснулся между ними командир. — В набитом доме люди песни распевают, а на просторе пси голодные завывают. Заводи, поехали!
— Первый остановочный пункт — геофизическая станция Тат-четырнадцать, — разъясняла Тими. — Сколько мы там пробудем, Pax?
— Часа четыре.
— Затем этот... Вертоград.
— А, Вертоград! Уважаю. — Словоохотливый командир наморщил нос от удовольствия. — Районный комендант враз понял — если вызвались жить наверху, значит, на всё готовы. Вместе с их жрицей распланировал систему обороны, устроил ДЗОТы и минировал подходы с дикой стороны. В конце лета наскочили мародёры, хотели баб в Аламбук угнать, но у божьих садовников подступы были заранее пристреляны. Бабы же на пулемётах и сидели; расколошматили братков в клочья. Которые тикать рванули — попали на мины. А на закуску залп крысиным газом, чтоб уж никто не уполз. Когда наши подоспели, допрашивать было некого.
— Большая свора? — деловито спросил Pax.
— Трижды восемь голов. Недоросли! Главари их наудачу посылают — без счёта, как мясо. Плесенью окормят, чтоб задурели — и вперёд, с песней про Чёрную Звезду. Вожаками шли два пся матёрых... шли, да не ушли. Их по наколкам и рваным носам опознали. Так что у вертоградских вера хоть не радужная, зато крепкая — на спуск нажимать не мешает.
Форт представил нежную Лурдес и её паству, внимательно навострившую ушки. «А теперь, дети мои, я расскажу вам, что надо делать, когда обе щеки подставлены, а события развиваются дальше. Сегодня тема нашего занятия — единый пулемёт „ника" калибра десять и пятьдесят восемь миллиметра».
Порой боевые дамы, отслужив в армии, идут проповедницами во Вселенскую. Особенно те, кого в военной школе натаскивали по инопланетным языкам. Если «жрица» смогла рассчитать систему обороны...
— ...потом высадите нас у троглодитских нор за высотой двести двадцать. До входа в норы доберёмся сами, возвращаться будем под землёй.
— Рельсы там слабоваты. Ладно, тихим ходом подберёмся как можно ближе. Будьте осторожнее с пещерными, они народ двуличный.
Градостроители Эрке не мудрствовали. Град, в плане похожий на гроздь круглых виноградин, опоясывало кольцо ближних городцов и космодромов, снаружи обведённое кругом дальних городцов, вписанным в квадрат, а вне его проходил квадратный периметр, ограничивающий площадь в шестьдесят мириадов вёрст. Это напоминало игрушку «матрёшка» или резные кубики из Синьхуа, внутри которых — шар, в нём — ещё один, и так до центра.
Как убедился Форт, живое ядро Эрке окружали не слои хрупкой скорлупы, а настоящие стальные оболочки.
— Человек, перешедший периметр с оружием, — мёртв, — так выразил Pax суть порядка, соблюдавшегося внутри главного квадрата. — Никакого суда, никакого разбирательства — смерть на месте. Исключение одно — если человек сдаётся и складывает оружие до прохода через периметр; тогда с ним будут говорить.
— Ещё он должен показать, что на нём нет взрывчатки, — прибавила Тими. Она облизывала вяленую смокву — садоводы подарили экипажу целый восьмерик этой сласти.
— Кстати о подрывниках, — вмешался командир дрезины. — Слыхали мы, в граде опять были взрывы.
«А я почему-то не слышал, — отметил про себя Форт. — Режим молчания?..»
— Были, — кратко ответил Pax. — Та же история, что с Вертоградом. Недоросль, щепотка плесени, сказочка «Пред тобою разомкнётся Чёрная Звезда» — и бомбист готов. Большинство мы отловили до теракта.
— Теперь у нас другая боль в ушах. — Откусив, Тими старательно жевала сладкую тугую мякоть. — Засланных с наружного кольца вычислить легко; они заметны, даже когда переоденутся, причем видно, что наелись плесени. Но им стали подражать градские, а этих распознать сложнее. Особенно после приступов.
— Ваши градские боятся плесени. — хмыкнул командир, движением пальца по сенсорам привычно поворачивая над собой орудийную башню. — Вместо неё смотрят волшебные картинки, пока мозги не потекут. У нас это редкость.
Дрезина катила среди холмов, поросших ржаво-серым «звериным волосом» и кое-где — измученными кривыми деревцами с увядшей коричневатой листвой. Сдвинув заслонку, Форт изучал осенний пейзаж в смотровую щель. Чудилось, что земляной покров тонок и едва скрывает когти и клыки каменных драконов — то тут, то там из грунта выступали надолбы и лобастые бугры изломанных пород. Разбросанные скалы застыли, погрузившись в наносную почву и прах отмерших трав. Дождь миновал, взошло солнце, но поверхность не стала краше. Возделанные оазисы вроде Вертограда были на ней островками в диком поле безлюдья. Кое-где склоны промытых оврагов скрепляли посадки, тянулись шеренги древесных саженцев.
Поездка вверх принесла много новой информации. Здесь, между бойцами сил безопасности и стражами периметра, режим молчания соблюдался не так строго, как в Эрке. Геофизики и садоводы, живущие на рубеже освоения, тоже не были скрытными.
— В граде экран и приставка есть почти в каждой семье. — Вздохнув. Тими как бы невзначай взяла ещё одну смокву. — Всю торговлю кассетами не проверишь.
— Говорят, появились фрактальные фильмы, которые вкачивают идею прямо в голову, — осторожно подал голос машинист, словно нащупывая путь по болоту. — Глазом ничего не видно, а потом эта Звезда откладывается в башке, и шёпот — мол, кричи, круши, бей! Все барьеры срывает.
— Туанская технология. — Pax постукивал ногтями по обшивке кабины, разглядывая наклейки — девушки, прикрытые цветами, головы целующейся пары с серьгами-цветами, девушка, вздёрнувшая хвостик, девушка в расстёгнутой форме с пистолетом-автоматом. — Сделано на основе записей, которыми на ТуаТоу обучают спящих в инкубаторе. А продают с обложкой: «Успокой-программа для подростков».
Он перехватил строгий взгляд Эксперта.
— Я говорил вам об этом. Рынок реагирует на спрос — после приступов недоросли замыкаются на общении с экраном, а успокойки якобы им помогают.
Pax показывал в граде таких пострадавших. Школы разрешали им учиться дома, по сети, потому что на улице многих охватывал страх пережить приступ заново. Ночь за ночью — носом в игру, безвылазно, забывая о еде и сне. Чтобы оборвать влечение, им не давали пить — когда становилось невмоготу, они пили из туалетного стока.
Оказалось, и в успокой-программы яд заложен. Безымянный чернозвёздный бизнес полз из-за периметра, порциями вбрасывая в град плесень, ужас, разъедающие ум программы и воющие песни.
— Поймать их волну легко, — командир повернулся к рации, — и запеленговать можно, а вот как бы ракетой в передающую мачту...
Рация заныла долгим кошачьим мявом, похожим на гнусавый плач:
— Психическая атака, — высказался Форт, когда командир покинул аламбукскую волну. — Они используют приступы как повод поиграть у вас на нервах. Во всяком случае, я не встречался с проклятиями, которые бы реально срабатывали. Так что там насчёт ракеты в мачту?
— Есть такое благодатное явление природы, как международное сообщество, — со скверной улыбкой процедил Pax. — Три Града и Авако подписали его условие — запрет на планетарную войну. На этом условии нам поставили белковые колонки.
— Отнять не посмеют. И Туа, и Фор — всем известно, сколько населения питается с колонок.
— Оно так, — командир сдвинул бескозырку на затылок, — но торговлю нам прижмут, а она приносит больше, чем колонки.
— Когда на вас напала ЛаБинда, отбиваться вам не запретили.
— Биндэйю имеют сквозное оружие, а мы — нет, — с досадой бросил Pax. — Даже высшие поняли, что запретить нам военный ответ было бы подло. И постарались развести нас, едва дело дошло до звёздной войны.
— Проиграли бы, — хмуро пробубнил командир. — Грады-то заглублены, удар выдержат, но без дисковой пушки не выстоять. Отвечать нечем!
Тими вновь нашла отраду в смоквах: надо же чем-то подсластить горечь того, что твоя цивилизация — слабая и несчастливая. Но и сахаристый плод не помог; сдерживаясь, чтобы не провести по пальцам языком, наогэ с грустью сказала:
— Мы уронили меч-радугу в море.
— Мы им сперва распахали планету. — Pax сел так, чтобы не видеть цветочных девушек. — Эксперт, мы побывали на двух точках. Лично я не встретил ничего нового, что можно добавить в схему.
Форт мысленно согласился с ним. Он надеялся на геофизиков, всё-таки люди научные, вооружённые приборами, но на Тат-14 всё выглядело так же удручающе, как на любой оранжевой линии в граде. Внезапный приступ массового безумия, два самоубийства, трагическое недоумение в конце и разнообразные проблемы со здоровьем. Вертоград, лежащий в стороне от линии удара, отделался общим недомоганием, беспричинными взрывами злобы и сладострастия, после чего наступило покаяние. Плодовые деревья после сбора урожая мало чем проявили своё отношение к удару, и следили за ними не так, как в колонке.
Линии. Бесовщина какая-то... Ребята из Синьхуа — был однажды эпизод непринуждённого общения — говорили среди прочего, что старокитайские демоны двигались только по прямой, и избежать их налёта было нетрудно — поставить кирпичную стену перед воротами. Гужевому транспорту приходилось вилять перед въездом, зато город гарантирован от бесов. Вроде экранирования.
Положим, часть злых духов эмигрировала в космос вместе с китайцами. Разумно предположить, что их свойство летать по прямой линии сохранилось. Но тогда бы и кирпич сохранил свойства экрана! а здесь? Град в каменной глубине беззащитен против фактора, лишающего разума. Так и в самом деле станешь слушать радио Аламбука, чтобы найти ответ в их завываниях. И поверишь в проклятие пяти чёрных жрецов. Осталось чуть — снять блокировку скепсиса и присоединиться к...
Форт огляделся.
«Деваки, матерь Кришны — они же все... Все верят в проклятие. Они не оставляют выхода ни себе, ни мне. Даже Pax нацепил радугу — Pax, который железным голосом внушал мне про „объективные причины". Положим, он приколол оберег ради Тими, чтобы её успокоить, но как бы то ни было — я здесь последний, кто сопротивляется. А они ждут, что я к ним приобщусь, и всем всё станет окончательно ясно. И мы каждые пять — или восемнадцать — суток будем трястись: когда же стукнет? и выкрасим волосы в семь цветов небесного меча — вдруг оно от нас отскочит? Вон у машиниста — выкрашены! он бескозырку до бровей натянул, а всё равно видно».
— Сомнительно, чтобы в Аламбуке имелся институт психонетики, — натужно-бодрым тоном сказал Форт. — Исследования тонкого мира сложны. Сто против одного, что мародёры не выделят ни крину, ни камешку на расчёт вызова... кого они там всё время поминают без имени?
Pax сделал своё коронное движение, означающее отказ отвечать, — отвернул голову к левому плечу; все остальные дружно промолчали. «Захватило вас — дальше некуда». Настроение у Форта ощутимо снизилось, начала подкрадываться беспощадная тоска, тягостное одиночество в толпе.
— Им не надо исследовать, — промычал командир, утративший всю разговорчивость, — они умеют.
Справа от насыпи кое-как держался на согнутых опорах щит с выцветшей и наполовину облезшей надписью — проступали неясные буквы, синие на белом; поверх них жирными размашистыми полосами спрея была намалёвана перевёрнутая чёрная звезда, выставившая вверх острия рогов, а ниже шла косая полуграмотная надпись: «АЛАМБУК НЕЗАВИСИМОСТИ ДАЛЬША НИ ШАГА, СМЕРТ! ОКУРКИ»
— Влепи-ка! — Командир ткнул оператора систем огня в плечо. Того дважды просить не пришлось; кивнув: «Есть влепить!», он пробежал пальцами по клавиатуре — развернувшись, башня жахнула одним стволом.
Синяя искра пронеслась по воздуху к щиту — и плакат на опорах исчез в туче кипящего огня.
— А ещё, — вдруг громко выпалил командир, словно выстрел по щиту разрешил ему глубже дышать, — эти огарки электричество воруют! Когда свет тухнет не по расписанию — это они. Видеть не могу их резаные ухи, носы драные — только на прицеле!
— Далече, ахвицеры, ох, далече вы заехали! — Говор троглодитского вождя напоминал причитания. Его жёны, снохи и какие-то неизвестные плешивые создания ритуально плакали без слёз, воздевая руки и дёргаясь из стороны в сторону. Тут же плясали и блеяли грязные детишки в тряпье, а троглодиты помоложе, но такие же оборванные и немытые, жались поближе к пришельцам, виляли всем туловищем и умильно облизывались, закатывая глаза, урча и царапая воздух, словно ласкались издали.
— Кормильцы, кормильцы! Ох, начальник Pax, не чаял я, дурья моя башка, тебя вживе повидать! — стенал седоухий вождь, разметая градским путь истрёпанными полами хламиды, бренчащей нашитыми ключами, пробками, консервными крышками и кольцами из проволоки. — Ни въявь, ни в снах не ждал увидеть! Всё-то плакал о тебе! Да разрази ты меня в дым, да прободи мою утробу, ежли я не думал, что тебя, мой огонёк, в том гиблом рейде на светлую головушку укоротили! Ииыхх! Ночка ясная! Мать, дочери мои! сыночки! режь скотину, доставай грибочки! Цельну луну гулять будем, что мой великий Pax О Пяти Перстах воротился невредимым из резни! Будем песни стонать, плакать будем!
«Хм, что за рейд, что за резня?.. — не мог вникнуть Форт, — И опять звучит укорочение на голову. Преследует меня эта хирургическая операция, куда бы я ни прилетел. Можно подумать, что я на Планете Монстров, в Купер-Порте, слушаю о подвигах краснокожих братьев по разуму...»
Pax О Пяти Перстах выступал среди кишащих голодранцев по-княжески, плавно вынося вперёд ноги, как бы распихивая рвань, льнущую обнять его колени.
После шаткой езды по раздолбанным рельсам отдалённой ветки, после марша по лабиринту валунов под висящим над головой солнцем Форту ошеломительно и дивно было войти в низкий, выгрызенный в диком камне проход. Он прокладывал дорогу во тьме пучком света и вдруг, после выкрика Раха, поймал лучом белёсые испуганные лица с линзами стеклянно-синих глаз, острия копий, сжатых в костлявых пальцах, а затем оказался в пещере, почти в точности такой, какая нарисована в учебнике древней истории, — кучи отрепьев, закопчённый свод, горшки со стряпнёй на примитивном очаге и эта пляска растрёпанных, расхристанных отродий тьмы перед тремя рыцарями в отливающих роговым блеском гранитно-серых доспехах.
— Подарки, подарочки! кланяйтесь низенько! Где лампа?! лампу зажгите! Эй, не жалеть кырасину! всё спалим, чтоб угодить гостюшкам!
Внезапно Форт осознал, что был незнаком со смыслом слова «обожание». Оно — от выражения «о, боже!». Его хотели, но безумно боялись потрогать, к нему тянулись, но замирали в двух-трёх сантиметрах от брони, водили вдоль ног подушечками мозолистых пальцев, скулили от страха и счастья видеть богатырей — чьи небесные дары, увы, сюда не дошли.
— Шкур настелить! в три кучи! всё, всё горой валите, чтоб мягонько было!
— Вы сможете что-нибудь съесть? — почти не разжимая губ, краем рта спросил Pax, чопорно глядя перед собой и чуть вскинув лицо.
— Немного. Это обязательно?
— Надо бы. Они — из покорных троглодитов, даже отпускают молодняк к нам на учёбу.
— Много мы им дать не можем, — сквозь зубки проговорила Тими, сидящая одесную Раха, как паж-оруженосец рядом с господином. — Но обучить грамоте, доврачебным навыкам, основам гигиены...
— Похоже, им это даётся с трудом.
— Легко только ломать, — чуть глуше молвил Pax. — Если их не привлекать и не подкармливать, они перейдут на ту сторону.
Перед тремя бронированными божествами поставили подносы с мясом. Даже в прошлой жизни и с большой голодухи Форт не позарился бы на такую снедь. Всё племя выстроилось напротив на коленях.
— Вместе — взяли. — негромко скомандовал Pax. — Эксперт, делайте как я.
Они немного склонились, синхронно отхватив пальцами правой руки по кусочку жаркого.
— Ешьте! — сделал Pax царственный жест.
Троглодиты набросились на подносы: возня, выкрики, чавканье, быстро жующие рты и длинные яркие языки, вылизывающие жирные пальцы.
— А ты артист, — добродушно усмехнулся Форт.
— Приходится.
— Прямо выдрессировал их...
— Они знают, что у нас шесть пистолетов. Их копья — не оружие, а тростинки. Меньше чем за минуту мы истребим тут всех. Рикошеты нам в броне не страшны.
— Тебе доводилось проделывать что-либо подобное?
Pax величаво повернул голову к левому плечу, поджав нижнюю губу и прикрыв веки.
— Тими, подарки.
Настал черёд ликовать детям и женщинам. Обожание захлёстывало через край. Тими раньше припрятала две горсти смокв и теперь совала их в рот детворе по штуке.
— Жуй, не глотай — а то подавишься! вот, умница.
Ровеснице Тими, одетой чище прочих, досталась пачка квадратных жетонов, маркированных лазерными сетками.
— Не забудь, срок их обмена и получения лекарств — в первый градский день.
— Ага, наогэ, я запомню. — Фельдшерица для верности накарябала дату капиллярной на упаковке.
Тими осталась в окружении щебечущих малышей, а Pax с Фортом отдалились к мужской части пещеры. Там вождь с кустистыми кистями на седых ушах и его довольно коренастый сын с угодливой улыбкой приготовили всё для степенной деловой беседы. Грибочки и большие папиросы. Ноздри Раха дёрнулись, когда их коснулся дым.
— Сам растил, Мантых? — кивнул он на плошку с осклизлыми грибами.
— Ваши слова, начальничек, в неправду сказаны, не осерчайте на старого дурня. Не нашенское это. Безымянный какой-то прибрёл поверху, он барыжил. Мы с сынкой закусили по грибку. Вымочено в меру, ум не мутят, а в пузе теплеет.
— Так, так... А плесень как, пышно растёт?
Отец с сыном стали кланяться и клясться, что о таком злаке они понятия не имеют. То же последовало и на вопрос о дружбе с закордонными.
— Мой старший брат, мастер по свинкам. — Pax представил Форта в рамках понятий троглодитов. — От него ничто не скроется. Приготовьтесь ему отвечать, трепещите.
— Свинки! — Уловив из речей Раха верный тон, Форт с нахрапом взялся за династию вождей. — Пятой ночью от нынешней — что с ними было?
— Пятой? — переглянулись Мантых с Кой Мантыхом. — Эт которая ж ночь?
— Когда ты Акусе ухи драл! вспоминай, батька!
— Я-а?! и не тронул! так, любя!..
— Все кистюхи повыдрал.
— Линька у ней! не, сынка, — эт когда ты Жайке выволочку учинил!
— Не бывало, чтобы я ей...
— А как же! хвост грозил отрезать, красоты лишить! нож искал...
— Ей, милке моей, — хвост? Врёшь, батька!
— Сам врёшь! начальничек, в нём на паучью слезу правды нету!
— Чтоб ты камень из костра лизал за эти слова!
Мантых, не вставая, треснул Кой Мантыха по оскаленной физиономии. Когда тот замахнулся в ответ, старый хрыч показал, что не за одни седины занимает свою должность, — так ловко защемил сынка за нос, что тот забыл, зачем лапу поднял. Свободной рукой вождь прихватил жгут из скатанной кожи и стал охаживать великовозрастного по ушам.
— Свинки! — напомнил Форт.
— В ночь, когда все передрались... — проговорил Pax задумчиво.
— Ну да! — Отдуваясь, Мантых влепил сынку ещё разок и отпустил его нос. — И вздорили все, и половина свинов передохла.
— И плесень вся в трубку свернулась! — гаркнул Форт, хлопнув по полу ладонью. О поведении лишайников и прочих примитивных форм жизни в лиловой зоне он разведал немало.
— Вся, как короста, сошла!.. какая плесень? — спохватился бодрый старец, словно с ноги сбился. — Не было, не было! оговорился я. Стар, глуп, брешу незнамо чего!
— О, Мантых, в тёмные игры ты с начальством играешь, — покачал шлемом Pax, — а мы тебе лекарства, всякую мануфактуру даём. Не зря ли?.. может, ты ещё что-нибудь утаиваешь?
— Свинок показывай, — приказал Форт.
— Съели дочиста!
— Вместе с копытами? — Форт не терял надежды раздобыть хоть обрезки на анализ.
Мантых собрался робко возразить — мол, у свинок когти, не копыта, — но в этот миг в пещере что-то изменилось.
Форту показалось, что с пола единым вздохом поднялась пыль — не к месту вспомнилась сказка про Тётушку Метелицу. Словно невидимые руки встряхнули разом все простыни, и густая пыль всколыхнулась волной. Но перепада давления не было. Не отметил он и сейсмических колебаний.
Одновременно стали ярче огни ламп и пламя очага — нет, они не разгорелись, но воздух будто стал иначе пропускать свет, и огни окружил радужный ореол.
Выскочила аналогия, найденная вариатором в памяти — радужные круги у источников света отмечаются при отёке роговицы.
«Но у меня нет роговицы», — возразил сам себе Форт.
Взмах пыли и вспышка лучистых семицветных ореолов заняли доли секунды. Вслед за этим раздался и стал расти многоголосый стон. Детский — дети схватились за головы, за животы; кто-то вскочил с тонким криком, другой выгнулся и забился в судорогах. Женский — не успев встревоженно переглянуться, женщины наперебой заголосили и заметались. Мужской — кто-то взвыл, выкатив вмиг налившиеся кровью глаза. Иные, рывком поднявшись, оглядывали пещеру как бы в поисках выхода. Третьи, мгновенно потеряв всякое мужество, с визгом начали карабкаться на стены, срываясь и ломая ногти. И многие, многие с непередаваемым ужасом смотрели вниз, в пол.
— А-а-а-а! — заревел седоухий Мантых, с молодой прытью вскакивая с места и подпрыгивая, будто пол жёг ему ноги. — Вот он! вот он! гибне-е-ем!!
— Зве-е-е-ерь!! — вопил мечущийся Кой Мантых. Он схватился с мужчиной, который бил копьём в пол, вырвал оружие и тут же всадил ему в грудь на всю глубину наконечника.
Pax стал белым. На его лице крупными каплями выступил пот и появилась гримаса еле сдерживаемого испуга.
— Фортунат, это — приступ! это зверь!! Найди Тими! Держитесь вместе!..
Но Форт ничего не чувствовал. Он один оставался неподвижен и собран в пещере, за секунды ставшей ареной смятения. Кругом бились, рыдали, корчились умалишённые люди, беспорядочно сновали в слепом стремлении где-нибудь спрятаться, куда-то убежать. Колебание пыльной кисеи. Радужные венцы огней. И никаких других изменений. Мозг в коконе фартанга получал от внешних датчиков обычные сигналы.
— Я не смог побывать на «Бетхэн Галлахер», — бурчал Альф, пытаясь унять волнение тем, что ходил из угла в угол. Остановившись, он неожиданно звонко выкрикнул: — Но это не моя ошибка! это сбой системы навигации! Мне не оставалось ничего другого, кроме как переброситься. Иначе столкновение было неизбежным.
— Что там поделывает Яримицу? — Албан изображал праздное валяние в постели. Он не мог отказаться от некоторых видов человеческого поведения.
— Прогоняет всех через углублённый медосмотр. По-моему, по пятнадцатому разу. «Бетхэн Галлахер» от него стонет; говорят, лучше подряд две ревизии и три командорские инспекции, чем одно нашествие врачей. Он сочинил анкету, представляешь! все пострадавшие... потерпевшие... в общем, кто был на борту, когда фрегат накрыла волна моего выхода, заполняют тысячу триста пунктов и плачут. Они почти здоровы, а их всё мытарят!
— Им тогда серьёзно досталось?
— Чепуха! — Альф был нескрываемо счастлив, что всё обошлось и его не поставят в угол. — Так, лёгкое помутнение сознания — будто пыль полетела, радужные круги в глазах, у кого-то живот заболел... да, ещё настроение испортилось. И вылетела электроника, кроме самой защищённой.
Дети верещали как резаные. Они хватались цепкими ручонками за пояс, за руки — не оторвёшь!.. и лезли вверх по телу, как по дереву. Тими шаталась под их тяжестью, глядела дикими глазами, но не отступала, опекая группу сбившихся вокруг неё детёнышей. Какие-то драные женщины с воем кружились рядом, отрывали двух-трёх и, зажав под мышкой или посадив на спину, согнувшись, бежали к выходу.
Гвалт, шум, резкие гортанные крики — с мужской половины вырвались поджарые парни, вытаращив глаза. Они прокладывали себе путь, орудуя палками и копьями.
Мятущиеся женщины замечали их в последний момент и отшатывались прочь.
Исступлённо орал потерянный ребёнок. В мозгах у него переклинило, он весь ушёл в крик, аж глаза закатились и мышцы свело.
Кто-то из воинов-троглодитов ногой сбил ребёнка наземь и бросился на него. Тими, не колеблясь, подняла пистолет и вышибла воину мозги. Озверевший. Зверь так и прёт, лезет изнутри. Другие-то не озверели! плачут, по полу катаются, но не кидаются детей рвать.
Форт пытался вызвать Тими — глухо! на ходу проверил шлемофонную связь — вырубилась начисто! Отказала добрая половина функций бронекостюма. Оставалось полагаться на системы своего тела.
— Держись, Тими! — закричал он, приоткрыв шлем. — Встань к стене!
— Эксперт, скорей! Я боюсь! не могу!.. — едва донеслось сквозь хаос. Голос, с трудом выделенный акустическим анализатором, походил на мучительный стон. Форт разгребал и сбрасывал с себя кишащих троглодитов, словно продирался сквозь сплошные заросли судорожно колышущихся тел. Щербатый рот оскалился у самого забрала, брызгая слюной и бранью, — Форт смёл троглодита в сторону. Если остановишься — облепят, свалят. Прочь! куда лезешь на загривок?!.
В глазах у Тими затмилось, подступила исчерна-красная мгла. Зверьё напирало со всех сторон, разевая пасти, протягивая когти — впиться зубами, терзать, убивать. Два ствола! достать второй! в голову, в голову — и тому, и этому!
Выстрелы. Тими стреляла из обоих пистолетов. Паника помешала ей поставить оружие на стрельбу очередями, иначе рикошеты посекли бы очень многих — но воины падали, поражённые её пулями. Форт бросился к ней, расталкивая обезумевших с пути.
— Тими, остановись! перестань!
— Зверь, зверь! — голосила она, бездумно нажимая и нажимая спусковые крючки. Подняв на Форта глаза — пустые, бешеные, — она направила на него и оружие. Его отбросило, но панцирь выдержал попадание с предельно малой дистанции. Расчётный сектор мозга раньше сознания вычислил, как устоять. Следующим рывком Форт достиг Тими и выбил у неё пистолеты. Пронзительно, яростно взвизгнув, она ударила его кортиком — клинок впустую скользнул по броне.
— Мы уходим, Тими! приди в себя!! Мы будем возвращаться под землёй — где проход к городцу?!
О забрало шлема звякнуло копьё. Перехватив древко, Форт сломал его ладонью, а нападающего отшвырнул ударом, постаравшись свалить так, чтобы какое-то время тот не мог встать. Тими верещала и билась, прижатая рукой, и удержать её было непросто.
Озверевший. Озверевший. Оскаленный рот, расширенные ноздри, покрасневшие уши, в глазах бездна, мрак и кровожадный блеск. Волоча Тими, Форт споткнулся о тело — залитая кровью, лежала фельдшерица, прижав руки к животу. Форт повысил плотность сканирования, чтобы надёжней отыскать путь в беснующейся массе.
— Pax! — позвал он. — Pax, ко мне!!
Уронили и разбили лампу. Керосин побежал по полу огненным ручьём. Пламя, облизывая ноги, взбиралось по голеням. Выругавшись, Форт сорвал с нижней части ранца пузырь огнетушителя и швырнул в огонь. Пенное облако накрыло разгулявшееся пламя.
— Pax!! ты где?!
Pax двигался вяло, шатко. Из белизны его бросило в синеву, с губ стекала кровь. Не касаясь оружия, он разбрасывал встречных руками.
— Где выход к тоннелям? ты меня слышишь?!
— Что с ней?
Форт заметил, что Раха бьёт дрожь. Тими уже не отбивалась — обмякла, повисла.
— Покажи выход. Надо уйти из оранжевой зоны в лиловую. Живей!
— Включи... — Раха дёрнуло, изогнуло. Он подавил вырвавшийся хрип. — Включи карту на забрале. Введи исходную — высота двести двадцать один. Она покажет. Тими...
— Бегом, Pax! руки заняты — если что, стрелять будешь ты!
— Я остаюсь! Попробую собрать людей и вывести в безопасное место.
Узкий, высокий лаз. Форт перехватил Тими и протиснулся, потом взял её на руки. Карта высветила красный зигзаг пути и обозначила место, где Форт находится.
Ноги Форта заработали в автоматическом режиме. Тело держало центр тяжести, сканер следил за Тими сквозь доспехи. Поворот. Ещё поворот.
Ширина оранжевой полосы. Вектор удара. Скорость. Даже в худшем случае через десять... двенадцать минут реально войти в лиловую зону.
Форт бежал быстро, как только мог, на поворотах сбавляя темп и наклоняясь, чтобы центробежная сила не откинула к стене. Гуманизм? о, да. Там были детки, женщины. Но мозг пробило жестоким, прагматичным выводом: «Тими — офицер, обученный специалист. Вылечить её стоит дешевле, чем выучить нового офицера из троглодита». Град не так богат, чтобы сделать всех счастливыми. Пожар погасил?.. взбешённого копейщика уложил?.. с вас хватит. — Мы уже рядом, — сказал Форт на бегу отсутствующей Тими. — Осталось немножко.
Выход из строя части следящих систем не обескуражил стражу периметра. Пограничники имели чёткие инструкции на все случаи жизни. Выпадение звеньев в поясе слежения? это может означать атаку мародёров при поддержки хакеров. У высот 219 и 220 полезли из нор и заметались троглодиты? пропала связь с ближним городцом?.. это хуже, похоже на приступ. Порядок действий такой же, как и при вооружённом нападении.
ТРЕВОГА. ПРЕДПОЛАГАЕМАЯ АГРЕССИЯ СО СТОРОНЫ ВЫСОТ 219-220-221. ПОСЛЕ ЧЕТВЁРТОГО СИГНАЛА ВСЕ ВРАТА БУДУТ ЗАКРЫТЫ ПО СХЕМЕ ОСАДНОГО ПОЛОЖЕНИЯ.
Форт услышал гудок, но не понял, что он означает. Затем второй и третий. Четвёртый прозвучал, когда Форт увидел врата.
— Эй, стойте! не закрывайте!! со мной пострадавший!
Створки неумолимо сближались. Ньягонский гуманизм подразумевал, что обитаемая зона не должна пострадать ни при каких обстоятельствах. Затопление, прорыв газа, мародёры — извне только и жди беды. Выбор — наглухо сомкнуть створки. Те, кто оказался снаружи, погибнут, зато будут спасены мириады жителей.
Когда Форт ударил кулаком в неприступную, водонепроницаемую и огнеупорную стену, Тими была ещё жива, но уже уходила туда, откуда не возвращаются. Мышцы расслабились, голова на тонкой шее свесилась набок; Тими стекала с рук. Дыхание редкое, настолько тяжёлое, словно каждый вдох — последний, настолько трудно даются они измученному телу.
Почему так?.. что это за приступ, который начинается с бешенства, а кончается комой? Ответа нет.
Возбуждение, потеря контроля над собой, резко повышенная активность, затем ступор... Торпидная фаза шока — вот оно что! Шок всегда начинается с возбуждения. Шок — удар... удар по организму, по людям. По всем сразу.
Но кто, как и откуда наносит удар?.. Одной религией не объяснишь. Пыль, отказ электроники, радуга...
Форт легко, но настойчиво потряс Тими:
«Проснись!.. ну проснись же!»
Что ещё он мог сделать? Основ первой помощи для ньягонцев Форт не знал. Но ему казалось, что, если он будет бездействовать, в следующую секунду жизнь покинет Тими. Надо как-то достучаться до неё, позвать обратно в наш мир, не отпускать... На Форта вновь накатило острое чувство собственной беспомощности.
Лицо Тими стало отстранённым, восковым; веки, ноздри и губы окрасились лиловыми тенями. Сердце билось глухо и мерно. Форт слышал этот стук, ощущал его ладонями, всем своим существом. Пока бьётся сердце, есть надежда на спасение, можно повернуть процесс вспять.
И вдруг тишина. Гулкая, бесконечная тишина. Часы жизни остановились, и смерть вступила в свои права. Кожа стала мраморной, дыхание замерло на губах, холод и окоченение начали разливаться по телу.
Её сердце остановилось, но Форт упорно продолжал взламывать радаром код управления вратами. А потом до врат добрался обессиленный, задыхающийся Pax со сворой взъерошенных троглодитов. Пока пещерные жители, расположившись поодаль, скулили и вылизывали друг дружку, Pax сел у стены рядом с Тими, и так они молчали, пока не открылись врата.
— Это был её родственник? — Форт проводил взглядом худого большеголового офицера из нао Гутойс, который перед тем некоторое время беседовал с Рахом наедине.
— Муж. Теперь он вдовец. Ещё остался сын, Гира. — Pax, казалось, почти не двигал глазами с момента, когда понял, что надежды нет. Он всё время смотрел в какую-то одному ему известную точку — мимо Форта, мимо врача, мимо начальника.
— Почему-то я не думал, что она замужем. Я полагал...
— Вы заблуждались. Он — тоже. Но он — выдержанный, трезвый человек. Я не услышал от него ни одного несправедливого слова.
Помолчав, Pax добавил:
— Хотя ему казалось, что она участвует в опасных акциях не из любви к риску, а чтобы быть рядом со мной. Это правда.
— Ты мог бы, наверное, найти девушку среди эйджи, — не очень уверенно сказал Форт.
— Зачем? — Pax впервые нарушил режим созерцания пустоты и посмотрел на Форта с искренним недоумением.
— Хороший ответ. — Форт постарался, чтобы голос звучал примирительно.
— Жалованье офицера позволяет усыновить сирот — двух, даже трёх. — Pax вновь уставился куда-то. — Я бы так и поступил со временем, но теперь мои планы изменились.
— Вот как? хочешь уйти с оперативной работы?
— Вовсе нет. Я попрошу направить меня в Аламбук со специальным заданием. Скорее всего, я не вернусь.
— Брось эти разговоры, — Форт встал так, чтобы оказаться лицом к лицу с Рахом. — Пройдёт время... всё сгладится. А то, что накипело на душе, ты выложишь на повседневной службе.
— Вы не понимаете, — терпеливо сказал Pax. — Я поклялся отомстить, и я отомщу. Я найду тех пятерых жрецов...
— Офицеры, совет ждёт вас, — пригласил секретарь.
Как и всюду в Эрке, зал заседаний был обставлен скромно, с соблюдением разумной экономии средств и жилого объёма. То есть это был даже не зал, а просто вытянутая комната с однотонными серо-зелёными стенами, бледно-голубым потолком и узорным полом. Стола и кресел в земном понимании тут не имелось — по длине зала простирался низкий, не выше десяти сантиметров, помост из лакированного дерева, вдоль которого на плетёных подушках располагалось четырежды восемь мужчин и женщин в клановой одежде. Одного Форт знал — полковник Ониго, второе по значимости лицо в силах безопасности, он же глава отдела исследований. Очень сдержанный и корректный ньягонец средних лет с внимательными тёмно-жёлтыми глазами — на радужке левого приметный бронзово-чёрный сектор, направленный к виску; должно быть, за это его и прозвали Золотой Луч.
— Господа совет, представляю вам Унгела Раха и Унгела Фортуната, известных как Пятипалый и Эксперт Удача. Они отчитаются о работе по известному вам явлению.
Ониго был слегка зол — парочка эйджи заявила, что с результатами ознакомит весь совет сразу, а он — один и раньше всех — ничего не услышит. Что говорил по этому поводу Ониго, в архивах не сохранилось.
— Мотаси, вам слово, — тихо напомнил Pax.
— Господа совет, мы изучили последствия одиннадцати ударов, или приступов, как они названы в нашем отчёте. Цифры и факты не слишком важны; вы можете прочесть их после. Позвольте изложить наш вывод.
— Говорите. — Молчание нарушил только пожилой наоси высокого ранга, седой, очень чистый, волосок к волоску.
— Скажу сразу — вывод вам не понравится, — сплеча заявил Форт. — Вы даже возмутитесь.
— Говорите же. — Тон седого стал резче, настойчивее; большие, круглые глаза ньягонцев следили за дерзким чужаком. В глубине их зрачков играли сполохи.
— Тогда слушайте — — Что за шутки?! — Седой встал. — Мы не затем вас наняли и вызвали сюда, чтобы выслушивать детские считалочки!
— Это не шутка и не считалка. — Эйджи по имени Эксперт начальственного гнева не боялся. — Господа совет, это единственная на сегодня истина, и все меры, которые я предлагаю, исходят из неё. Точка!
— Вы специалист по экстренным ситуациям или по фольклору? — въедливо спросила важная наогэ. — Мы живём в мире технологий, а не в сказке; давайте основываться на реалиях.
— Технологии? — Форт обвёл совет глазами. — У скольких из вас, управляющих градом, под жилетом приколота радуга? а если я попрошу поднять руки тех, у кого нет значка?.. Вы все веруете в Зверя, а ждёте технологических решений!
Воцарилось молчание; даже седой наоси опустился на свою подушку.
— Ваши предложения? — мрачно вымолвил Ониго.
— Найти Зверя — и уничтожить его. И как можно скорее, пока он не нанёс очередного удара.
Тут молчание лопнуло и вспыхнул галдёж, словно по залу пролегла оранжевая полоса.
— Вы понимаете, что говорите, офицер?!
— Это безумство! настоящее безумство!
— Не предложение, а выдумка!! пустые слова!
— Вы что — лично хотите поднять на него руку?!
— ...и помни — ты бьёшься в последний раз, — проговорил Pax со странной улыбкой, беспечно глядя на возмущённых советников. — Мне это нравится.
— Да! — Форт повысил голос, без труда перекрывая ньягонцев. — Я лично готов это проделать. Если вы дадите снаряжение и обеспечите поддержку.
— И вы, — полуобернулся к нему Pax, — отправитесь в Аламбук?
— Конечно; ведь удары явно наносятся оттуда.
— Вы готовы взорвать алтарь Чёрной Звезды, если он существует?.. в таком случае могу ли я просить вас о большом одолжении? Даже о двух — не откажите в удовольствии быть вашим партнёром и позвольте обращаться к вам на «ты». У смертников так принято.
Блок 7
— «Произошло великое землетрясение, и солнце стало мрачно как власяница, и луна сделалась как кровь; и звёзды небесные пали на землю».
— Наверное, так и было, — отозвался Pax, осмысливая на ходу новый фрагмент из древней правды землян. — Дисковые пушки изменяли растворимость газов в магме, и под давлением земная кора вскрывалась. Как если бы одновременно проснулось множество вулканов.
Над касками Форта и Раха висела многосаженная толща горных пород. Давящий вес её так сжал крепления выработки, что ползущие по ним бесшумные струйки воды казались трещинами, разрывающими композит, — вот-вот недра вздохнут, и узкий коридор, проточенный механическим кротом в тверди земной, сомкнётся с хрустом, неимоверной тяжестью расплющив стойки, потолочные дуги и двоих эйджи, движущихся в могильной темноте.
— «И небо скрылось, свившись как свиток; и всякая гора и остров двинулись с мест своих... и всякий раб и всякий свободный скрылись в пещеры».
— Верно. Никто не уцелел в зонах, которые обстреливали Диски. А на периферии зон поражения выжил лишь персонал подземных объектов. Эрке раньше был базой, хранилищем стратегических запасов. Многие рвались сюда... Вода, пища, очищенный воздух — спасение! Главные входы пришлось замуровать, прорыли тайные штреки — вроде этого, где мы идём.
Они шагали не останавливаясь и не забывая поглядывать на датчик — воздуха должно хватить до пункта, где лежат сменные баллоны. По канавкам, обгоняя Форта и Раха, спешила тёмная вода.
— «Я увидел звезду... она отворила кладезь бездны, и вышел дым из кладезя, как дым из большой печи... И из дыма вышла саранча на землю».
— Мы продвигались медленно, под землёй. Ты говорил: «Прокладывать дороги на поверхности в пятнадцать раз дешевле», — а насколько дороже защищать наземные объекты?.. Чёрные текли по земле ордой, словно потоп. Они жгли, грабили — и шли дальше. Мы остановили их на периметре; они отхлынули и закрепились в Аламбуке, с тех пор он — Чёрный город. Тогда это был разрушенный, частью затопленный оборонный комплекс, ещё довоенной постройки.
Низко нависший свод тоннеля принуждал горбиться и склонять голову. Каменная тишина и вечное молчание, глухой мрак за спиной и робко дрожащие отсветы лучей впереди — горение маленьких ламп едва противилось властной тьме; стоит лампам угаснуть — и камень обхватит тебя, и твой крик задохнётся.
— «Царём над собою имела она ангела бездны».
— Царь саранчи? что такое саранча?
— Насекомые. Они нападают тучей и поедают растения. После них остаётся пустыня.
— Очень похоже. Саранча... Они явились с запада, где всё опустошили. Они разучились строить и работать; умеют только грабить, торговать награбленным и плесенью. Их бог — Тот, кто выходит из кладезя.
— «И поклонились зверю, говоря: кто подобен зверю сему и кто может сразиться с ним?.. он имел два рога, подобные агнчим, и говорил как дракон».
— Когда это было написано?..
— Больше шестидесяти веков назад. Или больше полумириада лет — по-ньягонски.
— В самом деле, есть совпадение. «Два рога» — как два острия звезды, что глядят вверх.
Звуки были так редки и слабы, так чужды мёртвой глубине, что слышались необычайно громко, сужая и без того крохотное живое пространство до подшлемного чепца и дыхательной маски. Ритмично шипел редуктор, похлопывали лепестки клапанов — а казалось, кто-то дышит за спиной, слышался сзади крадущийся шаг. Водяная капель, отзвук шагов и скрип подошв о камешки — каждый звук стал рельефным, почти осязаемым.
— Что ещё тебе зачитать?
— Пожалуй, достаточно. Я ещё раньше понял, что книги землян содержат много важных откровений. Помню, ребята постарше выписывали самые волнующие строки в блокнот, а мы старались подсмотреть — что там у них?
— О звезде и радуге?
— Не только. Было и другое. «Положи меня, как печать, на сердце твоё, как перстень, на руку твою; ибо сильна, как смерть, любовь; жестока, как ад, ревность; стрелы её — стрелы огненные...» — Не закончив, Pax умолк.
— Ребята постарше... Слушай, а сколько тебе лет?
— Одиннадцатый год.
«Слишком упорно он держится местного счёта». Форта слегка раздражало настойчивое стремление Раха подражать ньягонцам.
— Никак не пойму — когда ты сюда переселился? или въехал с родителями?
— Private, — твёрдо и коротко ответил Pax, не оборачиваясь.
— Ладно, не стану докапываться. Но я представляю, как достаётся непохожему на всех. Мне это знакомо — я не раз жил среди чужих.
