close

Вход

Забыли?

вход по аккаунту

?

Оборотень в погонах

код для вставкиСкачать
Оборотень в погонах
Андрей УЛАНОВ
ОБОРОТЕНЬ В ПОГОНАХ
Пролог, или О профессиях
Всеволод Серов, четверг, 10 июня
Собственно, в этом не было ничего такого уж удивительного. Людям вообще свойственно опаздывать, а уж богатым и влиятельным – тем паче. Некоторые из них вообще считают это своей обязанностью.
Но все равно – когда мои часы показали, что клиент задержался уже на двадцать минут, я начал тревожиться. Точь-в-точь, как в популярном анекдоте: «Уж не случилось ли с ним чего?»
Ковер, правда, был на месте. Огромный, в дюжину локтей, «слейпнир», яркий, словно его спряли только пять минут назад. Шикарная «тряпочка», у которой был только один недостаток – отсутствие усиленной защиты. Недостаток, конечно, с точки зрения моего клиента. Удивительная неосмотрительность со стороны человека, нажившего столько недоброжелателей. Будь ковер усилен, мне бы пришлось выдумывать что-нибудь похитрее.
А, наконец-то! Дверь офиса величаво распахнулась и на пороге объявилась туша моего уважаемого клиента. Господин Сумраков Глеб Никитович, почтенный чародей и купец – по совместительству, а также весьма сильный колдун и лидер организованной нечисти – по основной работе. Он спокойно направился к ковру, ничуть не подозревая о том, что его спокойно и вдумчиво изучают в десятикратную зрительную трубу, к которой добрые немецкие гномы не забыли привинтить отличнейший штуцер.
Я дождался, пока уважаемый Глеб Никитович взгромоздит свою тушу на ковровые подушки, и плавно нажал на спуск.
В тысяче локтей от меня голова господина Сумракова внезапно взорвалась кровавыми ошметками.
Грохнуло так, что мне моментально заложило уши. Все верно, глушащее заклинание отразило звук, ушедший вперед, а, поскольку в природе ничего бесследно не пропадает, позади ствола выстрел прозвучал вдвое громче. Я сглотнул и помотал головой. Черт, второй раз уже забываю открыть рот перед выстрелом!
Так, теперь быстро, быстро – разобрать штуцер. В разобранном состоянии он отлично помещается в футляр, в котором любой прохожий сразу опознает некий музыкальный инструмент. Правда, никогда, даже по страхом смерти, не сумеет сказать, какой именно.
Напоследок я достал из кармана небольшую «грушу» и несколько раз сжал. В воздухе повисло облачко золотистой пыли. Впрочем, к тому моменту, когда на чердаке появится наше дорогое благочиние, пыль давно уже осядет.
Отличнейшая вещь эта самая индийская пыль. В ее состав входят, если мне не изменяет мой склероз, золотой лотос, толченые кости, перец и еще много чего. Напрочь отбивает чутье как у благочинских магов, так и у служебных собак. Собаки, честно говоря, мне волнуют куда больше магов – последние, то есть, те из них, кто еще не сбежал из нашего родного, но очень уж бедного благочиния на вольные хлеба, меня днем с огнем не учуют. Но – от осторожности еще никто не умирал. Тем паче, что отсутствие следов – тоже, в какой-то мере, след.
Из подъезда я вышел как раз в тот миг, когда мимо него пробегал, свистя во все легкие и старательно придерживая шашку – чтоб не била по ногам – первый серафим. Немногочисленные прохожие – я в их числе – провожали его удивленно-озадаченными взглядами до тех пор, пока он не скрылся за углом дома, после чего дружно пожали плечами и направились кто куда. Я, например, на остановку, благо в другом конце улицы уже показался троллейбус.
М-да. Может, у этого тролля подходила к концу смена, а может, просто настроение было соответствующее, но катил он – как Бог на душу положит. То налегал на педали так, что троллейбус разгонялся килолоктей до восьмидесяти, надсадно скрипя и угрожая развалиться на каждом булыжнике, то вовсе переставал крутить, и даже за руль держался только одной рукой, а второй усиленно помогал своей голове глазеть по сторонам.
Меня хватило на два перегона такой езды, после чего я вывалился наружу, отдышался, оглянулся в поисках такси – как обычно, ни одного ковра в шашечку поблизости не наблюдалось – вздохнул и кликнул извозчика.
Вообще-то я ничего не имею против троллей. Скорее наоборот. Никогда не забуду, как такие вот зеленые ребята из 512-ого отдельного мостостроительного батальона за сорок минут навели мост над ущельем, и не абы какой, а мост, который выдержал эскадрон кирасир. А провозись они еще столько же – и нас бы даже кирасирская дивизия бы не спасла, потому как спасать бы уже было некого.
Так что против зеленых я, в общем, ничего не имею. Хорошие ребята, миролюбивые. Ну, разве что, когда надерутся, тогда да. Тогда держись. Тут уж ноги в руки. А то с пьяного тролля известно какой спрос. Но троллейбус – это просто какая-то насмешка над старым добрым энтобусом!
– Приехали, барин.
– Сколько?
– Полтинничек.
Однако! Дерет как с покойника!
Распространяться, правда, на тему упадка нравов в обществе мне не хотелось, тем более, что извозчик наверняка мог бы порассказать на эту тему куда больше меня. Поэтому я без разговоров полез за кошелем и, покопавшись, извлек оттуда два кругляша.
– Держи.