— Здесь дело обстоит иначе, — помедлив, заговорил Pax. — К рослым отношение особое. К примеру — ты вёл себя умно и заслужил всего одно нарекание...
— Ба! где это я проштрафился? кто меня застучал?.. Я хотел сказать — доложил.
— Однажды в поезде... кажется, в ночь десятого удара, ты спровоцировал ребёнка на неуместную считалочку.
— «Запирайте крепче...»
— Да, ту самую. Ребёнок мал и неразумен, с него спроса нет, но ты-то взрослый и должен понимать, что делаешь. Люди взвинчены, встревожены, а тут это: «В коридоре ходит...» Несколько человек пожаловалось на тебя.
— Так, а почему меня не наказали? у вас вроде безнаказанным никто не остаётся.
— Пока выясняли, кто ты, твоё имя появилось в реестре нао. Решено было оставить жалобы без последствий.
— А, корпоративная солидарность! я рад, что вовремя попал в реестр.
— Нет, просто нао щадит неопытных новичков.
Настал черёд Форта помрачнеть и замолчать.
— ...но ты заработал три благодарности, так что нарекание из личного дела вычеркнули.
Форт постоянно упускал из виду, что числится на службе кандидатом — наподобие солдата-стажёра — и состоит на довольствии; оказалось, на него уже завели табель л педантично вносят туда подвиги и ляпсусы.
— Не ожидал, что меня кто-нибудь похвалит. Сразу трое! что и кому я нечаянно сделал хорошего?
— Семья Родонов из корня Анда — ты отвадил их старшего сынка от подозрительной компании; от страха парень даже вступил в клуб диггеров, чтобы не видеться со старыми дружками. Затем от мужа Тими — благодарность за стремление её спасти.
После паузы Pax прибавил:
— Если б удалось — за заслугу тебя произвели бы в полные солдаты.
— А третий кто?
Pax не ответил.
Затем началось подводное плавание. Или подземное?.. короче, и то и другое вместе.
Нырять Форт не любил. При жизни у него была возможность записаться в секцию дайвинга, но он выбрал кружок «расширенного познания», где обещали за два года обучить методикам транса без всяких химических стимуляторов. Подумаешь, пятнадцать бассов в месяц — зато сможешь уходить в эфирный мир, не покидая квартиры. Один наладчик в фирме, много старше Албана, умел так делать — часок посидит как Будда, пропылесосит мозги от усталости, и снова свеж. Духовные методички Албан штудировал старательно, как технические справочники. Вход в Сияющий Эон казался ему чем-то вроде скачка космических судов, только с меньшими затратами. Овладеть катапультированием за грань миров он не успел, зато вскоре освоил квантовый переброс на «флэше».
Кто любил дайвинг — так это Альфер Даглас! До поступления в проект «Сефард» он вымучил у родителей абонемент на подводный спорт и истязал весь клуб дайверов — облачите меня, подключите меня, погрузите меня, я ведь немощный! И вдруг, отпетый и почивший в бозе, очнулся в новом теле. Едва ему позволили гулять по Баканару, Альф побежал к пруду. Как в воду вошёл, так с макушкой — удельный вес великоват. Побродив по дну, Альф вышел похожий на утопленника, вызванного на берег колдовством, — туфли чавкают, рожа унылая, изо рта вода льётся, на ушах водоросли. «Не пруд, а выгребная яма, — отчитался он с отвращением. — Банки, бутылки, нижнее бельё, дрянь всякая! тут что, каждый выходной устраивают пикник с дебошем?» Форт убедился, что под водой нет ничего хорошего. Значит, лазать туда незачем. И вот — пришлось!
— Отсюда, — деловито расписывал Pax, делая смелые пассы над траурно-чёрной водой, мерцающей бликами на дне провала, — мы опустимся на семь саженей и перейдём в сифон. Течение там сильное, может закрутить. Всего пятнадцать саженей с уклоном вниз. Так мы окажемся в пещере Водоворотного Стока. Очень красивое место.
— Обязательно полюбуюсь. — Форт заставил себя заглянуть в провал. Что ужасней — высота или глубина?.. здесь обе опасности слились в одну.
У подземелья есть свои тайники и гробницы. Люди ходят по поверхности, не догадываясь, что в каких-нибудь пятидесяти метрах под травой в полной тьме струятся реки, содрогаются своды и гремят обвалы, растут гипсовые и соляные колонны. Вековая борьба воды и камня вырезает в земной толще бассейны кристальных озёр и необъятные пещеры — дворцовые залы Владыки Тьмы, где отчаянные спелеологи крадутся и ползут, как тайком забравшиеся в чужой дом воришки. Не для людей эти места. Когда хозяин сочтёт, что чертоги готовы, он войдёт сюда л воссядет на каменный трон под балдахином сталактитов.
— Потом будет тоннель Кривая Кишка, его пройти нетрудно. В зале Адских Челюстей передохнём и закусим. Оттуда поплывём на надувной лодке — река Путь Злых Смертей приведёт нас в Слепую пещеру, там мы свернём и Проточный лаз. Маршрут извилистый, зато надёжный — выйдем прямо в Отхожее Жерло, это один из ассенизационных коллекторов Аламбука. Главное — оказаться там во время днёвки, когда чёрная братва дрыхнет, а рабы перестают таскать к Жерлу вагонетки. Мы поднимемся из Жерла незаметно, его никто не сторожит.
— Ещё бы его сторожили! Выставлять караул у помойки — рафинированное пижонство. А нас не отследят по запаху? я так понял, остаток пути мы пройдём не в воде.
— Увы, придётся поплавать в отбросах.
— Надеюсь, возвращаться будем не через Жерло.
— В Аламбуке кое-кто работает на нас. Они подготовят путь отхода.
— Ты уверен — они ничего не напутают? Им сообщили, что я вешу сто семь килограммов?.. э-э, то есть два кентаря и пять восьмериков? и что я тяжелее воды?
— Именно так я велел передать, — успокоил Pax.
Вздохнув от тяжести сомнений, Форт потрогал миниатюрный гравитор, закреплённый спереди на сбруе акваланга. Машинка сильно уступала ранцевому варианту и обеспечивала всего несколько часов частичной плавучести, то есть путь в одну сторону. Без этого устройства Форт плавал как наковальня.
Встав в ластах на край бездны в обнимку с непромокаемым тюком снаряжения, Pax кивнул и канул вниз. Вода в провале охнула и забурлила; потом голова Раха, словно поплавок, показалась над волнующимся водяным зеркалом, блеснуло стекло его маски и раздался крик:
— Теперь прыгай! я отплыл!
«Легче в космос на стуле взлететь! — застонал Форт. — О, почему мне страшно?! почему я никогда не лазал в ямы, не рыл подкопы и не стремился в подвал? Потому что это ненормально! Пусть мне не говорят, что внизу чисто, мёртво и спокойно. Мне туда не пора! Может, вернуться? Нет уж, отступать поздно. Зачем я вызвался, зачем шумел на совете? почему я не подумал, что понадобится плыть по рекам, которых нет и которые текут в клоаку? Всё, хватит!.. с меня довольно! Контракт не учитывал чрезвычайный риск, я буду требовать прибавки!»
После этих невысказанных слов Форт мысленно воззвал к богу и сиганул вслед за Рахом. Он не успел поклясться что-нибудь пожертвовать церкви, как полёт закончился. Толчок включившегося гравиполя и гроздья пузырей кругом. Невидимые в прозрачной воде конические лучи фонарей, отражаясь от стен, наполняли всё вокруг мягким таинственным свечением. Гидроакустический телефон скрипнул, крякнул, и Pax заговорил неземным голосом:
— Порядок?.. Тогда следуй за мной по ходовому концу. Моя метка — треугольник голубых огней. Остальные метки — это глаза викусов, не гляди на них. Поплыли.
Отрегулировав плавучесть, Форт осознал, что гнетущее ощущение глубокого подземелья и зловещего колодца быстро исчезает. Вода была настолько чиста, что плывущий впереди Pax казался парящим в воздухе на фоне драпировки из причудливых бледно-лиловых водорослей. Ядовито-жёлтый ходовой конец, изгибаясь, уходил вниз — свет фонаря легко проникал вглубь, где плавно шевелился молочный туман. Что это?.. Поперёк колодезного ствола торопливо проскользнула извивающаяся белёсая тень, за ней другая... между слабо колеблющимися прядями водорослей стремительно сновали какие-то существа — то мелкие, прозрачно-розовые, то величиной с ладонь, чёрные и блестящие. Хвостатый викус — Форт разглядел выпученные бирюзовые глаза и широкую белую пасть — схватил чёрного плавунца и поспешил скрыться, а добыча ещё дёргала ногами у него во рту.
Навыки работы в невесомости и сопротивление воды сложились в расчётном секторе мозга как схема эргономически выгодных движений. Ориентируясь по ходовому концу и голубому треугольнику, Форт перешёл на свободное падение. Он опускался мимо зияющих входов в боковые отнорки — а может, в огромные пещеры, — различая каждую трещинку на стенах.
Pax рассказывал, что карты естественных подземных переходов и пещер вне града, а тем более вне периметра, приравнены в Эрке к государственным секретам. Сколько пещерных рек, озёр и карстовых каверн разведано — знают одни военные и безопасники. Сотки вёрст тайных тоннелей, ведущих во все стороны; речные потоки, уходящие на север к океану... Сюда проникают и разведчики из Аламбука — ищут лазейки в град, присматривают места водозабора и удобные пещеры для стоянок. Стычки градских и чёрных разведгрупп беспощадны.
Достичь белого облака внизу было не суждено; для Форта осталось загадкой, что представляет собой зыбкая туманная пелена — то ли муть от разложения органики на дне, то ли границу между пресной и солёной водой. Поток, будто ветер, стал увлекать Форта в зияющий зев; в сифоне пришлось двигаться, держась за прикреплённый к скобам ходовой конец. Фонарь Раха едва высвечивал завихрения воды. Пловцы плотно лепились к стенам, распластавшись по камню.
Пещера Водоворотного Стока открылась внезапно — свод над головой исчез, и Pax скомандовал всплытие. Поток из сифона замедлялся во впадине округлого пещерного озерца. Мокро блестящие партнёры выбрались на берег. Форт невольно обвёл пространство фонарём.
Величественный зал был украшен шпилями сталагмитов и сосульками сталактитов, кое-где соединявшимися в точёные столбы причудливой формы — словно колоннада готического храма. Наплывные камни в глазури тысячелетних натёков восходили ступенями к сказочным алтарям и кафедрам, выступающим из наклонных стен. Пологая гряда, на которой оказались напарники, разделяла дно пещеры на тихую заводь, уходящую под низко нависший скос стены, и широкий каскад. Вода, ускорившись на нескольких порогах, вливалась в чашу водоворота. Направив луч в зеркало заводи, Форт пронизал её светом до дна — там рос целый лес тонких сталагмитов травянисто-серого цвета. Вода, повинуясь многовековым колебаниям уровня и обвалам, изменяющим русла рек, однажды поднялась и затопила эту поляну каменных трав... Великанский размах сводчатого зала и хрупкая тишина серо-зелёной лужайки под слоем хрустальной воды очаровали Форта; он понял, что нетерпеливо ждёт нового погружения. Должно быть, так и заболевают дайвингом.
В тоннеле Кривая Кишка он увидел на дне череп ньягонца, а следом — костяк в колышущихся обрывках одежды. Голодные викусы и плавунцы давно обглодали всё, что смогли, оставив на скелете только несъедобное снаряжение: ремни, баллоны, шланги и гарпунное ружьё.
— Это не наш. — хрипло заметил Pax по телефону. — Чёрный лазутчик.
Зал Адских Челюстей был ниже; вид его подавлял сумрачной и угрожающей тяжестью свисающих зубастых гребней. Здесь Форт распаковал и надул лодку, а Рах приготовил горячий обед на топливных таблетках.
— Конечно, внешность сказывается на репутации. — Поев, Рах стал немного разговорчивей. — Рослые очень заметны...
— Я бы сказал — вопиюще заметны! мы прямо-таки в глаза бросаемся.
— ...поэтому жаловаться на рослых удобнее. Проще. Не «какой-то наоси Унгела», а «тот самый Пятипалый».
— И ты на эту кличку отзываешься?
— А что в ней особенного? Это самая яркая черта внешности. — Подняв левую руку, Рах весело пошевелил расставленными пальцами. — Как у вас говорят: «Что естественно, то не позорно».
— А корноухим не кличут?
Рах полуприкрыл глаза и молча повернул голову к левому плечу. Форт понял, что поступил невежливо, и надо либо промолчать, пропустив ход в разговоре, либо как-то оправдаться.
— Знаешь, люди всегда различали друг друга по цвету кожи, но с выходом в Большой Космос наша братия сплотилась крепче. Синие, красные, жёлто-зелёные — кого мы только не встретили... То выродком, бывает, обзовут, то недомерком. Порой приходится давать отпор. Так что — извини, если я некстати примерил на тебя свои проблемы. Может, у тебя на сей счёт всё давно уладилось.
— Пожалуй, да... — покивал Рах, словно прислушиваясь к внутреннему голосу. — Нареканий было много... поначалу. Но в нао жалобы граждан придирчиво анализируют. Известно, что половина доносов — всегда лживые, будь то в делах фиска или в делах нравственности. Если какой-то дознаватель допёк чёрных, подпольные торговцы могут подкупить лжесвидетелей и попросту выжить неугодного им офицера. Чтобы этого не случилось, жалобы расследуются. А потом на меня пошли заказы.
— Как — заказы?
— Обычные заявки — граждане требовали, чтобы с их делами разбирался рослый, точнее — я, Пятипалый. — Рах лукаво улыбнулся, гордясь собой. — Это престижно, когда рослый занимается расследованием. В результате я довольно быстро выдвинулся в офицеры. Если говорить искренне, я бы предпочёл работу в дипкорпусе, не раз туда просился, но...
— Всё-таки дискриминируют? — спросил Форт с сочувствием и скрытой надеждой хоть так пробиться к братским чувствам землянина.
— Нет, сразу повышают на разряд в офицерском звании. — Почему-то в устах Раха это прозвучало печально. — Ещё два разряда — и я старший офицер, начальник отдела. Затем, по мере выслуги, — полковник... даже генерал; препятствий не будет. Но не дипломат. Наши стараются не допускать, чтобы я долго находился среди эйджи.
— По-моему, ваши боятся того, что в тебе заговорит кровь, — откровенно выложил Форт, поняв, что Раха не вдруг сломишь и принцип единства землян ему с разбега не внушишь. — Хороший ты малый — но слишком ньягонский!
— Как знать, — хитро усмехнулся Pax, — а вдруг это — моё преимущество?
Собрав вещички, напарники погрузились в лодку и поплыли по Пути Злых Смертей.
— Я уполномочена советом града Эрке вручить вам протест по поводу передачи неорганизованному населению так называемой гуманитарной помощи, — отчеканила наогэ Ава, твёрдо глядя на стоящих перед ней троих эйджи.
Ава держалась прямо и строго; гордая осанка подчёркивала её достоинство дамы клана. Её блуза, жилет, шаровары и туфли были протокольно тёмными и однотонными, отчего ярко выделялись клановые узоры на жилете. Разумеется, она явилась в кают-компанию носителя барж «Леди Гилфорд» со свистком и кортиком, а сопровождающие её наоси вдобавок были вооружены пистолетами-автоматами. На своей орбите, на луне и в колониях Ньяго люди нао вправе носить оружие, как это предписано традицией.
Один из тех, к кому обращалась Ава, был капитаном «Леди Гилфорд». Сердитая ньягонка, дружелюбная ньягонка, рогатая или хвостатая, орехового цвета или цвета морской волны — ему было без разницы. «Всеобщее Помилование» зафрахтовало носитель барж, судовладелец распорядился, значит, капитан должен доставить груз по назначению — и точка.
Другим был второй помощник капитана — суперкарго. На уме у него вертелась старая пословица: «Больше суток — больше денег». Плевать на всех, не различая ни видовой, ни половой принадлежности, и думать исключительно о приёме и выдаче грузов — вот каким было его кредо.
А третий являлся главным представителем «Помилования» на Ньяго — Борин Хау, полный блондин со светлым лицом и звучным, сочным голосом телевизионного проповедника, со здоровой чистой кожей, с ясными глазами и парой лишних подбородков, всегда в отглаженном костюме и при галстуке. Безупречная сорочка, чистый воротничок, белозубая улыбка, то возвышенное выражение лица и та работоспособность, что бывают лишь при внутривенном введении тэльхина, — вот слагаемые неизменного успеха.
Борин принял бумажный протест, с глубоким сожалением прочёл его — бегло, наискосок — и вздохнул:
— Мотагэ Ава...
— Эрке Угута Ава, — резко поправила его госпожа старшая секретарша совета.
— Да. Я так и хотел сказать. Если не ошибаюсь, от периметра международно признанных владений Эрке до Аламбука — около тридцати пяти вёрст. То есть Аламбук находится на нейтральной территории. Моя организация крайне возмущена тем противодействием гуманитарной миссии, которое вы оказываете нам через Триумвират.
— Объединённое правительство Трёх Градов может запрещать тому или иному судну посадку на Ньяго, тем более — в зоне стратегических интересов.
— Но на сей раз оно недолго злоупотребляло своей властью. — Главный представитель ВП смотрел на Аву ласково и снисходительно. — Всего две с половиной недели. Надеюсь, в дальнейшем проволочки будут становиться короче. Я искренне рад, что вы мало-помалу идёте навстречу международным усилиям, направленным на улучшение условий жизни тех, чьи человеческие права оказались ущемлены.
— Мистер Хау, здесь нет репортёров и телекамер. Мистер капитан и мистер суперкарго — наёмники, им всё равно, что и куда возить; идейные обоснования ваших гуманных акций им глубоко безразличны. Не так ли?..
— Совершенно верно, мадам. — Капитан согласно наклонил голову. — Если у меня возникнет мнение, я его оставлю при себе. Пока не случилось ничего, о чём надо докладывать в ситуационной комиссии.
— Благодарю вас, капитан. Мистер Хау, без свидетелей и без записи вы могли бы опустить официальную версию своих действий и говорить более откровенно, ближе к истине. Вы отчётливо сознаёте, что в Аламбуке живут не ущемлённые и не обиженные, а пираты и террористы, которых вы — «Всеобщее Помилование» — подкармливаете и снабжаете, а сверх того, даёте им информационную поддержку на межпланетном уровне. Благодаря вам они могут уделить больше сил и средств снаряжению боевых кораблей, которые завтра — или через неделю, через луну — возьмут на абордаж суда эйджи. Людей помоложе продадут в рабство, остальных убьют, суда присвоят или вынут из их движков кериленовые стержни. Грамм керилена стоит двести пятьдесят бассов, умелый раб-пилот при перепродаже — в двадцать раз больше. Вы серьёзно полагаете, что, получив от вас галеты, волокнистый белок и сухое молоко, бандиты откажутся от своего промысла, станут учиться мирным профессиям и честно зарабатывать?
— Вы, мотагэ, огульно обвиняете целый народ и объявляете его преступным. — Борину Хау нужна была трибуна; за неимением её он красиво опёрся о стол. Лицо его выражало грусть и озабоченность. — Говорить об этнической преступности — не цивилизованный подход. Преступники есть в каждом мире, это всеобщая проблема, не имеющая видовой окраски и специфики. А наша помощь адресована конкретной части населения — той, что лишена доступа к благам развитого мира. И здесь, в этом существенном гуманитарном вопросе, мы рассчитываем добиться взаимопонимания с вами. Когда вы обеспечите тем, кого презрительно зовёте «неорганизованными», равенство, все виды социальной помощи, обучение, жильё, свободу слова — тогда наша цель будет достигнута.
Поза и интонация его последних слов говорили о том, что Борин ждёт аплодисментов, но в кают-компании не оказалось его пылких сторонников. Суперкарго тайком зевнул в ладонь.
— Кажется, вы не слышали того, что я сказала, — негромко заметила Ава. — Или не захотели услышать. Но свою задачу я выполнила — позволю себе откланяться. Прощайте, мистер капитан и мистер суперкарго. Вы можете чувствовать себя в безопасности... пока возите грузы ВП. На время фрахтового договора «Леди Гилфорд» — дойная свинка. Затем — добыча. Надеюсь, что не встречу ваших лиц в каталогах аламбукского рынка.
— Оставьте, мадам, — капитан усмехнулся. — Я не из пугливых.
— Рада за вас. — Ава пристально поглядела на него. — А как насчёт Бренды Хенкок? что стало с Лесли Турпином? здорова ли Дорис Гурден? Вы не забыли тех, с кем заканчивали академию?
Капитан изменился — на лбу и у глаз проступили неожиданные для такого безмятежного лица морщины, брови сдвинулись. Его мимолётный страх и нарастающая ненависть были направлены на аккуратную маленькую женщину с длинными ушами, но он сдержался, и голос его прозвучал спокойно:
— У нас опасная профессия, мадам. Бывают катастрофы и потери; с этим ничего не поделаешь.
— Все они пропали без вести. Нашли пару обломков «Звёздного Флага», на котором Дорис была навигатором. — Ава повернулась, чтобы уйти, но не завершила движение. — Экипажи, пассажиры, грузы — всё исчезло. Кое-что всплыло позже на чёрных рынках в Шаровом скоплении — но вы же не читаете отчётов наших расследователей, верно? это так скучно — чьи-то чужие отчёты... Лучше не знать. Так гораздо спокойней жить.
Теперь улыбалась Ава, но глаза её были холодны и жестоки.
— Где публиковались отчёты? — помрачнев, глухо спросил капитан.
— Я вам не справочное бюро. Я — старшая секретарша градского совета. Обращайтесь куда следует.
— Капитан, — добрым голосом вмешался Борин Хау, — это ничего не значит. Пиратство — преступная отрасль без границ, где замешаны все. Нельзя обвинять кого-то конкретно.
— Да, я читала ваши книжки и смотрела ваши передачи, — небрежно отозвалась Ава. — Мне знакомы рассуждения о том, что у бандитов нет ни фамилий, ни имён, ни наций, ни отца, ни матери, ни рук, ни ног, ни отпечатков пальцев. Вы присягнёте на Библии, что «Звёздный Флаг» взорвали не ваши подопечные из Аламбука?.. нет? Прошу прощения, что задержала вас своей длинной беседой.
— Ведьма, — процедил капитан, когда Ава с ушастыми сопровождающими покинула кают-компанию.
— Капитан, пора готовить баржи к отстыковке, — напомнил Борин Хау. — Аламбук расчистил нам посадочное место на двое суток, а нормально оборудованных крупнотоннажных площадок у них мало.
Командир «Леди Гилфорд» смерил его медленным взглядом, хотел что-то сказать, но промолчал.
Чёрный город Аламбук — 30.22,
ночь 15 луны 10, 326 год Мира
Федеральное время — 04.08,
четверг 5 марта, 6248 год
Корни либеральной организации «Всеобщее Помилование» кроются во тьме веков. Очевидно, когда-то в древности состоялся форум интеллектуалов нестандартной ориентации, с руками разной длины и глазами врозь, с пузырями в голове и мыслями шиворот-навыворот. Они решили, что раз в природе нет ничего лишнего, то аномалии так же нужны, как норма, и их следует усердно оберегать. Напротив, пороком в лексиконе ВП стало всё, что препятствует свободе торговли, секса и беспредельного самовыражения. К слову — именно лобби Помилования добилось признания проституции профессией; особенно этому рады те, кому предлагают такой род занятий на бирже труда.
Среди долговременных акций ВП особое место занимает щедрая гуманитарная помощь народам, которые приникли к халяве, как к наркотику. Благодаря дармовому корму и безделью эти несчастные плодятся намного быстрей работящих соседей и требуют всё больше помощи, а в свободное время (которого у них хоть отбавляй) развлекаются поглощением плесени, бледных грибов, галофорина и локи или раздобывают деньги на их приобретение. Это и есть хранимое ВП священное право на естественное выражение и утоление потребностей.
Три баржи с «Леди Гилфорд» доставили в Аламбук тринадцать с осьмухой восьмириадов возков или, по земному счету, сто сорок тысяч тонн продовольствия, топлива и предметов первой необходимости. Попробуйте-ка разгрузить это за две ночи!.. Но у Папы столько народа, что с любым делом справятся.
Дело разворачивалось на поверхности, точнее — в здоровенном плоском кратере, игравшем роль Шестой посадочной площадки Чёрного города. Солнце уже закатилось; небо на западе пылало красным пламенем, над головами оно уходило в бескрайнюю синюю высь, а с потемневшего востока натягивались, наползали хмурые низкие тучи. Веял осенний ветер, уныло завывая среди каменных нагромождений. Озарённое прожекторами дно каменной чаши и откосы кратерного вала были хаотически изрыты входами, способными впустить даже крылатый люгер; повсюду коряво громоздились механизмы взлётно-посадочных, заправочных и грузовых терминалов.
В космосе, окружающем Ньяго, — и тормозя на подлёте, и нарезая витки по орбите, — матерились шкиперы. Внеочередная посадка барж многим поломала график приземлений, приходилось срочно договариваться с диспетчерами и грузополучателями о том, куда бы вписаться со своей посудиной. Неразбериха в небе, толкотня на земле — и всё из-за единственного судна, которое не вовремя скинуло носимые объекты!
— Рабов к баржам на версту не подпускать, — командовал Папа Мусултын, морщась от давящего света прожекторов. — Особенно эйджинских! Все врата площадки закодировать, чтоб мимо чип-зеркала ни один клеймёный скот не проскочил!
— Коды введены. В петли слежения на подступах к площадке — тоже, — доложил Маджух Венец, папина правая рука, удалец с подрезанными наискось ушами и шикарно рваными ноздрями. — Вся меченая животина будет отсекаться.
— Мелюзгу на поле вывести — и погрязней, с болячками! — Папа продолжал со знанием дела режиссировать назревающее действо. — Пусть побираются и клянчат. Баб брюхатых напоказ выдвинуть, они в кино конкретно выглядят. Эйджи, дурачьё, слабы на малявок и баб — сразу в слёзы, кошель нараспашку. А, вот чего — надо коробку жратвы уронить, вдребезги, чтоб пацанва с земли по-псиному лизала. Нам нужен этот... химитш.
— Имидж, — вполголоса подсказал Маджух.
— Терминалы вряд ли к сроку справятся, товара много. — рассуждал Папа. — Гони мужиков! чтоб мелкие ящики передавали по цепочкам на электрокары. Кто сопрёт хоть горсть из груза — хвост отрежу. Ну, пойду ынтырью давать! — Мусултын заглянул в шпаргалку, где шибко грамотный Маджух крупными печатными буквами записал основные пункты публичного выступления Папы.
— Интервью, — поправил Маджух, но Мусултын отмахнулся:
— Учить ты будешь Папу! пся безмордая...
Мусултын недовольно оглядел кратер, заполнявшийся народом. Он бы с радостью отдал приказ: «Гаси прожекторы!», но любимые ньягонцами сумерки не годились для съёмок телекамерами эйджи, будь они неладны. Ишь как все веки сжимают... нетелегенично это. Надо под конец отрубить свет, оставить одни бортовые огни на баржах, чтоб камера запечатлела море глазных бликов. С непривычки это выглядит потрясно, эйджи такого сроду не видели. Даже Хау однажды сказал: «Жуть! словно миллион кошек на тебя таращится».
Послышались приветственные крики; люд расступился, пропуская Зурека Быстрого — старшего братка из обширного клана Окурков, который Мусултын готовился представить перед мировым сообществом. Рядом с Зуреком шли, поглаживая рукояти автоматов, насмерть верный ему пистолетчик и пяток бойцов пониже рангом.
— Добрая ночка, Мусултын!
— Опаздываешь, Зурек.
— Удальцы, стоять на месте, — приказал Быстрый своим. — Неча с пушками на всю вселенну рисоваться. Мы к людям — с пустыми руками!
— И с бритым хвостом, — фыркнул Маджух, провожая Папу и старшего братка взглядом в спину. Уж такой он был нахал — смело мог и о мужском хвосте высказываться.
— Эй, мужики! — крикнул Зурек, шествуя за Мусултыном к первой барже. — Чего прищурились?!
Толпа загоготала; среди скандирования: «О-кур-ки! О-кур-ки!» порой прорывалось:
— Свету б поменьше!
— Зенки жжёт!
— Чую, привезли сухое молочко, — пошевелил ушами и лоскутными ноздрями пистолетчик, классный стрелок, но тупой по жизни. — Ых, эмульсию взболтаем! чтоб ложка стояла...
— Погоди взбалтывать, — осёк его Маджух. — Самое важное — чтоб Папа на бумажке не запнулся. Если своими словами начнёт излагать, на два года минусовый имидж обеспечен.
На Шестую посадочную из нор Чёрного города лезла и лезла без остановки суматошная, галдящая толпа. На подмогу бойцам Окурков прислали людей дружеские кланы — Гвозди, Поджигалы, Неминучие Ножи, — но оттеснить крикливое людское стадо от барж «Леди Гилфорд» стоило немалого труда. То и дело раздавался писк шокеров, и кто-нибудь отлетал с визгом, скорчившись от разряда. Рядом ржали, курили; одни забирались на плечи другим и орали, размахивая флажками и поднимая над головой картонки с лозунгами:
«АЛАМБУК НЕЗАВИСИМЫЙ!»
«Чёрная Звезда встречает Белого Орла!»
«Спасите нас от голода, заразы, угнетения!»
«Удальцы — владыки всей земли от гор до моря!»
«Хотим Президента — Папу Мусултына нашего Отца!»
— Чего это они понаписали? — недовольно скосился на манифестантов Зурек. — Папа, не рано ли в президенты метишь?
— Это пияр, — кратко пояснил невозмутимый Мусултын. — Так полагается. Если федералы проплатят нам выборы, устроим всё как надо. Будет сходка, грибов пожуём, потолкуем по-братски... кого-нибудь двоих и выдвинем, чтоб конкуренция была. Скажем, меня... и тебя. Я выиграю выборы, а тебя вицем назначу.
— Виц? — Зурек набычился. — Чтоб я таким поганым словом назывался?..
— Не смыслишь ты в политике. Виц президента — это местоблюститель, самый близкий человек.
Борин Хау радушно заулыбался, раскинув руки, словно для объятия. Как опытный шоумен, он встал так, чтобы камера захватывала и его, и борт баржи, где ниже обычного «Дальний носитель „ЛЕДИ ГИЛФОРД" — Баржа-челнок № 1 JS-17244. Колумбия, Сэнтрал-Сити» было крупно написано: «ВСЕОБЩЕЕ ПОМИЛОВАНИЕ». Каждый шаг, каждый жест, каждый кадр должны прославлять ВП.
— Я с восторгом приветствую делегатов, единодушно избранных народом Аламбука! Преодолев все преграды, мы сегодня говорим лицом к лицу! Сейчас вам будет передан гуманитарный груз от граждан Федерации. Что вы хотите сказать им?
— От лица народа я сердечно благодарю федеральных землян за помощь. — Папа тщательно придерживался текста на бумажке. — Эти продукты, одеяла и медикаменты будут розданы нуждающимся, в первую очередь детям. Но чтобы мы выжили, — Папа распрямился, озирая кратер, — требуем признать нас самостоятельным градом!
Толпа взвыла, прыгая и вскидывая руки, флажки, плакаты.
— Мы готовы создать своё государство и правительство!
Снова шквал криков и кипение людей, орущие, оскаленные рты.
— Призываем все миры заявить Эрке: «Не троньте Аламбук!» Триста годов мы добиваемся справедливости, а нам в ответ — огнемёты и крысиный газ! Так больше продолжаться не может!
Оператор поспешил отвести камеру от скопища ражих мордастых удальцов с рваными ноздрями, с воплями потрясающих кинжалами и пистолетами. Для новостей надо фиксировать босых грязных детишек и беременных ньягонок, чьи выпуклые животы и исхудавшие лица напоминали о больных на последнем издыхании.
— Мы доверяем «Всеобщему Помилованию» представлять нас на международной арене. Мотаси Борин Хау! я вручаю вам список наших требований.
Ревущий прилив голосов был так силён, что почти заглушил голос Папы, разносившийся из динамиков по всей Шестой посадочной и за её края.
— Эрке должен искупить историческую вину перед нами, — продолжал Папа но списку, — провести к нам стель — воду, газ, электричество — и бесплатно снабжать нас, пока не искупит. В счёт компенсации град должен поставить сотку мириадов возков еды и столько же бочек топлива. Наши убытки, включая неродившихся детей, насчитывают много квадратных мириадов крин; град обязан это возместить. Плюс вечная аренда градских космодромов.
— Многоуважаемый мотаси Мусултын, — бархатным голосом пропел Борин Хау, — ваш список мы передадим в комиссию по угнетению. Данный вопрос войдёт в повестку дня ближайшей сессии парламента, после чего Триумвирату и совету Эрке будет высказан протест и сделаны рекомендации. Если же власти планеты не примут во внимание послание конгресса, мы поставим вопрос о санкциях против Эрке...
Обещания красавца-представителя воодушевили публику до крайности. Многим показалось, будто Эрке уже сдался. Дети от безмозглой радости стали танцевать, кривляться и выламываться, распевая во весь голос какое-то «Айя-айя-ай!». Взрослые удальцы с гиканьем собирались в цепочки и, положив руки на плечи впередистоящему, принялись плясать змейкой, вместе выбрасывая вбок то одну, то другую ногу и глухо выкрикивая хором: «Уга-уга! У-га-га!» Затем, отключив прожекторы, Папа показал операторам кошачье море.
Бойцы кланов быстро организовали разгрузку барж — им, опорожнившим трюмы множества судов, было привычно загребать чужое и властно распоряжаться мужиками-грузчиками. Ликующий, вопящий от восторга кратер вмиг стал деловитой рабочей площадкой, где слаженно действовали и мириады людей, и громады механизмов. Терминалы вертелись как заведённые, контейнеры сновали в воздухе, опускались в захваты транспортёров и проваливались в ямы приёмников. Живые цепи прытко передавали коробки из рук в руки. Кое-что уронили, как велел Папа, но за вычетом запланированных потерь штучный груз перемещался прямиком на склады Окурков и сдавался под охрану.
Выйдя из-под обстрела телекамер в тень баржи и оставшись вдвоём, Мусултын и Борин Хау заговорили проще, без публичной ажитации.
— Подкуримся? — Затянувшись, Папа по-братски протянул Борину вторую папиросу. Тут не стоило сомневаться — братьям Мусултын отраву не подсовывал.
— Давай. Густо намешано? — Борин вдохнул как знаток и, задумчиво глядя барже в брюхо, стал понемногу выпускать дым изо рта.
— Шестнадцатая доля тёртого лишайника. Специально для меня сготовлено, ручной замес. Как раз чтоб до ужина мозги прочистить.
Нависшая баржа зримо полегчала и начала отдаляться от мистера Хау. Лишайник уверенно проникал в сознание, не затемняя его.
— Оружие в третьей барже, — сказал он, любуясь изменяющимся миром. — Контейнеры с двойной маркировкой — синяя и оранжевая, номера с двести седьмого по восемьсот двенадцатый. Пусть твои сверятся по каргоплану и выгружают отдельной бригадой.
— Когда дойдёт до тех контейнеров, я сменю грузчиков командой из арсенала. Вас не досматривали на орбите?
— Как можно?! гуманитарный груз не подлежит досмотру! — искренне возмутился Борин Хау. — Они пытались войти в трюмы, но не слишком рьяно. Мы тотчас пригласили репортёров и встали живым безоружным заслоном. Женщин вперёд — пусть таможенные рискнут их тронуть...
— Верно задумано. Лучший бруствер — из чужих баб.
— У нас эти приёмы отработаны. — Борин следил за причудливо вьющейся струйкой дыма. — Сцепив руки, распевая песни, помахивая цветами... и побольше визга, если заденут. Даже если б они прорвались — куда им отыскать! сто сорок тысяч тонн, в трёх баржах... пять кериленовых боеголовок спрятать можно.
— Провези нам на спор, — пошутил Мусултын, и оба собеседника рассмеялись.
— Кроме того, о чём было условлено, — двадцать танкеток. — Борин блаженно прислушивался к своим ощущениям. — Сделаны на ЛаБинде для хэйранских туземных войск. Газонепроницаемый корпус, противолучевая защита, высокая проходимость... прыжком перескакивают препятствия высотой до двух саженей. Теперь скажи, что дашь взамен.
— Двадцать семь тонн хорошо просохшей плесени. — Папа легко оперировал мерами землян. — Порошок лишайника, восемь тонн. Бледный гриб сушёный — пятнадцать тонн...
— Мало, Папа. Очень мало.
— Борин Хау, зачем обижаешь? Я ведь радировал тебе — неурожай, троглодиты ленивые, мародёры отнимают порошок у троглодитов...
— Это не мои проблемы, Папа. Продай часть стволов троглодитам, пусть учатся стрелять и отбиваются от мародёров.
— Троглодиты — продажные твари, — доверительно сказал Папа. — Их сбивают с панталыку градские. Дают им жетоны на жратву, лекарства; кого поумнее — зазывают в городцы... Из них выходят хитрые и ловкие солдаты. Они знают все подземные ходы и могут обращаться с градской техникой.
— Но не я же должен объяснять тебе, как с этим справиться? Ты — Папа, не сегодня-завтра президент, у тебя полторы сотки боевых кораблей и как бы не мириад боевиков. Действуй методически и поэтапно устраняй эту помеху. Помни, что на тебя сделаны определённые ставки; заинтересованные лица пристально следят за твоими успехами... и за неудачами.
Ни гриб, ни плесень, ни другие средства не лишали Борина Хау здравого смысла и целевой установки на победу. Папа ещё раз убедился, что этот двуногий откормленный свин цепок, как злобная пся.
— В другой раз вместо танкеток привози хай-тэк. Молекулярные сепараторы, химические нанопроцессоры... позарез нужны! а рабсила у меня дешёвая. Мы можем вместо сырья гнать очищенный продукт. Прикинь, для перевозки хватит клипера, баржевоз не понадобится...
— Вам — хай-тэк? а кто его обслуживать будет? Твоё мужичьё в неделю всё сломает, ты на запчастях разоришься. У тебя не народ — пеньки!
— Э, если бы пеньки, а то поганки... Пеньки — древесина, полезная вещь; можно опилки спрессовать, продать. Ладно, повременим с процессорами. Вот разживусь штатом химиков, тогда не откажи в любезности. Но профильные инженеры редко попадаются! а на заказ их красть — накладно...
— Будем считать, что это ты сказал на языке, которого я не знаю. Где и как ты берёшь инженеров — меня не касается.
— Я всё думаю, — с улыбкой поводил головой Папа, — и никак додуматься не могу — которую спецслужбу Федерации ты представляешь на Ньяго?
— А ты, Папа, не думай. Не тяготи мозги, — тихо просиял лицом главный агент «Всеобщего Помилования». — Если ты станешь здесь верховным человеком, тебе придётся создавать свои ведомства и косоухих братков переделывать в специалистов. Тогда ответ на твой вопрос сам придёт.
— Какую девочку ты хочешь после ужина? — спросил Мусултын, изящно сменив тему. — Есть большой выбор.
— Как и в прошлый раз — стерилизованную. — Подмигнув, Борин наполовину вынул из нагрудного кармана гормональный тестер, изготовленный по туанской технологии. — Старый хитрец!.. любишь воспитывать из эйджи сильных боевых рабов, да? Но моего отпрыска в твоей команде не будет.
Друзья захохотали, довольные своим остроумием, но когда Борин изображал похлопывание по плечу Папы, он лишь обозначил движение, не прикасаясь к телу, — тщательно подготовленный к своей миссии, мистер Хау знал обычаи ньягонцев так же глубоко, как их язык и его диалекты.
Они направились к приземистому оголовку лифтовой шахты, ведущей в скрытые от глаз и радаров подземелья Аламбука — там, в глубине, в потёмках низких бункеров, где тайна и уединение, деловые люди могут говорить открыто и развлекаться без стеснения при свете Чёрной Звезды.
Он внезапно появился из бокового прохода и повернул навстречу Борину, шагая быстро и решительно, но при этом держась обочины коридора; руки его были пустыми. Через пару секунд они поравнялись — представитель ВП и долговязый эйджи в поношенном комбинезоне с морально устаревшей нашивкой на плече: «ИГЛАНД — ИМПЕРИЯ, РОДЖЕР ВУЛЬФ — ИМПЕРАТОР!» Борин едва успел подумать: «Заваль явно куплена на распродаже», и ещё: «Куда смотрит охрана?»
Как иллюзионист, долговязый извлёк откуда-то бумагу и тотчас подал её Борину, причём таким умелым жестом, что мистер Хау невольно взял протянутый лист, словно выхватил на бегу агитку у рекламного агента.
На третьей секунде ринулись вперёд охранники — отсекли долговязого от шествия, схватили и убрали с глаз долой; он успел только крикнуть:
— Это — вам! Прочтите!..
Замешательство, столь неожиданно возникшее на пути Барина Хау и Папы к трапезной, угасло так же стремительно, как началось. Ускорив ход, чтобы поскорей покинуть место встречи, представитель ВП вкратце ознакомился с бумагой, недовольно буркнул: «Разберитесь!» и передал лист Маджуху, немедля оказавшемуся рядом.
— Ну, что там? — скосив рот на сторону, процедил Папа. Он не унизился до чтения, тем более что письменное линго понимал не очень,
— Петиция от меченых. Весь список жалобщиков, как подарок, — нервно усмехнулся Маджух. За безопасность гостя отвечал он и потому ждал расплаты за промашку. Ведь к драгоценному мотаси Хау мог подкрасться и убийца. — Пятнадцать подписантов, остальные просто перечислены. Похоже, они долго к этому готовились.
— Выясни, как они прознали день прилёта и маршрут. Займись сейчас же!
— Я этой писульки не видел, — заметил Борин, чтобы все запомнили его позицию. — Ничего не прочёл. Какая-то бессмыслица...
Маджух отстал и остановился, перечитывая документ. Уши его подёргивались от волнения; пальцы правой руки бегали по сенсорам поясного блока, а левая водила телефонной камерой над петицией, считывая имена и координаты, которые превращались в цифровой поток и улетали к ищейкам Маджуха; стебель микрофона вытянулся, застыл ртутной каплей в воздухе у самых губ и ловил каждое слово хозяина:
— Всех, кто здесь назван, — взять! Если хозяева будут мешать — скажите: «Срочная акция Окурков, приказ Мусултына».
Наушники трещали ответами: «Есть!», «Будет исполнено!».
Как не вовремя это случилось! У Борина могут испортиться и аппетит, и настроение, а ведь Папе предстоит умасливать гостя, чтоб Хау принял партию наркотиков и не ворчал.
— Тащите рабов ко мне в нору и ввалите им маленько по дороге — для нача...
— Долго провозишься, кой, — напевно произнёс Бо Арангак, неслышно вырастая за спиной. Маджух споткнулся на слове — он тоже умел подкрадываться, но жрецы перемещались так легко и тихо, словно были бесплотны, как тени, а для призраков не существует ни преград, ни расстояний. Три сотки шагов назад Бо Арангак кадил мотаси Хау, пророча тому счастье и здоровье; исполнив молитву, которую дозволено читать для иноверцев, жрец удалился в противоположную сторону... и он уже здесь!
Можно ставить крину против камешки, что Бо Арангак осведомлён о происшествии, насколько позволяет телефонный перехват.
— Есть другие способы познавать истину... — Жрец уделил Маджуху снисходительную улыбку.
Тем временем Борин старательно вытирал ладони платком. Бумага с пламенными мольбами, совсем недолго находившаяся у него в руках, словно оставила на пальцах пятна, которые необходимо удалить прежде, чем вернёшься на «Леди Гилфорд». Так и казалось, что все будут принюхиваться и приглядываться, отыскивая на тебе след нехорошего поступка. Впрочем, сила психического вытеснения позволит избавиться от нечаянного события куда раньше. Забыть! и никаких там угрызений. «Этого не было».