Извозчик ловко подхватил монеты, убедился, что на одной стороне лакированных деревяшек вырезана цифра 25, а на второй честь по чести красуется Микола-угодник, и осклабился.
– Благодарствую, господин хороший. Н-но, пошла!
Я неодобрительно покосился на кучку навоза, вываленную конягой аккурат напротив витрины моего магазинчика – кликнуть дворника, что ли? – и толкнул тяжелую стеклянную дверь, на которой аккуратными серебряными буквами значилось: «Декоративные аквариумные рыбки». Чуть пониже и более мелкими буквами в полном соответствии с недавним распоряжением господина градоначальника была выведена фамилия хозяина заведения, то есть моя – Всеволод Серов. Фамилия, между прочим, самая настоящая, так что прошу любить и жаловать.
На звук дверного колокольчика среагировали двое, единственные – если не считать рыбок и мотыля – живые существа в магазинчике. Первый из этой парочки, старший приказчик, старший продавец и прочая и прочая, а также (что главное) мой бывший однополчанин Шар (Шаррон ап Идрис ыд Даэрун Аыгвейн и-так-далее, он же Шарапов по паспорту) на секунду приподнял взгляд от амбарной книги и непочтительно буркнул:
– Явился, наконец-то.
После чего снова погрузился в книгу.
Второй постоянный обитатель магазина – свернувшийся на аквариуме под потолком черно-белый кот – слегка приоткрыл один глаз, чуть развернул ухо и зажмурился обратно.
Все ясно.
– Разленились вы на гражданке, – громко констатировал я, старательно вытирая туфли о коврик. – Совсем от рук отбились. В помещение заходит старший по званию, а они что? Некоторые, особенно некоторые хвостатые, могли бы встать и поприветствовать.
– А не-хвостатым можно сидеть? – поинтересовался Шар, переворачивая страницу.
– К не-хвостатым это тем более относится, – сообщил я. – А то пружины заржавеют.
Шар поднял голову, посмотрел на меня, тяжело вздохнул и выпрямился.
Эльфа не часто встретишь за прилавком. Даже полуэльфа. А в Шаре человеческой крови хорошо, если четверть. Позволить себе продавца-эльфа могут разве что крупные универмаги – одного на весь зал, или шикарные дорогие бутики для жен «новых русских». Но порой случаются исключения. Иногда эльфу может не повезти. Например, он может однажды ночью, за два месяца до дембеля, проморгать итальянскую мину-ловушку. И наступить на нее.
Правую ногу Шару ампутировали до колена. Левую – чуть выше.
– Ну а ты чего разлегся? – спросил я кота. – Тебе что, особую команду «Подъем!» нужно?
Кот снова приоткрыл глаз, зевнул, потянулся и лениво – он это умеет, когда хочет – сверзился на пол. Вода в аквариумах слегка вздрогнула.
– Ну-ну, – заметил я. – Ты еще на бок приземлись.
Кота звали Александр. Официально. Как и на всякого служебного поискового кота, на него имелся формуляр, где в графе «кличка» черным по белому значилось: Александр. Может, его так звали в питомнике. Но в нашем полку он сначала стал Сашей Македонским, потом просто Македонским. И никто не смел звать его иначе.
Он был кот, который умел искать мины. То есть нет – все саперные коты умеют искать мины. А он был кот, который отлично умел искать мины. В 147-ом егерском о нем ходили легенды.
А концом легенды стал день, когда лейтенант Бодров скатился с горящего ковра, прижимая к себе опаленный, отчаянно воющий клубок.
Кот снова зевнул.
– Спать? – удивился я. – Ну ты даешь. Мороз и солнце, день чудесный, а ты все дремлешь, друг прелестный? Напой чего-нибудь, мон шер.
– Мя.
– Неубедительно.
– Мра-ау.
– Лучше. Но не по существу.
– Мря-а-а-у-мрям!
– Ну, кто из нас кого переупрямит, это мы еще посмотрим, – пригрозил я, хотя в глубине души прекрасно сознавал, что шансов против Македонского у меня нет. Против трех локтей врожденной элегантности, затянутой в черный фрак, с белой манишкой и в белых туфельках, не устоит вообще ничто.
– Посетители были?
– Несколько. – Шар улыбнулся, продемонстрировав «городу и миру» россыпь мелких острых зубов. – Танечка заходила.
– Ну, еще бы. Целых два дня не было. Как она только от тоски не зачахла, бедное дитя.
Три четверти наших постоянных клиенток – любовницы, пардон, возлюбленные Шара. Общим числом семь голов. Потерянных голов. Хотя, разрази меня гром, если я когда-нибудь сумею разобраться, с кем в каких именно отношениях он состоит. Как и все эльфы, Шар может в пятисекундный взгляд над прилавком вложить куда больше чувства, чем я – в полуторачасовую работу в поте лица и всего остального тела. А со мной он своими тайнами не делится, потому что считает, что у меня достаточно своих.
Я направился в подсобку – прятать штуцер. Разборку-чистку и прочее ТО будем проводить потом, в более спокойное время. А сейчас принять горячую ванну – если наша саламандра еще не сдохла – плотно перекусить и спать, спать, спа-ать.
– Был вестник.
Я замер.
– Что?
– Прилетал вестник, – повторил Шар.
Мысли в моей голове на миг застыли, а потом, подхлестнутые, галопом заскакали по извилинам. Астрального вестника мне послал Гром, потому что из моих друзей и знакомых лишь пятеро могут позволить себе такое, и только он один может захотеть связаться со мной столь конфиденциально. Но я ведь всего сорок минут назад выполнил последний заказ Грома, а такая спешка означает…
– Не может быть! – вырвалось у меня.
Два заказа подряд – такого в моей практике не случалось уже года два.
– У нас что, опять банковский кризис приключился? – предположил я вслух. – А ну, покажи-ка, о чем там эфирные духи треплются?
Хрустальная глыба на тумбочке звонко щелкнула, и в ней появился небольшой синий дракон.
– … По заверениям ведущих селекционеров питомника имени Мичурина-Гуревича, – сообщил голос за рамкой, – новая разновидность драконов по большинству характеристик ничуть не уступает последним мировым выводкам, а по некоторым – значительно превосходит их. Кроме своего основного назначения, новый МиГ-29 может также применяться для огневой поддержки наземных сил. Полезный груз, который он способен взять…
– Подвинь дальше, – попросил я.
– …Саратовской джиннодельни господином Курдюковым. Господин Курдюков, насколько верны…
– Они вообще не имеют ничего общего с действительностью! – Кругленький тип в дорогом сером кафтане брызгал слюной так, что я даже удивился – как она не вылетает на нас из эфирника. – Наша джиннодельня работала и продолжает работать в нормальном режиме.
– Однако в городе…
– Еще раз повторяю – никакой катастрофы не произошло. Наша джиннодельня намного совершеннее и лучше защищена, чем печально знаменитые джиннодельни Чернобыльского типа. И это подтверждает сертификат МОКД, по которому нашей джиннодельне присвоен третий разряд. А это, в свою очередь, означает, например, что крыша давильни рассчитана на прямое попадание…
– И все же, господин Курдюков, вы же не станете отрицать, что…
– Буду и еще раз буду! Все, что произошло вчера – побег из третьего чана группы нестабильных духов – не более чем мелкая неисправность. Охранные заклинания сработали вовремя, и все последствия были устранены…
– Ну, теперь в Саратове недвижимость подешевеет, – глубокомысленно заметил я.
– Вот-вот, – ехидно заметил Шар. – А гробы подорожают.
– …На самом деле тарантул никогда не нападает на человека первым…
Ага. А также скорпионы, оборотни, вампиры и большие белые акулы. Только в целях самозащиты. От голодной смерти, например. Или от скуки.
Мы погоняли линзу по эфирным волнам еще минут пять и окончательно убедились, что ничего нового по ней не покажут. Равно как и хорошего, если не считать суккубов по пятому ночному, который днем, естественно, не работает.
Все страньше и страньше, как сказала Алиса.
Очень не люблю странности.
Валентин Зорин, четверг, 10 июня
Когда наш потрепанный райотделовский «горбунок» подлетал к месту происшествия, я еще в воздухе разглядел, что собрались все, кто только мог.
Толпа – это само собой. В первых рядах, конечно, пресса – дюжина газетеров с саморисующими карандашами и двое чертиков из эфира. Два десятка серафимов вели с этой братией, явно, на мой взгляд, неравную битву, но, как и подобает стражам правопорядка, не отступали не на шаг.
А на защищаемом ими пятачке кого только не было!
От расцветок служебных ковров у меня зарябило в глазах. Петровка, руоновцы, прокуратура, кто-то из мэрии… ух ты, инквизиция, и эти здесь!.. еще какие-то совсем уж роскошные ковры… а это, похоже, от самого архимандрита пожаловали. А вон и наш райотделовский «сивко», совсем беднягу к фасаду затерли. Укатали «сивку» лысые горки.
Весь Синод в сборе. Меня только не хватало.
Вопреки старой армейской мудрости – держаться подальше от начальства – я все же поболтался вокруг могучей кучки и даже сумел бросить взгляд непосредственно на место преступления – край роскошного «слейпнира», забрызганного какими-то серыми комочками. Комочки подозрительно походили на мозги.
Примерно на десятом круге я засек внутри кучки некое шевеление и остановился.
Шевеление усилилось, и из-за могучих начальственных спин вывалился никто иной, как Колька Васильев – следак из горпрокуратуры, с которым я вел несколько дел, по одному из которых даже состоялся суд. Глаза у Кольки были слегка ошалелые. Он прошел пару шагов, все еще продолжая повторять: «Простите, извините, не могли бы вы чуть подвинуться», и только потом заметил меня.
– Валя, – выдавил он. – А ты чего тут делаешь?
Я ткнул пальцем в сторону начальственных спин.
– На происшествие приехал.
Колька дико оглянулся в указанном мной направлении и произвел нижней челюстью какое-то странный маневр, которое я, за неимением лучшего, решил назвать термином «хохотнул».
– П-происшествие, – повторил он, придерживая челюсть рукой. – Не хрена ж себе происшествие. Ты хоть знаешь, кого грохнули?
– Ну?
– Баранки гну. Сумракова. Слышал о таком?
Ха. Показали бы мне, кто о нем не слышал. Я бы такого уникума в Академию Наук отвел.
– Круто. И кто его так?
На этот раз Колька икнул.
– Ты, Валя, как скажешь, так хоть стой, хоть падай. По-твоему, киллер на трупе визитку оставил? С вызовом к зеркалу и домашним адресом?
– Чем убили-то?
– Пулей. Во-он из того дома.
Я послушно посмотрел в указанном направлении.
– Так до него ж локтей восемьсот!
– Вся тысяча, – поправил Колька. – Уже измерили.
– И ты хочешь сказать, – медленно произнес я, – что кто-то за полверсты сумел из ружья разнести голову черному колдуну?!