К столу! скорей к столу! «Жрать-жрать-жрать», как говорил процессор, созданный из тараканьих мозгов. Папироса с лишайником и пряный дым жреческого кадила подхлестнули желудок, заставив его сокращаться от предвкушения. Вроде бы поел совсем недавно, а ощущение такое, будто с утра постился! О-о-о, у чёрных всё тонко продумано!.. После ужина Папа велит раздуть дымарь, и воздух помутится от курений...
Маджух осмотрелся — один за другим, беззвучно воплощаясь из сгустившегося сумрака, жреческие слуги в чёрном, с закрытыми лицами, скользили мимо него по коридору, молча устремлялись за охранниками, утащившими долговязого; часть слуг в почтительных позах обступила Бо Арангака, внимая его кратким указаниям, другие окружили Маджуха, всё ещё державшего в руке петицию рабов.
— Мне. — Бо Арангак повелительно простёр длань. Маджух с поклоном подал бумагу жрецу.
— Кто главный смутьян и зачинщик? — Чёрный чудотворец брезгливо воззрился на петицию.
— Тот, кого взяли бойцы.
— Отдай его моим людям. Распорядись, чтобы не возникло недоразумения.
— Но... необходимо дознание!..
— Все остальные — твои. Разве этого мало?.. Тот, кто предназначен богу, должен быть чист и невредим.
Похоже, для Бо Арангака происшествие вовсе не выглядело досадным.
— Проступок наглого раба не омрачит добрую ночь. Я вижу сокрытую волю Всесильного. Он указал нам, кто ему угоден. А мой совет тебе таков... — Поманив пальцем, жрец дал понять, что надо приблизить ухо к устам мудрецу и прислушаться.
Обожаю приглашения, от которых нельзя отказаться. Это похоже на смерть.
Крутишься, говоришь без умолку, планируешь на целую луну вперёд, но вот на повороте натыкаешься на нечто тёмное, и оно говорит: «Пойдём со мной, пора!..» Какое, к псям, «пора»?! Тут падает ток в сети, лампы еле тлеют, всё делается плоским, серым, как камень. Только слухом и волосяной дрожью понимаешь, что пока ещё существуют выступы, объёмы и углы, что мир не сплющился в бумажку, на которой ты нарисован... но в следующий миг тебя сотрут.
Разводья от сочащейся воды, что расплылись и высохли на стенах, отлепляются и набухают, становясь людьми... чем-то похожим на людей — они неправильные, у них на ушах бахрома, как на обтрёпанных штанинах, вместо глаз впадины. Они ходят на цыпочках, не оставляя следов. Манят и водят руками, рисуя в воздухе круги морока. Они провожают тебя, скользя рядом, и ведут, пока ты не окажешься у врат.
Когда Юада скроется за окоёмом, на холмах воют ветры. Или не ветры?.. Иные смельчаки кидаются догнать, увидеть, кто там голосит. Я тоже кидался. Никого. Только тихий смех издалека, из-за камней. Поймай красотку! Ох, и долгим будет поцелуй!.. Глядите-ка, вон он, счастливчик, — под камнем валяется. Обглодан, глаза высосаны.
Нельзя ходить ни в мужицкие костницы, ни в склепные тоннели знати. Там живут наоборот. Плохо встретить там кого бы то ни было — нипочём не догадаешься, кто перед тобой, если не предложишь ему поесть. Увидишь, как он отшатнётся от людской пищи. Да и зубы его...
Есть врата, сквозь которые можно войти совсем не туда, куда хочется. Через них проталкивают по рельсам людей, холодно и неподвижно лежащих на платформе тролика, а по другую сторону ждут чёрные с закутанными лицами. Ртов и зубов у них не видно, слов они не произносят. А черту, идущую от столба к столбу по полу, точно под перекладиной врат, они переступают спокойно, тогда как другие должны прыгнуть через неё, поджав ноги, и приземлиться на обе сразу.
Я прыгаю. Я не спешу вступить на тёмную сторону.
Готово. Теперь я живой среди чёрных. Почему-то прошибает мысль: «Я мог и не пойти!» Как же, «мог»... А нацеленный ключ? «Замыкаю от счастья, замыкаю от страсти, замыкаю тебя своей властью». И жрать не сможешь, горло спазма пережмёт. Сколько даров принесёшь, прежде чем тебя отомкнут.
Побывать тут — вовсе не просто. Нельзя ни пить, ни есть, ни заговорить первым. Нельзя отвечать «нет» или «да». Никого нельзя касаться. Конечно, и на белом свете за людей хвататься не положено, но здесь древняя правда соблюдается с величайшей тщательностью.
Нет, это всего лишь преддверие! Переходная зона. Дальше — допуск по соизволению жреца... без гарантии, что вернёшься. Чёрные, непроницаемые со всех сторон. Протянутые вверх ладонями руки. Выкладывай.
До чего же непрочная малость связывает нас с миром! Проводок, крохотный фирменный чип. Потом эфир хоть надорвись: «Эй, ты где? ты слышишь?!» — а ты словно на свет не рождался, глух и нем.
Ковш воды выливается на голову; вода сбегает на плечи, капает с подбородка, проникает сквозь платье. Я сжимаю губы, чтобы ни капли не попало в рот, а сзади строгий голос спрашивает:
— Омыт ли он водой кончины?
— Да-а-а! — скорбно поёт юноша поодаль.
— Всегда почитай царство полуночи. Молись, чтобы тебя омыли влагой пробуждения. Возьми плат живущих вспять.
Протягивают платок, похожий на лоскут тьмы. О, пся рогатая, вот это я люблю меньше всего! Охота мне, что ли, выряжаться тем, кто лежит пластом на тролике?!.. Однако придётся. Отовсюду нацелены дыры их глаз, следят, послушен ли я тёмному миру. Я послушен.
Я сам себе кажусь кем-то другим. Меня уже водит, как дистанционно управляемого. Завязываю концы плата на мокром затылке. Чтобы выполнить обряд, надо пройти все ступени вниз. Вниз?.. а чувства на подъёме! я не накурен, не жевал грибов, но меня прёт всё сильней. Лицо сводит гримасой превосходства, я почти похож на божьих слуг. Я сойду на край бездны, сойду! Я увижу там истину. Омытый и повязанный, я принадлежу Всесильному и могу различать малейшие колебания на лицах неомытых и неосиянных Звездой. Как ультра-сканер, я считываю проступившие на них шифрованные коды.
Они идут сюда иначе. Их не оберегают ни вода, ни плат, ни поцелуй Бо Арангака. Они бегут, подгоняемые палками, под выкрики конвоя:
— Ишь чего удумали! Прошение совать! Стакнулись, чтоб на наши уши галактические полицаи обвалились? а вот вам хвост от викуса! Гость дорогой сам вашу бумажонку Папе отдал, на том всё и покончилось. Живей! шевелись!
— Куда?.. зачем?!
— В Чёрное святилище! У нас радость, ночь гуманитарной помощи! Кого-нибудь уроним в кладезь... может, и тебя!
Храмовое владение невелико, но охраняется крепко. Как на подступах к энергостанциям, стража стреляет без предупреждения.
Тщательный обыск во тьме; пальцы обшаривают тела, водят детектором от головы до пят — карманный телефон, наладонник, серьги, браслеты, всё долой! Они поймут, что нынешняя ночь для них — особая, без милости и снисхождения, а древняя правда «К телу рук не простирать!» к ним не относится. Они подзабыли, как их выбирали на рынке, но сегодня вспомнят. А затем их передадут людям в чёрном, без лиц! Все знают, что означает, когда тебя берут за локти слуги бога.
«Проверяйте реакцию, — наставлял я. — Следите за лицами, за позами».
Надо высмотреть слабых духом. Затем — слабейших из слабых.
Низкие, узкие коридоры беспросветно черны, они веду; только вниз, вниз, вниз. Конвой подгоняет, не давая ни сориентироваться, ни подумать. Бег вслепую, каждый миг боясь споткнуться и упасть, а впереди гулкие, частые удары барабана, возвещающие: «Близится последний час!»
Впереди — свет, кровавый и тяжёлый. Никогда не приходилось мерить жизнь шагами? осталось шестнадцать... восемь... надо успеть вспомнить всё хорошее, да что-то память барахлит... Ноль!
Врата, льющаяся на глаза вода, вылезшие из стен фигуры слуг — это ничего, это вступление. Здесь, где дальше некуда, мой пыл меняет знак на минус. Все врата пройдены, впереди круг пустоты, зев истребления. Всесильный не охотится за нами! мы сами валим к нему толпами и как песок сыплемся в бездну, которая не наполняется. От неё не увернёшься. И пока я по эту сторону, чёрный круг меня здорово волнует. Так волнует, что руки дрожат. Меня бесит, что я не могу понять — полый он или жидкий? В нём ни лучика света; глаза болят, пытаясь рассмотреть хоть что-нибудь в ровной черноте, где нет размеров, нет глубины, прямо-таки ничего нет! От этой неприступности начинает трясти. Появляется дикое, сперва смешное, а потом всё более жгучее желание потрогать издевательскую, непроницаемую пустоту. Или хотя бы подползти к краю и позвать. Нет, я вовсе не хочу, чтобы мне кто-то ответил! просто почуять, оценить по эху, велика ли пропасть...
Велика ли смерть? большая она или маленькая? как успеть разглядеть её, когда явится? залюбоваться или обмереть — неважно, но я должен знать, проглотит она меня равнодушно или заметит, что кто-то в неё провалился, какой-то живой человек с лицом, с именем?
Я выкликал. Не здесь. Это было давно. Не люблю вспоминать. Наверх я выбрался другим. Всесильный научил, как жить. Меня ломало. Хуже всего далось убийство; потом стало легче, но первый убитый иногда снится. Он является мне по-всякому. То скажет: «Я выжил, я прятался», то начинает рассказывать всякую чушь, словно мы друзья, то возится в соседней комнате, скребётся в дверь — я не вижу, но знаю: это он, и вовсе не живой. Противно. Надо войти и добить, искромсать его кинжалом, а я не могу. Кажется, открою дверь, а там...
...вот этот зал, и он, стоя на краю бездны, делает мне знак: «Пойдём, пора. Хозяин ждёт».
Тень сна срывается с глаз, как повязка, — да, я нахожусь в зале.
Здесь всё иначе, всё по-другому — и звук, и свет. Я повязан, омыт, я принадлежу Учителю, таящемуся в кладезе. Никто не скажет, что я плохой ученик.
Невысокий, но обширный зал под сводом цвета угля озаряют скрытые светильники; здесь всё алое и чёрное, иного цвета нет. По кругу в стенах багровеют ниши, где стоят слуги жрецов, вдоль стен тянется ровная площадка, а в центре покатого пола зияет кладезь. Над краем обрывается платформа без перил, напротив возвышается кафедра. Торчащие друг против друга, они обозначают два пути — падение и взлёт.
Тем немногим, кто призван сюда, отведены две ниши на черте, идущей под прямым углом к линии кафедры и платформы. Я — в открытой нише. Выемку напротив отделяет силовой барьер, обозначенный контрольными лучами, похожими на светящиеся прутья решётки.
Вот они! Их вталкивают одного за другим. Они рыскают глазами, взгляды беспомощные и затравленные. Только эйджи. Ни слишком молодых, ни пожилых. Одеты беспорядочно, в нарядах попадаются части полётной формы — тонкие палевые, серо-синие или перламутрово-серые брюки с узкими тёмными или серебряными лампасами, лёгкие куртки со стоячими воротниками, с множеством пристяжных лямок и карманов...
Оказавшись в закрытой со всех сторон нише, они судорожно оглядываются, переговариваются шёпотом, стараясь держаться ближе к стенам и друг к другу, но в нише нет ни тени, ни углов, где можно спрятаться в надежде, что тебя не заметят. Как свины или кролы, которых живьём предназначили псям.
Обычно чужакам хватает одного захода, чтоб нанюхаться духа Чёрного святилища. Даже в Эрке вздрагивают, когда слышат о нём. Наша детвора вникает сызмала — есть алтарь Звезды, в начале рейда там гадают об удаче, а в конце благодарят Всесильного. Дары всегда одинаковы, разница лишь в числе и качестве. Толков и слухов об этом — не счесть! Перед удальцами мужичьё расступается, но появись отряд чёрных слуг — всех как пылесосом в норы втянет. Кого чёрные уводят, тот не возвращается. Бывает, слуги приносят обратно скелет для погребения в костнице.
Вот бы послушать, что бормочут эйджи в нише. Всем сделали намёк на то, чем может кончиться прогулка. Йо, как их давит! вон, одна стучит кулаками в стену, только что головой не бьётся. Мается. Другой снуёт из стороны в сторону, руки напряжены, скалит пасть; руганью душу отводит. Третий обхватил голову, зажмурился, раскачивается и, похоже, воет. Четвертый на коленях, рукой тычет в лоб, в живот и от плеча к плечу, потом поклон; губы что-то постоянно проговаривают. Ага, этого можно исключить из списка на допрос — того, кто закинул якорь в облака, не прошибёшь. Кто-то сидит, уныло свесив голову, другой тормошит его...
А вот эта не труслива, выходит почти к самым лучам — молодая эйджа в грубой вязаной кофте поверх кирпичного полётного комбеза, в раздолбанных спортивных туфлях. Причёска гладкая, узел на затылке сколот деревянной шпилькой, а на лоб свисает высветленная чёлка. Лицо словно холодом стянуто, широкие глаза застыли — смотрит в кладезь.
Тоже вычисляешь, как он тебя встретит? Не догадаешься, не надейся — человечьего ума не хватит. Я и сам теряюсь.
Лучи и силовой барьер не держат меня. Кладезь — рядом, он открыт. Только на миг заглянуть... Неужто смелости не хватит?.. о чём я? разве можно туда смотреть? Плат, ковш замогильной воды, сухое касание губ Бо Арангака — я уже отдан склепу, я прописан в нём, как гражданин в граде, я свой среди умерших! Мне ли бояться?!.. Я хочу, я хочу раньше срока узнать, чем Всесильный воздаст верному ученику!
Эйджи? они просто провалятся, как грязь в Отхожее Жерло. А я? разве я не удалец, не воин?! я сделал всё, что велел Учитель!
Неподвижная эйджа в нише напротив шевелит губами. Тоже молится? или проклинает? на каком языке она шепчет?..
«А ты пройдёшь по семицветному мечу на облака?»
Она не могла этого сказать. Это не линго! не её голос!..
Голос парня.
«Меч-радуга острый. Ты будешь идти босой по лезвию. Я уже пробовал. Кровь текла по радуге. Каждый раз я срывался и падал в подземное пламя. Оно очень жаркое. Я горел. И опять шёл по мечу...»
Я делаю движение вперёд — голос, льющийся издалека, слабеет и тает. Я в самом деле слышу или мне блазнится?.. Ещё шаг. Какие-то неслышные слова... я ловлю исчезающий шёпот убитого.
Кладезь надвигается. Он слегка покачивается бездонным зеркалом, он поворачивается ко мне — большая линза пустоты.
За барабанными ударами возникает тонкая звенящая мелодия; затем всё обрывается, и раздаётся угрюмое многоголосое пение. Я отдёргиваю ногу — ещё шаг, и я ступил бы на скат. Спев призыв, голоса смолкают, но вдруг возникают вновь — нездешние, тягучие.
Жрецы в глухих островерхих куколях выплывают из мрака, совершая тайный, кружащийся, медленный танец.
Они ведут бессловесную подземную песнь, похожую на долгий сдавленный вой заживо погребённого. Словно в каком-то неживом громадном теле, в бесформенной глыбе, рудной жиле или механизме, возникла душа — и она слепо мучается в сердцевине холодной недвижимой массы, терзаясь вне времени во мраке охватившей её скорлупы.
Хоровое пение крепнет, становится отчётливей, страшней. Я слышу в нём пробуждающийся гнев, напряжение горячих мышц, скрип великанских суставов. Вот впервые разинуласъ жаркая пасть — нота отверстого горла звучит мощным «Ааааа!». Гигант распрямляется, горбатая спина его становится гибкой и могучей, угольная плоть его сочится и парит едким кипящим потом, низкая голова ворочается на вершине широкого торса, вырастая из необъятных плеч.
Хор переполнен яростью убийства и радостью мести. Из слитных, ожесточившихся голосов как будто вырастает фигура, устремлённая с угрозой к небу. В лютой злобе и пылающей боли лопаются пузыри глаз на взбухающем лице. Кратеры глазниц извергают багровое сияние, лава стекает по каменным щекам. Голоса взвиваются криками, вспыхивают восклицаниями, сплетаются в судорогах первых слов: Я! Я! Ты — это Я! Сила во мне! Сила Твоя!
Это песня? разве это жрецы поют?.. Голоса уже не принадлежат певцам, они складываются в гулкие, громовые слова Всесильного, овладевают всем — и камнем, и живыми тварями. Он является на зов великого выкликания и заполняет собой мир. Нет сил устоять. Я дышу им, живу им, он мной правит. Я растворяюсь в нём, я почти исчез...
Меня начинает затягивать, я клонюсь и едва могу удержать равновесие — или пол колыхнулся под ногами?.. На спине и затылке зашевелились мурашки. Танец и пение вот-вот закружат, поведут к бездне. Я до боли сжимаю зубы, чтобы подавить желание завыть вместе с певцами, вскинуть руки и завертеться... Впереди колеблется, мерцает скат пола — ступи на него! ты заскользишь, будешь напрасно хвататься за гладь...
Гиблые желания приходят здесь на ум!
Иди на зов бездны. На край. А с края — прыгни! Ты узнаешь всё, что хочешь!
Я отшатываюсь и припадаю к стене, часто дыша. По лицу, словно вода кончины, сбегают капли пота. Нет!.. Лучше оказаться за одной решёткой с эйджи.
С той стороны слышен с трудом сдерживаемый стон, чей-то плач — а, наконец выводят долговязого! Но что это с ним?.. скованная походка, отсутствующий взгляд, рот полуоткрыт... чтобы он двигался прямо, его сопровождают стражники.
Оу, мне бы ваши зелья!..
Но у напитка безволия скверное свойство — с безразличием ко всему, даже к жизни, приходит молчание. Жги, режь — в ответ тупой взгляд и односложные слова без смысла. «Это — тело; дух ушёл. Душа и плоть соединятся в другом мире», — скажет Бо Арангак.
Жрецы кружат у кафедры, вскрикивая и вздымая руки.
Эйджи двигаются; даже совсем понурые встают и стягиваются к решётке, поглядеть напоследок на своего героя. Кое-кто буквально бросается к барьеру, но отскакивает, налетев на контрольные лучи. Теперь видно все лица — они покрыты мраком и тоской. А та, что первой подступила к силовому полю, садится на корточки, прячет лицо в коленях, обхватив свои ноги. Похоже, она плачет.
То-то, дурья голова лохматая. Чуешь? зоркие братки не дремлют! Мониторинг рабов действует как часы, сбои бывают крайне редко.
Пока долговязый, волоча ноги, под конвоем взбирается к концу ступенчатой платформы, один из жрецов, откинув куколь на спину, всходит на кафедру. Бо Арангак.
— Благодарение Всесильному, — возглашает он, подняв лицо и руки, — за помощь, нам ниспосланную! Приносим жертву как залог надежды на божественную милость!
Стражники отстают на ступень от длинного эйджи, чуть пригибаются и, качнувшись вместе по команде, выбрасывают руки вперёд, толкая его в спину.
Он зависает над провалом. Наверное, от чувства опасности опоённый зельем мозг просыпается в момент падения — пока ноги касаются платформы, долговязый делает полуоборот всем телом, взмахивает руками и поднимает голову, но он уже летит, не может удержаться. Голова его поворачивается, взгляд оживает, а изо рта вырывается громкий крик — то ли он называет имя, то ли кого-то зовёт.
Он застревает в глазах. Рокочут барабаны. Платформа пуста; стражники сходят по неогороженным ступеням, а я почему-то вижу его, застывшего над чёрным зеркалом в неустойчивой позе, в движении, с поднятыми руками — словно он собрался взлететь на крыльях. Красиво!..
Крик гаснет в бездне. Удара не будет — из кладезя никогда не доносится ударов падающих тел.
Рабы в нише напротив подавлены — кто опускает голову, кто отворачивается, кто вновь садится и закрывает лицо, подобно эйдже с чёлкой. Однако баба с деревянной шпилькой в волосах, набравшись смелости, встаёт, выпрямляется и отдаёт косменский салют. И не одна! шестеро повторяют жест правой рукой, согнув её и сжав кулак у плеча.
Меня обжигают восхищение и злость. Йо, эти Рослые!.. обламываешь, усмиряешь — вот вроде бы добился послушания! и вдруг кто-нибудь так на тебя посмотрит, словно скажет: «Всё равно я на голову выше».
С этими, салютовавшими, и время тратить без толку. А вот по жирной чёрной метке в их рабочие карточки надо влепить!
Почему-то ноги мои — ватные. Держусь за стену. Я чувствую подлость, как будто меня обманули. Кладезь зияет, его не насытишь, но я вижу, что он закрыт намертво. Слегка трясёт, я ощущаю — он меня не примет. Всё, что вело и плющило, чуть не с ума сводило, вмиг пропало, стоило долговязому нырнуть туда. Он исчез, перешёл на другую сторону.
Если я сейчас взбегу на платформу и кинусь в кладезь, меня ждёт другое — не вход в иной мир, а каменная скважина с конкретным дном, о которое я шваркнусь, как мясо. Наверху услышат обычное «Шмяк!», словно не человек погиб, а куль с отбросами спустили. Я распластаюсь посреди изломанных мослов и треснувших черепов, выхаркав на истлевшие останки кровь и желчь. Мои кости превратятся в зубчатые обломки и будут торчать из разрывов кожи на боках и бёдрах; минуту-две я повою, пытаясь двигать вывернутыми, хрустящими конечностями, обмочусь и нагажу себе в штаны — и так, лёжа в гниющей мертвечине, мочевине и дерьме, я потеряю сознание, после чего сдохну, захлебнувшись кровавой рвотой. Явятся пси, посапывая мокрыми носами, оценят мою упитанность и примутся рвать на мне одёжку, чтобы добраться до самых мясистых частей. Им ведь надо спешить, пока я свеженький.
А долговязого я там не встречу. Он не там.
Но почему? Почему я знаю это точно, как число патронов в магазине?!
Почему я не услышал, что было за словами: «И опять шёл по мечу»?
— Каждого, кто осмелится противостать нам, ждёт та же участь! — Бо Арангак повышает голос. — Нет возврата тем, кто дерзает противиться воле Всесильного!
Отступив с кафедры и поклонившись бездне, он манит меня: «Подойди». Я иду, едва различая зал и его лицо. Я обманут, я пуст. Вот зачем при входе в святилище сдают оружие — чтоб кто-нибудь сразу не...
— Маджух, возьми запись обряда, отредактируй и найди возможность переслать её полковнику Ониго. Пусть и он приобщится к нашим таинствам.
Блок 8
Внешность и фасон одежды Форту с Рахом подбирали ещё в граде — но не стилисты, а две рыхлые насупленные дамы из штата полковника Ониго. Обменявшись фразами, состоявшими из междометий, пощёлкиваний языком, движений ушами и хмыканья, они бегло набросали что-то в блокнотах и дали партнёрам листки с эскизами:
«Только так».
На Форта указали согнутым пальцем: «Европеоидный тип. Волосы тёмно-русые. Причёску оставить. Эксперт, вы чем-то похожи на туанца расы нидэ — соблюдайте поведение бывалого космена, знакомого с жизнью КонТуа».
На Раха махнули рукой: «Осветлись и говори с каким-нибудь колониальным акцентом».
«Благодарю вас, тётушка». Гибко склонившись, Pax быстро и нежно повёл рукой, словно подхватывая ладонь дамы своей ладонью, и запечатлел на кончиках невидимых пальцев осторожный поцелуй.
«О, Пятипалый, ты меня смущаешь!»
Советы дам выполнили в точности. Форт облачился в чёрные брюки с тонкими золотыми лампасами, тёмно-аспидную рубашку с шёлковой чёрной вышивкой и длинный гибрид яунгийского жилета с туанским лапсердаком, принятым у каст торговцев и ремесленников, — без рукавов и ворота, прямой силуэт, масса карманов; верхнее платье отливало муаровым узором.
— Блестяще, — обошёл его Pax, одетый в короткий ньягонский жилет поверх простой рубашки; просторные бермуды держал на талии ремень с чехлами для телефона, наладонника и чип-ключей. — Очень узнаваемо. Здесь полно таких шкиперов и судовых офицеров. И цвет хорош — неяркий, тусклый.
Они разместились в одном из отелей эйджинской зоны — не самом лучшем, но выбор жилья Форт целиком доверил Раху. Их поселили, равнодушно приняв деньги и записав имена. Форт отметил: тут эйджи намного больше, чем в Эрке, — столько, что есть шанс затеряться.
Гостиничный номер в плане походил на запятую, вход находился в самом конце её кривого хвостика. Вошедшему предстояло идти по витку спирали, не видя, что находится слева за стеной, — а там, в самом укромном месте, расположился на матрасе Pax, и под его изголовьем лежал пистолет-автомат.
— Если нас зажмут, уйдём туда, — Pax показал вверх, где щиты скрывали короб вентиляции. — Три сажени прямо — и мы в параллельном коридоре.
— Нет ли тут ушей, кроме наших?.. — Форт послойно просматривал стены и потолок сканером и радаром. — Ты так смело говоришь, как будто нас не слушают...
— Поверь, я бы не снял комнату с «клопами». Терпеть не могу вредных насекомых.
Одну панель в стене Pax уже вынул, отыскал среди переплетения трубок и жил одному ему известный кабель и приставил к нему паразитную головку-проникатель. Техногенный нарост пошуршал микролапками, вскрывая оболочку, выбрал нужные оптические нити и присосался к ним — появился доступ куда-то, но куда — Pax не сказал.
— Ты купишь еду и воду. Брать только в лавочках с жёлтыми и полосатыми вывесками, к остальным не подходи — всучат дрянь. Будь внимателен! упаковка должна быть целой, пробки — с заводской укупоркой. «Натуральное мясо» — обманка для олухов, не покупай ни в коем случае...
— Не знал я, что ты такой привередливый.
— Ничуть; просто не хочу влипнуть в беду из-за испорченных продуктов. С температурой ещё можно думать, драться и стрелять, а с поносом — никак. Ты не забыл о существовании кишечных расстройств?
«Вдобавок ты ещё и язва». Вспомнив пару своих бестактных реплик, Форт решил, что Pax должен сравнять счёт, и отвечать не стал.
— Проверь гостевой транспондер — прочно ли застёгнут, — продолжал дотошно инструктировать Pax. — Если обнаружишь, что он пропал...
Носимый на руке маркёр содержал информацию о госте Аламбука, ссылку на его банковский счёт и страховку, автоответчик системы позиционирования, ИНН, сведения об уплате пошлин и налогов, датчик пульса и артериального давления, а также данные о штрафах, судимостях и правонарушениях. Применительно к Форту часть показаний транспондера была искусно сочинена ведомством Ониго, но в Аламбуке, не имея при себе чипа с набором данных, нельзя было ни купить, ни продать, ни заключать сделки, ни пройти сквозь петлю слежения. Утешало то, что изделие мастеров Ониго позволяло сменить личные характеристики носителя и зажить новой жизнью, а в крайнем случае — стать невидимым для мониторинга, условным «человеком Ноль» в компьютерной системе.
— Ты считаешь, что я ротозей и позволю незаметно снять с себя... — Форт потрогал плотно прилежащий к запястью браслет из плоских звеньев.
— Нет, но есть смысл время от времени поглядывать, на месте ли браслет. Это слишком дорогой подарок местным ухарям, ворующим мелкий хай-тэк.
Если Эрке подавлял прессованной теснотой и механически выверенным движением людских потоков, то Аламбук являл собой беспрестанное кишение неисчислимых сонмищ и полчищ пёстрых человечков, мятущихся в нервной суете с непрекращающимся гамом. Сразу возникало впечатление некого безразмерного помойного ведра, где среди беспорядочно наваленного хлама и объедков бегают тысячи злых и голодных тараканов, подхватывая и жуя на ходу какие-то крохи, перескакивая со щепки на банку, с бутылки на смятую коробку, скользя ногами по липким лужам, ныряя в щели и провалы, — и все спешат, спешат, пока огромная рука из иного мира не взяла ведро и не вытряхнула грязный мирок вместе с обитателями в мусоропровод, уходящий в преисподнюю. Или же содержимое ведра застряло в трубе, а далеко внизу гудит и гремит разверстый зев сжигателя.
Непрочность, шаткость, зыбкость ощущалась в Аламбуке всюду. Форт поймал себя на том, что часто взглядывает под ноги и прислушивается к сейсмическому чувству — выдержит ли пол? откуда эта дрожь? что там лязгает, словно взбираясь вверх по балкам и ломая перекрытия между этажами?..
Однако этот опасно колеблющийся, аляповато сколоченный на скорую руку мир охватывала жёсткая структура надзора — низкие тоннели порой разделялись переборками, как зубьями расчёски, на семь-восемь коридорчиков. Прохожие, проталкиваясь через них, мимоходом подносили руку тыльной стороной кисти к пластине чип-зеркала — причём на большинстве рук никаких браслетов не было. У таких проходных пунктов обязательно маячила охрана.
Тоннели были сплошь оклеены плакатами — нередко туанскими, даже на великотуанском языке, хотя их пиратское происхождение не вызывало сомнений. Где тоннель расширялся — возникали ряды ниш-лавчонок; тут продавалось всё, что можно себе вообразить. Форт готов был поклясться, что в одном месте в короб напольных весов совковой лопатой наваливали то ли калькуляторы, то ли ручные телефоны, а чей-то голос сопровождал это скороговоркой:
— Свежие, новенькие, вчера сделаны! Высший сорт! Две сотки крин за восьмерик. На вес, без счёту! Драгоценный мотаси, берите!
— Полторы, и ни агалы не прибавлю.
— Сотка и шесть восьмых! Сыпь нашему драгоценному с верхом! что выше короба — бесплатно! Ай-я, ай-яаа, в убыток торгую ради вашей светлой драгоценности! Самоцвет вы мой, камень лучистый, купите за оптовую цену офисные ноутбуки! Наградите меня своей ласковостью! Если обидите, я ноутбуки об пол расшибу! пусть пропадают, раз вам не нужны!
Точно, что-то треснуло, а после захрустело — торговец с рыданием и причитанием топтал обломки.
Неожиданно панельная облицовка прервалась, открылся голый потолок с косо торчащими, оплавленными штырями арматуры. Виднелись кое-как забитые монтажной пеной щели между плитами, на шершавых стенах — неровные полосы от неряшливой опалубки. Дальше потолок вовсе исчез — ввысь уходил колодец тьмы, а сверху прерывистыми струйками сочилась вода и свисал проржавленный марш железной лестницы. Коридор обрывался дырой, отгороженной верёвкой и табличкой «НЕТ ХОДА», — дыра открывала видение квадратной пропасти, пересекаемой мостками, где в жёлтом свете переносных ламп расхаживали голые до пояса рабочие. Шипела, разбрасывая бело-голубые сполохи, плазменная сварка, кто-то ругался, кто-то хохотал, проплывали на стропах скобы-великаны, ковши поднимали жижу цементирующего раствора — ни страховки, ни защитных касок не было заметно. Там и сям наливались жаром огни папирос, тянулись вверх сизые дымки. У самого обрыва громыхающей бездны, в пенобетонной лавке-ячейке продавщица снимала шестом бурую куртку биндского десантника — одежда десятков размеров висела тремя ярусами. Два фиолетово-чёрных рэсю громко беседовали на биндераме, а торговка кое-как им отвечала, нахваливая свой товар.
«Должно быть, так выглядела стройплощадка в Вавилоне, когда сооружали башню, — предположил Форт. — Только здесь чертёж перевернули вверх ногами, и вместо пашни до небес вышел подземный гараж без дна».
— Ресюй, ваша большая господин, и курточка большой! Зачем ресюй мене ругайся? Просто шовчик не обмётан, остальной весь шик и блеск! Там зашей, сюда пришей, будет как настоящая. Где карман нет?! а я четыре крины скину за карман и воротник, который нет! а почему ресюй подкладка нужен?.. как это «липучка не липнет»?! а вы поплюй, она так прилипнет — не оторвёшь!
Генеральную план-схему Аламбука Форт запомнил линия в линию — уродливый город-клякса, расползающийся по искусственным и карстовым пустотам, — но проку от схемы было мало. Рыночная зона (эта, под названием Шурыга, была одной из многих) никакого плана не имела и постоянно перестраивалась. Иногда целые кварталы вместе с купцами, покупателями и товарами обрушивались вниз, прихватив по пути ещё два-три этажа и образуя в итоге большой слоёный пирожок с мясом. Несущих столбов-целиков на Шурыге не водилось, а опоры и перекрытия ладили из лёгких балок, чтобы потом удобней было разбирать завал и вновь отстраивать торговые ряды.
Впрочем, все были уверены, что Шурыга рухнет не сегодня, поэтому публика валила сюда валом, а продавцов тут было великое множество.
На часах 32.30, пришла пора вечернего отдыха, а торговля, не различая времени суток, кипела в лихорадочном ритме голимого капитализма — отдать три камешки, нажить три с осьмухой! три с четвертушкой! вот оно, счастье!! Прибыль грошовая, зато какой азарт! Есть болезнь — игровая зависимость; есть и болезнь «торговая трясучка», в угоду которой люди вопиют, божатся, суетятся в горячке, льстят, заигрывают, грязно лаются, бессовестно лгут, а в итоге, тяжело дыша и воровато озираясь, пересчитывают мятые купюры. Есть барыш? есть! Дрожь и тяжесть в ногах, душа купается в масле, тихо и сладостно ёкая. Скольких надо надуть, облапошить, сколько наврать, чтобы ощутить наслаждение, знакомое немногим — шулерам, мошенникам и олигархам.
В полутьме фосфорически горели окошки портативных кассовых аппаратов, тем же огнём светились глаза покупателей и продавцов — кто кого?
— Уйди, расселся тут! — пнули сидящего на полу худенького недоросля, согнувшегося над экранчиком спиной к прохожим. Тот ничего не заметил, одурманенный игрой — в объёмной дыре прыгали разноцветные шарики с куцыми крылышками и длинными ножками, перелетая с жёрдочки на жёрдочку, пищали и тонко вскрикивали:
— Я первый, я первый! Вы все дураки!
— Я выиграл мириад! Я ярко-зелёный!
— Ещё немножко! Подтолкни меня, стань великим князем!
Недоросль был полностью выключен из рыночной круговерти. Форт быстро вспомнил, где видел вконец заигравшихся — в Эрке, среди пострадавших в оранжевой зоне приступа. К ноге недоросля цепочкой была прикреплена жестяная банка-копилка с прорезью, а на спине белел плакат, прихваченный по краю клейкой лентой: «ПОДАЙТЕ НА ЕДУ УШИБЛЕННОМУ БОГОМ!»
Другая цепь с замком, обвившая трубу, держала недоросля у стены. Всё на цепь! Только металл может сберечь от похищения деньги и человека. К плакату на спине был прилеплен квиток: «ПОПРОШАЙКА. Место оплачено на 20 часов. Луна 10, ночь 15, 13.00» Никакого опекуна рядом не наблюдалось — то ли пошёл доплачивать за место, то ли отлучился перекусить. Форт задержался рядом с недорослем, бросил в банку камешку, изобразил усталость и раздумье. Должен ведь кто-то прийти за ушибленным! Нельзя упускать столь удобный случай.
Ногастые крылатые шарики пометались со щебетом и исчезли; затем из глубины экрана, вращаясь, начали приближаться чёрные спирали, а голос игры заговорил торжественно и чуть тревожно:
— Вы получили главный штраф, готовьтесь к смерти. Вы видите, как открылся вход. Ваши игроки будут проглочены. Возвращайтесь к нам после оживления. А теперь, а теперь снизу к вам восходит...
Недоросль вырвал из гнезда шнур питания и прижал умолкший экран к груди, часто дыша и нагнув голову.
— Что вам нужно? — прозвучало на линго с сильным и незнакомым Форту акцентом; отслеженная сканером фигура приблизилась сзади быстро и почти вплотную. Форт обернулся; перед ним стояла низкорослая эйджа в стареньком полётном комбезе.
Выглядела она немолодо, но мужская (или скорее ньягонская) стрижка, широкая кость и крепкое сложение придавали ей довольно внушительный вид; солидности добавляла и короткая чёрная палка с витой рукоятью, висевшая на поясе. Угол её рта справа, щека и веки правого глаза словно сползли вниз, отчего лицо выглядело перекошенным в презрительной гримасе. Знаки отличия и герб космофлота были давно спороты с комбеза, рукава обрезаны по локоть, а штанины по колено; комбинезон явно с чужого плеча — великоват. Обувью ей служили потёртые сланцы на босу ногу.
Не дождавшись ответа, она прошла к недорослю, легонько шмякнула его по спине и принялась отстёгивать цепочку от трубы, ворча по-ньягонски, тоже с неправильным выговором:
— Опять доигрался до штрафа, дорвался, провал тебя возьми. Самоцветик мой, башка ты с трещиной.
— Нянь, спрячь, — хныча, совал ей недоросль экран. — Завяжи в тряпку и заклей.
— Лучше я его выброшу.
— Нет, нет. Он отлежится. Оно вытечет. — Тощий подросток не отрывал круглых глаз от экрана в руках няни. — Протри его млечной эмульсией. Я пить хочу.
— А где бутылка?
— Не знаю. Я не видел.
— Засмотрелся в дыру — питьё и спёрли! Тебя всего надо на привязь посадить, со всеми цацками!
— Мадам, на два слова, — начал Форт.
— Я с вами разговаривать не буду, — холодно бросила она, не оборачиваясь. — Идите своей дорогой, господин любезный.
— Я хочу дать вашему... подопечному немного денег.
— Банка — вот, — указала женщина, но тон её стал мягче.
— Он такой от рождения? — Форт неторопливо, чтоб она смогла разглядеть монету, опустил в копилку шесть агал. Сидя на корточках, женщина проследила путь каменного диска и, хотя добрее выглядеть не стала, впервые удостоила Форта спокойным, невраждебным взглядом.
— Вам его усыновить не продадут, не надейтесь. Он уже большой мальчишка, видите. В семье его любят. Может, он ещё поправится. Знаете, он был умненький. Да и сейчас не дурачок, только всё время играет и штрафа боится. На штрафной игре бог вылазит.
— Штрафная, — дрожа, кивнул худыш.
— Что же такое с ним стряслось? — Форт добавил четыре агалы. Глаза женщины стали заинтересованными, она хитро скосилась на щедрого мужчину:
— Откуда мне знать? Я просто нянька, прислуга.
Следующая монета угодила прямо ей в ладонь и мигом перекочевала за щёку. Недоросль туманными глазами водил от Форта к няньке, часто моргая от усилия что-нибудь понять.
— Люблю эти конфеты, хоть и твёрдые. С малым вот что — под восход Звезды попал. И я с ним заодно. — Женщина провела пальцами по скошенной вниз стороне лица. — Мать с отцом-то на работе были; батька у него мужик исправный, докер. Младшие кто где мотались, а он домой забежал поесть. Тут она и взошла, гибель наша. Так малый в корчах и упал, ну а меня скорёжило.
— Какой ужас. — Не меняясь в лице, Форт сочувственно покивал и прибавил ещё монету. — Когда ж эта беда случилась?
— Да в восьмую луну, точно второй градской ночью!
«Шестой удар по Эрке!» — тотчас вычислил Форт. Градские ночи, торчавшие в календаре вне счёта, могли с непривычки смутить человека, но киборга с толку не сбивали. Осталось выяснить главное.
— Да-а... тяжёлое несчастье! Должно быть, многих поразило...
— Не, только грешников, — убеждённо ответствовала женщина. — В аккурат по нашей улице, по Долблёной, как пылесос прошло. Справа, слева — все целёхоньки. Ещё Хитников зацепило, наискось по их жилым норам. Нас-то за что — это богу видней, а Хитников надо, надо было посетить! Они людей на спор за деньги стравливают, кто кого убьёт...
Вежливо попрощавшись с няней, Форт напоследок просканировал её правую руку — луч прошёл с тыла кисти дальше и обнаружил под кожей выше запястья инородное тело, похожее на тонкую иглу. Что за женщина, откуда она? как сюда попала?..
Он шагал, моделируя в уме карту шестого удара — Долблёная улица, жилая зона Хитников, далее везде, вплоть до Эрке. Продолжив линию, нетрудно наложить её на веер оранжевых полос. Район поисков заметно сузился.
Зрелище иглы, введённой под кожу, вновь и вновь возникало перед его мысленным взором. Гости — с транспондерами, местные — со вживлёнкой... Лишь разрезав кожу, можно удалить метку. И без неё ни купить, ни продать... Поголовная чипизация. Очень знакомо. Это уже было. Или это предстоит? Нет, оно уже здесь, сейчас.
«Всем — малым и великим., богатым и нищим, свободным и рабам — положено будет начертание на правую руку их... Никому нельзя будет ни покупать, ни продавать, кроме того, кто имеет это начертание, или имя зверя, или число имени его...»
Форт отлично помнил людей из церкви, раздающих листовки в Сэнтрал-Сити. «Протестуйте! Не принимайте Печать Зверя! Клеймение людей — вне закона!» Очередная попытка правительства навязать народу носимые индивидуальные коды, заменяющие всё — паспорт, лицо, имя, душу. Полицейские в сервокостюмах с ранцами-«мухами» кружили в воздухе у фонарного столба, пытаясь сграбастать девушку, кричащую всей улице оттуда, сверху, слова блаженного Августина: «Если власть приказывает нечто противное воле Божией — не слушайте власти!»
Видимо, в Аламбуке некому кричать. Или тут умеют быстро и крепко затыкать рты.
«Итак, я — в городе победившего Зверя. Как впечатление, мистер Кермак?..»
Атмосфера царила сдавленная и угарная. Энергию для освещения экономили немилосердно, поддерживая слабо тлеющие сумерки, и различать надписи могли разве что ньягонцы. Для иномирян продавцы подсвечивали товары фонариками. Эфир был густо насыщен волнами допотопной мобильной связи, вызывающей опухоли мозга, инсульты и бесплодие, а потому строго запрещённой в цивилизованных мирах. Куда ни брось луч сканера — топкие перекрытия, соты этажей, никаких массивных кабельных пучков и обособленных объектов. Впрочем, цель тайного путешествия в Аламбук на рынке искать бессмысленно — надо добраться до пункта схождения оранжевых линий.
Форт в прикиде наподобие имперского выглядел богатым, шёл плывущей туанской походкой, и торгаши при его приближении начинали орать ломаной великой речью то ли в тоске, то ли с вожделением:
— Сиятельство, купить платья, сегодня привозить!
— Сиятельство, пойдёмте за бельём!
— Сиятельство, куда ты мимо?! Ходит, а денег нет!
— За оты, за оты по курсу скину четверть сотки!
Правда, за полы не хватали, а только изображали пальцами, что вцепляются и тащат на себя.
«Тут — вещевые ряды, а где пищевые?» — Форт пытался ориентироваться сканером. Порой возле него отирались зазывалы, подмигивая и бормоча: «Апартамент, массаж, танцы, весь паркет услуг», — но скоро отставали, иногда буркнув вслед: «Беломордый кастрат!» Подошёл к эскалатору — тот был застопорен, в нём не хватало ступеней, из пустых чёрных проёмов молча выглядывали глазастые лица.