– Задача трудная, – согласился Васильев. – Но для хорошего снайпера с классной пушкой вполне осуществимая.
– А пуля?
– О! – усмехнулся Колька. – Это и есть как раз самое интересное.
Он подтащил меня к ковру экспертов с Петровки.
– Гляди!
Я пригляделся. Указанный предмет больше всего напоминал бесформенный слиток серебра. Коим, собственно, и был.
– И что это?
– Это, – почему-то шепотом сообщил Васильев. – Оболочка пули. Серебро, скорее всего заговоренное. Сообщает дополнительную скорость и так далее. А вот когда пуля подлетает к магической защите, в дело вступает сердечник. Угадай, из чего он был сделан?
– Сдаюсь, – немедленно сказал я.
– Сталь, – торжествующе заявил Колька. – По первым тестам на подобие оказавшееся похожим на…
– Подкову, – закончил я за него.
Васильев кивнул.
– И, скорее всего, фаворита скачек.
– Неоднократного фаворита, – подтвердил Васильев. – И я даже могу сказать, какого именно.
И только сейчас я начал что-то понимать.
– Блестящий?
– Угу.
– Так, ты думаешь, это тот самый…
Колька снова кивнул.
– Произнести вслух это еще никто не осмелился, – сказал он. – При высоком начальстве. Сам понимаешь. Громы и молнии падут на голову принесшего дурную весть. Но большинство тех, у кого извилины еще не совсем атрофировались, похоже, уже сообразили. Больно рожи у всех унылые.
– Тот самый киллер, который убрал Пятновского, – задумчиво произнес я.
– А также еще семерых с высокой вероятностью, – дополнил Васильев. – Тот же почерк, а главное – такое же отсутствие всех и всяческих следов.
– Капитально?
– Напрочь. Чердак слегка припорошен индийской пылью, но это он перестраховался. А так – не единого следа. Блин, половина ребят в отделе на полном серьезе предполагает, что это какое-то поту-, нет, третьесторонее существо.
– Жаль, покойника допросить нельзя, – вздохнул я.
– Допросишь тут. – Колька кивнул вбок, где, в стороне от общей кучки, сгруппировались: тип в сером пальто – похоже, адвокат покойного – и «безутешные близкие друзья» – типичные преуспевающие волшебники в зеленых бархатных кафтанах и непременным атрибутом до пупа. «У Лукоморья дуб зеленый, златая цепь на дубе том.»
– Право души на спокойное посмертие, Декларация прав усопших и так далее, – злобно проворчал Васильев. – Тот, небось, уже в аду новоселье справляет – по нему уже давно персональный котел смолой обливался, а эти тут – бдят. А то как бы покойник чего лишнего не сболтнул, мозги-то у него вон – на полковра. Нет, честное слово, в глубине души я этому киллеру сочувствую. Он ведь за нас нашу работу делает, причем намного радикальнее и эффективнее.
В общем я был с Колькой вполне солидарен, хотя в данном конкретном случае допрос усопшего ничего не дал бы. Что он мог заметить – под каким углом ему пуля в череп вошла?
– А может, это апсихик? – предположил я.
– Чушь, – решительно сказал Колька. – У апсихика нет души, но отпечаточки он как раз из-за этого оставляет совершенно неповторимые. Нет, родной. Правда, боюсь, куда проще и куда ужаснее. Это теневик.
Я открыл было рот, чтобы возразить – и закрыл его, так и не сказав ничего.
Кто может с полверсты влепить заговоренную пулю в голову черного колдуна и раствориться, не оставив никаких следов? И, заметим – абсолютно не опасаясь посмертного возмездия покойничка? Только человек с теневыми способностями в магии, проходивший службу в спецчастях. Егеря, десант, погран… Господи, да мало ли у нас было (и осталось) спецчастей, где позарез нужны теневики?
А архив пятого управления после Августа растворился в небытии еще покруче, чем наш киллер с места преступления. Не будешь же перетряхивать всех, кто служил в спецчастях за последние… Даже если отбросить всех полуэльфов, оборотней, и прочих… а ведь на нелюдь и на нечисть списки были все в том же пятом архиве, вот и гадай кто из них кто… Да и к тем спискам, что есть, военные в жизни никого не допустят, удавятся, но не допустят, а скорее – сам кого хошь удавят.
А наугад ловить – до Страшного Суда не поймаем.
Картина, представшая перед моим внутренним взором, была настолько уныла и безрадостна, что я не выдержал и застонал.
– Да ладно тебе.
– Так ведь труп-то на моей земле! – провыл я. – Значит, «глухаря» этого на меня повесят. А до конца квартала две недели осталось, и фиг я за эти две недели успею раскрываемость исправить. Хорошо еще если одна только премия мимо пролетит, а ведь можно и выговор схлопотать.
– Да ладно тебе, – повторил Колька. – Как будто на тебя одного повесят. Все мы на этом деле висеть будем, одна наша следственная бригада чего стоит – Никодимов и Колесник во главе, чуешь, какие зубры в дело пошли. А еще РУБОН, а еще Петровка, а еще хранители параллельное расследование вести будут. Кто уж тут какой-то райоделовский опер по особо грешным – так, ноль без палочки. Все на одном глаголе повиснем. Ну когда тебе еще случай представится в такой компании концы отдать?
– А не пошли б вы все? – уныло предложил я.
Колька внезапно расхохотался.
– Чего это ты? – насторожился я.
– Да так, – все еще продолжая смеяться, выдавил он. – Вспомнил. Иду я третьего дня по 14-ому отделению, дело одно на доследование волоку, а навстречу мне Серега Ухин, ну, помнишь, черный такой… да знаешь ты его, мы еще зачет по метанию вместе с ним сдавали!.. так вот, идет он мне навстречу, а рожа у него ну точь-в-точь как у тебя – аллегория на тему вселенской печали.
– И?
– Ну я и спрашиваю, чего, мол, Серый, ходишь смурной, словно упырь пережаренный, посетителей распугиваешь?
– А он?
– Да вот, говорит, понимаешь, такое дело. Маньяк у меня на участке завелся. Да не простой, а оборотень.
– И?
– Ну вот я спрашиваю, много, мол, народу загрыз? А он мнется чего-то. Да как, говорит, сказать, не так чтобы.
Мне стало интересно. Слухами земля полнится, но о маньяке-оборотне на соседнем участке я еще не слыхал. Хотя, по идее, уже должен был бы.
– Ну я его дальше пытаю, – продолжал Колька, – как он нападает, что с жертвами делает: на части разрывает, кровь пьет или какие-то органы пожирает? Что экспертиза говорит – волк или кто? А Серый вдруг из трупно-зеленого красным делается и тихо так бормочет – да нет, не волк. Бобер он. Деревья он грызет, и ножки у скамеек. Уже одиннадцать скамеек обрушил.
И тут я расхохотался. Так, словно угодил в облако «щекотала». Слезы брызнули из глаз, в горле запершило, я согнулся и едва не упал.
На меня начали оглядываться. Кто-то из больших начальников, полуобернувшись, возмущенно цыкнул – как, мол, можно смеяться в такой момент, когда… А я все никак не мог остановиться.
Наконец я все-таки разогнулся и увидел, что Васильев, хотя и из последних сил, сдерживается, очевидно, заготовив кое-что напоследок.
– Вот, – заметил он. – И я тогда заржал точно так же. А Серега печально посмотрел на меня и изрек: «Да, тебе смешно, а мне его ловить».
Глава 1, или О воздействии тяжелых металлов на организм
Валентин Зорин, воскресенье, 13 июня
Когда я открыл глаза, за окном мелькали какие-то тени. Я спросонок не сразу понял, что это. Потом до меня дошло, и я витиевато выругался. Соседи сверху опять вышвыривали на улицу мусор.
Не повезло мне с соседями. Со всех сторон не повезло. А со всех сторон – это значит сверху, снизу и справа, потому что слева у моей однокомнатки соседей нет. И не было. И не будет, потому что стоит наш дом впритык к заповедному парку, на который единственное в комнате окно, к сожалению, не выходит.
Снизу у меня живут тихие алкоголики. Проблем от них только две. Во-первых, у них пережидают потраву и экзорцизм тараканы и мелкие бесы, чтобы потом расползтись обратно по облюбованным квартирам. А во-вторых, раз в месяц, получив пособие, кажется, по инвалидности, эта парочка надирается до обмороков, и следующие сутки оглашает дом протяжными похмельными стонами, которые сделают честь любому привидению.
Справа у меня живут… не знаю, кто, но живут. Если следователь по особо грешным делам ангельского благочиния не знает, кто живет у него за стеной – это о чем-то говорит, да? А чтобы вам стало понятнее – у меня кровать к внешней стене приставлена из-за таких вот соседей.
А сверху у меня живут простые раешные склочники. Вечно они что-нибудь утворят. То уйдут в гости, оставив на плите кастрюлю картошки (вызов пожарных и невыветриваемый запах гари). То зальют всех соседей вниз, начиная с меня и до первого этажа включительно (долго и матерно выпровождали прибудного водяника). То еще что. Пару дней назад вот купили своему отпрыску набор юного колдуна. Отпрыск доигрался. Теперь предметы из набора один за другим пролетали мимо моего окна, и полет их я мог наблюдать совершенно отчетливо – на модные супротивсолнечные чары денег нет, а занавесочки-шторочки меня еще в школе приучили считать мещанским пережитком.
Прижать бы эту семейку к ногтю… а как? Козырять удостоверением – глупо; тоже мне, особо грешное дело – под окнами мусорить. А на простое увещевание им… как троллю до поэзии.
Пока я, тихо шипя, поднимался с постели, поток колдовского инвентаря прервался, и соседи принялись орать. Не хуже павлинов, доложу я вам, только менее мелодично. Под эти вопли я и взялся варить себе кофе.
Соорудить чашку настоящего кофею в условиях мелкогабаритной жилплощади со спорадической водоподачей – искусство, до сих пор не воспетое по причине своей редкости и малоприменимости. Поэтому я ограничился суррогатом – молотым жареным ячменем, которому хитрые литовские маги придали аромат бразильского кофе. «Хитрые» в данном случае – не комплимент, а оскорбление, потому что вызванный по закону подобия запах оставался… простите за каламбур, плохим подобием. Зато в чашке разогретой минералки порошок растворился мгновенно, издав на прощанье тихое шипение.
Допивая кофе, я включил эфирник. Выпуклая хрусталина поморгала мне с минуту, потом решила, что глазки ответственному работнику строить не след, и заработала в полную силу.