Поиски продуктовых лавок вывели Форта в людное, но необычное место — тут явно шла торговля, однако ни лотков, ни прилавков не было. Представители нескольких биологических видов топтались, шептались, чем-то обменивались и по двое, по трое уходили в разные стороны. Лавочные ниши отсутствовали, а оплаченные места обозначали здоровенные плакаты с едва одетыми существами в позах культуристов и фотомоделей. Щит, стоящий особняком, был сверху донизу покрыт листками объявлений: «ПРОДАЮ ДВУХ», «КУПЛЮ ПРИСЛУГУ С РЕБЁНКОМ», «В ХОРОШИЕ РУКИ ЯУНДЖУ НА СНОСЯХ, ПРИПЛОД БУДЕТ МУЖ. ПОЛА — ПО УЗИ». К Форту мигом подкатила девушка в куцем топике и мини-шортах; сзади из рукотворной прорехи торчал и весело взмахивал пушисто начёсанный хвостик, что в Эрке дозволялось лишь взрослым в приватной обстановке.
— Сиятельство хочет купить? У нас, пожалуйста! Давайте пойдём к менеджеру.
— Говори по-ньягонски, — прервал её Форт.
— О-о-о, вы знаете язык! — просияла девица. — Как это замечательно! У нас с вами будет отличный бузинесс.
— Что? — не понял Форт.
Девица оробела. Она недавно работала на Шурыге и пока не всё усвоила из наставлений менеджера. Клиентов надо заманивать на их языке, ведь так? Имперская речь не пошла, голос рослого — совсем не туанский; значит, он федерал... или альтиец? по-каковски его завлекать? Менеджер написал слово «коммерция» на линго ньягонскими буквами и прочёл трижды, всякий раз иначе. Вконец запутал, бестолочь!
— Будет аффаирэ, — боязливо попробовала девушка на латине, которую знала ещё хуже. — Продажная коммерция. Ой!.. — Она окончательно сбилась.
— Афайрэ! — подсказал парень справа — одно ухо синее, другое красное.
— Афера. — Форт представил слово «affaire» написанным и лишь потом смог верно произнести. — Тёмное дело.
— Да!.. То есть — нет! Без жульства, по-честному!
— В общем, бузинесс, — подытожил Форт.
— Бизнис, так вернее будет. — Разноухий парень не унимался, увиваясь вокруг девицы и поглядывая на её волнующий и трепетный, открытый взорам хвостик.
— Часто говорят — бизнес, — важно поправила объёмистая тётка с толстыми губами цвета апельсина, туго зашнурованная и похожая на перетянутую колбасу.
— Идёмте, господин, — умоляюще позвала девушка, движением «цап-царап» приглашая Форта за собой.
Менеджер сидел на своём пятачке около сумки с небольшими толстыми альбомами.
— К нам, к нам! — приговаривал он, потирая ладошки. — У нас покупают, все довольны. Ни единой рекламации! Кем интересуетесь? Рабочие, слуги, гувернёры? Или что-нибудь штучное, особенное, утончённое?
— Вообще-то я ищу продукты. — Форт машинально раскрыл предложенный альбом. Страницы-вкладыши были фотографиями эйджи, яунджи, ньягонцев и биндэйю обоего пола, а также мужчин-хэйранцев; ихэнов не встречалось, зато попадались аларки. Все персоны — в полный рост и в двух проекциях, отснятые в одинаковых позах; сбоку шёл перечень данных — возраст, антропометрия и навыки.
— Органы для пересадки? — спросил менеджер.
— Нет, продукты для еды.
— Можете распорядиться по-любому. Для еды я бы рекомендовал особей раннего возраста, без навыков. Взрослые обойдутся вам дороже — мы продаём работников, они оцениваются по способностям.
Форт убедился, что попал в самый оригинальный сектор Шурыги. Большинству федералов такие рынки были известны лишь понаслышке, но кое-кто охотно побывал бы тут, чтобы насладиться возможностью купить человека и владеть им как вещью.
— Нет, я же ясно сказал — е-да. Про-дук-ты. Продовольственные товары — хлеб, мясо, молоко. Овощи и фрукты.
— Тогда зачем вы пришли на живой рынок? Вам не сюда. Пять секций прямо, три вверх и налево — там продают съестное. И всё же... вижу, заинтересовались. Верно? Знаете что — оставьте альбом себе. Полистаете на досуге, полюбуетесь... может, что-нибудь выберете. А мы — всегда тут, приходите. Чтоб по Шурыге не блуждать, сейчас вам схемку дам, как быстрее нас найти. — Менеджер потискал ладонный принтер, и тот отпечатал бумажку с картинкой.
— Как насчёт технического персонала? — Закрыв альбом, Форт убрал его в карман. — Мне нужен экипаж космического люгера.
— Сложно, — без гримас и увёрток сразу сказал менеджер. — Товар дефицитный, не всем продаётся. Минимум, что потребуют, — свидетельство от надёжного банка о наличии средств, это должна быть серьёзная сумма. Судите сами — если пилот хороший и свыкся с хозяином, продадут ли его? только за большие деньги. Могу навести для вас справки — за полсотки крин, а если бузинесс сладится, мне полторы шестнадцатых доли. Идёт?
— Договорились. Через две ночи зайду.
Форт не пожалел бы десяти с мелочью бассов, чтобы выяснить, кто из косменов-горемык, попавших в плен к пиратам, работает в неволе, — возможно, сведения пригодятся для розыска. Правда, нет гарантии, что рабы носят настоящие имена, но их возраст, стаж и прочие подробности могут сильно помочь полицейским ищейкам.
Негодовать по поводу засилья высших миров в экономике, культуре и политике — дело нужное, но надо признать, что среди международной бюрократии есть и полезные организации. Скажем — Гэлп Сэкоунтэй, она же Галактическая Полиция Совета Безопасности Нижнего Стола.
Судьбоносные решения вроде порыва вложить десятку бассов в благое дело обычно сопровождаются знамениями свыше. Знамение произойти не замедлило — едва Форт и менеджер договорились, как на Шурыге погас свет. Причём вырубилось всё — встали и редкие действующие эскалаторы, и лифты, о чём красноречиво свидетельствовали вопли и стук замурованных где-то за хлипкими стенами. Шурыга разразилась во тьме матерщиной на многих языках, и всю её Форт понимал. Рынок заголосил на разные лады, всеобщий гам звучал и с нижних этажей, и с верхних:
— Ох, пропади ты пропадом, опять!
— Куда?! положь на место! Стой!!
— Держи! держи!
— Баска, лавку стереги! Где?!
— К лестнице побежали!
— Алё, Гвозди! Воры на лестнице, где с рук диски продают! а? вниз ушли!
Бум! бабах! стена упала — кто-то толкнул её плечом, панель рухнула в потаённое пространство, где ховали сумки и тюки с товаром, чтобы не платить за камеру хранения, Крик и тарарам! Вор пронёсся, разметая воздух; за ним, как грузовой состав, с рычанием прогремела погоня, и все вместе канули в наклонную трубу.
Согласно истине «стыдно, когда видно» тьма выпустила на волю самые низменные побуждения — как бы ограбить ближнего своего и нажиться за чужой счёт.
— Эй! ну-ка оставь!! не твоё! — орали вдалеке, вырывая дорогую сердцу вещь из чьих-то загребущих пальцев.
— Ты дома? — телефонил кто-то рядом. — А свет у нас есть? Да чтоб его!.. Слышь, соседка, отключили весь квартал!
— Я думала — воры рубильник перекинули.
— Что ты, Гвозди не дадут!
Тут и там вспыхивали карманные фонари, загорались одноразовые люминесцентные палочки, выхватывая из черноты искажённые физиономии с настороженно поднятыми ушами. Всюду вдвое ярче замерцали выпуклые глазища ньягонцев и оконца кассовых машин. Судя по тому, как ловко местные ориентировались в полумраке, темнота им была не в тягость — должно быть, недаром ходила молва об их особом кожном чутье и даже о том, что они «видят затылком».
Кто-то ловко запустил лапу в карман Форта. Не дав воришке ничего стянуть, Форт перехватил руку, сомкнув пальцы кольцом на запястье, — пойманный крадун забился и истошно завопил. Тотчас Форта что-то ударило в другой бок, послышалось глухое «звяк!» металла о бронировку туловища, а система диагностики сообщила: «СКВОЗНОЕ ПОВРЕЖДЕНИЕ 3DV СЕГМЕНТА ПОКРЫТИЯ ДО СЛОЯ ПИТАЮЩЕЙ ПРОВОДКИ». Текст ещё не был осмыслен, а левая рука Форта поймала на лету отдёрнувшуюся лапку, рванула и сдавила её между кистью и локтем. Крик справа оборвался, зато слева послышался задушенный скулёж, и небольшой металлический предмет упал под ноги.
— И-ти-ти-ти! — Менеджер осветил клиента фонарём. Заточка, вот что это было. Отчаянный эйджи, вздумавший набрать целый экипаж рабов, держал за руки скорчившихся недорослей, паренька и девчонку. — Вас не ткнули?
«Рослый, гад, в броне!» — решил парнишка, сжавшись от боли и ужаса. Ну как сдаст клановой страже? Это владения Гвоздей; гастролёров из нор Дуки Подвального они не помилуют.
— Что с ними делать? — спросил невозмутимый эйджи. — Я здесь недавно, не осведомлён о ваших правилах.
— Можете сдать клану, их люди на всех входах. Воровке отрубят палец или полхвоста; поножовщику — ополовинят уши или отсекут кисть. Смотря по вине — много ли взято, велик ли ущерб. Если захотите — отдадут вам в рабы на срок. На всё ваша воля.
— Затмение как специально для воров устроили, — осматривая трофеи, проговорил Форт. — И часто гасят?
— Да уж четвёртую луну покоя нет. — Наконец-то менеджер нашёл, кому пожаловаться. — Хорошо, если предупреждают, а то раз пять за ночь отключат когда ни попадя. Раньше чем через час свет не дадут, не ждите. Хотите — моя девка проводит вас с лампой до выхода? дёшево, за шесть агал.
Паренёк глядел, как загнанная пся.
— Проваливай. — Наступив на заточку, Форт отпустил обоих. Он заметил, что рука недоросля, побывавшая в тисках, висит плетью. — В другой раз ушами не отделаешься.
Шесть агал девица не взяла, сказав у выхода:
— Спасибо, господин, что не выдали мою неловкость. Я с языками немного теряюсь...
— А заработать крину? — Форт поманил её монетой.
— Я вольная! Я не стану иметь дело с чужим. Только бизнес.
У врат Шурыги люди Гвоздей зажгли шахтёрские переноски, и освещение было вполне сносным. В рассеянных лучах выражение лица девицы читалось отчётливо — она сердилась.
— Ты не о том подумала. Отключения — они на весь Аламбук? Я живу далеко, мне долго добираться...
— Йо! простите, не хотела вас обидеть! Вы о тырщиках — о тех карманниках, я угадала? Эти мстить не будут. Молоденькие, пришлые — а вы их настращали, руку отдавили. Идите без боязни. В главных тоннелях безопасно... почти безопасно. За пару крин вас любой Гвоздь проводит. А я не могу — работа.
— Значит, выключено всюду.
— Да, везде. Вентиляция крутится, грузовые лифты ходят — остальное нет.
До номера Форт добрался, когда свет уже дали. Pax не скучал и отключения, похоже, не заметил — сидел в закутке в наушниках, вперившись в ноутбук.
— Я собрал кое-какие сведения, — повернулся он с довольным видом. — Второй по старшинству чёрный жрец уехал в Столбовые пещеры, это глубинная, старая база пиратов, она далеко. Через шесть ночей его ждут обратно, без него никакой ритуал не начнётся. Если мы отследим его возвращение... О, у тебя каталог. Где взял? зачем?
— На живом рынке. Хочу рабов накупить. — Перелистывая альбом, Форт держал его перед глазами, запечатлевая в памяти страницу за страницей. — Могу и тебе подарок сделать — какую-нибудь симпатичную девчонку.
Pax поднялся, сматывая шнур наушников. Уснувшие было тёмные мысли вновь ожили и зашевелились. В самом деле, что известно об Эксперте? участник нескольких рискованных акций, знающий куда больше, чем простой пилот; получил бонус, похожий на долю добычи, хочет стать владельцем люгера... смерть Зенона, каталог рабов — возникает целый ворох вопросительных знаков. Невольно задумаешься: «Кто у меня в напарниках?»
— Я спросил, реально ли купить в Чёрном городе экипаж косменов. — Эксперт, сидя неподвижно, один за другим переворачивал листы каталога, глядел на разворот секунду-две и открывал следующий.
— Вопрос не ко мне. Я не занимаюсь подобными делами.
— Ну а если чуточку пошевелить мозгами? чисто теоретически, — не унимался Эксперт.
— Сложно ответить, — не поддавался Pax. — Уместней спросить тех, кто знает рыночную конъюнктуру.
— Я не верю, чтоб ты вовсе никогда не вникал в работорговлю. — Прекратив чтение, Эксперт перевёл взгляд на Раха. — Коль скоро мы работаем вместе, я жду от тебя реальной поддержки.
— Её могут оказать на рынке. Скажем, тот, кто преподнёс тебе каталог. Я полагаю, что это не относится к нашей общей задаче.
— Положим, не относится. — Эксперт заговорил с нажимом. — Но у меня могут быть свои задачи — они тебе не поперёк легли. Ты спокойно мог бы мне помочь.
— А откуда мне известно, что за цели ты преследуешь? Твои интересы порой странно выглядят, и мне совсем не хочется подыгрывать тебе.
— Скажите, пожалуйста!.. — Эксперт не изменился в лице, но голос его зазвучал не по-хорошему. — Я, уступив твоему шантажу — давай называть всё, как оно есть! — по уши влез в эту бездну, шатаюсь по пиратским рынкам с поддельным транспондером и вынюхиваю то, не знаю что, а потом слышу, что мой интерес тут ничего не значит. Здорово?
— Чего ты добиваешься? — в рамках приличного тона, по очень сухо спросил Pax. — В частности — от меня?
— Отвечу. Каталог может понадобиться Гэлп Сэкоунтэй или нашему розыску пропавших.
— Тогда можешь выкинуть его в угол — у нас есть все эти сведения, если только речь не идёт о последних поступлениях на рынок.
— Вот так фокус! я глазами вижу и глазам не верю, что это действительно рабы...
— К сожалению, рабы.
— ...а вы всё знаете, но мер не принимаете! Да появись такой альбом у нас...
— Аламбук — не наша территория.
— А галактическая полиция? а международное сообщество?!
— Гэлп Сэкоунтэй нужны факты, а не картинки. Международное... — Pax сделал брезгливую гримасу. — Оно не тем занимается. Если ты не слышал в коридорах, тогда я скажу — сегодня в Аламбук свалилось «Всеобщее Помилование» с грузом гуманитарной помощи для пиратов. Мы почти три недели не допускали их, но они подняли крик на всю Галактику, взбудоражили правозащитные и разные человеколюбивые организации — и таки пробились. Я повторюсь: каталог — в угол. Если вернёмся, я тебе столько сводок о рабах представлю, что читать устанешь. Я не понимаю, как ты собирался всё добуквенно запомнить, плюс опознание внешности!
— Записать, а не запомнить! — бросил Форт, ещё не избавившись от вспышки раздражения. Да в придачу тошнотворное упоминание о «Всеобщем Помиловании», будь оно неладно!..
— Всё подряд? — Pax, преодолев возникшую было неприязнь, сел рядом на корточки.
Форт, продолжив последовательно листать каталог, запоздало сообразил, что сказал больше, чем следовало. Он не собирался открывать Раху наличие в себе таких волшебных способностей, но... попробуй возвратись на миг назад, чтобы промолчать!
— В тебе есть второй процессор поддержки? он действует как система видеозаписи?
— Пока позволяют ёмкости. Они не безразмерные.
— А запоминать дорогу, интерьеры... портреты? изображение в режиме фильма?
— И звуки, и цвет — но не годы подряд.
— Слушай, это чудесно! Я... извини меня за резкость. Если ты объяснишь суть своих поисков, я охотно расскажу всё, что потребуется. Могу ли я просить тебя иногда включать запись? Некоторые моменты нашей акции необходимо сохранить как документ.
— Пожалуйста. Выдумай условный знак, чтоб незаметно сообщать мне, когда записывать.
— Не надо знаков! если есть процессор, у него есть порт, — воодушевился Pax. Форту стало кисло, потому что допускать к своим портам кого бы то ни было он не желал. — Достаточно соединить его с приставным чипом, и я смогу дать сигнал по радио.
— М-м-м... хорошо, я подумаю, как это сделать. — Форт уклонился от прямого ответа. — Э, а разве у тебя нет какой-нибудь вживлёнки — в зубах, в ушах, в башке? Иногда сотрудников спецслужб так начиняют чипами, что врачам трудно разобраться, чего в них больше — кибер-вставок или собственного тела...
— Это у туанцев, они наркоз легче переносят. Если б в меня что-то имплантировали, я бы выбыл из строя лун на десять — пока в нервных клетках все молекулы не восстановятся. Так что ты хотел узнать?
— Скажем, можно ли в Аламбуке купить инженера-энергетика?
— Очень дорого.
— Или — военного инженера?
— Чрезвычайно ценный товар. Сложность в том, что надо заставить его честно работать на хозяина.
— Но при наличии денег раздобыть военспеца — не проблема?
— Дело только в цене и сроке доставки. Уверен, тут есть такие специалисты, и они при деле. У пиратов большой боевой флот, хоть и из мелких кораблей, — бортовое оружие нуждается в починке, профилактике, наладке. Они любят красть готовых профессионалов. Ну вот, я рассказа. !. Твоя очередь — для чего нужны эти сведения?
Эксперт отложил прочитанный каталог:
— Всё-таки в голове не укладывается... Как вышло, что под боком у Эрке процветает эта торговля? Мы когда обнаружили, что на Эридане развилось рабовладение, мигом пресекли позорище!
— Лучше бы вы свой Эридан не трогали, — неожиданно агрессивным тоном ответил Pax. — Ты хоть представляешь, во что вылился ваш парад свободы?
— Как — «вылился»?! — Форт искренне возмутился. — Десятки миллионов получили волю и права!
— Если бы всё было так просто!.. Владельцы аморов, ну, эриданских рабов, едва узнали о готовящемся освобождении, стали мириадами продавать их через рынки Аламбука, Шарового скопления и других подобных мест. Чёрный город прокачал сквозь себя миллионов шесть аморов. Цены так упали, что даже бедная семья смогла иметь пару рабов-эйджи. А пассажиров на захваченных судах стали убивать — зачем они, если рынок затоварен? брали только экипажи — навигаторов, пилотов и бортинженеров, остальных — за борт. И этим не кончилось! Аламбуку продали заводы — аморов вместе со станками. Треть нелегальных пистолетов из углепласта с клеймом «Motararms, Eridan» делается в Чёрном городе; доход бешеный. А вы — «свобода», «мы сбросили с них цепи рабства»... Вы их вместе с цепями сбросили сюда, в бездну.
Форту мгновенно предстала простая рыночная комбинация перевода рабочей силы с Эридана в Аламбук. Стоило на минуту задуматься, чтобы сообразить — иначе и быть не могло. Рынок! великая сила бузинесса, которая гонит по космосу транзитные суда, выращивает плесень, штампует пистолеты, — в этой силе нет ни морали, ни совести, ни сострадания к жертвам, потому что её альфа и омега — Прибыль. Мучения, несчастье, распад семей и гниение заживо — ничто не остановит изначально безнравственную мощь денег.
Крайне неприятно обнаружить то, что скрывается под либеральными лозунгами твоей цивилизации!
— Да. Некрасиво получилось, — только и смог ответить Форт.
— Не сочти, что я сказал это нарочно, чтобы задеть тебя. Ты здесь ни при чём.
— Ладно, ты сказал, я выслушал. Теперь о деле. Брось слежение за жрецами, я нащупал суть проблемы.
Pax придвинулся.
— В течение четырёх лун, то есть пока в Эрке случались приступы, Аламбук регулярно лишался света. Если за это время вы не разрушали энергетические объекты чёрных...
— Нет.
— ...не прерывали линии электропередачи...
— Нет.
— ...значит, они для чего-то накапливали энергию. Скорей всего, в торнаки, снятые с захваченных судов. Второе — у них есть военные инженеры.
— Наверняка.
— Тогда вывод один — они обладают дегейтором и обстреливают град сквозным оружием на малой мощности. Взрывов при этом не будет, а энергетических эффектов — хоть отбавляй, и все опасны для жизни.
После паузы Pax тихо выговорил:
— Ты уверен в том, что сказал?
— Готов поставить против камешки весь гонорар за эту акцию.
— Дегейтор! где они взяли дегейтор? — Pax понижал голос, но за его интонацией таился сдерживаемый крик.
— Ума не приложу. Явно не купили — им никто не продаст. Может, нашли потерянный военный корабль с погибшим экипажем. Или взяли на абордаж. Ни одна цивилизация не признается, что у неё пропало сквозное орудие, — будут искать, но в обстановке строжайшей секретности. Факт тот, что орудие у Аламбука есть. И не обязательно новейшее.
— Но почему ты говоришь о сквозном оружии? Разве запас энергии не может быть использован как-то иначе? Положим, для зарядки сверхсветового лазера?.. «электромагнитного меча» или большого корабля?
— Pax, не принуждай меня говорить правду. Я скажу её позже, на смертном одре. Просто я знаю о сквозном оружии больше, чем ты. Что мы теперь должны делать?
— Если дело обстоит именно так... — Pax боролся с сомнением. — Надо сообщить о твоих выводах полковнику Ониго. Но он поверит нам не раньше, чем мы предъявим доказательства. Поэтому... мы ничего ему не скажем, пока не найдём бесспорные факты.
Ава, будучи гранд-дамой, входила без стука не только в любое жилище, но и в любое служебное помещение, так что её появление в кабинете Ониго не нарушало приличий. Часы показывали 35.30; рядовые граждане смотрели поздние телефильмы и готовились ко сну, а властителям града было не до сна и не до развлечений. На Ониго незримо лежала тяжкая забота; Ава пылала сдерживаемым гневом.
Ониго, не вставая, кратким телодвижением обозначил приветствие. Кабинет у него был маленький, словно комната для одиноких раздумий.
— Следишь за событиями, братец? — Ава, свежая и быстрая, словно не было позади суток, полных тревог, стрессов и разочарований, опустилась на казённую плетёнку, положив на пол перед собой папку с бумагами и картами памяти.
— Весьма сочувствую, сестрица. Я видел высадку барж. Слышал речи Папы и Хау.
— Гадство. — Черты лица Авы оставались замкнутыми, даже голос не выдал того чувства, которое вибрировало внутри. Немного отсидевшись в покое, она позволила себе высказаться более откровенно: — Этот мазурик, этот раскормленный проходимец оскорбил меня. Он посмел заявить, что мы-де «идём навстречу международным усилиям». Ты представляешь?!
— Нам нечем ответить ему, Ава. С досмотром груза ничего не получилось, зато Хау разыграл досмотр как шоу в свою пользу.
— Я хочу, чтобы Борин Хау был дискредитирован раз и навсегда! — Ава негромко, но сильно пристукнула кулачком по полу. — Ониго, сделай из него политический труп. Как можно скорей! не дай ему улететь чистеньким. У тебя сегодня есть толковые ребята в Аламбуке?
— Есть. — Ониго осунулся и глубоко вздохнул. — Но у них важное задание.
— Отложи его!
— Мои люди завалятся и погорят на твоём деле.
— Какое может быть «моё», «твоё»?! Град оскорблён, а ты делишь дела на свои и прочие!.. Золотой Луч, твои по многу раз меняют обличья и остаются в тылу чёрных. Придумай что-нибудь; ты сможешь, я уверена. Возьмись за это. Скажи мне «да». Угута Ониго, слышишь? я требую ответа.
Вместо ответа полковник дотянулся до папки Авы — он знал, что там лежит, — раскрыл её и погрузился в чтение. Ава решила придержать свои настойчивые требования; если полковник взял что-то в руки, он уже приступил к оперативной работе, и мешать ему не следует.
Ониго изучал биографии фигурантов дела с «Леди Гилфорд». У Хау послужной список гладок, как его щёки. Таких безупречных людей не бывает — значит, шероховатости подчищены. Офицеры и команда «Леди Гилфорд» — обыкновенные космены с мелкими грешками. Бригада ВП — либо блаженные кликуши, ополоумевшие от либерализма, либо пройдохи и шпионы под стать Борину, травленные и щёлочью, и кислотой. Как подкопаться?..
Полковник последовательно зондировал в уме все возможности расклинить ситуацию. Вот сведения о троих пропавших, которыми Ава уела капитана баржевоза... Уела, она умеет! Пришлось хорошенько пощипать сыскарей за уши, чтобы собрать полный объём данных об однокурсниках командира «Леди Гилфорд» и их судьбах.
«Два первых имени опустим, этих людей сейчас не отыскать. Что остаётся? Дорис Гурден, навигатор «Звёздного Флага». По федеральному ей тридцать шесть годов, пропала 6 марта 6242 года. Ей очень близко соответствует некая Коел Дром, навигатор с «Обороны», корабля Нихана Гурга из Неминучих Ножей. Она находится в Аламбуке, поскольку «Оборона» чинится на верфи в долине Тога..»
— Да, наогэ. — Ониго опустил веки, склонив голову и согласно прижав уши. — Я берусь уничтожить Борина Хау.
— Соскучились? — Сузив глаза, Удюк Лишай любовался сворой недорослей-оборванцев, собравшихся вокруг него и Псицы. — Ну, чего натырили? выкладывайте.
Сегодня ночка светлая — «князёк» воротился в ребятник! наверняка не с пустыми руками; он всегда что-нибудь притащит.
— Покражи много, — гордо и важно объявил Палец, в отсутствие старшого заправлявший беспризорниками. — Вот наличка. — Он вытряс у ног Лишая тощий кошель; образовалась кучка, где монеты перемешались с купюрами. — Дорожные чеки и кредитки выдоили начисто. — К ньягонским деньгам прибавился чуток иноземных. — Налоги за жильё, за крышу и в общак уплачены.
— А доля Дуки? — В расчётах с вожаком погрешностей быть не должно, иначе расплатишься хвостом или ушами.
— Кассир сказал, ты сам притащишь. Ждёт до твоего возврата. Хотя оценщику мы предъявили, он всё записал.
— Показывай вещички.
Один из мальцов-оборвышей, улыбаясь до ушей, перевернул суму — посыпались таймеры, брелоки, всякая карманная и поясная электроника, расчёски и носовые платки, упаковки мятных освежителей, тампоны, гормоны в пилюлях, барсетки, пакетики наркотиков и подозрительных таблеток, ножики (эйджи зовут их перочинными), дамский пистолетик, парализующие разрядники и слезоточивые спреи, механические часы с цепочками (антиквариат! или новодел?), кулоны и запонки.
Удюк довольно ухмыльнулся. Понятно, часть добычи рассосалась по карманам и будет продана на стороне, сколько-то денег ушло на откуп от чужой стражи, но видно, что ребятня не отлынивала.
— Ладно, где-нибудь соток на пять потянет... Половину Дуке, сотку в заначку, сотку мне, остаётся тридцать крин.
— И две, — пискнул кто-то.
— С тебя две, обсосок! за то, что пасть разинул. Чтоб завтра добыл, ясно?
Две выпавшие при делёжке крины достались Пальцу как бонус. Остальное Удюк разбросал ребятам; принадлежащие им хапушки и малявки должны молча сидеть на корточках позади своих пацанов.
— Чего-то я не понял, — пригляделся Удюк. — Кого нету? Так, Шангула нет с его хапкой, Носача... а где эта, лысуха?
— Загнулась от горячки. — Палец упрятал долю в потайной карман под поясом. — Отнесли в отнорок, там и кокнула. Её пси утащили.
— Пси совсем обнаглели, — заметил паренёк с распухшими, гноящимися веками. — Идёшь, а они урчат, подбираются. Отраву бы им положить...
— Мелкота потравится, а пси умные, жрать не станут. Я обычно наберу в карманы каменюк — и, пока дойду, все пошвыряю в псей, — добавила крашенная в жгуче-жёлтый цвет девка Носача с кольцами в проткнутых бровях и витыми проволочными браслетами на щиколотках. — Удюк, дай шокер или баллончик.
— Купи, восемь крин.
Все рассмеялись, а младшие — прямо до визга, тут же начав толкаться и щипаться.
— А может, договоримся?.. — Зазноба Носача томно потянулась, закинув руки за голову и поводя худосочным бюстом. Девчоночий смех стал тоньше, пронзительнее, а пацанов разодрало на лютый ржач. Точь-в-точь картинка из журнала «Мерзавочка»! Она вечно, когда хахаля нет, подначивает Лишая, а Псица ревнует.
Редко тут гостевало веселье; все спешили позабавиться тем, как Жёлтая рисуется и строит из себя коварную женщину. Она ненадолго, но сильно украсила собой ребятник — беспросветный подвал с провисшей крышей, где всегда капель или сквозняк из щелей, где булькают и утробно рыгают изогнутые хоботы труб над головой, где вонь и плесень, сопревшие покрывала и лужи, а для спанья — кучи тряпья.
— А может, хвостами померимся? — с намёком предложила Мухарма, не глядя подкинув складной ножик; когда поймала, пружина щёлкнула, выкинув лезвие. — Сразу скажу — твой короче окажется.
— Йо, что ты?! — отстранилась ладошками Жёлтая, трепеща ушами с видом растерянной глупышки. — Я ничего не думала!
— Оно и видно, что не думала. Гляди, добалуешься.
Удюк метил в разведчики и так навострился, что ему давали поручения сержанты Дуки. Он кой-чего соображал в хай-тэке, а притвориться мог кем хошь. Псица втайне боялась, что дружок выйдет в люди и дверь за собой захлопнет. Она старалась быть незаменимой, угождала ему всячески и настырно выступала всюду как ординарец Удюка, пока он зуботычинами, оплеухами, а то и куском трубы укреплял свой авторитет в ребятнике. Но в девчоночьи разборки он не встревал, «князьку» это не к лицу. Пусть между собой выясняют, кто самая хвостатая.
— Цена твёрдая, с учётом налога, — заявил он. — Пока не снёс в дукину кладовку, разбирайте.
Утаить что-нибудь от дележа считалось подлым и наказывалось, но от мелкой сиротки до шестигодков всем было известно — прежде, чем начнут дуван дуванить, лучшие кусочки исчезают сами собой, а святая воровская правда начинается с описи трофеев при свидетелях. Если не успел припрятать, не скрыл от завидущих глаз Пальца — выкупай у Лишая. Так же и Палец опасался, что его заложит любая соплюшка, причём не Лишаю, а страшному сержанту. Никто никому не доверял, все друг друга подозревали.
Куда в этот раз ходил Удюк с Псицей, где пропадал, по какому воровскому делу — не спрашивай, за спрос получишь в нос. Лучше подкатись с подарочком. Сюрпризы готовили загодя, учитывая интерес «князька».
— Удюк, я гриб нашёл! для тебя...
— Хм, гриб... — Лишай повертел в пальцах дряблое убожище, смятое в запазухе. — Мухарма, нанижи.
Подруга сделала на нитке узел и проткнула шляпку иглой. Уходя, они оставили две нитки грибов, и Лишай велел малявкам обмахивать их тряпками, чтоб сохли побыстрей. Грибы были сосчитаны.
Он порылся и вынул пол-горсти леденцов, облепленных всем мусором, который жил в его карманах. Стряхнул пяток в протянутую лапку.
— Градские, настоящий сахар.
— Чистая глюкоза! — щегольнула Псица иностранным словом, возвышая Лишая в глазах подданных до дальше некуда.
— Глюк... — Босая через одного ребятня в рванине, грязная, как приплод дальних пещер, горящими глазами сосредоточилась на цветных конфетах. Слово загадочно напоминало о видениях, которые являлись, если помуслишь во рту щепотку плесени.
— Закурим. — Лишай жестом удальца извлёк хорошо набитую папиросу. Псица живо поднесла зажигалку. Ребята старались вдохнуть вьющийся мимо них дым. М-м-м, лишайник! Если курнуть по-настоящему, привычная нора, кроме которой и представить ничего нельзя, исчезнет и вокруг засветится туман. Главное, не сделать передоз. Кто курит чистяк, с ума сбредает. На самое великое сумасбродство имеют право лишь богатые, которым даже древняя правда не писана.
— Ему. — Лишай отдал ухарски примятую папиросу Псице и указал на одного из пацанов. Псица, сама глотнув дымка, протянула сокровище сиявшему избраннику.
— Оставь... Оставь чуток... — заныли сзади его подопечные, робко придвигаясь. Со всех сторон завистливо поглядывали обделённые. Как? всего одну выдаст? «Неправильная раздача!» Но буркнуть это вслух никто не рискнул.
Удюк не спешил пустить по ребятам следующую дозу. Пусть маленько помучаются — тем слаще на душе захолонёт, когда новая папироса забелеет у него в руке.
— Достань-ка, Псица... — Лишай нарочно помедлил объявлять, что будет выставлено. — Ту половинку.
Оу, грибная настоечка! целая бутылка-половинка, в ней шестнадцать стопок! Всем пацанам хватит, и лишек останется. Жиденькое пойло нежит душу, слабит ноги и туманит зенки.
— Разведи до ковша, — велел Удюк. Ребячий народ застонал; защебетали девчонки — появилась надежда напиться! А не устроить ли танцульки?
— Где-то у нас свинки были, — продолжал восхищать публику Лишай. — Свинки, запечённые в фольге! гулянка!
Жёлтая свирепо ковыряла отвёрткой плеер, осыпая его последними словами — батарейки почти новые, чего же он не пашет?!
В ту пору Шангул с хапушкой пробирались к ребячьему гнезду. По коридору? не коридор и не проход, а всамделишный лаз, залитый теменью. Кое-где Шангул полз на коленках, потому что с одной рукой на четвереньках неудобно. Сырь и мрак. Когда удрали с Шурыги и убедились, что погони нет, подружка купила ему вместо лекарства восьмушку грибной, но дозы хватило ненадолго — тёплую одурь выдавило болью, выдуло знобящим холодком. От прихода пьяной лёгкости вскоре остались изжога, ломота в башке и перегар во рту.
Его девчонка старалась не ободрать колени, чтоб не потерять мало-мальски товарную внешность; нос уже хлюпал простудой. Жёнки удальцов, прежде чем выйти на улицу, по часу, если не по два наводят лоск и наряжаются, а ты попробуй не выглядеть чучелом, если в чём спишь, в том и на промысел ходишь. Назавтра нос опухнет, ох, придётся дышать ртом нараспашку и гундосить! Лишь бы резь в пузыре опять не привязалась, тогда хана промыслу — умучишься за угол бегать.
Когда они влезли в ребятник, большую часть рассиропленной грибной уже употребили, а от свинок мало что осталось. Дым лишайника туманными линзами зыбился под нависшими чёрными трубами, плакавшими холодной водой. Одних тошнило по углам, с перерывами на стон, другие галдели, и каждый старался перекричать всех. Жёлтая, захлёбываясь хохотом, боролась с Пальцем, но уже просила пощады — влетит ей от Носача, когда тот узнает.
«Удюк вернулся», — завидев «князька», Шангул враз круто скособочился, сделал плаксивое лицо и подхватил больную руку здоровой, словно боялся, что повреждённая лапа отвалится. Девчонка мигом приняла самый жалостливый вид.
— Шангул?.. — По-хозяйски задрав нос, почти трезвый Удюк взглянул и повёл ушами, словно не узнал вошедшего. По его взгляду вылупились все остальные собутыльники, дурные и пьяные.
Девчонка остро почуяла, какой лахудрой она выглядит — глаза как у пси, уши в болячках, накрашена, мало одета, в пупке блестящая бирюлька, хвост торчком. Зябко поджав живот, она потирала плечи ладонями. Вот так и мужики у ларька таращились, когда покупала пацану настойку. Один поманил неполным стаканом: «Угостись, весёлая. Ну-ка, сядь рядом». Шангул подал знак: «Уходим». Не за ту приняли, хапушку за футырку посчитали — но поди-ка объясни им, что ты не почасовая. Можешь и не успеть. Всё дело в одёжке. Чтобы рассекать среди народа, надо держать модный фасон, а самая подходящая мода для простых девчат — одеться как футырка, заголив ноги и пуп.
— Хапцы пришли, хабару принесли, — пропела поддавшая Мухарма. Доля Удюка в добыче уличных хапцов была невелика, но платить за право жить в ребятнике он выучил всех. — Или он в побирухи подался? какой-то Шангул не тот...
— Н-да, он так не входит, — промычал Удюк задумчиво. — Чего-то у него не сладилось. Шангул, а деньги? Что принёс — доставай, порядок знаешь.
Хапушка захныкала, размазывая по щекам несуществующие слёзы, а Шангул присел, словно от боли.
— Это что значит? хочешь сказать, что пустой пришёл? Да ты смеёшься, что ли?! Как уши-то посмел сюда засунуть, если у тебя — голый нуль?!
Гуляющие нестройно засмеялись, выкрикивая разные безжалостные подковырки; хапушка с лица стала сама не своя, а Шангул застонал, сгорбившись и баюкая руку на тряпичной перевязи, сморщившись то ли от боли, то ли понарошку.
— Не серчай, Удюк! Видишь, я никакой стал! Чем ругаться, лучше помоги! Проруха вышла. Нас на Шурыге обидели... Меня изувечили... — Левой бережно вынув правую из перевязи, Шангул кое-как вздёрнул рукав. Предплечье налилось красно-бурым кровоподтёком. Ребятня зашепталась — во, страх какой!
— Так. — Удюк встал, решив, что повод для прихода без добычи предъявлен вполне уважительный. — Пошли в «комнату», говорить будем.
У Лишая с Псицей имелась «комната» — угол, занавешенный гуманитарным покрывалом из какого-то давнишнего привоза. Оно слегка протёрлось и маленько разлохматилось; офицерская жёнка уже собиралась его кусковать и продать в розницу, но муж-кормилец раздухарился с грибов и кинул покрывало Лишаю. С тех пор Лишай спал не просто в груде рванья, а имел «ложе». Войти в «комнату», когда занавес задёрнут, — в лоб схлопочешь и пинка в придачу. Удюк от всех требовал соблюдать своё private и орал из-за одеяла: «Кто там?! Назовись, а потом лезь!»
Псица тут всё устроила шикарно. На стене налеплены вырезки — заказные интерьеры из торгового альбома и красавицы; на железном поддоне — лампа со стеклянной трубой и переносная горелка, обе заправлены керосином; на вбитых в стену дюбелях — две сковородки. Лёжа на «ложе», счастливая Псица воображала, что она — взрослая. Под тюфяком она прятала двух мягких кукол с глазами, это были её дети.
— Кто наехал? Гвозди? — Удюк сразу взялся за главное. С кланом, чей рынок, дело может иметь только сам Дука. Но если кто другой напал на Шангула...
— Не, Гвозди не придирались. Мы купили входные браслетки, по агале штука. Деньгу предъявили чин чином — мол, покупать идём.
— Сосчитали, когда будет отключка тока, — даже убитая горем, не забывала хвалиться девчонка. — Плюс-минус час. Нам это ой как на руку! Пригляделись, пошастали... Хлобысть! — и всё погасло. Я как раз нацелилась на корноухого. Ну как есть дуропляс, болванчик эйджинский! зенками по сторонам хлоп-хлоп, а ни махра не видит. Его на живом торге девка-затягала — тоже дурь с хвостом — к приказчику водила. Я шасть к нему в карман — тонко-тоненько, ниточка не шелохнулась.
— Ты мою девку знаешь! Ловка, в восемь рук не уловишь, а этот идол притворялся! Чуткий оказался, ухватил её. Тут я его в бочину-то как ширкну! За свою девку — душа кипит! И мне облом — поганец был в бронежилете. Чуть руку из плеча не вырвал. Сломал, поиздевался — и выпустил нас. Мы дралала! Теперь лапой двинуть не могу... Болит, как сверлом крутит. Пальцев почти не чую... А вдруг совсем отнимется? — Голос Шангула задрожал.
Да, налетел хапец, иначе не скажешь! Кто он без боевой руки? ни девке оборона, ни себе добытчик.
— А, Удюк? ты старшой...
— Не оставь нас! — заныла девчонка.
— Может, Дуке пожаловаться? — Шангул тяжко размышлял вслух. Мухарма молча поглядывала на дружка — как-то он поступит? Удюк — парнишка резкий, но должен понимать, что есть дела, которые не по плечу ребятам.
— Кончай скулить, хапец. — Удюк достал две папиросы, подал одну Шангулу. — На, утешься. Ты, девка, приложи ему мокрого мха к руке, меняй чаще. Будет хужать — заплачу докторишке, он вправит.
— Ну его, костолома! — Шангул поёжился. — Он грибоед, руки крючьями...
— Другие стоят дорого. Так вот, я беру ваше дело на контроль. — Удюк не мог передать обиду сержантам, иначе какой он авторитет и старшой!.. — Слово даю — отыщу корноухого, горько ему будет. Это дельце нехитрое... Рабов за один раз не покупают — значит, он там вновь объявится. Тут гада и выследим. Посмотрим, кто это и как его наказать.
«Наказать-то я подзаведу сержантов!» — подумал Удюк. Иначе зачем у Подвального свора боевых парней? Надо им отрабатывать харчи; они жрать здоровы — вот пусть и мстят за Шангула, раз такие откормленные.
— Сделай, Удюк! — с жаром попросил Шангул. — Я для тебя за это...
— Молчи, пока не вырвалось. Потом и ты мне поможешь когда-нибудь... Теперь вали, рассказывай, каков эйджи из себя и где с кем торговался.
Хапцы описывали долго, но толково — после их слов врага ни с кем не спутаешь. На прощание Удюк («князёк» должен быть щедрым!) подарил Шангулу ещё папироску и книжицу, надорванную поперёк, — пособие ВП для недорослей; он их целую пачку выудил из мусорной коробки в «Кабарете».
— Занятная ерундовина. Пусть девка тебе почитает, там много всякого — про драки, про дурь, про секс и как это делать. Самая правильная книга.
Блок 9
— Я так и знал, что ты отправишься в Аламбук без меня! — Размахивая руками, Буфин с возмущением ворвался в номер к Форту. — Чёрт меня дёрнул упомянуть Чёрный город! Мне бы сразу сообразить — раз этот парень из Сэнтрал-Сити, он бросится за выгодной покупкой сломя голову. Но ведь ты никого тут не знаешь! Мыслимое ли дело — сунуться к чёрным без рекомендаций и знакомств! Не удивлюсь, если тебя уже облапошили! а?! сознавайся!.. Верно, ни в чём признаваться нельзя, даже перед Большим Жюри, когда на пол выгрузят тонну вещдоков.
— Привет, солнышко, — радушно улыбнулся Форт, вставая навстречу дельцу и пожимая его пухлую руку. — Извини, что заставил нервничать. Ты следишь за своим давлением? что-то рожа у тебя набрякла, вроде помидора...
— И ты туда же! — Буфин негодующим жестом отверг его заботу. — Это семейное, в моём роду одни жирдяи. С наследственностью, друг мой, не поспоришь. Зато в нас деловая жилка, вот что ценно! Условия прежние — десять процентов. Я не акула, наживаться на земляке грех. Само собой, мой проезд, питание и проживание — за твой счёт; ведь ты вызвонил меня по своей прихоти!
— Какую гостиницу ты выбрал, расточитель?
Буфин назвал суточную стоимость места в облюбованном им отеле. Форт твёрдо решил зарегулировать посредника в смысле жратвы, чтобы хоть на этом сэкономить.
— Кормёжка двухразовая. Как положено в пансионатах.
— Милый, мы не дома! Тут сутки из двух половин — выходит, минимум четырёхразовая.
— В столовке.