Чудеса современной магии, чудеса магии… Ну что нормальному человеку в этих чудесах? С тех пор, как Иконников обнаружил, что хрустальная линза с успехом заменяет хрустальный шар, эфирники появились чуть ли не в каждом доме. Несмотря на вечные во времена Стройки проблемы – то с хрусталем перебои, то с полировкой… И что – стали люди от этого счастливее? Ничуть. Все жаловались, дескать, смотреть нечего, одни молебны. Теперь у меня восемь программ в эфирнике, не считая попадающих ко мне по ошибке, наводками от соседей с восьмого этажа, поставивших себе тарелку. Я бы и сам польстился, но вы знаете, сколько сейчас стоят золотые яблочки?
А смотреть все равно нечего.
Остановился я, как всегда, на новостях. Премиленькая девушка (судя по ушам, в ней была изрядная доля дивьей крови) щебетала что-то в микрофон, а за ее спиной горели развалины, и команда деловитых карл под басовитое уханье разгоняла слетевшихся саламандр. Что-то где-то опять взорвали.
Страсть как любят у нас это дело. Куда ни глянь – что-нибудь да взорвано. Традиция такая. Еще с тех пор, когда немытые монахи с горящими глазами метали глиняные кувшины с джиннами под кареты случайно проезжающих мимо царей. Ну и нынешние… гордо несут эстафетную палочку. То кавказские орки, то эльфы-отделенцы, то оставшиеся без работы гномы-шахтеры, то бандиты всех видов и мастей. А разбираться – правильно, благочинию. Кому же еще. Я, правда, в последнее время окончательно перестал понимать, на кой бес это нам-то занадобилось.
Миленькая девушка пропала из линзы, ее место занял комментатор – в кафтане от Георгия Урманова. Интересно, за что ему платят такие деньги? Или кафтанчик казенный, и сдается бабушке-гардеробщице под противомольные чары после каждой передачи? Не верится что-то.
– Только что к нам в студию поступила эфирограмма с пометкой «срочно». Решительным успехом увенчалась очередная антитеррористическая операция российских войск на Северном Кавказе. Внезапным ударом уничтожена орочья банда, длительное время наводившая ужас на окрестности селения Назг-Аул…
Я не сдержался, хихикнул. Как меня радует эфирная болтовня – передать не могу. Антитеррористическая операция войск – надо же! Это же какая должна быть банда, что на нее… ага, 28-й отборно-десантный полк послали? Эх, мне бы в подчинение десантный полк – я бы живо Москву вычистил ото всякой швали, не взирая на пятую графу и красивые глаза. Правда, городской голова был бы недоволен. А без головы у нас ничего не делается… городского, я имею в виду!
Однако пора и на работу. Так, все взял? Кафтан форменный напялил, папку якобы с бумагами (на самом деле все документы я оставляю на работе, еще не хватало дома себе голову забивать, но папку ношу для солидности)… ага, корочку-то!
Я бережно опустил берестяной свиток в нагрудный карман. Ладно, что службу мне без него нести трудновато, но платить за портал мне вовсе не улыбалось. Сотрудникам благочиния проход в общественные порталы бесплатный, однако без корочки меня не пропустят ни защитные чары, ни охранник. Собственно, охранники меня могли бы и запомнить – шляюсь я из Подольска в Москву и обратно каждый божий день – но они же тролли, и мозгов у них на это не хватает.
Как на работу не хочется – сил нет. Наверное, неспроста.
Я пошарил по карманам, достал колоду карт. Не игральных, а гадальных. Известно же – хоть раз сыграл колодой, и все, нагадать на ней только свою смерть можно: как все карты в крови, тут тебе и смерть пришла.
– На взгляд, на слух, на нюх, на трех волхвов и семь волков, – пробормотал я простенький наговор и, не глядя, снял.
Верхней картой вышел туз пик. Нет, положительно, неудачный у меня сегодня будет день! А что вы хотите – рабочее воскресенье, тринадцатое число…
Всеволод Серов, пятница, 11 июня
Гром, в миру более известный как брат… пардон, теперь уже господин Тандыров, обитал в чистеньком белом двухэтажном флигелечке, приткнувшемся аккурат посреди законных полковничьих соток. Вообще-то отставному инквизитору землицы могли бы отвалить и поболе, но сам Гром по этому поводу философски заметил: «Мне ее что, пахать?»
И то верно.
Я подергал за шнурок колокольчика. Дверь отворилась и на порог выглянула криво обструганная двусаженная коряга.
– Ты еще не в камине? – искренне удивился я.
Дворецкий пропустил мое замечание мимо ушей, который у него, кстати, и не было. Чудо големотехники, называется.
– Как прикажете доложить о Вас, сэ-эр?
– Передайте, что пришло большое гнездо, – буркнул я.
– Извольте подождать, сэ-эр, – исключительно по-английски проскрипел дворецкий.
– Серов, это ты? – донесся одновременно голос Грома откуда-то изнутри. – Пропусти его, Дуремар.
Коряга посторонилась.
– Прошу Вас, сэ-эр.
– А рожок для обуви у вас найдется? – поинтересовался я, переступая через порог.
– Да, сэ-эр. Рядом со стойкой для обуви. Справа, сэ-эр.
Я нацепил пушистые домашние тапочки и, осторожно ступая по ковру, прошел в гостиную.
Однако!
– Хорошо, что зашел, Сева, – небрежно заметил Гром. – Ты садись, садись. У меня тут, видишь, перестановка небольшая.
– Да уж.
С момента моего последнего визита – а это было всего неделю назад – с гостиной действительно произошли изменения. Если раньше она была похожа на благопристойную немецкую пивную, куда захаживает по вечерам десяток-другой окрестных бюргеров, то теперь это напоминало… это очень напоминало внутренности эльфийского чайного домика. И сидящий на полу перед лакированным столиком хозяин в шелковом халате прекрасно вписывался в интерьер.
– А куда садиться-то? – поинтересовался я.
– А прямо на пол и садись! – предложил Гром. – Или ложись, это уж как тебе удобнее. В ногах, знаешь ли, правды нет. Чай вон бери, свежий, только что заварили.
Я осторожно прикоснулся к тонкой фарфоровой чашечке, настолько хрупкой, что больше всего она напоминала мыльный пузырь, зачем-то раскрашенный под гжель, поднес ко рту, принюхался – пахло чаем – и осторожно прикоснулся губами к светло-синей жидкости.
Чай был настоящий.
Я бы удивился куда меньше, углядев на столе у Грома полную чашку бриллиантов. Не то, чтобы я был великим знатоком аланового чая, но у меня все-таки есть свой домашний эльф, который его заваривает. Так вот, чай, который я только что попробовал, отличался от него настолько же, насколько творение Шара отличалось от общепитовского. Такой чай могла заварить только чистокровная эльфийка… минут пять назад.
Чистокровная эльфийка в доме бывшего инквизитора – невероятно! Сколько ей должно быть? Сто пятьдесят? Двести?
– Я вижу, ты оценил искусство Аэллы, – заметил Гром, вдоволь налюбовавшись моей отвисшей челюстью. – Так уж и быть, не буду добивать тебя окончательно, чашки она уберет потом.
– Какого черта, полковник? – выдавил я.
– Эх, Сева, Сева, – вздохнул Гром. – Вот доживешь ты до моих лет и поймешь, как мало есть на этом свете вещей, которые могут нас, стариков, на нем задержать.
Три раза «о». Можно подумать, брат-подполковник уже завтра собрался в рай переселяться. Он еще и меня переживет, и эльфийку эту. Он всех нас переживет.
Гром – человек нужный. Всем нужный. Есть у него одно замечательнейшее качество – он умеет хранить тайны. И не умеет их выдавать. Поэтому я, например, могу иметь с ним дело совершенно спокойно – Гром не заложит меня никому и никогда. Он не может этого сделать. Просто не способен. Этим замечательным качеством его наделили в славные времена Великой стройки Рая на Земле. Магов, способных распутать наложенные на него чары, во всем мире не наберется больше десятка – а после развала ССР они как раз по всему миру разбросаны.
А человек, который не может предать, в наше смутное время ценится ох как высоко.
– Ты уж извини, Сева, что приходится два раза подряд тебя беспокоить, – смущенно проговорил Гром. – Но тут заказ поступил. Не то, чтобы сложный, но деликатный, а, главное, срочный. А у меня, как на грех, кроме тебя, из настоящих мастеров никого под рукой нету.
– Кто? – спросил я.
Гром протянул мне сложенную вдвое газету.
– Ха. – На первой странице, рядом с аршинными буквами заголовка «Независимый журналист разоблачает» красовалась безнадежно испорченная зеленой краской физиономия.
– Парамонов В.С., – прочитал я вслух надпись под рисунком. – Ну и ну. Он же вполне официальное помойное ведро для слива компромата. Задницу подставляет всем поровну. Кому ж это он не угодил?
– Зарвался господин Парамоша, – пояснил Гром. – Стыд и совесть он уже давно потерял, если они у него отродясь были, а вот чувство меры – недавно. За что и поплатится… вскорости.
Я приготовился слушать. Информацией подполковник делился щедро – той, понятно, которой считал возможным поделиться – и, самое ценное, информация эта была достоверной. Гром мог не сказать что-то, и «что-то» весьма важное, но говорил он только правду, по крайней мере то, что сам считал таковой.
– Господин Вэ-эс, – начал Гром, – решил подзаработать по крупному. В ближайшие дни он выдаст на-гора серию убойнейших, действительно убойнейших материалов. По никелевому делу. Помнишь такое?
– Не очень.
– Скандал был четыре месяца назад, – напомнил Гром. – Газетеры, эфирник, даже специальные слушанья в Госдуме проходили.
– Кажется, припоминаю. – Там вроде бы был замешан Синдикат норильских кобольдов и еще кое-кто. – Сколько там сперли – миллионов сорок?
– Золотыми – около того, – кивнул Гром. – Как ты понимаешь, такая сумма произвела большое впечатление на всех, кроме тех, кому досталась и костер тлеет до сих пор. И стоит В.С.Парамонову хорошенько дунуть – полыхнет до небес.
– Ему что, в самом деле сдали кого-то? – удивился я.
– Вот это-то и есть самое интересное, – улыбнулся Гром. – Господину Парамонову сдали компромат на корсуньских. Хотя на самом деле корсуньские в этой операции осуществляли только общее прикрытие, по своей линии. И досталось им процентов семнадцать от общей суммы, никак не больше.
– Ха! – повторил я. – И кто ж это посмел поднять лапу на хохлов?
– Гаримовцы, – спокойно произнес Гром. – Они с корсуньскими еще с прошлого лета любимые враги, а тут еще недавно грохот приключился – у подопечного купца пылевсоску рванули, свежеотстроенную. Кто конкретно рванул – один Бог знает, но гаримовцы решили, что корсуньские.
– Ясно. – Я на всякий случай заглянул в чашку и удостоверился, что чай не возникает в ней сам собой.
– Сложность заказа, – невозмутимо продолжил Гром, – состоит в том, что его надо исполнить как можно быстрее. Как говорили…
На моей прежней работе – вчера!