— Мне больно говорить об этом, но приезжие здесь кушают исключительно в ресторанах. У ньягошек превратное мнение, будто гости — поголовно миллионеры, поэтому сервис для них двух сортов: высший или никакой. Местные ходят на рынок, а хавают у себя в норках. Но я не намерен жевать то же, что они! Никто не заставит меня есть свинов и долгопятов. Только отечественные продукты!
— Ты читаешь «Потребительское обозрение»? знаешь, что содержится в наших консервах? Если хвосты и копыта — считай, деликатес... а когда на банке стоит НББ? нитевидный бактериальный белок. Или того хлеще — ОПР ПОР, очищенный продукт растворения панцирей океанических ракоподобных.
— Я патриот! ради Отечества и рачью скорлупу съем. Хотя могу столоваться у тебя, дешевле выйдет. Нанять кухарку — в Аламбуке без проблем, берут недорого. Ты уже взял кого-то?.. — На диво подвижный Буфин норовил пролезть дальше по изогнутому помещению, но Форт ловко завернул его к выходу и стал проталкивать в дверь.
— Имей в виду, так называемый стандарт «тридцать две крины в сутки» — для наивных! если ты уже влип с наймом, рассчитай эту козу и гони взашей! Я подскажу, где найти служаночку всего за двадцать, причём она войдёт в цену вся целиком. Как? ты никем не обзавёлся?! готовишь себе сам? — Буфин чуть не задохнулся от негодования. — Ну, брат, ты скупердяй! Или ходишь в ресторан?
— Не волнуйся за моё пищеварение; я купил раба, такого опрятного паренька.
— А-а-а, понятно! Я ещё в «Кабарете» смекнул, что ты особенный. Ха-ха, помнишь, как ты послал футырку пить из крана в туалете? А что не видать твоего цыплёночка?
— Он робеет, — смело солгал Форт. Незадолго до прихода Буфина Pax, поверх тонкого гимнастического костюма надев просторный комбинезон столь неопределённого цвета, что почти потерялся на фоне стены, улез в вентиляционный короб, прихватив кривой кинжал, бластер и плоскую сумку с инструментами, причём шума он производил не больше, чем паук, бегущий по паутине. Форт сильно подозревал, что любезный офицер сил безопасности раскрыл ему далеко не все свои способности.
Что значил его ответ: «На свидание»? Какое в вентиляции свидание? с ледяной маской вместо лица на свидание не ходят, тем более на шестые сутки после смерти возлюбленной. Наплывавшая порой на Рахатень тоски, та темнота, которой наполнялся его взгляд, никак не могли свидетельствовать о намерении с кем-то любовно свидеться и развеяться в чьих-то объятиях. Верней было предположить, что Pax использует служебную командировку, дабы нанести ряд необъявленных визитов, которым не будет рад никто, кроме него самого.
— Он пугливый. То ли битый, то ли квёлый... Всего боится, всех шугается. Когда ты вломился, он спрятался за перегородкой.
— Где покупал? — тоном опытного коммерсанта спросил Буфин.
— На Шурыге.
— Ну-ну. Надеюсь, это приобретение научит тебя уму-разуму. Твой гарсон умеет стряпать?
— По рабочей карточке — да.
— Помяни моё слово — когда ты вернёшься, всё будет слопано, а он начнёт стонать, схватившись за живот, наврёт с три короба про быстрозамороженные котлеты, которые он купил, сунул в микроволновку, а когда они завоняли, как сто покойников, откусил чуток и с испугу выкинул остатки в мусорку, чтоб ты его не выпорол. Ты на него наорёшь, он заплачет крупными слезами, станет расцарапывать себе щёки, ты станешь его утешать... в итоге он будет сыт и доволен, а ты голоден и в дураках. Эта история случается не в первый раз! Покупать надо было с докторишкой причём с проверенным.
Задав направление, Буфин шёл вприпрыжку, на ходу по-ньягонски тараторя в телефон:
— Мой друг! Да-да, тот самый! Как «продали»?!. После этого ты хочешь, чтобы я с тобой связывался?!. Где?.. сколько просят? Нет, я не могу осматривать судно в записи. Только лично. Тебе — два процента? за что?!. Так вот слушай меня — если товар стоит внимания и если сделка состоится, ты получишь полпроцента. Это же не твоё судно... и не ты продаёшь. Неизвестно даже, существует ли оно. Пойми, покупатель — мой большой и настоящий друг, мы учились в одном универе. — Он подмигнул Форту. — Я не могу драть с него больше, чем положено по древней правде эйджи.
Дневной Аламбук являл собой полный бедлам. Как будто снизу Чёрный город заливал потоп, а сверху один за другим рушились этажи. Люди спешили в разные стороны с тюками и мешками, катили на тележках то ли ненужную рухлядь на выброс, то ли товары, то ли свои пожитки, похожие на хлам. Растерянные лица, прижатые уши, согнутые спины, недоверчивые взгляды... Невозможно было понять, куда стремится эта масса, переселяется она или эвакуируется. Структура кривых коридоров, лезущих вверх или вдруг круто идущих на спуск, могла сбить с толку даже путевой инерциометр, тем более что в городской хаос без всякого порядка были встроены разнокалиберные судовые гравиторы, поддерживающие дребезжащие, перегруженные кабины устаревших лифтов. Косо направленные, движущиеся, как лучи прожекторов, потоки искусственной гравитации порой отклоняли идущих людей в сторону, словно порыв ветра — колосья; казалось, что кренится весь город...
До сей поры Форту приходилось наблюдать переходы и розничные рынки, а теперь он угодил в один из центров деловой активности, оптовых и крупномасштабных сделок. С точки зрения страхового дознавателя бизнес-центр Губа был таким же вопиющим надругательством над техникой безопасности, как Шурыга; по логике вещей любой обосновавшийся на Губе обязан платить утроенные страховые взносы за свою полную смертельного риска работу.
Что такое кабельный короб, тут понятия не имели. Разветвления проводки, перевитые во многих местах изоляцией, змеились на полу, кое-где пролегая по лужам. Виднелись подпорки, явно вколоченные между полом и потолком с помощью кувалды, прихваченные для прочности клиньями, но почти всегда угрожающе покосившиеся или непрочно тонкие. Глаза напрасно искали на стенах огнетушители или хотя бы пожарные краны; табличек «АВАРИЙНЫЙ ВЫХОД» не было в помине.
Только на главных входах коридор был окольцован жёлтой полосой, а в стенной нише рядом красовался пульт управления опускной изолирующей дверью. Форт запросто определял, с судна какой модели снят тот или иной щит, готовый соскользнуть по пазам и превратить стену в глухую переборку. Бдительные клановые мытари и стражники были начеку, чтобы по первому воплю сирены или вспышкам тревожного огня обрушить дверь и предоставить Губу милосердию небес — авось пожар или затопление не заставят почтеннейшую публику долго мучиться. На Губе было чему гореть; невдалеке от легковоспламеняющихся предметов занимались плазменной сваркой, а что касается курения, то папироса во рту считалась украшением любой физиономии, не исключая дамских.
Офисы, офисы, офисы... они, а также букмекерские конторы, парикмахерские, аптеки, зубоврачебные кабинеты, забегаловки, курильни и увеселительные заведения простирались по Губе в три-четыре яруса, подчас почти смыкаясь над головой; ведущие наверх трясучие лестницы грохотали под ударами десятков ног. Полиция нашла бы здесь непочатый край работы, поскольку все разговоры касались товаров криминального происхождения; на фоне совершавшихся на Губе сделок контрабанда была обычным состоянием экономики, а контрафакция музыки и видео тоннами дисков — разминкой для начинающих.
Продвигаясь по забитым людьми проходам, Форт вслушивался в здешние беседы, не забывая сканировать энергопроводящие пути за стенами и следить, чтобы ничья проворная рука не очутилась у него в кармане. Глаза обводили Губу мерно плавающим взглядом, то и дело отмечая жирные пятна непристойности. Иногда они сплошь закрывали стены, не оставляя живого места.
Лобовая прямота порнухи потрясала. Всё предлагалось открытым текстом, как за два басса в подворотне, а для неграмотных товар был вдобавок нарисован или подан в движении. На гибких плёнчатых экранах, налепленных где только можно, товары изгибались, строили глазки и помахивали хвостиками — без пауз, как на ленте, замкнутой в кольцо.
«РАЗИНЬ ГЛАЗА, ВЗМАХНИ УШАМИ И ВОЗЬМИ!»
В Эрке чего-то недоставало, что-то беспокоило своим отсутствием. Как утилитарные интерьеры космических судов и станций, град был стерилизован от пошлости, а вывернутые кристаллические трансформации фракталов не могли заменить привычных квазиокон с объёмными пейзажами.
Аламбук восполнил недостачу так лихо, что в глазах рябило, а руки искали пульт ДУ, чтобы сменить канал. Решительно всё, от папирос и услуг стоматолога до продажи грузовых судов, подавалось под соусом сочного секса. Ньягонки, эйджи, яунджи заполняли своими телами любое место на экране и плакате, куда не поместился рекламируемый продукт или услуга. Это вызывало тошное, щемящее чувство пресыщенности, а следом — подсознательное ощущение, что тела входят в прейскурант, что нагая дива будет ассистировать зубодёру, подавать мороженое и нарезать прославленный рулет с джемом. Мозг невольно соотносил тела с магическими ценами в 99,99 басса, круассанами и сливочным кремом из свиного молока. Обнажёнка лезла отовсюду, чтобы потребитель не забыл, чего надо хотеть. В голове происходила путаница — секс менялся местами с кремом, уравниваясь в цене; то, что было интимным и личным, становилось прилюдным и общедоступным. Тела и позы бесконечно повторялись, как освобождающий от уз морали лозунг: «Порок перестаёт быть пороком, когда это делают все!»
«Интересно, кто выдумал этот лозунг?..» — невольно озадачился Форт; ответ забрезжил на краю сознания, надвигаясь грозной тенью.
Pax называл центр чёрной веры — кладезь. Главное устье, соединяющее Зверя с миром. Через кладезь Зверь являет поклонникам свою волю...
«Немудрено, что вокруг центрального канала связи разрослась такая груда грязи... Тут остаться чистым — непосильная задача. Стоит выйти за порог, осквернишь все пять чувств разом. Бросишь взгляд — бесстыдство, услышишь — мат, шаг сделаешь — в помои, съешь — отрава со вкусом, идентичным натуральному, понюхаешь — смрад. И всё, не видать тебе Царства Небесного! Едва ступил — а уже весь проклят, и на руке код — 666!..»
Воронки вентиляторов били лопастями, всасывая дым курева, ионизированный газ сварки и дух харчевен, шипящих противнями тут и там. Конечно, Буфин не стал бы есть то, что предлагалось на лотках. Одного вида блюд хватало, чтобы задуматься о вызове санитарной инспекции или о пищевом отравлении.
В присутствии Буфина Форт наконец-то понял, как ньягонцы воспринимают и за что не любят эйджи. Своим трубным голосом Буфин подавлял бормотание всех ушастых. Приходилось напрягать слух и внимание, чтобы вылавливать обрывки разговоров, отыскивать в них крохи информации, а рядом горланил неугомонный пузан, отчего возникало раздвоение сознания.
— Пойдём туда, я познакомлю тебя с Чугуном! Это полезный человек! Можно сбывать через него то, что не пропустит таможня. Даёт половину цены... А! а! погляди, вон Вдова Асаха! Не спутаешь, у неё вуаль малиновая с золотом. На Губе никто такую больше не нацепит. Знатная поставщица двуногой живности. Партию ниже тридцати голов не заказывать. Асах оставил ей семь боевых кораблей... Форт! ты меня слышишь или нет?!
Невнимание к себе Буфин расценил как глухоту и стал говорить ещё громче, пугая всех вокруг. Не требовалось никого оповещать о том, что Буфин приближается, -кому надо, те выходили навстречу, а кому не надо — разбегались и прятались. За десяток метров он приветствовал дюжину людей, назначил пару встреч на завтра и раза три крикнул, что пришёл не за долгами, а так, по другому вопросу.
— А кто ваш уважаемый спутник?
— Друг и земляк! Ищет одну вещь, я вызвался помочь...
— Земляки — как родичи! Им надо помогать.
Сохраняя туповатый и чванливый вид приезжего, впервые оказавшегося на Губе со своим застарелым расизмом, Форт исследовал сканером верхотуру торгового ряда. За переборками и настилами маячил кабельный ствол изрядного диаметра, в толстой оболочке. Так-так, куда же этот силовой змей гонит ток?.. Питание лифтов и вентиляторов рядом; ствол к нему не относится... Через такой токопровод можно за сутки под завязку накачать торнаки большого лихтера.
— Буф, я ненадолго поднимусь. — Форт ступил на лестницу. — Не уходи никуда.
— Что тебе там понадобилось? Это домик для натуралов!.. Вот всегда он так. Срывается и — в омут с головой. Чумовой парень! Кидает его из стороны в сторону... Ничего не попишешь — космен! Целыми лунами в рейсах, кругом киборги и автоматы, ни лица живого. Едва приземлится, рысью по притонам, никакого удержу нет.
— Буфин, кем он тебе доводится?
— Материной подруги племянник от сестры. — В Аламбуке высоко ставили кровную связь по женской линии, чем Буфин пользовался без смущения, возводя клиентов в сложнейшие степени родства с собой.
Входить в салон с игривым названием «LALA DUDU» Форт не собирался; просто с верхней площадки было удобней изучать интересующий его кабель. А в салон — ни ногой! Во-первых, там его запомнят — внешность, глупые расспросы. Во-вторых, он ещё при жизни числился в тех сорока процентах мужчин, которые в бордели не заглядывают, хотя ничто мужское им не чуждо. В-третьих, ему было точно известно, кого он увидит в «LALA DUDU». Экономический принцип увеличения доходов за счёт снижения расходов говорит, что лучший работник — тот, кому не надо платить и кто не может удрать.
Почему-то чувства шли вразрез с научной экономикой, и казалось самым естественным, не слушая никаких доводов типа «Они у нас счастливы, им нравится!», физически ликвидировать устроителей салона и охранников, а персонал вывезти на луну и сдать сотрудникам Гэлп Сэкоунтэй. Ничего этого Форт сделать не мог, а потому не представлял, как он станет глядеть в глаза работницам салона.
Оказалось, труд тайного агента не только опасен, но иногда мучителен — даже для чистого разума, вписанного в бесчувственный субстрат, где нет ни гормонов ярости, ни медиаторов стыда, ни ячейки для совести.
«Надо сказать Джомару — если встретимся на этом или на том свете, — что его потуги создать дистиллированный мозг провалились. «Разум без чувств! абсолютное машинное сознание! только логика и никаких эмоций!..» А вот не бывает. Чистый разум — это конец жизни. Существа с таким сознанием обречены, они размножаться не смогут — нет желания продолжить род. На фига им потомство, если они эгоисты и живут для себя! Их придётся изготавливать; мир они никогда не наследуют — должен быть кто-то, кто их вновь и вновь создаёт. Сколько вы парились, мистер Мошковиц, так и эдак комбинируя молекулы, а они не оживали. Вам пришлось, словно чёрту, красть души, чтобы вкладывать их в роботов; лишь тогда система заработала. Разум без души — просто компьютер, а компьютер с душой — человек. И от чувств никуда не сбежишь. Нам ли от них зарекаться, когда самого Богаломало? «И раскаялся Господь, что создал человека на земле, и восскорбел в сердце Своём».
Как и следовало ожидать, при появлении на площадке Форта из салона выскочил мелкий и худой землянин неопределённых лет; на лице затягалы скользко блуждала залихватская улыбочка.
— Мистер капитан, попали в точку! Здесь именно то, что вы ищете! Очарование и кайф. Взгляните наше меню!
«Как они с ходу угадывают федералов? — подивился Форт, прощупывая лучом потолок над собой. — Хоть бы раз обозвали «сеньор» или «мсье»! ведь альтийцы — тонкость чувств и пыл в одном флаконе... Или на нас что-нибудь написано? Очень может быть. Альтийцы — мастера флирта, художники любви, а в нас заложено нечто прагматическое. Заплатил — получил».
— Э-э-э-м-м-м, — произнёс он, вперившись в панно из дамских портретов. Луч почти полностью считал структуру оболочек кабеля и пробрался к стержневому шнуру.
— Не расслышал, — покаялся затягала. — Эмбер? янтарь? желтоволосую? или желтоглазую?
— Эй, земляк! — заорал снизу Буфин, хорошо развитым голосищем заглушая всю Губу. — Если ты надолго, я отлучусь в укормное место. Это в двух шагах, едальня «Вкус Плюс». Ты найдёшь!
— Веришь в высшие силы? — сказал Форт, воспроизводя выражение лица человека, с которым вот-вот случится припадок.
Опытный мужичонка перестал изображать стойку «чего изволите?» и попятился, цепко присматриваясь к чокнутому гостю.
— Знаешь, нас прикрывает охранная фирма. Они не смотрят, кто — ихэн или бинджа, — а просто провожают по ступенькам. Ты сэкономишь много денег на лечении, если не станешь прокачивать свои закидоны и закатывать глаза. Поворачивайся и шагай.
Сканирование закончилось. Осталось проследить кабель в других местах и уточнить по справочнику его характеристики.
— Зря ты не веришь в Провидение, — заметил Форт с укоризной. — Я мог бы прочесть сногсшибательную лекцию о важнейших библейских пророчествах. Чувствуешь, какую прекрасную возможность спасти душу ты упустил?
— Ты на самом деле блаженный или придуряешься?.. — полюбопытствовал затягала. — Нет, всё-таки тебя обидели, когда мозги раздавали. Куда ты с лекцией впёрся? погляди на вывеску!
— Значит, ты уверен, что спасение тебе не нужно? — Форт перебирал в уме архив «Системы энергопередачи».
— Когда мне зачешется спастись, я сам придумаю, как это сделать.
— Всегда лучше обратиться к специалистам.
— Ну, я пошёл! — заревел Буфин где-то под нагромождениями пересекающихся лестниц и пучков инфраструктуры. — «Вкус Плюс», не забудь!
— За твой счёт! — гаркнул Форт вниз. — Сейчас не время обедать!
— Не будь таким мелочным, радость моя!
— Иди вниз и скажи всё своему приятелю в лицо, — настаивал человек из салона с конфетным названием. — Ты загораживаешь лестницу и шумишь, нам тут этого не надо. Или ты уберёшься, или я зову охрану.
Форт уделил пару секунд кодовому замку на двери, поковырявшись в нём радаром.
— Скандалить не будем, я уйду. Но сперва выслушай истинное слово о том, как человек вступает на путь к гибели...
— Всё, парень, ты меня достал!
Радар коснулся локального телефона в руке затягалы. Форт при этом стоял неподвижно и вещал, словно медиум в мистическом наитии:
— Путь начнётся с мелких неудач. Потом придут средние неудачи, за ними большие и огромные, а в конце всех ждёт Величайшая из Неудач. Ауф видерзейн, как говорят древние!
Спускался Форт не спеша, с наслаждением прислушиваясь, как затягала пытается разбудить телефон и ломится в непослушную дверь.
— Эй, капитан! — Испуганный, тот перегнулся через поручень. — Погоди, не уходи!
— Что тебе надо от меня? — задрал голову Форт.
— Это... о чём ты говорил? про неудачи...
Судя по глухому стуку, дверь пытались вскрыть и изнутри.
— Извини, парень, но моё правило — не оставаться в проклятых местах и не беседовать с пропащими людьми.
Вверху бухнула выбитая дверь, послышалась ругань по-ньягонски и на линго, злые женские голоса. Форт продолжил спуск, напевая себе под нос:
— Что так скоро? — Буфин с набитым ртом уже прочно засел за столиком во «Вкус Плюс». Едальня предназначалась для тех разумных, которые привыкли чувствовать под задом стул. Рядом неловко, перекосившись, сидел понурый ньягонец; стул ему был противен. Должник, что ли?..
— Не сошлись во взглядах.
— А я решил — девчонки не понравились! Какой скаред арендует конуру на третьем ярусе? Туда редкий идиот взберётся по этим кривым лестницам, а девушек ему предложат самых распоследних.
— Я искал другое. Меня будто позвало — взойти и задать вопрос. Я на каждой планете спрашиваю об одном месте из Святого Писания, потом сравниваю ответы.
Ньягонец оживился и приподнял уши, изучая Форта светящимися из глубины глазами; взлохмаченный, насколько позволял короткий волос, он походил на мальчугана-сорванца.
— Ловко придумано, — одобрил Буфин. — Верный приёмчик, чтобы любые отношения разладить напрочь. Все разбегаются, ага? Это по приколу или на тебя накатывает? Нет, будь спок, лунатиков я уважаю, но если у тебя маньячка разыгралась, с бизнесом надо погодить. Отлежись ночку, остынь. Другой бы запросто воспользовался тем, что на твоём чердаке кавардак, и всучил что-нибудь втридорога — но я не таков! Нет, серьёзно, когда мозги взбаламучены, дела следует пустить побоку.
— Это капитан? — осторожно спросил ньягонец у Буфина.
— Самый настоящий, — заверил Форт. — Диплом и права на вождение судов до класса J, заверены туанской Надзорной Палатой космического персонала.
— И вы сведущи в Святом Писании? — Ньягонец несинхронно подёргал ушами. Ишь, недоверчивый!..
— Не побоюсь сказать, что я порядочно начитан и кое-что смыслю в религии. А почему вас это удивляет?
— Я привык, что федералы сильны в чём-нибудь одном. Если человек водит суда, то книжник он неважный.
— Убедись лично — иногда в федерале уживается несколько талантов! — Буфин так бахвалился, будто самого себя чествовал. — Это золотой человек. Вот увидишь, голов через пять он станет шкипером супер-лихтера или носителя на двенадцать барж.
— Буфин сообщил, что вы собираетесь купить люгер, — Кажется, ньягонец убедился, что ему не морочат голову. — А как вы отнесётесь к возможности стать капитаном по найму? У нас большой спрос на судоводителей. Транспорты классов от G до J. Капитану, — мило улыбнулся он, понизив голос, — полагается часть страховой премии...
«...если он успеет отстрелиться на челноке от гибнущего судна, — мысленно докончил Форт, — доживёт до прилёта спасателей и сумеет отбрехаться на разборе в ситуационной комиссии. Знаем эти махинации, ушастенький мой брат по разуму. Судно, которому сто лет пора в отставку, под дешёвым флагом Гемеры или другой колонии, возомнившей себя державой, экипаж из неумех и алкоголиков... если не уголовников, сбежавших из-под стражи. Кто страхует „корабли смерти"? где для них штампуют квалификационные свидетельства?»
— Мне больше подходит владение судном, — уклончиво выразился он. Ньягонец смотрел испытующе, как бы примеряясь, с какой стороны подъехать и соблазнить капитана на сомнительную работу.
— Всё же поразмыслите об этом. — Он выложил перед неуступчивым эйджи визитку. — Звоните, если возникнет желание.
Ньягонец слез со стула, подвигал поясницей, чтобы отпустила скованность после неудобного сидения, и исчез в тесноте «Вкус Плюс», где между двумя рядами столиков толкалось дюжин шесть разноплемённого народа. Действительно, раз-другой тут покормишься — и сам встанешь к плите.
— Буфин, зачем ты подцепил этого типа? Вроде бы ты вызвался знакомить меня с нужными людьми, а таких субчиков я мог повстречать десяток, не покидая бара в самом захранном космопорте Альты. Я уверен, ты соображаешь, что он предлагает.
— Ну, не нравится — не соглашайся. — Буфин залил остатки горячего мясного паштета соусом из тюбика. — Однако он не врал — и спрос есть, и долю платят. Умей ты водить корабли в боевых режимах, он бы в ноги тебе рухнул и колени обнял, а доля выросла бы до пятой части выручки за рейс. Но водители грузовиков тоже нужны, ох как нужны! текучесть кадров...
— В бездну утекают? — непринуждённо спросил Форт.
Вилка с куском паштета чуть задержалась по пути в рот Буфина; на подбородок ему стекла капля соуса.
— Всякое бывает. Законы, аварии... Должен сказать, большинство капитанов по найму остаётся в выигрыше, если сможет вовремя уйти из промысла. По себе знаю: когда валит прибыль, трудно остановиться. Главное — быть профессионалом, но не чистоплюем, держаться себе на уме; остальное приложится. Тогда всё станет доступно. Представь, купить особняк на Пасифиде! Вечное блаженство, натуральная жратва прямиком с морского привоза, каждый сезон новая девочка или мальчик, что предпочтёшь. Реально заполучить это за три-четыре годика. Порой удивляюсь, как некоторые пропускают счастье мимо. Зенону, земля ему пухом, предлагали, предлагали... и чего дурень дождался, прости господи!
— А кто предлагал? — Спрашивая, Форт увёл глаза в сторону и постарался держаться как можно естественней.
— Не знаю, — быстро отозвался Буфин, пряча лицо в салфетку, чтоб одновременно снять с подбородка соус и высморкаться. — Кто-то сказал, я не видел, голос был незнакомый.
Вошёл иссиня-чёрный рэсю в безразмерных алых бермудах на широких помочах, в рубашке ярчайшей хэйранской раскраски; на поясе пистолет-автомат в кобуре — 10,2-миллиметровый «лорэйд», биндская модификация «шорбы». Походка выдавала в нём крутого — лез грудью вперёд, взрыкивая и расталкивая встречных длинными ручищами. Уж на что Буфин голоса не сдерживал, но рэсю горланил громче:
— Аг-гыы! Кука, я тут! ты как?!
Его приветствовал гороподобный бинджи у стойки, вскинул лапу почти до потолка.
— Представляешь?! — стучал рэсю по спине бинджи, — Я пошёл! Ух, думаю! Возьму, узлом завяжу! Хо! А они: «Закрыто!» Как это?! Полсотки, говорю, дам!..
— Мне надо сбегать. — Буфин кое-как выбрался из зазора между столом и стулом. — Закажи себе; в «Плюсе» вкусно готовят, хотя все повара — ньягошки.
— А эти ухами прядают, во! К ним, говорят, эйджи зашёл, колдун! Бордель сглазил, чтоб ничего не получалось! Заклял страшенным словом: «Аф видарза!» И враз посыпалось — одно, другое! Девки сбились в комнату, дверь припёрли! Бастуем, кричат, пока не отклянут поганник! Мол, жреца зовите! Сладь ты с ними, когда они вместе!
Форт поманил официанта:
— Счёт, парень. На много мой толстун наел?
— Сей миг, мастер капитан. Вот, пжалста.
— Сдачу оставь.
— Всю?! — Малый обомлел.
— Да. Ухожу; скажи приятелю, что жду направо, за углом.
— Премного вам обязаны! — Мальчишка возликовал, пригрев в кармане баснословные чаевые. — Бывайте к нам чаще!
— Я зайду, — Форт, не мигая, посмотрел официанту в глаза, — если ты сболтнёшь, что видел меня. Это будет самая плохая ночь в твоей короткой жизни.
— Молчу как мляка, хоть бы резали! — Придушенно шепча, малый поспешно поклонился несколько раз. — Кладезь меня пожри, коли выдам!..
— Этот? — Взбудораженный охранник подступил к Буфину, застывшему в недоумении на выходе из клозета. Прибежавший с охранником мелкий, худенький эйджи отмахнулся:
— Нет, что ты!
— Звезда на вас, — оттеснил их рассерженный хозяин «Вкус Плюс», — что вы затеваете в моей едальне?! Ты — Градобой, а меня оберегают Неминучие Ножи! Выметайтесь! Клиентов моих трогать!.. Это ж маклер Буфин! он к Зуреку вхож, он у Маджуха принят!
— Извиняйте. — Охранник отступил, кланяясь. — Мы вгорячах. Не примите за оскорбление, мотаси... Просим не доносить вожакам о нашей грубости... Дела ведь нынче сложные, поймите! Контора опознания рассылку нам запостила: через чип-зеркала ходят новые призраки, пройдут и пропадут, учёт маркёров путают. Слышно, будто снова объявился у нас Ра...
— Ты мне тут не произноси! — гневно набросился хозяин. — Выкликать ты будешь!.. язык омой, сквернослов!
— Пустяки, идите. — Буфин высокомерным жестом отпустил виновато пожухших охранника и затягалу. Призраки! систему чип-слежения сколько годов не наладят, протоколы кодов у них не сходятся, вот и валят все сбои на призраков.
— Вас ждут, — вынырнул из-под локтя малец.
— А почему шёпотом?
— Мне уплачено.
— Например — вот! — почти подпрыгнул на заднем сиденье джипа Буфин, показывая Форту космолёт, стоящий в открытом вертикальном эллинге. — Тут осталось ремонта на четверть луны; заправляйся, бери фрахт и улетай!
— У него кормовая часть от другой модели, «элита галакс». Носовой обтекатель и форпик с «лидер стрим», а секции грузовых отсеков...
— Да неужели?! что, это так важно?..
— ...а чьи движки — даже гадать не стану. Если в эту химеру вкрутили трёхдюзовый плазмак с лифтового толкача, а линейные стержни позаимствовали у баржи, то люгер ещё в стратосфере развалится. Из-за взаимного несоответствия обрезков, из которых сляпан.
— На тебя не угодишь. Едем дальше!
Форта занимали не столько суда, предназначенные на продажу, сколько магистральные линии питания, проложенные через поля судовой стоянки. Вне Аламбука нормы экранирования линий вообще никак не соблюдались, и голубые индуктивные эманации сочились вдоль кабелей, мерцая над грунтом, как тропы эльфов, невидимые и опасные для смертных. Разводки отдавали энергию механизмам эллингов и доков, но часть мощных, хорошо заглублённых линий уходила на север, ныряя под каменистые холмы, — дальше проследить их можно было лишь с воздуха или с орбиты, да и то без гарантии.
Не тратя сил на выравнивание местности, чёрные вписали стоянку обветшавших судов в пологие долины, а насколько она была широка, оставалось неизвестным.
Юада скрылась за горизонтом, в тёмно-синем небе показалась ущербная пепельно-бледная Исса, и необъятная, расползшаяся по холмистой равнине техноструктура разгорелась реками и водоворотами движущихся огней. Чтобы перемещаться по этим полям и всюду успеть, ног не хватало — пришлось нанять урчащий джип, которым правил равнодушный ньягонец с белёсыми пятнами на лице.
Суда торчали, как стволы мировых деревьев, или лежали, подобно выброшенным на отмель тушам океанских мегазавров, а по их шкурам-оболочкам ползали звёзды плазменной резки и сварки, над ними парили плиты гравиплатформ, освещая спящих и мёртвых гигантов донными прожекторами, свешивая щупальца подъёмных строп и ловчие инструменты, разинувшие хищные челюсти захватов. В воздух поднимались целые сегменты судовых конструкций; поле искусственного тяготения взвивало тучи пыли. Гул, лязг и жужжание механизмов смешивались с гремящими голосами динамиков, непрерывно извергающих потоки команд.
Машина ехала вдоль нескончаемого кладбища космических судов, где технари суетливо высматривали и метили годные в работу части, а монтажники выдирали помеченное из корпусов и волокли, подвесив под гудящими платформами, к сборочным площадкам, где сшивали куски воедино, создавая грубые, тяжёлые и неуклюжие композиты.
Форт вёл взглядом по плывущей мимо дырявой, выпотрошенной, зияющей провалами громаде, на борту которой уцелела надпись: «АРКОНДА, респ. АРТУРИЯ, порт САКАРТ ГЛАН». Продали это судно с молотка или оно исчезло, как бесследно пропадают пять тысяч судов в гол?.. Корпуса громоздились по обе стороны проезда, словно дома вымершего города. В их вскрытых полых телах иногда проблёскивали огоньки углеводородных и масляных ламп, жёлтые глаза ручных фонарей — большие палильщики ушли, обобрав и раскромсав трупы, настала пора мелких мародёров, питающихся крохами.
Джип съехал к обочине, уступив дорогу встречному транспортёру-великану с тугими дымными усами выхлопа. Форт заметил ньягонцев с длинноствольными бластерами, стоящих на открытых выступах-площадках, — лучи лазерных подсветок и целеуказателей пробежали по борту аркондийского судна, заглядывая в пустоты проёмов. Когда джип и транспортёр разминулись, сзади раздалось шипение плазмы, вылетевшей из тонкого ствола.
— Когда стемнеет, тут всякое случается. — Меланхоличный водила даже ухом не повёл. — В скорлупах живут бездельники. На нас не кинутся. Они трусливые.
— Вези к монтажной Жуков. — Буфин высмотрел что-то на мятой бумажке с нарисованной схемой.
— Так вы сказали — к Поджигалам!
— У меня появилось сосущее чувство в желудке. Жукам одна баба возит неплохие пирожки... Надеюсь, ещё не распродала.
— Что тебя постоянно тянет лопать? То паштет, то котлетку, то колбаску! Мы ведь ищем люгер, а не лучшую закусочную. Где ни остановимся, там лоток или ларёк, и тебе сразу несут двойную порцию. Уже хотели кинуть псям, но тут приехал Буфин... Ты один можешь спасти всю розничную торговлю съестным.
— Ой, Форт, перестань меня пилить! Мой аппетит ничем не испортишь, даже если споёшь про кошачью блевотину и сопли мертвецов. Я рождён, чтоб заморить червячка! я таки его уделаю!
— По-моему, у вас будет ничья. Червя, которого ты выкормил, можно победить лишь ценой жизни.
— Не всем же быть постниками, как ты! Потягиваешь одну воду без газа... Ты ешь когда-нибудь?
«Надо что-то съесть. Только не мою пасту».
— Меня не устраивают общие трапезы. Они какие-то рефлекторные, вроде зевоты; один зачавкал, следом остальные. Куда ни зайдёшь, все сидят с кусками и жуют... тебя этот процесс затягивает в момент, с порога.
— Да, что-то и мне захотелось пирожка навернуть, — рассеянно проговорил водила.
— Слыхал? даже разговор влияет на желудок. Развивается приступ обжорства...
— Самое человеческое желание. Меня ни одна юбка так не волнует, как полная тарелка. Ты в меньшинстве, капитан! Не пойму, с чего тебе вздурилось соблюдать имперский имидж; он до добра не доведёт. Есть по крошке того, по щепотке сего — малокровие будет! Взгляни на себя — ты как туанец вне фазы или неплод!
— Сейчас как дам за неплода...
— ...то есть я хотел сказать — весь гладкий, красивый и правильный, как нарисованный.
— Чем и горжусь.
Вдалеке громыхнуло; слева над высокой стеной каньона, образованного шеренгами судов, поднялось зеленовато-белое зарево, в свете которого виднелись летящие вверх обломки.
— Резчики. — Водила вздохнул. — Спешка! им за скорость платят... Опять напоролись на бак с гидратилом. Погодим, господа; надо помолиться.
Пара осколков величиной с джип обрушилась где-то совсем рядом. Форт — автоматически сказался пилотский навык маршрутного счисления — принялся определять, успел бы он выскочить из машины, отследив радаром траекторию летящего на него куска обшивки, или нет. Водила бубнил, касаясь лбом сложенных ладоней, а Буфин с задором бывалого зеваки глядел туда, где в небе полыхал отсвет бушующего пламени.
— Съездим, что ли, посмотрим?..
Не переставая, лопотал приёмник в приборной панели. Судя по отрывочному, беспорядочному содержанию передачи, некая вольная студия собирала с носимых телефонов новости, подхваченные кем попало, и обыгрывала их в меру фантазии ведущего. Съёмка с телефонных камер, поданная на экран, отличалась преотвратной операторской работой.
— Ой-е! Только что нам передали с корабельного могильника— там шандарахнуло по-бешеному! Вот какая пришла картинка. Пока неизвестно, кого разорвало. Сами понимаете, в радиусе полуверсты всех измельчило и смело. Подождём, пока туда сбежится публика.
Далёкое пламя как-то по-особенному осветило застывшие, искорёженные суда.
Смерть вспыхнула и пронеслась взрывной волной, но ей досталось мало добычи — разметав что поближе, она угасла в недвижимом покое, захлебнувшись сама собой.
Выгорит ядовитое топливо, дождь омоет закопчённые изломы разорванного корпуса, вытащат заваленные и спалённые тела или махнут рукой: «Не достать!» — и вновь установится равновесие изъеденной микрометеоритами судовой брони, прогнувшегося под гнётом корпусов грунта, ливня, солнца и ветра.
Разряд смерти, озаривший кладбище, на мгновение вернул космическим бродягам цвет и объём, вызвав из небытия тени былого могущества. Световой импульс выхватил из темноты полости кабин, помнившие стук шагов и голоса. Холодные дыры дюз были раскалёнными жерлами, пылавшими солнечной плазмой, трубы дрожали под напором жидкостей; сила лилась по жилам судов. Эти титаны вылетали из эйнштейновского мира, пронизывали гиперпространство, несли тысячи тысяч тонн груза от звезды к звезде. Какой-то человек правил исполинским судном, едва двигая пальцами, предельно заострив ум и зрение.
Вот их последняя гавань. Конец пути скитальцев Большого Космоса. Истерзанные резчиками, они потеряли имена и честь мощнейшего транспорта цивилизации. Из их останков чёрные деляги собирали имитации судов, чтобы загнать шкиперам-контрабандистам с фальшивыми дипломами. Никто не задумывается, долетят эти суда-химеры или рассыплются на облака хлама.
«Кто здесь вообще о чём-нибудь задумывается?.. — Форт всмотрелся в трепещущее пожаром небо. — Режь по бакам, внутрь заглядывать некогда! Чего там, какие-то людишки... Ни еду на съедобность проверить, ни замерить, что излучает в башку телефон; никого не интересует, важно одно — деньги сейчас, остальное потом. Вырос рак в голове? гарантия давно истекла, судиться и не думай. Иди к докторишкам, опять плати... Вся наука — как формула Е = mc2, из трёх слов: „Прибыль любой ценой". Те же резчики — горбатятся, а чего ради? чтоб дотянуть до завтрашнего дня. Или даже о конце сегодняшнего не мечтают; так просто ковыряются, как роботы, ждут бабу с пирожками — и больше ничего. Ну, наймусь я капитаном, даже выживу, куплю коттедж на Пасифиде — а они никогда не вырвутся, не разбогатеют. Может, они хорошие люди, любят жён, растят детей, но работают — на преступный бизнес чёрных. Это не промышленность, а свалка, где орудуют старьёвщики. Здесь ничего не производят, ни гвоздя своего нет, есть только краденое. Весь результат труда уходит в бездну. И середина круговорота — Зверь».
Ему представилось, что судам, оказавшимся в могильнике, лучше было взорваться на лету, чтобы не доставаться чёрным. Все, кто сюда попадает, навек обесчещены и испорчены. Если кто-то выглядел довольным в Аламбуке, то либо пьяный, либо укравший и не пойманный; третьего не дано. Даже вообразить нельзя, что встретится честный человек; такие в грязи не водятся. Загляни в Аламбук праведник, он немедля должен плюнуть и уйти, пока не измарался. Тело-то можно отмыть — а душу?..
Корабли. На кладбище людей невольно думаешь о судьбах и пределах жизни; здесь мысль нет-нет да возвращалась к кораблям. Линии электропередачи. Бортовой дегейтор. Откуда у чёрных могло взяться сквозное оружие? где оно установлено?
И когда они нанесут следующий удар?
Если где-то растут деревья из металла, то как раз из такого жуть-дерева было изготовлено это бревно.
Никакого устрашающего дула. Оба торца представляли собой гнёзда из расположенных по кругу отверстий, что делало орудие похожим на револьверную пушку в цилиндрическом кожухе. В любое отверстие можно легко всунуть руку, но касаться орудия и даже подходить к нему лицам, не имеющим особого допуска, строжайше запрещалось.
— Длина — двенадцать с половиной метров, диаметр — сто семьдесят пять сантиметров, — рассказывал шеф конструкторов. — На сегодня «торхаммер» — самая миниатюрная модель, меньше уже нельзя. Прицельная дальнобойность — около пяти световых лет.
— Сколько выстрелов? — спросил киборг в светло-сером офицерском комбинезоне, условно обозначаемый как сэконд-лейтенант Албан Даглас или «образец II».
— Зависит от расстояния до цели и многих других факторов. Выйдя из квант-переброса на границе системы Диэ, можно выстрелить трижды, каждый раз покрывая на ТуаТоу площадь чуть больше Сэнтрал-Сити.
— На двадцать две сотых больше, — уточнил заместитель шефа. — Потом батареи «торхаммера» иссякнут, а туанцы откроют ответный огонь. Выход, стрелъба и уход должны уложиться в восемь секунд, иначе... Их главная корабельная модель «олаа-6» вдесятеро дальнобойней и может наводиться на объекты, движущиеся в пространстве квантового броска. Таких пушек на подступах к системе у них расставлено с полсотни.
— Олаа... это что-нибудь означает?
— Да; буквально — «священный свет».
— Похоже на имя их императора.
— Сколько стоит этот ствол? — поинтересовался киборг, зачем-то сделанный в виде изящной блондинки, зовущейся сэконд-лейтенантом Бланш Даглас, «образец III».
— Ты таких чисел не знаешь. — Главный конструктор даже не взглянул на слишком любопытную машину.
— Прошу прощения, сэр, — тепло улыбнулась киберблондинка, — при надлежащей поддержке я могу навести дегейтор на двухтомпаковую монету с расстояния в семь астрономических единиц и помню все звёздные координаты в радиусе килопарсека с учётом смещения на ближайшие двести лет. А вы?
«Бланш, не задирайся», — радировал Албан.
«Так его, Белянка!» — подбодрил Альф.
«Сокровище, пожалей яйцеголового, — попыталась утихомирить подругу Карен. — Куда ему против авиадиспетчера первой категории!»
— Каждый — мастер своего дела, — примирительно сказал «образец II». — Продолжайте, сэр; мы вас внимательно слушаем.
* * *
— Я супермен! — бушевал Альф, вылезая из комбинезона. — О, как я прекрасен! Я божественный мужчина! — Он сбрасывал майку, трусы, носки. — Когда я засыпаю, мир погружается в смерть! Дайте мне дегейтор, я научу всех недоносков исчезать в огне!
— Ты уверен, что тебя правильно собрали на конвейере? — озабоченно нахмурилась Карен, красиво подбоченившись в точёной наготе манекена и покусывая пальчик. — Они ничего не напутали? Надо выяснить у Джомара. У него на полках сотни заготовок. А если он взял не тот мозг? вдруг ты — вовсе не Альфер? У интеллектуального подростка не может быть таких кретинских комплексов. От тебя за километр разит неполноценностью. Всё, что тебе нужно, — это любимая женщина. Ты излечишься, мальчик!
— Уйди, статуя! Я впадаю в экстаз! — Альф напялил круглый шлем-акцептор, набитый элементами для приёма сигналов с радара и сканера. — Ложемент! Газ! Я, замороженный в капсуле, освобожу своё Эго и с помощью голого разума трахну Вселенную!
— Опасно давать детям спички и оружие, — промолвил Албан, последовательно проверяя фиксаторы шлема. Он не делал проблем из своей скульптурной внешности и отнюдь не планировал недоступных познанию опытов по слиянию с Вселенной. Его тихо радовал тот факт, что родина обрела пушку, способную нанести чувствительный удар зазнайкам из высших миров, но вышло так, что нажать спуск предстояло лично ему. Пока — по мишени, а потом...
Будь его воля, он исключил бы Альфа из отряда звёздных истребителей. Албану было стыдно перед людьми из экипировочной бригады — они видели, как существо «образец I» собирается на стрельбы, они молчали, но можно было представить, что они сейчас думают.
— Албан, я правильно назвал ту штукенцию, которая пилотирует нас изнутри? её зовут Эго, верно?
— Верно. Но тебя пилотирует что-то другое. Возможно, киберпсихолог поможет тебе разобраться с этим.
Со стороны экипировщиков — слух позволил уловить — донеслось:
— ... сумасшедший робот.
— Я не робот! — заорал обнажённый Альф. — Я человек! человек!! Вдолбите это себе в головы!.. или я вам вколочу!
Албан и Карен перехватили Альфа за руки.
«Прекрати сейчас же, придурок».
«Нашёл время качать права!»
«Отвяжитесь!!» — контракторы всех троих максимально напряглись. Албану почудилсь, что заскрипели тяги креплений, но тензиометрические датчики показывали натяжение 79% от предельно возможного.
«Хочешь, я тебя поцелую?»
«Пошла ты к дьяволу, корова!»
«Извини, но я привыкла к своим формам».
Контракторы Альфа обмякли.
«Доложим Джомару?» — спросил Ирвин.
«Без нас доложат. Не надо. Он вернётся в колею. Так, Альф?»
«Да».
«Иди ко мне».
«Ты не настоящая». — Всё-таки Альф положил голову в шлеме на плечо Карен.
«Разве это важно?» — обняла она его.
— Можно начать предполётную проверку, — сказал Албан для экипировщиков.
Блок 10
Только мысль. Движение заряженных частиц между молекулами субстрата. Прицеливание совершается само. Не зажимать левый глаз, не сдерживать дыхание, не отмерять давление пальца на спусковой крючок. Это просто, как поймать глазами красотку в толпе. Вот сюда. Внимание, снимаю!
Ни отдачи, ни грома. Заряд уходит сразу в гиперскачок и материализуется там, куда должен попасть. Овеществлённая мысль в виде сгустка плазмы. Телеметрия, ощущаемая как восторг, доносит: «Цель поражена».
— Мистер Мошковиц, образец два запрашивает разрешение на подлёт к мишени.
— В чём дело, образец два?
— Хочу убедиться в эффективности «торхаммера» и изучить результаты прицельного ведения огня, сэр!
— Это можно. Занимательное зрелище. Сперва рассчитай расход энергии на...
— Уже, мистер Мошковиц. Сделано. Альф, летим в паре? Устанавливайся на дистанции сопровождения.
Чёрные трезубцы вместе прорвали барьер, бросив в магнитосферу безжизненной планеты яростные фейерверки радуг. Перегрузка при торможении была умопомрачительной, но гравиторы «флэшей» шутя скомпенсировали её. Броня засветилась ползучим огнём.
— Гляди. — Албан запустил ракету и поставил дополнительное поле для защиты от близкой термоядерной вспышки. — Замедли зрение.
Адская люстра зажглась, осветив каменный простор на ночной стороне необитаемого шара. Там расплывалось гигантское облако газовой мути.
Камень кипел, обратившись в горящий расплав. Земля стала огненным морем; беснуясь от муки, она выбрасывала вверх фонтаны взрывов. Кое-где земная кора лопалась, как нарыв, испуская столбы дыма и багровую магму.
— Круто, — прошептал Альф.
— Размером с Сэнтрал-Сити. — Албан не мог отвести глаз от картины внизу. Корабли, описывая дугу, уходили на дневную сторону; пейзаж Армагеддона удалялся.
— Это... я или ты сделал?
— Ты. Твои координаты.
— Сума сойти. Подумал — и готово... Яне ожидал. Грандиозно. Просто кошмар. Выходит, это моя мысль сюда плюхнулась!.. Я валяюсь!
— Наверно, это была твоя плохая мысль. Запомни, как она выглядит.
— Ага, я записал. Покажу Карен.
— Джомар был прав...
— Ты о чём?
— Мы как-то говорили о...
— По-моему, он не настроен болтать с нами.
— Он умный, но не любит отдавать свои знания. Приходится ловить его в момент, когда он не может улизнуть.
— Ха! Ну и?..
Корабли продолжали виток по орбите. Угрюмая планета, обожжённая чёрными ангелами космической бездны, туго поворачивалась на оси, тая в недрах месть пришельцам. Попробуйте снизиться — я притяну вас, не вырветесь. И нейтринный движок не выручит. Вмажетесь в моё тело, один кратер останется...
Нагие ангелы, погружённые в жидкий гелий, продолжали диалог. Неживые по природе, они были охлаждены до опасной близости к абсолютному нолю, буквально охвачены оболочкой двойной смерти и недоступны мелким земным страстям. Души их беседовали друг с другом через эфир, вместо лица визави глазами ближней телеметрии видя порождение вселенского мрака и оранжевой мглы иного пространства — три чёрных клыка, объединённых в слиток скорости и беспощадности.
— Началось с Адама. Яблоко, грехопадение... и так далее. Вслед за этим рухнул мир, ведь он — проекция человека. Даже небо повредилось, там появился гнев. Прекратилось бессмертие, возникла «левая сторона» — демоническая. Джомар сказал: «Сатан — ангел смерти и воля к злу в человеке». Понимаешь? всё — из нас.
— А Бог? — Альф был большой скептик и циник.
— Он, что ли, велел тебе стрелять?
— Не разговор, Албан. Хоть противно, но мы — подчинённые...
— Вот я и думаю — кому? Откуда идёт приказ и почему мы его выполняем?
— Давай-ка сотрём эти базары, пока никто не тестировал блоки корабельной связи.
— Боишься?
— Боюсь. Я хочу жить долго.
— А вот новости с Губы, — продолжал неутомимый информ-жокей студии ежеминутных новостей. — Суматоха разгорается! Напоминаю: поутру здесь заявил о себе никому не известный чёрный колдун вроде туанца. Чтоб доказать силу, он скастовал неудачу на один салончик. Мы не будем называть, кто пострадал... Перекрёсток пятой линии с четвёртой, третий ярус... Вы сразу найдёте — там ревут и собираются съезжать. Похоже, аренда этого курятника здорово подешевеет; не упускайте шанс занять дыру!
Форт заметил, что мобильное телевидение занимает в культуре Аламбука важное место. Телефоны с экранчиками носили на шейной цепи (фиг сорвёшь!), позволяя им тарахтеть без умолку, и частенько утыкались в них глазами на ходу. Систематически в вещание врывалась реклама, подавляя передачи; ведущие ругались, обращаясь к аудитории: «Удальцы, мужики и гости города! Просим прощения, прорыв паразитов, не будь им хорошо! Сию минуту устраним!» На площадке Жуков некоторые одной рукой держали телефон к лицу экраном; эти втянутые в новостное пространство выкрикивали остальным о самых ярких событиях.
— Колдун на Губе, опять!
— Мотаси учётчик, сделайте громче, пожалуйста!
— Мотаси, примкните к динамику!
— Итак, господа, я показал вам два судна. — Командир монтажников неодобрительно взглянул вслед учётчику, ушедшему, чтобы воткнуть свой устаревший телефон в сеть вещания площадки. Пся, убрёл и новости унёс! а что там дальше было на Губе?! Вытащить свой мобик мешала деликатность — нельзя же улещивать клиента и одновременно поглощать новости глазами и ушами. — Вы их осмотрели. Пока идёт доводка оборудования, я не настаиваю на вашем положительном ответе, но ради взаимно радостного знакомства всем, кто станет домогаться от меня продажи и удара по рукам, буду отказывать и говорить: «Заказано мистером Буфином!»
Динамики поперхнулись и заверещали телевизионными голосами:
— Он был чёрный! Глаза не моргают, голос, как из кладезя! Я не видела, я слышала!
— Ты о цвете кожи?
— Об одёже! Черным-чёрен! и белый-белый, будто замороженные сливки! Сказал, что ему известен путь в погибель, и он нас туда отведёт. Словом древних опечатал: «Аф видарза!» Я обомлела, во мне всё опустилось — это же он нас проклял!
Глава площадки продолжал расшаркиваться, а Буфин как-то странно поглядывал на Форта.
«Почему бы сейчас заправщикам дегейтора не взять весь ток себе?.. — пожелал в сердце своём Форт. — Нет, не поможет. Как пить дать, у ретрансляторов и сервера станции есть автономное питание. Или, если они так не ладят с агрессивной рекламой, спамеры могли бы заложить на студии взрывчатку. Бац!.. Ну, милый, таких совпадений не дождёшься. Помоги себе сам».
Луч запорхал по площадке, отыскивая коммутатор селекторной связи и местного вещания. Однако здесь было немало разных устройств как проводного, так и беспроводного управления. Который узел отвечает за динамики?.. положим, этот.
— Он приносит неудачу, — разорялся на весь Аламбук вражеский мужской голос, как бы не того затягалы. — Рукой взмахнул — у нас всё рухнуло. Локалка, охранная сигнализация, запоры — всё до единого! Чёрный ужас... Звезда на меня, если не видел, как с его пальцев брызнуло! Как чернила или тушь. Роса проклятия! Он окропил тут лестницу и улицу.
— У нас с утра ничего не ладится! Холодильник разморозился, колбаски подгорели.
— Вышибло предохранитель!
— Упёрли ключи и кредитку.
Прочитав алгоритм действия узла, Форт поразил коробку остриём луча. Тотчас забурчал и остановился смеситель, погасли спирали подогрева, заглох насос, подававший грунтовочный раствор на высоту; заорали рабочие, распылявшие грунтовку по термостойкой обшивке:
— Кому ухи резать?! Сволота поганая, напор давай!!
«Да ладно вам, — Форт смущённо отвёл луч, — всё равно я это корыто не куплю. И плиточная облицовка на вашей размазне не удержится, с третьего накала слетит. Разве плитку так кладут? её кладут под вакуумом, активируя грунтовку синим лазером...»
— Батя, заводить надо! Захряснет — не продуем!
— Мы послали запрос в храмовый центр, — балабонил ведущий, — и нам подтвердили: есть люди, которым дано кастовать вредную хрень. Приложат — сам не отмолишь. Поэтому следует обращаться в храм и жертвовать. Напоминаем — он чёрный и белый, похож на туанца...
«Надоел!» — Форт наугад шибанул по другому узлу. Хорошо, что у большинства подъёмников были исправны стопорные механизмы, поэтому грузы, находившиеся в пути, просто застряли. Но кое-что сверзилось с высоты об пол — например, ящик с плиткой; чудо, что никто под ним не оказался.
— Ну, мы поехали, — заспешил Буфин, видя, что монтажный командир примолк и стал присматриваться к его спутнику. — Заглянем ночки через три!
Забираясь в джип, Форт отметил, что вслед им глядит уже с десяток работяг, а кое-кто, прихватив инструмент потяжелей, поспешно слезает с высоченных этажерок, обжимавших люгер. Вниз стремился лифт, пассажиры которого через стенку-решётку делали вслед эйджи какие-то энергичные жесты, вряд ли означавшие что-нибудь хорошее.
— Ходу, — поторопил Буфин водилу. На радость Форту, пятнистый шофёр смотрел по приёмнику порно. Редкий случай, когда «индустрия для взрослых» приносит реальную пользу.
Но растревоженному Буфину это не показалось достаточной гарантией. Вмиг сообразив, чем перебить все ньягонские каналы, он воскликнул, глянув на таймер, где высвечивалось время всех миров:
— Уже восемь часов! Ну-ка, дай мне пятый федеральный! По пятницам Доран показывает «Без прикрас», — пояснил он Форту, — он так жёстко проникает!..
— Какие восемь, ведь тридцать четыре... — пробовал возразить шофёр, вслепую тыча в сенсоры.
— У нас тоже вечер. А, вот он!.. началось!
— Года не прошло, — развёл руки Доран, принимая гневный и трагический вид распятого на фоне холодных мартовских потёмок, кварталов сплошных руин и беспорядочных груд щебня, — как президент Аллен утром третьего июня воззвал к армии с просьбой спасти демократию от хаоса. Чёрный вторник — день, о котором принято молчать. Но мы невольно вновь и вновь возвращаемся к третьему июня, чтобы осмыслить случившееся...
Изображение дрогнуло; над домами понеслись боевые флаеры, загремели разрывы снарядов, вздуваясь дымными клубами; солдаты в бронекостюмах сгоняли в кучу людей с поднятыми руками.
— ...а за двенадцать лет до этого президент Кирле бросил отряды Корпуса Сэйсидов в район, ставший Пепелищем. Теперь места боёв отделены от Города кордонами и контролируются с башен...
Потянулись бетонные заборы в колючих спиралях. Массивные башенные столпы высились над неровными пространствами крыш, горя огненными глазами и тщательно просматривая покорённый Город чашами сканеров.
— Сюда экскурсанты не ездят. Но мы — съёмочная группа пятого канала — решили показать вам, какая жизнь идёт в послевоенных районах. Итак — Дети Пепелища, прямое включение!
Гогоча, паясничая и показывая камере непристойные жесты, приближалась свора подростков, одетых дико и нелепо, всклокоченных и грязных.
Нечего сказать, милое напоминание о родине... Форт навёл было радар на приёмник, чтобы погасить его, но сдержал порыв. Хватит на сегодня; уже навыступался с фокусами, расхлебать не расхлебаешь.
Плохой или хороший, кишащий вонючим манхлом или сверкающий небоскрёбами, вольный или патрулируемый сэйсидами — но это родной Город. Иного нет. Гляди на него.
— Одержимых толерантностью и правозащитной лихорадкой просим не смотреть. Мы будем говорить о неприятном. Привет, ребята!
— Хай-хай, всем приветик!
— ZZZ, а я думал — наврёшь, ZZZ!
— Ну, ребята, какие у вас планы?
— Погуляем. Ты ведь нам заплатишь, верняк?
— Как обещал.
— ZZZ! значит, грабилова не будет. А может, так, изобьём кой-каких ZZZ. Кто попадётся. Всё равно хочется разворотить ZZZ твари ZZZ.
— Это почему?
— Потому что надо, ZZZ! Знаешь, когда у всех есть, а у тебя нет, это так ZZZ, что рехнуться можно. Зло берёт на ZZZ, которые там ездят и летают. С какого ZZZ им всё достаётся, а нам ZZZ? Тут надо разобраться. Я не вникаю ни ZZZ, а жаба давит, во.
— Как ты относишься к паспортизации?
— Нормально. Пусть! На паспорт можно получить чего-то — брикеты, одеяло.
— Одобряешь действия президента?
— Да-а-а!! Свенд Аллен — настоящий парень, правильный! Он и по-нашему балакает. Как скажет иной раз, га! Это сила, ZZZ. Мы тут в Пепелище все за президента.
— Какие его распоряжения вам больше всего нравятся?
— А всякие! вот, когда он велел мусор на час позже увозить. Там столько хавла нагрести можно!..
— И чтобы баки химией не поливали!
— Вообще у него умная политика. Он там эти... интересы Федерации блюдёт.
— Блюдит!
— Такой, короче, блюд получается. И закон, чтоб бухло круглый день продавали!
— Я смотрю, вы уже хорошие. Залили по баночке?
— Ага! Как же — перед интервью надо.
— Все пьют. И в конгрессе тоже. Там все алкаши и дурь уважают. Без неё жить нельзя, депруха заманает.
— Итак, твёрдое мнение этих ребят — алкоголь и наркотики адаптируют людей к сложной, напряжённой и меняющейся обстановке. Здесь считают, что все выборные лица поступают так же, как живущие на Пепелище. В непростое время мы живём, централы... Обстановка диктует правила выживания. Ребята, как вам удаётся выкручиваться?
— Мы живём общиной.
— У вас тут, я вижу, есть девочки...
— А девочки у нас тоже общие!
Громкий хохот.
— Как тебя зовут?
— Я Мара.
— Совершеннолетняя?
— Да. Я не помню, сколько мне. Много. А чё? я зарабатываю. Такая ж работа, как у всех других. На бирже в альбоме написано: «Это работа». Мне прочли.
— Хочешь научиться читать?
— Зачем? пока учусь, я не смогу зарабатывать, а кто меня содержать будет — ты, Доран? Ну, выучусь, и чего? на бирже все с аттестатами, а им ни шиша не предлагают, одну «эту работу», а они нос воротят. Не надо мне на биржу, я сама!
— Семь из десяти этих девочек заражено инфекциями, передающимися половым путём. Тэш, иногда называемый инопланетной гнилью, у них тоже встречается. Гемероз, или белый слизевик, течёт медленней; он образует полости в мышцах и органах, включая головной мозг. Мара, у тебя нет проблем с этим?
— ZZZ, неча совать нос в моё нижнее бельё! У меня есть private, я знаю свои права!
— Вот это по-нашенски! — радостно вздохнул Буфин. — У нас каждая вша имеет права!
— Треть из них токсикоманит и принимает наркотики, восемьдесят процентов курят и пьют, половине регулярно наносятся побои и телесные повреждения. Радует одно — при всём этом они одобряют нынешний политический курс и готовы голосовать за демократию. Манхло всегда голосует за Самую Сильную Фигуру, Пожелаем им побольше объедков в мусорных контейнерах! Теперь другие новости: организация «Всеобщее Помилование» после двухнедельных баталий с властями Ньяго сумела ввезти на их планету полтораста тысяч тонн продовольствия для бесконтрольного населения, которое не назовёшь иначе как бандитскими ордами. Наверняка вы слышали возгласы ликования: «Наше судно прорвалось!» А стоило ли нанимать баржевоз и гнать его за сто парсеков, когда у нас и без ньягонского отребья есть кому помогать? Заметим, что «Всеобщее Помилование» состоит под эгидой государственной Академии гуманности и права, то есть рейс баржевоза совершён за счёт налогоплательщиков. Доставка груза на Пепелище обошлась бы в тысячу раз дешевле, а вместо межзвёздного судна можно использовать обычные трёхосные фургоны. Обучение, лечение, социальные программы для этих ребят — всё улетело в цивилизацию голокожих кошек. Наверное, в этом есть какая-то непостижимая государственная мудрость... или тот блюд, о котором мы слышали. Вы смотрели передачу «Без прикрас» на пятом канале!
— Лихо заворачивает, — похвалил Буфин. — Вытурят его с канала, ей-богу! Опасно задевать таких, как Свенд Аллен. Без Дорана будет скучновато...
— Перекуётся, — убеждённо сказал Форт. — Телевизионщики — народ лёгкий, как флюгер. Пока его держат за смелость, потом будут — за наглость...
— Плохо ваш ведущий сказал, — ворчливо подал голос водила. — Это наговор. Удальцы тут держат порядок, вот какая правда. А в вашем граде — девки пьяные, гулящие. У нас такого нету; наши — честные. Мы народ благочестивый, соблюдаем чистоту...
— Да, я видел — натуральный блюд, — согласился Форт.
— ...если попадаются шалавы — только из ваших или яунджи. К слову, могу отвезти в приличное весёлое местечко...
— Спасибо, парень; мы сегодня уже побывали, — мрачно ответил Буфин.
Мольбы Буфина пришлось уважить — Форт снял жилет и понёс его, перекинув через согнутую руку. Затем началась подлинная маскировка — упросив подольше потянуть с примеркой в бутике, Буфин куда-то сбегал и, запыхавшись, принёс эриданскую шляпу цвета краплак с мягкой тульей и скошенными вниз узкими полями, а также пижонские зеркальные очки-плексы.
— Надень, я прошу тебя!
— По-моему, хватит того, что есть. — Отставляя то одну, то другую ногу, Форт изгибался по-балетному и смотрел, как сидят широченные брюки-техно цвета кофе с молоком, проклёпанные по швам и углам бесчисленных карманов. Белая рубаха-балахон с трафаретом «НИКЕЛЬ» и широкий песочный жилет довершали образ странствующего плейбоя и лоботряса, забывшего о возрасте и степенности.
— Надень. Ради всего святого, Форт! Твоё присутствие в чёрном дискредитирует. После прогулки с колдуном меня нигде не примут!
— Ох. Чего не сделаешь ради университетского друга...
Преображённый, он шёл рядом с Буфином, стараясь раствориться в воздухе. Даже отключил радар, чтобы случайно не задеть лучом никакой прибор. Однако с новым имиджем удалось быстро свыкнуться...
— Слушай, ты в самом деле кастуешь?
— Буфин, я считал тебя разумным, трезвым существом.
— Ничего, это пройдёт! Сперва всем кажется, что тут просто яма и отстой, а потом что-то в башке переворачивается, и ты начинаешь видеть окружающее новым взглядом. Тебе необычайно повезло сесть со мной в «Кабарете»! Я именно тот человек, который проник во все мелочи. Ты не обратил внимания, что никто здесь не говорит о религии?
— Я было решил, что её тут нет вовсе.
— Сплошь конспирация, режим молчания!
— Что, всё настолько неприглядно? какие-то изуверские обряды?..
— Нет! хотя — да... как взглянуть. Дело в отношении. Они считают: у всего есть двойник, и даже не один. Фотографии, портреты, записи — всё это тоже двойники. Кто силён, может командовать своими и чужими двойниками. Я, — Буфин взглянул тревожно и потерянно, — знавал некоторых людей; они появлялись сразу в двух местах...
— Чепуха, — бросил Форт, хотя ему доводилось слышать человека, который в момент беседы был давно и однозначно мёртв.
— А я верю... Здесь такое случается. У них есть демоны и гении, они шастают где угодно. И колдуны... как на Форрэйсе.
— Ньяго нет в списке планет-феноменов.
— Ну что ты! тот, кто составлял список, не жил на Ньяго. Но я о тебе. Ты за собой не замечал ничего такого? чего-нибудь из ряда вон...
— Ничего, кроме имени.
— Имени? а что? Форт — «сила», «крепость»...
— Нет, меня зовут Фортунат. От слова fortuna. На латине — не нынешней, а древней старо-земной — слово означает «судьба», «случай», «приносить удачу или неудачу». Есть полоумные, которые вычисляют по именам, но на мой взгляд...
— Удача! Неудача! — Буфин остановился. — Никогда, особенно в Аламбуке, не открывай полного имени! Прохода не будет! Не то что люгера — хлеба не купишь! Только «Форт», ни буквы больше!
— Они что, как хэйранцы, судят по имени о...
— Зачем я тебе говорил? ты глухой?! Всё имеет двойника — гения, демона, как хочешь. А имя тем более! Удача и неудача, обе вместе... Если не придут избивать, то сбегутся благословлять детёнышей. Особенно после прохода по Губе! Жёнки удальцов по сотке крин станут совать, лишь бы ты их пащенков минуту в руках подержал и пожелал хорошего. С полуночи в очередь выстроятся, все коридоры в отеле забьют... Форт, а переполюсовать гения можно?
— Ты что, уже встал в очередь?
— А как бы ты повёл себя на моём месте? если при тебе всё рушится, колбаса подгорает и ничего не продаётся, есть смысл попробовать сменить полярность. Или тебя надо напоить? свести с женщиной? За мой счёт! любую, какую укажешь! Звезда на меня, не пожалею денег!
— Я попытаюсь. — Уловив в глазах Буфина отблеск безумия, Форт поспешил унять дельца, сходящего с рельсов здравомыслия. — Но больше не понукай меня, договорились? Иначе мой гений сыграет отбой.
— Молчу! молчу, милый!.. Тебе не кажется, что пора перекусить? скоро сутки кончаются, а у меня ни маковой росинки...
После долгих часов, проведённых в обществе Буфина, Форт удивлённо обнаружил у себя изнеможение нервов и ещё что-то, издали похожее на головную боль. Словно он не плутал по Аламбуку и его окрестностям, высматривая энергопроводы, а выгуливал собаку, которая не минует ни одного угла и колышка, чтобы задрать ногу, ни едальни, ни платного сортира. А сколько он пил, этот человек-бурдюк!..
Дело было даже не в «сколько», а в «как». Попрощавшись с аппетитом и вкусом, Форт любил наблюдать, как кушают другие. Однажды в ресторане он так долго смотрел на одну даму, что та смутилась. Но взирать на едящего Буфина было мучительно, и гримасы ньягонцев по соседству показывали, что не одному Форту дурно. Буфин чавкал, высовывал язык, чтобы слизнуть в пасть прилипшее к губе, дохлёбывал из тарелки через край, шумно обсасывал ложки и вилки, а завершал сеанс питания сладкой отрыжкой, при этом разогнутой канцелярской скрепкой извлекая лакомые кусочки, застрявшие между зубами.
— Я что, мало тебя кормил?
— Надеюсь, ты делал это из добрых побуждений, не желая мне зла? — Подозрение Буфина носило новый, мистический привкус.
— Нет, я всей душой надеялся, что мы таки найдём подходящий люгер.
— Они были неплохи, но у тебя слишком изысканный вкус. Ты придира, Форт! Любой космолёт годился в дело!
«Да, если делом называть гарантированные похороны, как выражался Учитель Кэн, царство ему небесное. Два, два с половиной рейса — и никто больше не услышит о шкипере Ф Кермаке».
— Ну, где твой хвалёный мальчик? — Потирая лапы, Буфин вторгся в номер. — Он нам приготовил что-нибудь? Чёрт подери, тут даже не пахнет едой!
Форт всего мгновение промедлил, чтобы поставить у двери сумку с продуктами и своими шмотками, снятыми в ходе переодевания, а Буфин уже удалился больше, чем на расстояние прыжка с протянутой рукой. Он по-хозяйски ворвался за перегородку:
— Эй, мальчик нерадивый, ты...
Фраза оборвалась с испуганным гортанным звуком. Далее Буфин вышел из проёма в перегородке так тихо, будто двигался на цыпочках. Он был бледен, с дрожью в руках делал некие загадочные жесты, водил глазами и беззвучно шевелил губами, а за ним столь же бесшумно следовал Pax.
— Что вам угодно, хозяин? — мягко, с готовностью услужить спросил Pax.
— Поужинаем в ресторане, — сипло выдавил Буфин, стараясь не оборачиваться; от ужаса у него даже глаза побледнели.
— Разбери сумку, — велел Форт. Перемена в Буфине казалась необъяснимой. — Мы с мистером Буфином...
— ...в ресторане. — Буфин смотрел так, словно ему уже накинули петлю на шею, а священник последний раз подносит к его губам распятие. — Мы в ресторане. Поужинаем.
— Да. Приготовь постель к моему приходу, парень.
— Как прикажете, хозяин.
— Чего ты вылупился, чем ты подавился? — напустился Форт на Буфина, когда они оказались в коридоре. — Это мой бой, только и всего!
— Тс-с-с. Уходим, быстрее, быстрее.
— С какой стати я должен спешить?!
— Тише! не кричи так... Ты купил его на Шурыге?..
— Ну да!
— О, какой же ты олень! тебя провели, как младенца! Ведь это... Форт, я уезжаю немедленно. Беру билет и — на Иссу, оттуда в Эрке. Забирай свой багаж, удираем вместе. Люгер потом купим; сейчас главное — остаться живыми.
— И не подумаю. Зачем мне улетать, когда мы не закончили...
— Форт, тебя накололи жестоко, хуже быть не может. — Буфин взял его под руку, стараясь заставить идти хоть немного быстрее. — Он не раб и рабом никогда не был. Это... — Он перешёл на затаённый шёпот. — Pax Пятипалый. Я тебе показывал в «Кабарете», на экране, когда взбесился стадион, — вспомни!
— Очень мне надо запоминать харю, которую я когда-то видел! да кто он такой, чтоб я из-за него ни с того ни с сего срывался и улетал на Иссу?
— Он... Бежим, Форт. Если узнают, что ты... что я его видел... Нам никто на томпак не поверит, что мы все не в заговоре. Живыми не отпустят. Запытают, а после прирежут — хотя что я могу им сказать, даже под пыткой?!. Он в твоём номере, твой раб! этого хватит, чтоб нас заподозрить! Мы были рядом с ним — значит, сообщники. Это конец. Моя репутация!.. нас ничто не спасёт, только побег.
Удержать его от бегства на рейсовый космодром стоило Форту немалых усилий. Лишь в полуночном ресторане, поспешно набив желудок, Буфин перестал ощущать смертный приговор и смог что-то внятно рассказать без панических причитаний.
— Он демон. Какое «шутишь»?!. Все это говорят. В граде есть такой тип, Ониго, в чине полковника; он отвечает за тайные акции. Но не только... У него где-то заморожены агенты, а их двойников он выпускает на работу. Кто видел? никто, этого не увидишь! Pax — самое опасное его орудие. Раха не берут ни чип-зеркала, ни матрицы видеокамер, он призрак, Я с ним три раза говорил! От него холодом веет. Я чуял — он вытягивает мою душу... Его нельзя ни купить, ни убить.
— Сказки, — отмахнулся Форт, про себя удивляясь, сколько можно наговорить на человека из мяса и костей. — Даже если это он...
— У колдуна двойник станет кем угодно. А схватишь — он оболочка, пустая внутри. Раньше, когда Pax... он не как люди. Не опишешь, что он вытворяет; кровь стынет! Через тебя, выходит, в Аламбук провели и легализовали внедренца! Поэтому надо скорее драпать. Не хочешь бежать — тогда обещай мне, что срочно переселишься, а его бросишь!
Форт нехотя пообещал, взамен вымучив из Буфина слово, что тот до утра останется в своём номере, а завтра они вместе вновь отправятся на поиски люгера.
Pax — он никак не тянул на демона, двойника и призрака! — поджидал его, как и положено рабу ждать господина.
— Ты должен был предупредить меня, что вызываешь этого субъекта, — начал он с упрёков, едва Форт переступил порог. — Что он сообщил тебе? где ты его оставил?
— Знаешь, у тебя в Аламбуке такая слава, что я удивляюсь, как мы провели тут сутки и остались живы! Буфин даже вымолвить не смог, чем ты здесь раньше занимался, — у него язык отказал.
— Я выполнял задания командования, — сухо отрезал Pax. — Форт, ты поступил весьма неблагоразумно, связавшись с Буфином. Он может выдать нас; тогда придётся уйти и внедряться снова. Мы потеряем время, которого и так в обрез. Чтобы не сгореть, переночую в другом месте. За еду спасибо; я возьму её с собой. На тебя у безопаски чёрных ничего нет... хотя ты сумел засветиться на Губе.
— Смотришь новости по мобику?
— Такая у меня служба. Одно утешает — что ты поспешил сменить платье.
— Буфин надоумил.
— Хм, вот не думал, что он будет полезен... Где он остановился, кстати?
Форт ответил, не глядя на Раха — сумку тот так и не разобрал, пришлось заняться самому.
— Совет — отделайся от него, и поскорей. Нам не нужна обуза. Каковы результаты осмотра ЛЭП?
— Наконец заговорили о деле... А то сперва Буфин мне мозги клепал, что ты — привидение, теперь ты уверяешь, что Буфин — скользкий типчик. Я на его счёт не обольщаюсь. Если подорвусь на люгере, который он сосватает, Буфин даже свечку за упокой души не поставит, а только посмеётся в «Кабарете», как ловко нагрел очередного оленя.
— Значит, ты сможешь расстаться с ним без печали. Давай про ЛЭП; это важней.
— Мы обошли не все окраины, но побывали как раз там, где следует. Выкладывай карту; сейчас тайное станет явным.
Pax разложил планшет; скромная пластинка величиной с ладонь раскрылась на полу в порядочных размеров мозаичный экран. Вид Аламбука сверху рисовался стеклянной глубиной; разведанные тоннели и ярусы подземных помещений обозначились бело-голубыми объёмами в синеве камня, а сооружения на поверхности прописывались красноватыми тенями.
Форт представил, сколько людей Ониго погибло, чтобы пополнить трёхмерную карту Чёрного города изображением какой-нибудь потайной камеры или скрытого тоннеля — и проникся уважением к ушастым человечкам. Эти маленькие существа с хвостиками и совиными глазами умели горячо любить свою неласковую, сумрачную родину, состоящую из нор, колодцев и пещер, где, как плакал Иов, «мрак и смертная тень, где тёмная темень и мерцает мгла... где даже и самый свет — тьма». Они бились в каменных ходах, где не разойтись двоим, а потому один должен умереть. Пока другие миры жестами богов расчерчивали сферы жизненных интересов по линейке длиной в килопарсек, здесь люто сражались за сажени, даже аршины жилого пространства, чтобы отвоевать место для детской люльки и многоэтажной семейной кровати. Да, ньягонцы выжили в аду и, когда выйдут из земли, смогут задать жару любой цивилизации — нет злей бойцов, чем те, которые умеют драться за каждую пядь.
— Неглубоко берёт ваш орбитальный сканер, — вслух пожалел Форт о возможностях ньягонской техники. — И разрешение так себе.
— Плотность пород, — сквозь зубы ответил Pax. — Глубже тридцати саженей объект неразличим. Нужен хотя бы прицел от сквозного орудия, но... кажется, на вас тоже распространяются какие-то эмбарго высших? экстракторы и обогатители блистона, технологии ноль-переноса...
— Нас обложат всякими эмбарго до макушки, вздумай Федерация продать вам дегейтор.
— Хэйра и Унта владеют кериленовыми судами и реакторами, но это никого не беспокоит.
— Напрасно. Я видел хэйранцев в деле; это агрессоры без тормозов. Всем крупно повезло, что их мало и живут они в болоте. Не удивлюсь, если они уже торгуют с Аламбуком.
— Вовсю. И суда похищают, и продают награбленное. Доля их наркотиков на рынке растёт. Мы с Гэлп Сэкоунтэй пытаемся закрыть им доступ на Ньяго...
— Слово «пытаемся» здорово обозначает ваши с Гэлп блестящие успехи.
— Ты уже внёс находки? — Сменив тему, Pax склонился над картой.
— Смотри. Кабели идут на север, за холмы. Насколько я соображаю в рытье траншей, от корабельной свалки энергопроводы прокладывали по тоннелям. Пара линий вообще исчезает — не исключено, что чёрные использовали более глубокую проходку или старые выработки... которых нет на вашей схеме. За холмами отмечено несколько заброшенных объектов и троглодитских нор; эта сторона света картографов не привлекла, а вот у меня возник ряд вопросов. Скажем — живы ли троглодиты? Если бы я решил установить дегейтор в шахте, то не потерпел бы свидетелей. Второе — если вы ведёте слежение с орбиты, не отмечалось ли к северу от Аламбука какой-то подозрительной активности пять-шесть лун назад? Такие работы не бывают незаметными. Надо оборудовать вентиляцию, отводить вытяжкой с глубины газы от резки, сварки, плавления камня. Третье — дегейтор требует много вспомогательной техники и рабочих для монтажа, причём не каких попало, а умелых. Отвлекались ли бригады с космодрома или доков? Наконец, что известно о заброшенных объектах? Сможет Ониго ответить, если мы спросим?
— Он постарается ответить. — Взгляд Раха потеплел, его губы почти улыбнулись — по крайней мере, на лице появилась некая готовность улыбнуться. — Я в самое ближайшее время передам ему твои вопросы.
— Можно поступить проще. Как я понял, пучковые орудия и боеголовки высоких энергий у вас есть. Один массированный удар... На глубину до полверсты всё будет перемешано и сплавлено. И больше никаких голосов из бездны, никаких приступов. Поселений там нет, так что жертв, считай, не будет.
— Вряд ли командование пойдёт на это. — Лицо Раха опять застыло, став маской суровости и недоверия. — Атака, десант — но не бомбардировка.
— Почему нет?! дёшево и удобно! А отправлять десант, класть людей...
— Потому что нам нужен исправный дегейтор. Мы и Хэйра — единственные миры, у которых нет сквозного оружия. Неприятно быть приравненным к хэйранским дикарям. Эксперт, тебе приходилось стыдиться своей слабости? если да — ты поймёшь нас.
«Ох и заявочки у вас, ребята!..» — слегка ужаснулся Форт, завидев в глазах Раха отсвет того упоения, с каким Альф осматривал «торхаммер». Война конца времён помешала малюткам-эльфам разработать свою систему надпространственной стрельбы, но ньягонцы не потеряли надежды заполучить орудие, способное поражать цель на расстоянии в десятки биллионов километров.
— Я достал переходник, который тебе подходит, и срастил его с чипом связи, — гораздо спокойней продолжил Pax. — Надо убедиться, что он действует надёжно.
Как стыдливая девица, Форт уединился за перегородкой. Обстоятельно проверил бусинку, казавшуюся неуместным придатком к штекеру. На взгляд киборга образчик ньягонской электроники был устроен без затей, жёстко и просто; никаких сюрпризов в нём не предусматривалось, хотя в ответ на условный сигнал он мог стать маркёром. С укоризненным «Ай-яй-яй!» Форт сменил пароль.
«Безопасник — не профессия, а диагноз. Он и на пенсии будет подслушивать телефонные разговоры, снимать потайной камерой и составлять досье на соседских кошек. Ну для чего Раху знать, где я нахожусь? я не кошелёк, не потеряюсь. Так нет же — не удержался синеглазый и ввинтил в чип функцию слежения...»
— Чип исправный. Меня порадовало, что отвечать с него можно лишь на внешний запрос...
— Я просил настроить именно так. — Pax смотрел, будто ожидая подвоха.
— ...подавая на выход сигналы от глаз и акустики. Выходит, ты ко мне будешь обращаться по радио, а я — реагировать на это вслух, при всех. Для колдуна это нормально — говорить с духами, которых никто, кроме него, не слышит. Мнение окружающих я презираю... или для сеанса связи мне надо запираться в сортире и делать вид, что я рапортую унитазу о проделанной работе?
— Конечно, опций больше, чем подключено. — Pax настойчиво старался помирить Форта с куцыми возможностями чипа. — Но наладчик опасался, что без опыта использования приставки ты будешь включать её спонтанно, подавая на выход разные эмоциональные... м-м-м... идеомоторные всплески.
— Матерные слова, которые не сказаны, что ли?
— Да, нечто в этом роде.
— Должно быть, я выгляжу человеком, который не держит себя в руках.
— Я этого не сказал. Но есть ещё один момент — время и режим связи должен выбирать я. А какая вокруг обстановка, ты покажешь мне, поворачивая голову. Это смотрится естественно, никто ничего не заподозрит. — Pax сменил что-то на пульте управления. — Покажи мне меня.
— Пожалуйста. Сохранить для истории?
— Если тебе не трудно... И покажи ещё раз.
— Понравилось? можешь выбрать лицо картинкой для рабочего стола.
— Я не болен... — Pax нахмурился сильнее, чем надо при поиске в памяти малоупотребимого слова. — Нарциссизмом. Ты меня записываешь?
— Вполне надёжно.
— Странно. Очень странно. — Поискав под рубашкой у пояса, Pax достал что-то, похожее на колпачок авторучки. — Когда работает эта вещица, моё изображение не может сохраняться на носителе. Какие форматы ты используешь при записи?
— Вон оно что... — На Форта навалились досада и неловкость; Pax опять сумел его поймать. Вот почему он так обтекаемо отвечал на вопрос о вживлённом снаряжении! Туанцы, наркоз, нервные клетки, молекулы... Имея за поясом прибор, изменяющий протоколы видеосигналов, носить вживлёнку бессмысленно — сам себя станешь глушить и мутить. А может, его игрушка портит не только видео?..
— Значит, призрак, проходящий мимо чип-зеркал, — это ты?
— Мы оба — призраки, ведь твой транспондер сделан у Ониго... Впрочем, в Аламбуке призраков и без нас хватает. Но запись фиксируется в тебе, даже когда включён устранитель образов. Почему? Сигнал должен искажаться на стадии преобразования... Твои оптические матрицы защищены каким-нибудь особым способом? или процессор экранирован?
— Вместе с мозгом, — страдальчески ответил Форт, ощущая, как Pax ощупью, но последовательно вникает в подробности его устройства. — Если процессор сглючит, я припишу это твоим вирусам. Тебе ясно, что в меня нельзя вбрасывать программную инфекцию? Вдруг откажет воздушный или кровяной насос? Или замкнёт подачу в кровь глюкозы, разовьётся сахарная кома. Прекрати ставить опыты, иначе я порву контракт.
— Если до сих пор ничего не внедрилось, опасаться не стоит. — Было заметно, что Pax колебался и злился оттого, что сущность напарника остаётся для него загадкой. — Эксперт, нам следует быть откровенней между собой. Скажи ты мне раньше о том, что у тебя экранная защита... с чем это связано?
— Усиление конструкции, чтобы выдерживала нагрузки при полётах. Заодно оберегает от случайного проникновения заразы в процессор. Паразитные программы — всюду!
— В природе нет свободно живущих компьютерных вирусов.
— Откуда ты знаешь?
— Логика подсказывает. Они не могут обитать и размножаться на животных.
— А ты читал историю о лихтере «Сервитер Бонд»? там ясно сказано — каменный феномен производил и распространял вирус фэл, который наповал разил людей.
Pax примолк. Понятно, СМИ вздувают самые абсурдные версии событий, но в этом случае федеральная служба бладраннеров, занятая оперативным расследованием опасных инопланетных чудес, не опровергла того, что кричала новостная Сеть. Скорее происшествие старались замять. Инфекция, передающаяся по радио, — находка для военных! немудрено, что об инциденте так мало сведений.
— Твоё тело строили с большим запасом прочности, — то ли похвалил он Форта, то ли дал понять, что подозревает в нём и другие пока неизвестные свойства. — Словно предвидели, что судовождением ты не ограничишься...
— Быть откровенней, так? По правилу «Спрашивать любого в любом месте о любых делах» могу спросить — всё-таки чем ты занимался раньше в Аламбуке?
— Могу не ответить. Я старше по званию.
— Какой откровенности ты ждёшь после этого?
— Эксперт, давай не ссориться. Мы в тылу врага, у нас сложное и ответственное задание, и если мы начнём докапываться друг до друга...
— ...и втихомолку подпускать напарнику компьютерную слепоту...
— Ты устроен иначе, не как человек. Я должен больше знать о тебе, чтобы правильно с тобой взаимодействовать.
— А чтобы знания не потерялись, перекачивать их в штаб Ониго.
— Да, я передал, что ты способен записывать то, что видишь. Но если не хочешь дальше открываться полковнику, я больше не стану его информировать.
— А кто мне подтвердит, что так оно и будет?
— Моего слова мало?
— Нет, этого хватит, — остыл Форт. Нельзя увязать в выяснении отношений, когда дело идёт о тысячах жизней, пусть даже в чуждом городе на чужой планете. В конце концов, Pax ещё ни разу не обманул ни словом, ни делом, а проверку напарника ему не запретишь. Трудно полностью доверять человеку, которого ты впервые встретил семнадцать земных суток назад.
* * *
Ой-е, любезный и премного посвященный Бо Арангак! Я получил от вас запись о празднестве в честь гуманитарного привоза, имевшем быть 15 ночью 10 луны нынешнего 326 года Мира, за что почтительно вам благодарен!
Хорошо сделанная запись убедительно доказывает, что ваши могущество и храбрость достаточно велики для того, чтобы столкнуть в кладезь безоружного эйджи, одурманенного помрачающими разум зельями. Взвод стражей с пистолетами-автоматами и шокерами надёжно оберегает сановных жрецов от горстки забитых рабов, находящихся за силовым барьером.
Вы прислали мне запись, с заслуженной гордостью ощущая за собой мириады удальцов, многие сотки боевых кораблей и в особенности — силу благорасположенного к вам международного сообщества. Не зная, как достойно отдариться, я прошу прощения за то, что посылаю к вам всего ОДНОГО человека.
Его дарования невелики, таланты скромны, а внешность невзрачна, но я смею надеяться, что он сможет развлечь вас и скрасит ваш досуг новыми интересными ощущениями — например, поможет вам почувствовать себя кишкой, туго надутой спесью, но весьма непрочной для острого лезвия. Нижайше советую вам вознести надлежащие молитвы о том, чтобы вышеупомянутые удальцы, корабли, а в особенности международное сообщество помогли вам избежать встречи с моим посланцем, а при встрече с ним — уцелеть. Прошу вас иметь в виду, что мой посланец уже находится в Аламбуке.
Я оставляю за собой право считать ваш поспешный отъезд на Иссу или куда подальше признанием того факта, что вы — позорный трус и гадь подкаменная, способная только терзать беспомощных пленников.
С неизменным почтением —
Эрке Угута Ониго, полковник и действительный заседатель градского совета
Бо Арангак сложил письмо, обнаруженное в ящике для молитвенных заказов, и вызвал дежурного офицера.
— Блокировать все входы. Начать внутри храмового комплекса круглосуточный мониторинг всех коммуникаций поперечником больше полуаршина. Усилить охрану по режиму тревоги. Жрецам всех рангов выходить в сопровождении воинов подразделения Умерших, не меньше чем с семью солдатами и опытным младшим офицером. Всем воинам постоянно иметь при себе оружие и держать его снятым с предохранителя.
— Слушаюсь, — склонился чёрный офицер.
Джалык Дахура, второй из пяти преосвященных жрецов, должен вернуться с базы Столбовых пещер в двадцатую ночь луны. Шуламанга и двое других сейчас находились в храмовом городце. Бо Арангак считался третьим по старшинству, и вчерашнее поручение Шуламанги возглавить обряд жертвоприношения было ему весьма лестно... но отразилось на судьбе столь неприятным образом, что невольно задумаешься о жизни.
Он срочно позвонил Пятому и сообщил ему о письме Ониго. Четвёртый, Лу Дархан, ещё бодрствовал; на новость, сообщённую Бо Арангаком, он ответил проклятием — все демоны, которых оно подняло со дна кладезя, должны были тотчас мчаться в Эрке и вонзиться в полковника.
Другой человек, узнав, что на него направлена стая голодных отродий полуночи, заболел бы от одной такой вести, но напрасно было надеяться, что тёмные демоны серьёзно повлияют на Ониго. Полковник, хоть и считается адептом Радуги, — дока в волхвовании, хватски владеющий самыми злотворными и нечестивыми приёмами, смело прибегающий к загробной некромантии и способный призвать силы из крайних пределов бездны. В точности не известно, но ходят упорные толки о том, что Ониго выкликает души врагов из глубины противолежащего мира, вселяет их в неблагословенных каменных идолов и допрашивает с пристрастием. Хакеры подразделения Умерших пару раз проникали в контурную сеть полковничьего отдела исследований и выхватывали отрывки файлов, содержащие тексты допросов, — из них явствовало, что полковник пытает души. Или же программисты Ониго ложно уступали хак-атаке, подбрасывая жрецам обманную информацию? ни в чём нельзя быть уверенным, когда речь идёт о колдовстве!
Первый жрец не отвечал. Спит? сосредоточен в молитвенном бдении? Сделав несколько попыток, Бо Арангак встревожился и набрал номер личной охраны Первого. Молчание. Это становилось нестерпимым! Бо Арангак почувствовал, что в него вкрадывается страх.
— Умершие, опергруппу к покоям Шуламанги. Взломать дверь!
— Шуламанга будет гневаться...
— Делайте, что вам велено! Перед Первым отвечу я!
Он подошёл к апартаментам Первого, когда двери уже были вскрыты. По комнатам сновали Умершие, отыскивая следы и отснимая стены, пол и потолок по квадратам, чтобы ничего не пропустить.
Бо Арангак молча осмотрел Шуламангу. Славный, надёжный удар. Одним взмахом отточенного ножа глубоко разрезана шея, пересечены горло и кровеносные жилы. Прислужники и охрана лежали кто где; на них были видны следы попаданий из бластера — горелые язвы с вывернутыми краями, обнажившие обугленные органы, словно в тела вонзался раскалённый добела бивень, обратным движением вырывая клочья горящей плоти.
Третий жрец выпрямился, обводя взглядом воинов, ожидающих приказаний.
— Отныне и до возвращения Джалыка Дахурая — главный жрец Аламбука. Передать всем вожакам кланов — Дух в городе!
Блок 11
— Убийца стоял сзади. Резал очень острым ханджаром. Ход лезвия слева направо, — молвил Багали Полтора Уха, поводив видеокамерой вдоль раны, зиявшей на шее убитого. Наконец он перестал смотреть в мини-экран, где цифровая обработка и подсветка превращали след кинжала в причудливую, резкую мозаику мясного красного, кроваво-чёрного, опалово-серого и беловато-жёлтого цветов. Мышцы, жир, фасции и хрящи гортани отзывались природными красками на свет камеры, но блеск их влажной свежести угас, скрывшись под тусклой плёнкой высыхания.
— Агмат, гляди: тут разрез кончился, пошла протяжка клинка, а рана, заметь, становится чуть глубже. Думаешь, так не может быть? Нет — это почерк!
На бугристом валике, наросшем по верху рваного уха Багали, выступили тёмно-оранжевые жилки сосудов. С чего он разволновался? про какой почерк говорит?..
— Прежде чем отнять ханджар от шеи, он подал руку вперёд, чуть вверх и вправо. Уводил от струи крови, которая хлынула — или просто привык так руку вскидывать. Последний штрих при резке горла, вроде подписи. Кинжал поворачивается, остриё немного заглубляется.
Багали поднялся с корточек, держа в ладони камеру с последним кадром на экране — сканограмма правого конца раны, прослеженной на вершок в толщу шеи. Уши его мелко дрожали от беспокойства, пальцы потирали корпус камеры.
— Ты, Агмат, толковый сыщик. Молодец, что меня вызвонил. А скажи — как по-твоему, давно ли порешили корноухого?
— Он жирен, — Агмат смерил взглядом тело, распластанное на полу, — одет легко, в номере прохладно. Значит, должен остывать на градус в полтора часа. Надо воткнуть ему градусник в печёнку, тогда станет ясней. Кровь потерял быстро, однако вытекло её немного; трупная синюха уже появилась, при нажиме исчезает напрочь. Начал коченеть, губы и глаза подсохли. В отель он вернулся в тридцать восемь с небольшим, нашли его в четыре утра, я прибыл к трупу через десять минут. Значит, убит между часом полуночи и половиной второго.
— Йо, демоны мои! Звезда со мной! — От непрерывного нервного напряжения и чувства беспомощности перед лицом дьявольских проделок Багали прорвало на брань, хотя обычно он даже на сложном следствии бывал сдержан. — И Шуламангу в то же время!.. и рука одна!!
— Ты уверен? — Агмат похолодел, даже уши вдруг остыли. Одновременно, одной рукой и первого жреца, и видного дельца... да кого бы то ни было! кто на такое способен?! Только те, кого называть боязно. Твои глаза — впереди, затылок и шея чуют веяние воздуха, приближение, даже движение рук подходящего сзади... но успеешь ли ты заметить, как поднимается ханджар, если враг — бесплотен? если он — тень самого себя, вышедшее из зеркала отражение?
А жена? а маленькие? У Агмата от страха поджался живот. Двойники блуждают, призраки в коридорах — не иначе, градские отражают проклятия! Что теперь начнётся?.. В двадцать седьмую ночь девятой луны было смятение в двух кварталах к северу — все слышали, как снизу лезет... Бесились и в обморок падали. Мы на град, град на нас, и где в следующий раз под полом заскрипит, заскребётся — не узнаешь. Домой вернёшься, о худом не думая, а в доме...
— Я откуда примчался?! из храмовых спален! Там такая карусель, что голова с плеч. Сам Намандарга расследует — а я, Полтора Уха, у него в подручных! Посмотри и сравни; я снимал шею Шуламанги! — Багали вывел на экран второе изображение, довернул и увеличил его, после чего протянул камеру Агмату. Раны-сёстры, раны-копии, только шеи разные.
— Не скажи ты, что убит Буфин, — ни перста, ни хвоста бы к тебе не прислали, не то что меня. Буфина сам Папа знал и приветствовал! А оно видишь как... в двух местах разом... Всё сходится, братишка Гвоздь. Ходит раздвоенным, глотки режет с росчерком. Это он, Дух окаянный. Здесь он, и следы — вот! Мотив ясный; как ты сказал, Буфин сватал земляку люгер, всех обзвонил, все знали. Убийство типично коммерческое, на пользу градским судостроителям...
— Мало того, — прибавил Агмат, ощущая на теле мурашки, — его земляк и в Эрке товар искал, с Зеноном Освейским сходился.
— Пропади он, Зенон! с ним покончено. Так ли, иначе — про интерес земляка на весь свет растрезвонили. Кому нужно покупку у нас расстроить?
— Градскому совету и Ониго! — выпалил Агмат.
— Верно. А Шуламангу Дух прирезан ради оскорбления, чтоб нас всех унизить. Йо, аж сердце жжёт!.. Как бы теперь земляк не переметнулся с денежками назад в Эрке. Там его «Эрке Небек» ждёт не дождётся. Ты разведал, где и когда Буфин назначил встречу с земляком?.. Беги туда! Лови корноуха и умасливай, как можешь. Скажи, что найдём ему независимого маклера из эйджи, половину комиссионных вернём. Дело общее, святое, а мы — Гвозди и Окурки — братья. Только б клиент не ушёл! Это самое меньшее четыреста мириадов крин — нельзя такие деньги пропустить мимо бюджета!.. Мертвяка отправлю в холодильник — сделаем трассологию ран компьютером, поищем частицы металла, сопоставим для верности. Спеши, Агмат!
* * *
— Вы поджидаете мистера Буфина? — спросил Форта довольно высокий для своей породы тонкий рыжий ньягонец, на поясе которого располагалась целая экспозиция, включавшая, помимо прочего, наручники, наладонник и компактный бластер.
— Можно сказать, я его заждался, — буркнул Форт. Буфин не отвечал на звонки («Абонент временно недоступен или отключил телефон») и опаздывал... уже на полтора часа! образцовые деловые отношения! Мысли являлись всякие — наглотался успокоительного и проспал всё на свете, убрёл по другому делу и отключил мобик, чтоб никто не мешал, наконец — не вынес душевной маеты и удрал на Иссу, не доложившись клиенту.
Ночь, начавшаяся в ноль часов, по причудливому ньягонскому календарю считалась не семнадцатой, а первой градской; в Эрке это были сутки общественных работ и мелких праздников вроде Ночи Настенных Картин, когда все малевали на стенах граффити, а жюри определяло самого искусного маляра.
В Аламбуке первая градская, видимо, посвящалась отработке охранных мер и мобилизации резервистов. По сравнению с прошлыми сутками стало больше людей с оружием; иногда они ходили группами. Вооружённые и безоружные одинаково тревожно озирались, приглушённо переговаривались, то и дело огрызаясь без видимых причин. Тусклый свет в коридорах остался прежним, но потолки словно опустились, принуждая горбиться, сжимать плечи...
Изменился тон мобильных новостей — ведущие от ёрничества и шутовских подначек перешли на спешное, взволнованное бормотание. Уловить какую-то последовательность в подхваченных на ходу отрывках вещания было сложно, а искать смысл в эфирном водовороте — такой короб чуши в мозг ввалится, что не разгребёшь за сутки.
— Все близкие Окуркам кланы приведены в боевую готовность...
— Окольным кланам сказано вернуть в норы бойцов, которые не при деле, и ждать сигналов...
— Папа Мусултын говорит: «Выдам налом сорок мириадов крин любому, кто представит мне живого Духа. За мёртвого — восемь мириадов».
— Трое преосвященных всю полночь молились о Шуламанге, чтобы дух и плоть перешедшего край воссоединились в обратном мире и вернулись к скорому возрождению. Посланы обильные проклятия на исчадий кладезя, в неимоверной наглости своей осмелившихся нанести городу святой Чёрной Звезды оскорбление и поднять руку на Первого жреца...
— Вы Буфина не дождётесь, разве что мимо понесут. -Горлявый ньягонец оттянул ворот свитера и почесал худую шею, не сводя глаз с Форта. — Его зарезали минувшей полуночью.
— Ах, пропасть!.. — громко и искренне выругался Форт, хватив кулаком по воздуху, потому что удар по любой части аламбукского интерьера грозил обрушить весь этаж. — Да что за гадство такое?!
— Просил гостиничных разбудить его, — продолжал почёсываться рыжий. — Нашли утром холодного.
— Ты из полиции?! — со злобной резкостью спросил Форт, не зная, на чём ещё сорвать свою кипучую досаду. Удача? где она, удача, пся её съешь?! неудачи подряд, аккуратно облом за обломом! Договорился с Зеноном — того застрелили, с Буфином — его зарезали! Впору укладывать сумку и драть отсюда, пока чего похуже не стряслось!
— Примерно так. Я из Гвоздей; гостиница на нашей территории. Давайте потолкуем, мотаси? скажем, в едальне. Там стулья есть. Я могу сидеть по-вашему.
Подавленный Форт отвечая нехотя, кратко, но конкретно, как привык отстаивать в суде девятой префектуры интересы «Френкель Статис». Тощий дознаватель, сам похожий на гвоздь в своём берете, тоже соловьём не разливался, дело знал: «Где? когда? с кем? на кого можете сослаться?» Ответы его устроили; похоже, он успел переговорить со многими свидетелями.
— Пожалуйста, мотаси, не подумайте, что мы вас в чём-то подозреваем. Гостиничные показали, что вы вернулись до полуночи и потом не покидали номер. Мы премного огорчены случившимся. А те проблемы, что вчера возникли на Губе... — Гвоздь сочувственно приложил ладонь к щеке. — Не придавайте им значения! с вас никто не взыщет.
— Неужели — боятся? — невесело хмыкнул Форт.
— Не без того. Везение и невезение — такие вещи, с которыми не шутят. Но они преходящи. Как у вас говорят: «Ветер переменится». Вдобавок той же полуночью такая завертелась катавасия, что стало не до колдунов... За этим событием всё остальное позабудется.
— Что, напал кто-нибудь? смотрю, по коридорам с утра ходячая выставка оружия...
— Смотрите телефон, там всё скажут! — взмахнул рукой Гвоздь с каким-то неожиданно жалобным отчаянием на лице. — В один час с Буфином, точь-в-точь!.. Начнут теперь наши с градскими проклятиями перебрасываться, весь свет на уши поставят... И так продыха нет — то здесь, то там прихватит... Но вам ничто не угрожает. — Совладав с собой, он вновь заговорил спокойно. — Даже более того — обещаем подыскать вам маклера и облегчить тяготы комиссионных платежей. Говорю от лица Окурков.
— Ты грибную пьёшь? — серьёзно спросил Форт. Гвоздь машинально облизнулся, глаза его остановились, а уши с надеждой встрепенулись.
— Пью. Только ею и спасаюсь. Иначе в уме повредишься, в наши-то тёмные ночи...
— Угощаю. По древней правде эйджи принято провожать покойных небольшой выпивкой и вспоминать про их хорошие поступки.
— Мы их зовём перешедшими край. Ну, если у вас такая правда...
Дармовую настойку Гвоздь проглотил с большим желанием.
— Не знаю, как вы с Буфином, близки ли были... — Вспоминать хорошие поступки Гвоздь не торопился, решив вначале выяснить отношение собеседника к зарезанному.
— Жулик он был. — Форт проследил путь настойки в реактор. Реактор впитывать отраву отказался и порекомендовал удалить её. — Но всё-таки живой человек; мне его жаль.
— Не жалейте, не о чем, — доверительно склонился Гвоздь. — Пся, которой место ниже бездны. Надувала и прощелыга, многих обдурил. Радуйтесь, что без потерь отделались! А если с космолётом не выгорит, не беда. Нанимайтесь капитаном — это верный заработок, стоящая работёнка
— Чугун дал мне визитку... — задумчиво протянул Форт. — Приглашал.
— Искренне рекомендую согласиться. Чугун содержит шестьдесят судов, дальние рейсы делает. Навар у него огромный. Будете наниматься, не забудьте ему сказать: «Гвоздь Агмат навёл».
С раздражением врываясь в номер, Форт пренебрёг кодовым ключом, хлестнув по замку лучом радара; ушибленная дверь ахнула от неожиданности.
«В передней его нет. Спрятался за перегородкой?»
Так и есть — Pax сидел по-ньягонски, немного ссутулившись. Он встретил Форта надменно и настороженно. Офицер нао Унгела не делал вид, будто он бодрый и выспавшийся — куда там! чтоб набело заштукатурить осунувшееся лицо и тени под глазами, даже опытной в макияже дамочке нужен час, а ведь есть ещё такие непоправимые вещи, как покрасневшие белки глаз, потеря тонуса и осанки... На пристрастный взгляд Форта, Pax годился позировать для портрета «Киллер, утомлённый злодеяниями».
— Однажды ты извёл меня расспросами о том, где я был и где лежит моё оружие. Не удержусь задать те же вопросы тебе.
— Ты действительно хочешь услышать ответы на них? — бросил Pax с полным безразличием. Долго удерживать высокомерный тон он не мог. — Или это дело принципа?
— Какого чёрта, Pax?! Он был нужен мне как проводник и живой пропуск! Что мне теперь делать? Прикажешь ссылаться на мертвеца? «Извините, Буфин что-то не в форме» — так, что ли?.. Ты выкинул ханджар? если тебя с ним поймают...
— Уже и кинжал опознали! — немного оживился Pax, — Меня подмывает спросить, откуда тебе это известно.
— Не секрет. Напоил сыщика, который пришёл на рандеву вместо Буфина.
— Вот видишь, ты и без маклера справляешься. Значит, он был не нужен с самого начала.
— Покойный говорил: отсюда ходят рейсы на Иссу. Хотя меня уламывают остаться и инвестировать три миллиона Е в судоремонтную индустрию, которая клепает гибриды псей с долгопятами, я склоняюсь к тому, чтобы разузнать о ценах на билеты до луны. Мне не суждено купить здесь люгер. Моих посредников убивают одного за другим. Провал бы взял вашу планету с её клятыми проблемами! Я вычислил вам район базирования сквозной пушки, остальное сделаете сами!
— Поступай как хочешь, — вяло промолвил Pax. Временами он обретал некий душевный стержень, но потом его опять сгибало.
Готовый собирать вещи к отлёту, Форт внезапно понял, что ещё шаг — и он совершит непоправимую ошибку. Судьба или что иное подкинуло возможность стать вольным шкипером; ему явно давалось три попытки, и все — здесь. Третий посредник, от «Эрке Небек», сидит перед ним. Если не используешь шанс, всё рассыплется и никогда не восстановится.. Отказаться от шанса — значит, навсегда отвергнуть чей-то дар. А кто сказал, что дары легки и сами даются в руки? их надо добиваться. Доказывать, что ты достоин их. Гвоздь Агмат приходил не от клана, не от влиятельных Окурков, а прямиком от хозяина кладезя, чтобы совратить на путь аламбукского наёмника. Две попытки сорвались... третью надо сберечь. Иначе до конца останешься наймитом, а Рах...
«...погибнет. Потому что ты не уследил».
На нём прямо-таки написано, что он идёт на смерть. Он ещё в Эрке заявлял, что не вернётся с задания.
— Ну нет, сперва я получу свои семьдесят тысяч экю...
«Должна же быть у человека хоть какая-нибудь цель!»
— ...а наша акция пока не закончена.
— Наша акция откладывается. — Рах поднял повеселевшие глаза. — Есть другое дельце, более насущное.
— Охота на жрецов?
— Охота само собой, но это лишь побочное занятие...
«Лишь!..» — Форт содрогнулся от лёгкого слова.
— ...и игра с фактором времени. Пока не выберут замену выбывшему и не восстановят число преосвященных, им нельзя проводить главные обряды, в частности — великое проклятие. Именно с ним связаны приступы в граде. Математика проста: меньше жрецов — реже приступы.
— Я понял, вышибать чёрных — это развлечение. Что же тогда работа?
— Позавчера ты говорил, что можешь подарить мне симпатичную девчонку. Займёмся покупкой девчонки.
— Pax, когда люди мало спят и переутомляются, у них вспыхивает гиперсексуальность. Чем дольше бодрствуешь, тем жарче зуд. В конце концов кажешься себе гигантом, а на деле едва волочишь ноги. Сутки отдыха, никаких психостимуляторов — ты ведь жрёшь их, я уверен! — и в голове всё утрясётся. Не спорь с нейрофизиологией, не тебе отменять её законы. Выспись, и тогда режь глотки, не отвлекаясь на девчонок. Один хэйранец мудро сказал, что перед резнёй нельзя объедаться таблетками и лакать патентованные микстуры. Свежая голова и ясное сознание — вот что отличает профессионала от обычного душегуба.
— Тем не менее я настаиваю на том, чтобы мы купили рабыню.
— Лёд к голове прикладывать не пробовал? помогает.
— Чем скорей купим, тем лучше. Но без спешки, не суетясь, поскольку покупка человека — дело серьёзное. На этот предмет написаны целые трактаты — «Как выбрать раба» и ему подобные.
— Или сводить тебя к докторишке?
— Да, и докторишка понадобится. Для медицинского освидетельствования.
— А если дать тебе оплеуху? некоторых это возвращает в реальность.
— Полагаешь, у меня улетели мозги? Отнюдь нет. Нам нужна не какая попало рабыня, а единственная. Вот эта. — Pax достал и протянул Форту фотографию. — Коел Дром, навигаторе корабля «Оборона», принадлежащего Нихану Гургу из клана Неминучих Ножей.
— Она, конечно, симпатичная, но это не девчонка.
— Согласен. По списку рабов, числящихся за Неминучими, ей пятнадцать годов.
— Не пробовали скачать списки в Гэлп Сэкоунтэй? или федеральному розыску?
— Бессмысленно. Списки без лиц, без данных биометрии, имена вымышлены. Данные извлекают на свет при продаже, имена — никогда.
— Для чего тогда пираты составляют эти списки — без роста, обмерки, без всего?!..
— В интересах фиска. У них есть нечто вроде государственной казны — общак, куда все платят налоги, в том числе за каждого раба.
— Воображаю себе, как здесь обманывают налоговое ведомство...
— По-страшному. Их экономисты полагают, что от налогообложения скрыта четверть рабов. Доносчику платят половину выявленной недоимки.
— Надо же, прямо как в цивилизованной стране!.. А всё-таки — почему тебе потребовалась дама-навигатор? — Особа, прельстившая Раха, была миловидна, смотрела задорно и лукаво; на вид ей было лет тридцать, по сейчас она должна выглядеть чуть старше. Довольно тёмные волосы она зачёсывала назад и собирала на затылке в узел, который скрепляли воткнутые буквой X деревянные шпильки, похожие на те палочки, которыми едят в Синьхуа и японских районах Олимпии; спереди из причёски оригинально выбивалась осветленная чёлка.
— Купить её — приказ полковника Ониго.
— Она нужна полковнику'? зачем?!
— Я бы спросил его, но он старше по званию. И вообще — приказы не обсуждают. При покупке обязательно надо взять кассовый и товарный чеки — сумма будет солидная, нам придётся отчитываться в тратах перед казначейством.
— Даже понарошку никого не покупал. — Форт продолжал рассматривать фото. — Сколько она может стоить?..
— Сколько затомят. Свежепойманный космен дешевле, поскольку неизвестно, чего от него ждать, а она работала два полных и ещё пять восьмых года у одного хозяина, не перепродавалась — значит, ею довольны. Торг предстоит горячий.
— Чтоб не заносило — толкай меня в бок по радио.
— Она будет обозначена как «навигационное устройство».
— А я, выходит, был бы «пилотирующее устройство»...
— Скорей «запоминающее».
— Спрос на неё не вызовет подозрений?
— С чего? ты зондировал Шурыгу насчёт специалистов — этим всё и объяснится. Ищи, выжидай, пока среди предложений не появится её кандидатура. Отправляйся туда немедленно.
— Слушаюсь, мотаси офицер! — Форт лихо приложил два пальца к козырьку воображаемой фуражки.
— Наоси, — деликатно поправил Pax, еле заметно улыбаясь углом рта. — Не слышно ли, много даёт за меня Мусултын?
— Сорок мириадов крин. Pax, перестань изучать меня взглядом. Я предпочитаю честные семьдесят штук Е иудиным трёмстам штукам, как бы красиво они ни звучали. Ты что, ещё не устал сомневаться во мне?
— Не сердись, пожалуйста. Люди — как кладези; никогда не знаешь, что в них скрыто. А вот в Буфине я был уверен — продаст. Он смотрел на людей, а видел только деньга.
Плач, визг и лай метались по тоннелям Аламбука, словно их, как стаю невидимок-двойников, запустил в город колдун, осатаневший от худших грибов и самой ярой плесени. Сотки призраков разноголосого эха бились о стены, гасли, возникали вновь, звуча с утроенной силой, передразнивая ревущих ребятишек, наперебой орущих недорослей, скандалящих или скулящих жёнок, галдящих мужчин. Мобики ловили этот гам, прогоняли сквозь студийные компьютеры и опять вбрасывали в одержимый страхом и злобой город. Люди голосили, их вопли умножались телевещанием и подогревали общий сумбур. СМИ и городской сброд кричали, как человек и его отражение, взаимно заводя и вздёргивая себя, отчего шум возрастал и не мог стихнуть. Стоило ослабеть напору, как чей-то возглас снова запускал лавинообразный механизм, — и только разрушительная хак-атака на студии психически опасного вещания могла бы разорвать порочный круг, в котором смерчем умоисступления вертелся торжествующий бес паники.
Сперва дошлый Маджух Венец, правая рука Папы, раскрыл заговор рабов и перебаламутил кланы, пустив своих ищеек по норам — они врывались, хватали эйджи и утаскивали их. Являлись и чёрные воины из Умерших, от одного вида которых мог ударить паралич. Затем туанец (не туанец? капитан? призрак?) изрёк на Губе: «Открыт путь погибели! Аф видарза!» — и тотчас неудача полилась, словно вода. Когда же объявили, что Дух зарезал Шуламангу, каждый коридорный дурачок понял, что явление туанца было предзнаменованием. Если таково начало, то каков будет конец? и гадать не надо — всем придёт хана!
С одной стороны, люд не надеялся дожить до завтра, с другой — все по привычке продолжали заниматься повседневными делами. Летали слухи, что в память Шуламанги будет раздача денег, но потом выяснилось, что наоборот — состоится общее единовременное обиралово, со всех возьмут по две агалы, а с детей по четыре камешки. Должно быть, чтоб народ почуял траур не только душой, но и карманом.
— Не реви, — пытался унять девку-затягалу менеджер на живом рынке Шурыги. — Без тебя погано. Слышишь, что я сказал? Хватит нюни распускать, а то с места выгоню. В мужицкий ресторан пойдёшь ногами дрыгать и вместо вентилятора хвостом вертеть. Иди умойся!
Циркуляр, разлетевшийся в выходную ночь, озадачил и всплеснул торговлю двуногими высшей квалификации. Маджух (поспорь с Окурком!) предписал поставить в рабочие карточки шестидесяти пяти рабам штамп «неблагонадёжен», а двадцати одному — «особо неблагонадёжен». Циркуляр рассылался под грифом «Строго секретно! Чтение разрешено только адресатам! Не копировать и не распространять!», но уже к вечеру текст знали все рабовладельцы и работорговцы от крупных до средних. Начались сговоры и переговоры, игра ценами — шутка ли! почти полторы сотки судовых спецов должны быть проданы по меньшей цене или понижены в занимаемой должности! Как тут не смухлевать, не нажиться?!
— На сколько понижают?
— На год! Окурки будут наводить ревизии, шпионов подсылать...
— Ох ты! и тебе охота, чтобы твой пилот год прохлаждался в младших технарях двигательного отсека? Продай мне. Чек пробьём на меньшую сумму, а что сверх того — отдам лично.
— Ниже чем за десять мириадов не уступлю.
— О, сколь много ты загнул! шесть, две трети налом из рук в руки.
— Восемь с половиной, нал отдашь в отах. И где, хотел бы я знать, ты его юзать будешь, чтоб никто не застучал?
— Есть места, где стукачи не заживаются. Даже окурочьи. Луч в башку и — до встречи в кладезе. Половину в бассах, остальное отами.
— Сговорились; приходи завтра в контору и подбери подходящих свидетелей.
У менеджера в кармане горел пяток персон, которых предстояло сбыть, обдурив и контору, и оценщиков, и мытарей, и самого Окурка Маджуха, пока хозяева медлят проставить позорные штемпели в рабочих карточках. Попадись он на любой из пяти сделок — кары не миновать. Мусултыновы пси, помаленьку прибиравшие к рукам кланы помельче, церемониться не станут. Как хапцу, подрежут хвост (без анестезии, а вы как думали?), уши лапшой настригут. Это бы всё полбеды! лицензии лишат! Убирайся потом с тем неправильно проданным пилотом на базы в Шаровом скоплении. Кто бывал, страсти рассказывают. Помещения заполнены азотом, воздух продают в патронах. Не разжился денежкой — дыши через раз. Или клянчи у краснокожего орэ, чтоб дал дыхнуть Звезды ради. Сунут тебе загубник, втянешь — брык! судороги и смерть. В патронах углекислый газ!
Девка рыдала по Шуламанге. Кто бы мог подумать, что чёрный жрец, безбрачный по обету, так растревожит её сердце? Вон как убивается... О, чёрные лишь по названию Умершие Для Мира, а на девок заходят, как бомбер на цель. На служении запоют, тянут голосами, а у девок хвосты дёргаются, как при последнем издыхании, ушки торчком и кровью налитые, бёдра сводит, грудь поднимается. Йо, умел Шуламанга дрожь нагнать! пел — бездна в такт шаталась...
Телефон не смолкал:
— Новенького ничего не появилось?.. Как это вы меня не помните? я три луны назад...
— Из судового персонала бы кого-нибудь... Знакомые сказали — к вам обратиться.
— Нету. Старый список глядите, он в Сети. Нет, звёздочка, наш товар дешёвым не бывает.
В соседнем зальчике — он почти весь просматривался через арочный проход — двое драных, но смекалистых и бойких недорослей, паренёк с девчушкой, делали деньги из объявленного в Аламбуке траура. На фоне плакатов и экранов, покрывавших стены живого рынка, эта парочка разыгрывала целое представление в лицах. Девчонка, окрутившись длинной юбкой-обмоткой и напялив висящую до колен куртку в дырах, надела сверху серую шаль плакальщицы и накрасила на лице тёмно-оранжевые, под цвет крови, вертикальные полосы, словно разодрала лицо от горя. Она негромко пела старинный плач, раскачиваясь, переступала босыми ногами и воздевала руки:
А паренёк стенал без слов и, взяв двумя руками тупой нож, иногда резко проводил им по горлу, показывая, что от горя готов лишить себя жизни. Зрители щёлками языками, доставая мелкие монеты.
— Я ищу навигатора, — надвинулся, заслонив плакальщиков, крупный эйджи в штатском; манеры и стать выдавали в нём привычку носить форму и командовать. — Говорят, у вас есть.
«И-ти-ти-ти, — внутренне ощетинился менеджер, — а ты не подосланный? сколько за утро наездов с хитростями... Всем срочно запонадобился офицерский персонал! Подавай им телеметристов и бортинженеров!.. Иди-ка ты, корноухий, дальше. Как тебя ко мне послали, так и я тебя пошлю».
Навигаторов в его обойме не имелось. Конечно, поискав там-сям, подняв планку комиссионных, сыскать товарец можно, но либо это будет дорого... либо хозяин придержит штурмана до настоящего покупателя, чтоб всех скопом, вместе с менеджером, не уличили в растоптании правды удальцов.
— Сходите в тот зал. Уверен, там для вас что-нибудь найдётся.
Капитан «Леди Гилфорд» почти с отчаянием свернул в указанный зал. Или слава Аламбука как невольничьего рынка здорово преувеличена, или он вышел на поиски в несчастливый день. Ну разумеется! когда он спускался с орбиты, на Колумбии была пятница, 6 марта! ни один капитан по доброй воле не начнёт рейс в пятницу, так водится издавна. Ещё одно доказательство, что древние были умней, чем кажется с дистанции в пятьдесят веков...
Ехидство ньягонской дамы проело в нём брешь. Он всегда старался сосредоточиться лишь на службе, на своих делах, и хладнокровно относился ко всем прочим, но после визита ушастой чиновницы почувствовал себя неловко. «Здорова ли Дорис Гурден? вы не забыли тех, с кем заканчивали академию?»
Отправка барж, переговоры с Иссой, швартовка, заправка и профилактика «Леди Гилфорд» — капитан всё должен держать на контроле! — отвлекали, но не избавляли от тяжких мыслей. Уединившись на исходе дня в каюте, он заставил себя заглянуть в зеркало. Что со мной? откуда эта складка, почему сжимаю губы? Разве я не могу спокойно видеть самого себя? Неужели... совесть взыграла?
Стоянка недолгая. За это время никого не найти, не выкупить. Отчего-то совесть выбрала Дорис, чтобы истязать его. Зачем её? он не был с ней близок!.. Видимо, потому, что ньягонка уделила ей больше слов, чем другим.
Никто не говорил, что Дорис — здесь. Он вывел на экран сводку о наличии денег в судовой кассе. Прикинул, сколько у него с собой, сколько можно снять со счёта. Чистой воды сумасшествие. Кого, куда ты отправляешься искать? на что надеешься? Перед кем притворяешься, что всерьёз намерен выкупить её? перед собой? чтобы внутри не грызло?..
Напрасные хлопоты. За считанные дни, без знакомств и связей ничего не сделаешь. А от совести есть надёжное лекарство — грибная настойка! не попробовать ли её?
Менеджер едва перевёл дух, спровадив странного покупателя, как перед ним возник смутно знакомый эйджи в широких светлых брюках, белой рубашке с трафаретом «НИКЕЛЬ», жилете и эриданской шляпе; глаза скрыты серебряными плексами.
— Ваш каталог, приятель. Я изучил.
— Ой-ее, это вы, мотаси! вы искали себе экипаж... Рад встрече! Присмотрели что-нибудь из товара?
— Не то. — Эйджи подвигал губами, показывая, что выбор мал и плох. — Как там сводка об экипаже? вы подрядились за...
— Всё помню, — подмигнул менеджер, доставая листок. Взамен эйджи протянул полсотку крин. — Товара с избытком, цены приемлемые. Все «устройства» со стажем.
— Из налогового списка или...
— Только списочные образцы, никаких неучтённых!
— Прежде всего меня интересует навигатор. — Эйджи всмотрелся в перечень «устройств». — Начнём с него. И это всё, что удалось разведать?.. да, бедноват у вас рынок.
«Навигаторы нынче в центре внимания, — подумал менеджер. — Надо этим воспользоваться. Ну, приятель, я буду не я, если ты уйдёшь без покупки. Ты с деньгами, ты олень, хочешь огрести по полной программе — значит, огребёшь. Я тебе укомплектую целый экипаж из неблагонадёжных. Будешь вспоминать со слезами благодарности, когда они тебе бунт на борту устроят!..»
— Мы разрешим эту проблему, мотаси. Ни камешки сверх платы не возьму, но после днёвки вы будете иметь меню из всех возможных вариантов.
— Мой телефон. — Эйджи протянул полоску. — Сюда я таскаться не могу, дел невпроворот — высматриваю люгер. Свяжемся и обговорим; сольёшь на телефон карточные сведения.
— Так не принято... — замялся менеджер.
— Не все. Рост, вес, пол, стаж, на каких судах летал, были-нет перепродажи. Клички, особые отметки...
Менеджер чуть не выругался.
— ...в смысле болезней, наркотиков и прочего.
— Будет! всё выложу.
Мухарма печально подвывала Лишаю, когда эйджи в шляпе и серебряных очках отвалил от торгаша. Чтоб приблизиться к приятелю, она сделала вид, что удерживает и умоляет его не умирать вслед за перешедшим край. Изображая сцену отчаяния на похоронах, ребячий «князёк» и его краля проводили эйджи быстрыми взглядами.
— Ну а этот? — прошептала Псица, пока Удюк картинно освобождался от её захвата.
— Не разобрать. Все на одну рожу. И плексы...
— Нос вострый, как у туа.
— Глаз не видать. Он вернётся. С купцом о чём-то сговорился.
— Почему-то он мне показался знакомым.
— И тебе?.. Будем стеречь, не уйдёт.
День и ночь — сутки прочь. Позапрошлую полночь Коел провела без сна. Так провела, что когда её вывели из тюремных нор Окурков и передали конвоирам Неминучих, она казалась себе мёртвой. Шла, как тело без души. Не видела того, что перед ней. В памяти застыло видение человека, падающего с края платформы, — тогда Коел пережила последний взлёт, мучительный порыв смелости и горя, после чего остатки сил покинули её, пришло неотвязное, пугающее ощущение пустоты под ногами. Раньше было на что опереться, была надёжная твердь, крепкий пол, но оказалось — тебя ничто не держит, ты идёшь по плёнке мыльного пузыря; стоит ей прорваться, как ты полетишь вниз, в черноту. Каждый шаг — последний.
Сыск! Близко маячат лица ньягонцев, в щелях между напряжённых век блестят остро нацеленные зрачки. Мрак. Идущие вглубь коридоры-кишки. Взлетающие вверх и падающие решётки дверей. Вдруг всё заливает слепящий белый свет, безжизненный и жгучий, свет с запахом металла. Голос быстро и настойчиво задаёт вопросы, на разные лады повторяя одно и то же. Где-то рядом раздаётся душераздирающий, долгий крик. «Говори, выкладывай, а то и ты так запоёшь». Язык сам собой начинает что-то лепетать; сыщики потряхивают ушами.
Это остаётся внутри — и на выходе, и по дороге, и у Неминучих. Будто щипцами вынули душу и бросили на скользкий от кровавых плевков пол между решётками, в темноту застенка, а опустошённое, пошатывающееся тело увели прочь. Голая душа лежит там, внизу, продолжая осязать и слышать; её ощущения по незримым нитям передаются далёкому телу, заменяя слух, зрение, все чувства.
По-настоящему Коел били дома — если длинные извилистые норы считать домом. Оказалось, сыщики-Окурки относятся к чужому имуществу лучше, чем Неминучие Ножи — к своему собственному.
Хозяин «Обороны» пристально оглядел навигаторшу. Вроде бы цела, ноги не хромают. После такой измены — и не битая?!
— Так, и что с тобой делали?
— Спрашивали. — Глаза унылые, тёмные от безысходности, ничего не ожидающие, кроме боли.
— Только и всего?! Придётся самому! — И за туанский хлыст-разрядник. — Меня, Нихана Гурга, так опозорить!.. — И по рукам, по бокам, по ногам. — Как в сговоре оказалась?!
— Я не оказалась! Моё имя нашли в списке! Не знаю, почему! — заслонялась она, уворачиваясь и сгибаясь.
— Знала, не знала, а штемпель заработала! Куда теперь тебя девать?
Молчит, вздрагивает и сжимается на каждый шум и стук, плотней запахивая кофту. Ответов у неё осталось только два: «нет» и «не знаю».
И-ти-ти, как бы это не энэвилл начался! А говорят: «Психболезни не заразные!» Спросите у рабовладельцев, они в этом лучше докторишек смыслят. Когда с Эридана завезли аморов, помимо лимфатической лихорадки фэл на Ньяго проник и энэвилл, болезнь безволия с бесчувствием. Раб выключается из всего, замыкается; ни битьём, ни лаской его не пробудишь. Некоторые режут себя, чтоб хоть что-то ощутить. А там, смотришь, второй замолкнет, третий... Нельзя допустить.
— Тащи свой матрас в боковушку! Заприте её. Пока не пинать, пусть выдрыхнется.
— Еду еле тронула, — доложил Нихану малый, которому поручили кормить Коел. — С тела спала, глаза в пол-лица сделались. Завернулась в одеяло и сидит в углу. Вещички сгребла в мешок, держит в обнимку.
«Может, и не энэвилл!» — обнадёжил себя Нихан.
— Отоспалась?
— Плохой день, — тихо-тихо выговорила Коел, до носа укутавшись в тощее одеяло.
— Ничего, обыкновенный! Лопай, я велел дать двойную порцию. Не кисни, лохматая, всё образуется.
— Плохой день...
— Чего заладила — «плохой, плохой»?! Сидишь тут, накликаешь!
Из-под одеяла вылезла рука с таймером в ладони.
— Шесть-шесть-шесть, три раза шесть. В такой день что-нибудь случается...
— Где — шесть?! — Нихан вырвал таймер. — Ну, шестое марта, где три раза?
— Шестого марта шесть лет прошло... когда взяли «Звёздный Флаг», где я служила. Вдобавок — пятница...
От магии чисел нет приёмов. Хоть ногами стучи, хоть надорвись от крика, три шестёрки и пятницу не перешибёшь Нихан и сам не стартовал бы в градскую ночь — что за ночь несуразная, клином в численный ряд вбита? словно спецом для колдовства! Что говорить о прочих незыблемых правилах — не брать на борт своих баб в пору двухлунных очищений, не произносить в рейсе названия погибших кораблей, имена их капитанов и слова от корня «падать», не брать ложку тремя пальцами и не обходить ничего против хода часов.
— Сходи в бар, напейся. До старта несколько ночей, успеешь протрезветь.
— Нет. — Коел снова втянулась в одеяльный кокон.
— Найди мужика на раз. Побалуешься, вся хандра сойдёт. Можешь на ночь загулять, разрешаю.
— Нет.
Ну что ей надо, чего не хватает?! Зарплату ей дают — конечно, чуть, а зачем давать много? В бары и на рынки их пускают. Наряжайся, мажься, причёски выдумывай, всякие бирюльки покупай, крути любовь с кем хочешь! С ребёнками сложней, но даже это дозволяется, в особенности эриданским аморам — пусть сами себя производят. Но есть упрямицы, которые живут как за ширмой и не хотят меняться. Ходят, завернув гриву узлом и сколов щепкой, с прядью-козырьком впереди, со дня поимки всегда в одной и той же кофте.
Омрачённый тягостной хозяйской думой, Нихан созвал попить горячего главного инженера-механика, старпома и судового распорядителя клана.
— Рассказывать, что сталось?
— Все слышали, — с горестью потёр виски старпом.
— И от Маджуха пришло, что она — не из зачинщиков. Всё-таки «особо неблагонадёжен» ей впаяли! — веско говорил Нихан, прижав кулак костяшками к полу.
— Надо оспаривать! — подал голос чиф.
— Не резон, — возразил распорядитель. — Верхние Окурки очень злы. Рабы им едва праздник не испортили.
— «Едва» — не «вконец»! — Чиф хотел во что бы то ни стало отстоять Коел. Она исправно отрабатывала паёк. Кого посадить вместо неё штурманом на «Оборону» — неизвестно. Навигаторы — специалюги ценные, по углам не валяются. Наймёшь непроверенного, он так курс проложит, что выйдешь из скачка по ту сторону ядра Галактики, куда и форцы не залетали.
— Я выбью разрешение на её вывоз с Ньяго. Можем перевести в мотористы... в трубопроводные техники... — гудел Нихан, пристукивая кулаком по натуральным доскам, залитым прозрачным лаком.
— Всё равно что бластером в ухе ковырять. Опасное нецелевое использование. В технарях она здорово выйдет из-под контроля, станет в коробах, на корме пропадать. Захочет нас в отместку подорвать — это ей как чхнуть, она ведь инженер. — Старпом, в отличие от чифа, не желал держать на судне обиженную рабыню. — Так-то она деньги получала, могла себе того-сего позволить, а в технарях не пошикуешь!
— Лекарка говорит: здорова, а в рейс брать нельзя, — продолжал Нихан.
— Как это?.. — напряг уши чиф. — Мотаси, зачем холопку слушаете?!
— Мол, она психованная. Напортачит чего-нибудь.
— Может, лечить здоровую прикажет? от этого не лечат!
— Всё равно ей штурманом не быть, — бубнил своё старпом. — Есть циркуляр; согласно циркуляру...
— Горел бы этот циркуляр!.. — Отняв кулак от пола, Нихан пошевелил пальцами. — Окурки придерутся — вот ухаб! Так бы я вывез её поломойкой, а в космосе посадил штурманом. Может быть измена в экипаже, застучит какая-нибудь гадь...
— А как её, психанутую, продать? Кто ей придаст товарный вид за две-три ночи? — Чиф гнул на свою сторону.
— Знаю я лекарку, — напирал и старпом. — Чудес не делает, зато своим приятелям-холопам потакает. Скажет: «Дайте того, дайте сего, за луну поставлю на ноги». На что мы будем денежки переводить, Нихан? на поломойку?
— Решено. — Нихан сплёл пальцы перед грудью. — Продаём какую есть.
— По бросовой цене! Кто компенсирует нам разницу — Маджух, что ли? — фыркнул чиф, сделав жест, словно стряхнул воду с кисти. — А кем заменим?
— Будем искать в темпе. Пару ночей повременю отправлять карточку Коел в контору на клеймение... пока время терпит, все ищем покупателя, как мясо ищут.
Коел всё сидела, закутавшись в одеяло. Запертая боковушка не казалась ей надёжным убежищем, но снаружи было ещё хуже. Она убеждала себя, что за порогом не начинается чёрный коридор, ведущий в пыточную, но, едва решившись подойти к двери, чувствовала, как слабеют ноги, а за механическим гулом вентиляторов чудился дальний отзвук исступлённого крика. Лекарка назначила пилюли без названия и противно-сладкое питьё бледно-лилового цвета; малый следил, чтоб снадобья принимались по часам и отправлялись куда следует.
В первую градскую ночь, намного после днёвки, заглянул сам Нихан, весь такой заботливый и радостный, с противоестественно доброй гримасой:
— Дело уладилось! причём самым лучшим для тебя образом. Один шкипер набирает экипаж для люгера, и ты, похоже, станешь там не только штурманом, но и старпомом! По сути, выходишь на волю... Чтобы дело прошло без заминок, будь умницей и приведи себя в порядок. Завтра твои смотрины. Веди себя вежливо, на вопросы отвечай правдиво, лишнего не болтай, почаще улыбайся...
Коел вроде бы и не заплакала, но слёзы потекли. Вот всё и закончилось!.. Как бы ни было трудно работать на «Обороне», но она свыклась и с судном, и с хозяином. Какой-никакой, но обустроенный быт. Что-то её ждёт дальше?..
Она кивала, односложно соглашалась со словами Нихана и даже пробовала растянуть губы в подобие улыбки, но думала о том, что завтра её придётся вытаскивать из боковушки не меньше чем десятку ньягонцев, за руки и за ноги. Или опоив горстью пилюль. За дверью было устрашающе темно; никто не смог бы доказать ей, что там не поджидают кровожадные пси Маджуха.
Без очков!
Удюк будто прозрел, когда в семнадцатую ночь эйджи, носивший эриданскую шляпу и светлый однотонный жилет, появился на живом рынке без плексов. В очках эйджи смотрелся как слепец без поводыря. Серебряная полоса поперёк лица делала его безглазым, под очками чудились пустые впадины; казалось странным, что он ходит не ощупью и не тычется мимо дверей.
В первый миг Удюку пришло в голову, что чужаку надоело форсить очками. Мелкими глазками эйджи в затемнённых переходах Аламбука не разобрать ни ценника, ни надписи на чеке. Но следующее мгновение открыло Лишаю всю правду: этому парню без разницы, в очках он или нет.
Лицо и жилет. В прошлый раз, когда Удюк встречался с ним, жилет был узорчатым; вышивка означала, что корноухий — офицер из нао Унгела. В руках он держал оружие, похожее на раздвижную трубу.
В нао Унгела есть только один эйджи-офицер — Pax Пятипалый, он же Дух Бесследный, бич Аламбука. Он здесь, и его нет, он во плоти, и он — тень. Все знают, как Рах отрекался от сущего мира, чтобы заживо перейти край. Полковник Ониго, искуснейший некромант и мрак в образе человека, вопрошал Раха: «Где ты?» — «Нигде»; «Кто ты?» — «Никто»; «Что в тебе?» — «Ничто»; «Чего хочешь?» — «Небытия»; «Раскаешься?» — «Никогда». Пятикратно отрекшись, он стал тем, что он есть.
— Он, — хрипло вырвалось у Псицы. — Тот, с трубой.
— Молчи, — шикнул Удюк. — Иди за ним следом. Потом беги в Кабельную Ветвь, найди меня.
— Удюк, я не пойду. — Мухарму сковал страх. — Если оглянется, помру... Ой, он посмотрел на нас!..
— Пойдёшь. Осьмуха от денег, какие за него дадут, — твоя. Жить к себе возьму. А не пойдёшь — измордую.
Сделав несколько финтов среди публики, бродящей по рынку, Удюк бросился на выход. Быстрей. Сколько есть силы в ногах. Не к сержантам, прямо к Дуке. Сердце «князька» било куда-то под горло, спирая дыхание. Стало страшно от мысли, что вдруг в нутре лопнет жила, кровь хлынет и задушит. Будешь кататься под ногами прохожих, побурев от натуги, с кровяной пеной на губах... Помереть в двух шагах от счастья! нет, нет, не сейчас!
Он нёсся, в глаза светила удача. Доложить лично Дуке! пробиться к самому Подвальному хозяину и закричать: «Я, Удюк, выследил Духа — для тебя!! я самый ушлый лазутчик!» Ни денег не надо, ни подарков — только возьми в сухие норы, буду прислуживать бойцам на побегушках, делать, что скажут! лишь бы вырваться из отсыревшего погреба, где дохнут и перхают, сплёвывая ржавую мокроту. Добежать, упросить, чтоб допустили до вождя. Кривая тёмная нора, в которой на куче подушек восседал Подвальный, казалась Удюку блистательным дворцом — там пели и наслаждались яствами, любуясь танцами девок. Он войдёт туда, станет бойцом Дуки. Доложить — и судьба враз повернётся к добру.
Дука, шумно дыша простуженным носом, выслушал запыхавшегося малого. Да, так бывает! Самый тонкий в своём ремесле неуловимый убийца порой прокалывается на пустяке. Не заметит какого-то малого, не придаст значения оставленной улике... тут ловушка и захлопнется!
— Нам это великая честь, — солидно молвил Дука офицерам. — Если будет фарт, большую награду хапнем, в фаворе окажемся у Папы. К нему приблизиться — как в стужу к очагу. Этого, — он показал на Удюка, — принять ни кошт к бойцам. Верным вырастет. Всем молчать о том, что он нашёл! Дело надо вести хитро...
Не забыл и Мухарму, велел дать ей полсотки крин за быстрые ноги:
— Ступай, девка.
— А... — Она осмотрелась растерянно. — Меня...
Сержант помог ей покинуть хазу Дуки. Удюк бочком выбрался за дверь вслед за Псицей.
— Ты думаешь или чего? тебе нельзя в те норы, ведь истреплют. Погоди, я тебя... потом вызову.
Она мяла в ладони полсотку, не веря тому, что случилось.
Как же это?.. выходит, зря провели вместе столько лун? Она так верила ему, так любила... и получила: «Вот тебе бумажка — отвали, милашка».
Она на опасные задания ходила, на риск — всё ради него. Думала, навсегда вместе. А теперь не нужна стала... Он в тепле и при котле будет, а ты — ступай назад в грязь, пся паршивая!..
— Есть люди... — прошипела она, обжигая Лишая пламенным взглядом. — Которые не бросят!
И спешно пошла от «князька». Сержант с отвращением проводил её глазами:
— У, какая!.. Того гляди, разболтает из вредности. Лишай, у тебя нож есть?
— А? — очнулся Удюк.
— Займись, — кивком показал сержант на уходящую Псицу. — Полсотка твоя будет. А мне принесёшь хвост и уши.
Блок 12
— Приём, приём, — радировал для пробы Форт. — Pax, как слышишь?
— RRR. — Должно быть, урчание в эфире означало: «Я же просил не трогать чип! Эксперт, зачем ты это сделал? У меня, в отличие от тебя, сигнал передаётся к связкам по нервам, а не оптоэлектронным способом!»
— А знаешь, как порой не хватает тёплого, дружескою слова?.. и чип настолько прост, что не повозиться в нём иголкой прямо-таки невозможно.
— RRR, RRR. — То ли протокол связи не позволял иначе модулировать ответ, то ли Pax нарочно выбрал сигналом рык.
— Я совершенно не представляю, как себя вести. У меня нет опыта таких покупок. Ты мне обещаешь, что устранитель образов забьёт все видеоформаты?
— RRR.
Волновался и маклер торговой конторы. За успешную сделку ему причиталась четверть шестнадцатой доли от договорной цены, но затылочное чувство намекало, что в любую секунду сзади могут возникнуть соглядатаи Окурков: «Йооо, да тут попирают циркуляр Маджуха! Всем стоять, не двигаться!»
Тряслись свидетели, вызвавшиеся за приличную мзду заверить, что «навигационное устройство» Коел Дром — исправное и благонравное. Ёжился и мялся агент Нихана, которому предстояло за всё отдуваться, потому что час назад владелец «Обороны» с ласковой миной всучил ему взъерошенную рабыню, прижавшую к груди мешок личных вещей, и дарственную на неё, задним числом заверенную казначеем клана. «Владей! только недолго». И агенту, и свидетелям после оформления купчей надо было исчезнуть на луну-другую, так как в скором времени явится разъярённый покупатель с претензиями: «Как это вы продали мне бабу с клеймом „особо неблагонадёжна"?! я по вашей милости теперь обязан в каждый прилёт платить общаку штраф по статье „судно без навигатора", и так полный год!!» Маклер и казначей заранее готовились выпячивать честные глаза и восклицать: «Нам представили чистую карточку, без особых пометок!»
Хуже всех было Коел, поскольку ей от сделки полагался шиш и неизвестный новый господин. Одна надежда, что шкипер сумеет быстро сговориться о её вывозе и поспешит с отлётом, — тогда она окажется подальше от Ньяго.
С раннего утра её так напрягли и взбудоражили, что прежние страхи метнулись врассыпную, уступив место лихорадочным хлопотам. То её держали взаперти, заставляя терзаться в одиночестве, а тут вдруг полезли в дверь гурьбой — с криками, приказами и навязчивой нежностью.
«Живо беги мыться, ты пахнешь!»
«Не сметь надевать эту кофту! Комбез убрать! Это не туфли, а колоды!»
«Вынь щепку из головы! расплетись!»
«Дай-ка я причешу тебя, Коел!»
«Перестань, с такой гримасой ты похожа на старуху. Надо себя хорошо подать».
«Какая ты счастливая, старпомом будешь!»
«А позвонить в Сэнтрал-Сити сумеешь?..»
«Нет, это не слишком открытое платье. Это не поход на танцы, но быть бесформенной мымрой нельзя. Слава богу, тебе есть что показать, а ты в комбезе прячешься».
Такая закрутилась кутерьма, будто Коел срочно выдавали замуж. Из зеркала на неё уставилась какая-то ресторанная певичка в муаровом малахитовом платье, с пояском-змейкой на талии и султанами волос, спадающими за спину. От прежней Коел остались чёлка и испуганные глаза.
— Звезда на меня — ты понравишься! — одобрил Нихан, обойдя её кругом.
«Кому?» — закралось в сердце Коел первое смутное подозрение.
В контору пришли рано, покупатель ещё не явился. Дорогой Коел мучалась с чужим (наверняка трофейным) платьем, обдёргивая его то слева, то справа, и туфлями, от которых отвыкла; вещмешок пришлось тащить самой (удальцы багаж рабов не носят), это прибавляло нервозности и душевного смятения.
— Могу я почитать молитвенник?
— Валяй.
После шести лет хождения в широких брюках сидеть по-ньягонски в платье, едва прикрывающем ляжки, — нелепо и крайне неловко. Разве что подогнуть ноги вбок Как потом вставать на каблуки? Решив не садиться вовсе, Коел раскрыла книжечку от «Гедеонов». Чтение на все случаи жизни. Варианты: «Вы в беде»; «Вы боитесь»; «Вы нуждаетесь в Божьей защите»; «Вы одиноки»; «Вам грозит опасность»...
— А вот и шкипер Кермак с консультантом! — просияв, вскочил маклер. Конвоир незаметно ткнул Коел под рёбра; она еле успела положить Псалтирь в карман мешка.
О-о, вот когда нужна молитва, провал всех возьми!
«Ты должна иметь фигуру», да? а на чью потребу?!
Это был эйджи!
— Почему вы не предупредили, что он — землянин? — машинально выдавив слащавую улыбку, углом рта шепнула Коел подставному владельцу.
— А что бы это изменило? — Агент стряхнул с пальцев воображаемую воду. — Тебе же выгоднее — сможешь развлекаться прямо в рейсе. Проблем не будет, от детей ты привита.
«Чтоб тебя экипаж гомиков купил!» — пожелала ему Коел, стараясь рассматривать шкипера исподволь, непрямым взглядом. Вот уж о чём не мечтала! Надо было кусаться, но оставить на себе комбез и кофту. О, эти подружки по несчастью! расчесали на продажу, словно знали!
Атлетически сложенный шкипер с металлическим словом «НИКЕЛЬ» на богатырской груди стоял как надолб на кургане, измеряя всех взором расиста из-под низко опущенных полей «эриданки». Он эриданец?.. они никак не смирятся с тем, что их рабовладельческий мир распатронили, — летают всюду, ищут оазисы привычных им порядков...
Косит под туанца. Имперский дух так и бьёт в нос. Новое дворянство космоса — милиты, военная каста Эридана. Лицо неподвижное, глаза еле видны. Консультант в изжелта-коричневом костюме, стрижка на здешний манер, взгляд цепкий и рафинированно деловой.
— Вот, мистер Кермак, интересующее вас устройство.
«Устройство» отвело глаза и прикусило язык, чтоб отвлечься от назревающей процедуры.
— Карточку, — ровным голосом автоответчика проронил шкипер. Какой-то он... очень гладкий! В нём что-то не так. Но... сама мысль летать и общаться с ним была противна Коел. Для ньягонцев она не представляла интереса, они слишком чётко различали запахи тел, безошибочный нос-компас вёл их к своим длинноухим милашкам. Плюс поверья — якобы в рослых самках скрыта кладезная сила, вызывающая сухоту и немочь. Даже есть рядом не сядут — кто долго глядит, как ест эйджи, заражается прожорливостью.
Этому, похоже, все поверья мимо. Человек-камень. Глаза-линзы.
Карточку принял консультант в коричневом.
— Возраст... — читал он вполголоса, жестковато и сухо, с заметным колониальным акцентом. — Налётано часов... Состояние здоровья... Привита... Сэр, если позволите, я кое-что уточню.
Шкипер «НИКЕЛЬ» едва кивнул. Консультант подошёл к Коел.
— Подержи всё это во рту.
Она замерла с зажатыми в губах тремя пластинками. Туаман, и все примочки у него туанские, даже медицинские детекторы. Знакомые штучки. Зелёный тестер проверяет на наркотики и средства, действующие на психику, розовый на беременность и наличие в крови антител к плацентарным клеткам, а белый с полоской — на факторы целой пачки болезней.
— Отдай, достаточно. — Консультант вставил пластинки в анализатор вроде портсигара; окошки датчиков зажглись рядами цифр. — Она в порядке.
— Посмотрим. — Под жилетом шкипера скрывался раскладной палм. — Иди ко мне. Тут все справочные данные по навигации. Проложи курс от Ньяго к ТуаТоу, старт с Иссы, скачок на тридцать второй федеральной минуте от взлёта, масса судна...
Знаток. Пока шкипер начитывал вслух параметры полёта, Коел старалась ничего не упустить. Отношения могут сложиться по-всякому, но у командира не должно быть сомнений в квалификации штурмана.
— ...на расчёт — пятнадцать местных минут. Время пошло.
В конторе не было стульев и стола. Выполнив церемонию приветствия, ньягонцы расселись по своим плетёнкам, а шкиперу принесли табурет. Коел охотно уселась бы на него, но шкипер счёл излишним уступать место даме. Теперь он изучал её карточку лично.
Она занялась своей работой стоя, стараясь максимально отвлечься ото всего, но расчёт не клеился. Уйти с головой в навигационное счисление мешало томительное, выматывающее ожидание техосмотра. Покупая такое «навигационное устройство», детина-шкипер не преминет наглядно убедиться, что его приобретение скомпоновано по схеме «Ева» без каких-либо изъянов и мигом выскакивает из платья по команде «Готовься!». Оставалось уповать, что «НИКЕЛЬ» закодирован. И то не гарантия. Власть приятна в любом состоянии.
Молчит. Это плохо. Молчаливый человек таит угрозу, что-то вынашивает — поди догадайся, какие замыслы он скрывает.
Форт не знал, что говорить и как сидеть. Карточка позволила спрятать глаза, но не отключить мысли и чувства. Его изводил постоянный страх — вдруг какой-то протокол видеосъёмки выпадет из перечня глушения? Потом ни в один капитанский клуб не войдёшь. «Вам нужен персонал? поищите в Аламбуке, вы там уже нарисовались, а в приличных местах вам делать нечего». Так вот космены и оказываются в тенетах криминала!
«Коел Дром... Начало службы — 17 апреля 6242 года Федерации». Где я был тогда? на ТуаТоу, космодром Икола-2. Наш «Холтон Дрейг» грузился химикатами, рейс на Атлар... через двое суток нас сбили. А почему? работали на воров, сами того не подозревая. Ну и профессию мы выбрали! не дорога с космос шириной, а путь по семицветному мечу... Крупный фрахт отшибает совесть начисто; где начинается отсчёт на миллионы, там кончается закон. Как говорили шкиперы невольничьих судов: «More souls, more money» — больше душ, больше денег. Смотри-ка, сколько веков прошло, а ничего не изменилось! Чьи документы ни возьмёшь — свои, её ли, — какие слова там пи увидишь — «служба», «сверхурочные», «налётано часов» — на самом деле там только одно слово: «рабство». Нас выжимают как лимоны; из ста граммов мякоти давай пол-литра сока...»
Надо что-то сказать, подходящее к случаю.
«Я — начинающий рабовладелец. Надо соответствовать имиджу».
— Она покорная? — обратился Форт к агенту.
У Коел рука примёрзла к сенсорам.
— О, вполне! очень послушна.
«Так, называется — поговорили. А что ещё тут спрашивают?»
— Она sexy?
Коел прижала нижнюю губу зубами; к глазам подступило. Ну вот, началось. Полезло мужское, не удержишь.
— Да, в этом смысле нормальная. Встречалась с мужчинами.
— Я закончила. — С ненавистью и едва скрытыми слезами в голосе Коел вернула палм. Форт с радостью схватил его, потом нахмурился:
— Расчёт ошибочный.
«Хлыст об гадь сломаю! — внутренне вскипел агент. — Нарочно ошибок насажала!»
«Быть не может... — Коел оцепенела. — Скотина, под руку про sexy сказал. О, хоть бы не купил. Боже, спаси меня!»
— И за такого навигатора вы хотите восемь мириадов крин? — иронически спросил «НИКЕЛЬ».
— Она волнуется, — заскрипел агент, оскалившись. — Вы её первый хозяин-эйджи. Сами понимаете...
— RRR, RRR, — о чём-то предостерёг Pax.
— Вы даже не осмотрели её! Коел, ну-ка разуйся и сними...
— Что мне её внешность? Я начинаю сомневаться в её профессиональной пригодности.
— RRR, RRR!! — Поняв, что по радио достучаться до зарвавшегося Эксперта невозможно, Pax сдержанно кашлянул, прикрыв рот ладонью, и метнул на Форта мимолётный, но красноречивый взгляд, в котором читалось: «Партнёр, куда тебя понесло? Ты забыл, зачем мы пришли? Купить за любую цену!»
Но Фортом овладело вдохновение. Когда надо торговаться и выгадывать в свою пользу, централам нет равных. Любую цену? Щас, разбежались! Я вам покажу, как надо покупать.
— Коел, поживей.
«Не гляди», — в уме приказала Коел шкиперу, понимая всю тщетность невысказанных желаний. На это мужики готовы пялиться часами.
— Коел, пройдись туда-сюда.
— Не впечатляет, — неприязненно бросил шкипер. — Мне важней узнать, не угробит ли она мой космолёт. На какие судовые классы у тебя права навигационного обеспечения?
— От D до G. — Коел повернулась к нему боком, обхватив себя руками.
— Какой разряд дальности полётов?
— Третий, межсистемный.
— Так господин тебя не видит. Повернись лицом, подними руки.
— Когда истёк срок подтверждения квалификации?
— Два... два года назад. — Голос с усилием прорывался сквозь гортань. Когда же всё кончится?
— Даже учитывая понятное волнение мисс Коел и особую обстановку нашей встречи, — отмерял слова шкипер «НИКЕЛЬ», — я не могу дать за неё больше трёх мириадов. Вы должны понять: мне потребуется время, чтобы определить её возможности, а время — это деньги. Без проверки я её за штурманский пульт не посажу.
Pax даже рычать не смог — настолько нагло Эксперт снизил цену.
— Можно достичь согласования цены, оптимизировать её, — вмешался маклер. — Хозяин «устройством» доволен...
— Тогда почему продаёт?
— Финансовые затруднения! Неблагоприятная коньюнктура! — горестно взмахнул лапками агент.
— Ты так и будешь стоять? — чуть скосился Форт. Вздумай он мериться с Коел, кому более стыдно, — победил бы в этом раунде.
— Я могу одеться? — Она тотчас потянулась к лежащим на полу белью и платью. Отвернувшись, шкипер небрежно сделал ньягонский жест согласия.
— Скажем, сойтись на семи с четвертью мириадах. — Маклер бился за свою долю от сделки.
— Неподходяще. Максимум пять без четверти.
— RRR, RRR!!
— Тогда шесть с четвертью.
— Ммм... это ближе к истине, но всё-таки...
Коел поспешила влезть в одежду и всунуть ноги в туфли.. Агенту она желала подцепить фэл и сдохнуть в кошмарном бреду. Зачем он издевался, унижал, если клиенту вовсе не был нужен показ её прелестей?! «НИКЕЛЬ» и консультант в коричневом едва уделили ей по два равнодушных беглых взгляда.
— Итак, мы нашли взаимно приемлемый вариант. — Маклер торжественно развёл руками. — Купчую можем оформить сейчас же. Как будете платить?
Под жилетом оказалась и сейф-сумка. Шкипер чиркнул по моноблоку кодовым ключом — литая твердь разошлась, открыв жёлтую, денежного цвета мякоть обивки и дремлющие пачки купюр.
— Цена — пять мириадов. Комиссионные — полторы шестнадцатых, премия маклера — четверть шестнадцатой, отчисление в общак — одна восьмая, налог с продаж — одна шестнадцатая...
С горькой гордость Коел узнала, что выросла в цене. В год захвата за неё давали вдвое меньше.
— Теперь она ваша! Владейте с пользой... и удовольствием. — Маклер подмигнул по-эйджински.
— Как я должна к вам обращаться? — с осторожностью поинтересовалась Коел у шкипера.
— Пока хватит «мистера Кермака». — Он как был, так и остался каменным. — Это твои вещи?
— Да. Могу ли я сменить одежду? это быстро, я вас не задержу.
— Обязательно. Только ньягонец мог так подобрать причёску к платью.
Верно — имея волосы длиной в неполных два сантиметра, парикмахерским искусством ньягошки не блистали.
Что ждёт впереди? Полная неизвестность.
Вскоре по выходе из конторы шкипер и консультант расстались без единого слова, пожав на прощание руки. Коел — уже в комбезе, кофте и разношенных спорт-ботах — осталась наедине с мистером Кермаком.
Нельзя откладывать выяснение вопроса «Кто есть кто?». Поскольку будущего всё равно не избежать, надо модифицировать его под себя. Ведь рано или поздно грянет час, когда груз, заработок и сама шкура капитана будут зависеть от настроения штурмана, — и капитан должен это усвоить! заодно узнаем рамки дозволенного.
— Мистер Кермак, разрешите спросить?
— Спрашивай, — буркнул он, глядя перед собой. Недурное начало. У ньягонцев рабы не начинают разговор. Коел поудобней разместила на плече лямку вещмешка.
— Какое у вас судно?
— У меня нет судна.
— А экипаж — уже укомплектован?
— У меня нет экипажа. Одна ты.
— О-о... значит, вы работаете на хозяина? — Ответы Никеля привели Коел в замешательство. Почему его звали шкипером, если он без судна? польстить хотели, что ли? но такая лесть похожа на издёвку — а он и веком не шевельнул.
Вблизи, спокойными глазами, Никель отнюдь не походил на тех молодцов с капитанскими дипломами, каких можно встретить в космопортах. На искателях вакансий, даже при большом внешнем лоске, нетрудно найти следы дешёвых — из-за хронического безденежья — излишеств. Этот был свеж и гладок...
...словно вышел из витрины.
Крайне редкие морщинки на его холодноватом лице выглядели посторонними, словно их провели по коже ультратонким карболитовым резцом.
— И хозяина у меня нет. Ты ела сегодня?.. На, пойди, купи себе чего-нибудь.
«Он настолько нелюдимый, что ему и говорить невмоготу? — недоумевала Коел, набивая сумку консервами и пачками галет. — И мне надо расстраиваться из-за этого?.. Капитан, живущий строго по уставу, — совсем неплохо. Подождём, пока он наберёт остальных. Насчёт должности старпома — видно будет, но не мешает выглядеть вольняшкой, и встречать всех новеньких по-сержантски. „Сэр, доверьтесь мне. Я вымуштрую этих обезьян и внушу им, что такое судовой рабочий. Это — каторжник, сэр!" Надо, Коел. Надо мало-помалу расширить свои полномочия».
— Сэр, я позволила себе купить пакетик чая.
«Или — или! или в ухо, или согласится. Будем считать это тестом на жадность. Чай, даже этот поддельный, — не дешёвый».
— Не пью.
«Ну хоть за перерасход не выругал».
Форт вспомнил, чем ещё был знаменателен 6242 год. Когда он уже служил в туанском космофлоте по приговору имперского суда, а Коел изучала основы покорности с помощью электрохлыста, федеральный конгресс дожал эриданское Сословное Собрание, и Эридан отменил рабство... которое заблаговременно откочевало в Аламбук, где могло спокойно процветать веками.
«Чем с пеной у рта орать „Права человека! права человека!" и устраивать всегалактическое шоу с разбиванием цепей, лучше бы переписали по уму кодекс законов о труде, а то он напоминает Эридан до реформы. А сюда высадить пяток бригад Звёздной Пехоты; здесь она нужней, чем на парадах. Или сэйсидов — с партизанами в Сэнтрал-Сити без них справимся; пусть они тут с настоящим врагом познакомятся — горожан-то гонять легко, а как вам покажется двуногое вооружённое зверьё?.. Да, я по натуре интервент. По-моему, это законно — где наших воспитывают хлыстом, туда должен обрушиться кулак державы».
— Покажи покупки. Чек сохранила?.. ах, не дают? Жди меня тут.
Из лавки послышались громкие голоса, ньягонский крик, что-то лопнуло, громыхнуло. Никель вышел, сказав в лавку на прощание;
— Зови ножей, ежей, ужей — кого хочешь. Тогда ты при них съешь ту банку, которую я сохранил на память. Если выживешь — иск вчиню за попытку отравления дорогостоящей рабыни. Кстати, я веду дела с Неминучими Ножами, так что раскинь умом, кого они осудят.
Лавочник догнал Никеля с Коел и, долго кланяясь на ходу, просил взять возмещение за причинённое неудобство. Коел сочла за благо промолчать и молчала до номера в отеле.
Сразу видно — тут живёт мужчина. Вещи сметены в один угол (вроде уборку сделал) и накрыты ньягонской постелью (вроде спрятал). Пустынное жилище нагоняло щемящую тоску и чувство напрасности жизни.
Переступив порог, Коел вмиг потеряла представление о том, зачем её купили. Какой экипаж, какой старпом? На что человеку, проживающему в голом номере, навигатор стоимостью в восемь с половиной тысяч бассов с учётом налогов?
Вокруг Коел начала завиваться пустота, даже в ушах гул послышался. Неожиданно ясно возникла мысль: освобождением даже не пахнет, а что будет — знает одна чернота, живущая в кладезе.
Стоило вспомнить зал и зев колодца, как сердце заколотилось и во рту появился вяжущий вкус страха. А сзади стоял безмолвный Никель Кермак.
— Зачем я вам нужна? — глухо промолвила Коел.
— Будешь спать там, за перегородкой. Сейчас я уберу оттуда лишнее.
— Кто вы?
— Имеется душ. Воду для мытья дают без графика, когда попало. — Голос донёсся из дальней комнатушки вместе с плеском. — Хм, тебе везёт. Сполоснись, если хочешь.
— Вы меня слышите?!
«Чем я могу тебе помочь, подружка? Сказку про добрых самаритян рассказать? время не пришло. Терпи меня».
— Не ори, я не глухой. — Никель появился из-за перегородки, вытирая руки.
— Так что же вы не отвечаете?
— Незачем.
— Ладно. — Голос Коел стал твёрже. — Плитка и холодильник работают?
— Когда есть ток. Судя по лампам...
— По-вашему, я нервная?
— На твоём месте я бы тоже нервничал.
— Не хотите, чтобы я с ума слетела? Тогда не подходите близко. Когда войду в норму, буду вести себя вполне сносно, а сейчас — пожалуйста, не дёргайте меня и не разглядывайте, иначе я волнуюсь, говорю и делаю разную чушь.
Это был рискованный наезд, но он сработал. Коел выиграла ещё балл в противостоянии с хозяином.
— Спасибо за предупреждение. — Никель выслушал её безучастно. Он дышал ровно и медленно. Дышит! а то в голову уже лезли всякие бредни...
— Я из Сэнтрал-Сити. Не приходилось бывать? — Разговор вырывался из Коел какими-то почти несвязными, беспорядочными клочками.
— Я там родился. — Впервые в голосе Никеля дрогнуло что-то человеческое, но он тут же наглухо закрылся. — Мне придётся уходить, я буду запирать тебя.
— Да, конечно. — Она немного поникла.
Когда тобой неотступно владеет беспокойство, можно мыться и семь, и десять раз на дню; водные процедуры умиротворяют нервную систему. Регулятор душа раньше имел ограничитель, но кто-то очень сильный вывернул его, и Коел позволила себе обливаться целыми потоками воды. Платит хозяин. Кто имеет средства на невольницу, найдёт и на её мытьё.
Бутылка с шампунем — неважнецкое оружие, но если размахнуться, по тыкве хлопнет весомо. Она по опыту знача, что под шум душа удобно подкрадываться. При стыковках кораблей в космосе, при нелегальных посадках на планетах освоения, населённых отщепенцами и хищниками, при визитах на пиратские базы приходилось сталкиваться с теми, кому слово «рабыня» мгновенно распаляет воображение. Нихан с хлыстом и удальцами был как нельзя кстати: «Оставь; это моя вещь».
Вытершись и надевая халат, она прислушалась к беседе в главной комнате. Один — Никель, а кто второй?
— Для чего ты с ними препирался? — говорил обладатель мягкого и бархатного молодого голоса.
— Ради экономии. Деньги подотчётные, казённые. Мы сберегли почти четыре мириада! — тихо, но энергично доказывал Никель.
— Мы запросто могли отдать и втрое больше.
— Прямо так и отдать!.. Нельзя сразу платить, что скажут; это вызывает разные сомнения. Если торг уместен, есть смысл требовать скидку — видишь, удалось сбить цену почти наполовину!
— Это меня и настораживает. — Бархатный голос стал жёстче. — Товар стоил первоначальной цены, и вдруг такая уступка... Здесь что-то неладно. Однако, Эксперт, твои приёмы... тебе нравилось играть на нервах? Меня ты заставил беспокоиться, её расстроил до слёз — а ведь нам предстоит отправлять её на Иссу.
— Я не мог ей подмигивать. Она бы не так поняла и ещё хуже разладилась.
— Не надо было усугублять. Сперва ты дал ей сложное задание...
— Задание плёвое, второкурсник справится.
— ...потом завёл речь о sexy, словно намеренно желая сбить её с толку.
— Хороший навигатор в рабочем режиме — существо глухое и бесполое.
Тут Коел не выдержала и ворвалась в главную комнату. Если сейчас не расставить отношения как следует, потом они могут зайти непоправимо далеко. Что это значит — «отправлять её на Иссу»?!
Никель и консультант — вот кто был вторым! — одновременно повернулись к ней.
— Если кто! ещё раз! скажет про sexy! я кому-то глаза выцарапаю!! Ясно?! — В пакле мокрых волос, раскрасневшаяся от струй душа, одетая развевающимся вихрем банного халата, со свирепо-озлобленным лицом, она походила на ведьму. Её появление не вызвало ни гримас насмешки, как можно было ожидать от самоуверенных самцов, ни гнева — собеседники переглянулись и дружно, тяжко вздохнули.
Было о чём горевать — один не хотел, а другой не мог.
Пытаясь понять их вздох, Коел всмотрелась в лица землян, сидящих по-ньягонски. Никель без шляпы; лампы одинаково освещали его и консультанта. Почти ровесники, моложе тридцати, они различались лишь сложением — Никель был помассивнее — да цветом глаз и волос. Но сейчас она могла их сравнивать.
Кожа. Когда они оказались рядом, в одной позе, разница стала видна — у консультанта кожа была обыкновенной, людской, а у Никеля — слишком ровной и гладкой, идеальной.
Смекнув, что на какое-то время она овладела ситуацией, Коел решительно шагнула к ним:
— Куда вы собрались увезти меня? С какой целью? Если вы что-то замышляете... я никуда не полечу, пока не расскажете! Думаете, я не смогу всё испортить? учтите — здесь следят за перемещением рабов! Любой патруль задержит вас, если я закричу, что...
— Вот о чём я говорил, — ньягонским жестом, с поворотом кисти, указал на неё консультант. — Она уже нам угрожает.
— Имею право, если мной распоряжаются не по закону! — наступала Коел. — У меня, между прочим, права есть!
— Так-то лучше. — Неожиданно лицо Никеля осветилось улыбкой. — Затрушенная, ты плохо выглядишь.
— Не улыбайся мне. Я в твоих ухмылках не нуждаюсь. Отвечайте — что задумано насчёт Иссы? — Перейдя на «ты», Коел осмелела, но тон её был взвинченный, грозящий срывом. От мужчин, сидящих перед ней, по-прежнему исходили угроза и опасность, а их спокойствие могло означать, что они ничуть не боятся её вызывающей дерзости.
— Ты полетишь на Иссу, — просто и коротко ответил консультант. — Там тебя встретят и повезут дальше.
— Пока не узнаю, куда это — «дальше», я с места не двинусь! Я вам не доверяю.
— Здесь никто никому не доверяет, — молвил Никель. — Но тебе — придётся. Не тащить же тебя на волю силой.
— О, тащить вы можете! вдвоём — одну!.. — Разогнавшись, Коел вдруг осеклась. — Как — «на волю»? вы кто? Ты — не консультант, верно? вы — компаньоны? О чьих казённых деньгах вы говорили? Вы купили меня для кого-то?
— Не купили, а выкупили, — терпеливо разъяснил консультант. — Через контору и купчую, иначе бы нам тебя не продали. Ты поступишь умно, если будешь об этом помалкивать.
— Но... пять мириадов плюс налоги... — Коел растерялась. — Кто вбухал в меня такие деньги?
— Святая истинная церковь. Мы — из ордена тринитариев; слышала о таком? Наша специальность — освобождение рабов и пленных. Работаем инкогнито, в штатском. Я — брат Валентин, — представился Никель, — а он — брат Жозеф.
— Вы — тринитарии?!. — Коел ошарашенно глядела то на одного, то на другого.
— Могу повторить столько раз, сколько надо, чтобы ты поверила. Но если ты нас выдашь, нам придётся туго.
— Господи, — внезапно выдохшись, как на допросе, Коел расплакалась, — я вам не верю, не верю! Это ужасно, вы не сможете... меня не выпустят!
— Какой штамп тебе поставили? — Pax быстро поднялся с плетёнки. — «Особо неблагонадёжна»? почему? это связано с петицией? С обрядом на Чёрном алтаре?
— Не называй его! — закричала Коел. — Никогда не называй!! И ты тоже!.. или я вас зарежу ночью!
— Спать будем по очереди, — мрачно заключил Форт.
— Ты вообще спать не умеешь! перестань прикидываться человеком! Ты — киборг, я же вижу.
— Он человек, — пытался успокоить её Pax.
— Чёрта с два — человек! Я централка, я этих кукол выше крыши навидалась, их у нас миллионы! А ты что — не понял, кто это? Скажи ещё, что он твой начальник.
— Формально — да. По документам я его раб.
Коел, ещё в слезах, рассмеялась:
— Вы запутались в своих инкогнито, ребята! Так не бывает. Киборг — раб человека, а не наоборот. Он тебя не ударит, Три Закона не дадут. Ударь его, мистер Кермак! что, руку заело?
— Зачем мне его бить? — пожал плечами Никель. — По-моему, глупейшее деление — считать человеком лишь того, кто может убить себе подобного... Насилие, свобода, подчинение — вместе они образуют сложнейшую философскую проблему, над которой стоит подумать!
— Займись этим по дороге к билетной кассе, — настойчиво посоветовал Pax. — Для вывоза рабыни на Иссу надо предъявить её рабочую карточку. У тебя обязательно возникнут сложности — те, о которых я сказал, и даже хуже. Я не думал, что у неё такой плохой штамп.
— Тогда, может быть, за билетом ты пойдёшь?
— Она чья — твоя или моя? Ты владелец, тебе и ругаться.
— Я — его?! это дурь! робот не может купить человека! и быть братом-тринитарием — тоже!
— Уйду я от вас. — Взяв карточку, Форт пошёл к двери. — А то сижу и слушаю, как унижают моё достоинство...
— Говорю вам — меня не выпустят!
— Преодолимо. — Никель задержался у порога. — Мы найдём на Иссе поручителей, они возьмут тебя под локти и утащат. Ты, главное, долети и выйди из шлюза, а дальше тебе не о чем заботиться.
— Учти, потребуют доплату за конвой, место в судовом карцере и аренду кандалов. Это примерно восьмисотка крин.
— Ещё полтораста бассов на ветер, кошмар! Парсек можно пролететь за пять с полтиной, а эти отродья за вшивых четыреста штук километров дерут такие бутки! Не планета, а свиная доилка!.. а в своих наручниках на борт пускают? Я видел в лавочке, купил бы. Размер вроде подходящий.
— Брат мой, не согрешай в номинации «гнев» и помни о понятии «навязанная монопольная услуга». У кланов, что крышуют лифты на Иссу, много охранников без дела зевает — им тоже жить надо. Высшая цель оправдает нам расходы. Да, ещё карточку в кассе испачкают штемпелем. От этого не откупишься, но можно поворчать.
— Буду молиться об умилении злого сердца, дабы не вынести окошко кассы вместе с билетёром.
— Это не киборг. — Коел зачарованно уставилась на закрывшуюся за Никелем дверь. — Это полоумный киборг. Ты спишь с ним в одной комнате? я бы не решилась. Вдруг он начнёт всё крушить, когда вирусы доедят его мозг?..
— Он очень добрый и деликатный парень.
— Да уж!.. — Утирая слёзы, Коел вспомнила, как Никель ходил в лавку разбираться. Повадки централа, жаргон... «Я там родился». Похоже на то. Только не «родился», а «был собран на конвейере General Robots».
Но тут же она спохватилась об ином:
— А моя рабочая карточка? У него не отберут её? Это документ; я должна взять карточку с собой! может, мне по ней восстановят косменский стаж.
— Неужели всё это время ты платила профсоюзные взносы? — спросил бессердечный Pax.
— Что же — у меня пропадут шесть лет из стажа?! — Всплеск негодования и снова слёзный блеск в глазах.
— Потом у тебя будет гораздо больше времени, чтобы посвятить его этой проблеме. Сейчас есть дела поважней.
— Кто встретит меня на Иссе? — Коел с усилием смогла вернуться в колею.
— Как раз об этом я хотел с тобой побеседовать. — Брат Жозеф, в отличие от грубоватого и порой несдержанного на язык Никеля, был обходителен и по-ньягонски тих. — По пути на Иссу ты должна выглядеть так, словно не представляешь, куда тебя везут, и ожидаешь самого худшего.
— И притворяться не придётся, я вся на нервах.
— Следи, чтобы случайно не улыбнуться. Только встревоженное и печальное лицо. В Аламбуке большой траур, за улыбку могут избить.
— А что произошло? Я была заперта, потом сборы... Тем нашим, кого успела увидеть, с прошлой полночи запретили выходить из нор. Вроде убили кого-то?
— Той полночью неизвестный убийца, — брат Жозеф вздохнул с унылым оттенком, который приличествует духовному лицу, по воле обстоятельств говорящему о кровавом злодеянии, — зарезал Первого из преосвященных жрецов, благодатного Шуламангу. Все скорбят.
— Ийо-хаа! — Воспрянув, Коел расцвела, как весенний сад. — А некоторые глядят и радуются! Спасибо за новость, брат Жозеф! о, я давно не была так счастлива! это правда?
— Нам по уставу ордена запрещено лгать, — скромно потупился Pax.
— Так и надо этой чёрной гадине! — разгорелась Коел. — Я бы их, псей... — Последовал сжатый, но искренний список пыток и казней, долго копившийся в тайной глубине её души.
— Тебя встретят люди Эрке и сотрудники Гэлп Сэкоунтэй, — приглушенно, но отчётливо и твёрдо продолжил красивый и мужественный брат Жозеф. — Град Эрке берёт тебя под защиту.
— Я полагаю, это не благотворительная акция? — серьёзно спросила Коел.
— Эрке обеспечит тебе свободу и безопасность, ничего не требуя взамен. Но ты поможешь очень многим людям, если согласишься дать показания о том, что происходит в Аламбуке. Готова ли ты пойти на это?
— Я?! готова! — не раздумывая, решительно сказала Коел. — Я руку отдам, чтоб рассказать! Ты будешь за меня молиться?
— Непременно.
Лицо Коел, окрылённой счастьем и яростью, буквально светилось от нахлынувших чувств; желание запечатлеть на нём братский поцелуй мог смирить разве что риск обжечься.
Но Pax взирал на неё холодно. В сердце его извивалась тоска об утраченном, а шёпот внутри выговаривал слова: «Большие воды не могут потушить любви, и реки не зальют её...»
— В память о благодатном учителе, взошедшем по семицветному мечу на облака, чьё святое небесное имя — Надежда Бойцов, Светоч Сражающихся, мы открываем финал жестоких игр на новом ограждённом помосте в стиле Царь Горы. Поклонимся духу учителя!
На опоясавших арену многоярусных рядах поднялись с плетёнок строго одетые в тёмное мужчины и женщины с прикрытыми лицами, чтобы одинаково отвесить церемониальный поклон. Вышли судейские в лаковых масках, каждый нёс в вытянутой руке позолоченный ритуальный шнур; отовсюду их приветствовал стук ладоней по доскам ярусов для сидения. Судьи жестоких игр выступали чинно, как предписывает обычай, — по чёрным оскаленным маскам прорисованы кроваво-оранжевые полосы, уши масок как бы пламенные. Юнцы в масках сна и утомления мели дорожки для подхода бойцов с наставниками и прислужниками, а из-за занавесов низкого прохода, ведущего к норам свирепых единоборцев, дрожью доносился серебряный бой палочек по металлическим полосам.
— Школа Низвергающих выставит трёх. Никто не видел их. По слухам — настоящие каменные чудища, обладающие полным совершенством воли.
— Я ставлю на проверенных, испытанных бойцов. Седые уши, проседь на теле — вот знаки, указывающие победителя.
— Вспомните Мака Щелкуна. Один звук его шагов обращал в бегство.
— Где теперь тот Щелкун! всё уходит.
— Его кровь сохранилась в сыне. Я уверена, мотаси, он пробьётся к званию Царя. Он не отступает.
— Кто ставит на Тайса Громового?.. не откажите смешать чашечки и выпить за его триумф.
Вдоль ярусов сновали недоросли с чайниками кипятка. Густой отвар зрители приносили с собой, каждый — с