– …На моей прежней работе – вчера.
– Охрана? – быстро спросил я.
– Магическое прикрытие господина Парамоши обеспечивает некий магистр Обдунир. Знаком тебе такой?
– Слышал. Заговоры-амулетики?
Интересно, фамилия его происходит от реки Андуин или глагола «дурить»?
– Есть еще и личка.
– Сколько и откуда?
– Один. Из охранного агентства «Чингисхан»?
– Один? – удивился я. – Точно?
Кумыса они, что, в этом «Чингисхане» перебрали? Один охранник может разве что пьяных домовых в подъезде шугануть.
– Один, – подтвердил Гром. – Я понимаю, выглядит подозрительно, но так и есть. Скорее всего, Парамонов просто-напросто пожадничал.
Я вздохнул. Нет, таких как В.С. убивают не киллеры. Их губит собственная жадность.
Гром наконец допил свою чашечку и вопросительно посмотрел на меня.
Я задумался. Два заказа подряд – это, конечно, чересчур. Может подняться нежелательный шум. Тем более убийство газетера. Тут уж шакалы пера и папируса такой вой подымут, что хоть уши затыкай. Да и гаримовцы – твари злопамятные. Хохлы, правда, тоже.
Зато на два гонорара можно будет минимум на полгода залечь на дно аквариума, закопаться в ил и не отсвечивать.
– Берусь, – решительно заявил я. – Но… с условиями.
– Что за условия.
– Первое и главное – мне нужно два дня.
Подполковник поморщился.
– А не жирно будет, Сева?
– Павел Михайлович, – медленно, четко выговаривая каждое слово, сказал я. – Вы меня знаете не первый день. Лишнего я не прошу. Вы сами в начале нашего разговора сказали, что заказ деликатный. Я встречусь с клиентом на третий день.
На этот раз задумался подполковник.
– Хорошо. Два дня. И не минутой больше.
– И второе. Половину вперед.
– Ну, Сева! – Гром слегка развел руками. – Знаешь, есть у ляхов такая поговорка…
– …Шо занадто, то не здраво, – закончил я. – Знаю, вы, Пал Михайлович, мне ее цитировали, и не раз. Но, согласитесь, и дело у нас не на три вареника. Так что, если я берусь решать ваши проблемы, то вы уж и о моих похлопочите. Объясните панам хохлам, что раз я взял заказ, то господин В.С.Парамонов может считать себя ангелом.
– Ангелом – это, конечно, хорошо, – заметил подполковник. – Но выбить из корсуньских пятьдесят процентов аванса, да еще в валюте… тебя ведь деревянные не устроят?
– Извините, камина дома не держу, – ухмыльнулся я. Предпочитаю зеленых «виннету».
– А талер, как ты знаешь, сейчас растет. Фунты тебя устроят?
– Только те, на которых королева в профиль, а не коала анфас, – попросил я. – А то у меня на эвкалипты аллергия. Кто-то ими простуду лечит, а я чихать начинаю.
Валентин Зорин, понедельник, 14 июня
Ступив через порог своего кабинета я из-за всех сил рванул за собой ручку двери… и в последний момент придержал ее подошвой.
Эх, жизнь моя, жестянка. Страсть как убить кого-то хочется, но дверь, во-первых, казенная, а во-вторых – моя. И новую дверь взамен выбитой мне никто ставить не будет, потому как в соответствие с планом реконструкции капремонт нашего участка запланирован на первый квартал 2005 года и не минутой раньше. Сильно подозреваю, что при утверждении сего плана господа из главка втайне надеялись на то, что до 2005 здание участка рухнет само собой и погребет под своими развалинами всех обитающих в нем стражей правопорядка вместе с подотчетным нечистым контингентом. Не дождетесь, господа! Зло бессмертно, а с ним и мы как-нибудь, да раскопаемся. Хотя бы для того, чтобы получить зарплату за ноябрь месяц. Прошлого года.
А-а, к лешему! Я протиснулся за стол, сел, обвел взглядом свою каморку – и мне вдруг страшно захотелось взвыть так, чтобы с потолка посыпалась вся оставшаяся на нем штукатурка, а все – и даже детский опер Лисохвостов – задрожали от ужаса.
На самом деле ничего такого уж страшного в моем кабинете не наблюдалось. Кабинет как кабинет. Причем мой, отдельный, что я весьма ценю. Ну, размерами поменьше, чем склеп у уважающего себя вампира, так ведь живому меньше надо, чем покойнику? Или я не прав?
У меня ведь даже личное служебное зеркало есть. Правда треснутое и с отбитым уголком, но все же. Вещь, на которою могут позвонить все, желающие полюбоваться моей небритой рожей. Эльфки, например, или просто красивые девушки. Я с надеждой покосился в зеркало и оно послушно отразило физиономию невыспавшегося за день упыря. Судя по синюшным мешкам под глазами, помер этот упырь от последствий прогресса в области алхимии, а именно – процесса дистилляции. Нет, не так, как вы подумали, просто вид после суточного дежурства у меня был такой, словно меня действительно испарили, пропустили через змеевик и сконденсировали заново.
Естественно, никакой рапорт я писать не стал. Какой рапорт, я даже чернильницу из ящика не вытащил бы, она у меня тяжелая, бронзовая. Да и руки словно свинцом налитые, такими только по чей-нибудь морде постучать, а писать – мигом всю бумагу на клочки, а бумага тоже вещь дефицитная. Ну а пишмашинка на участок всего одна, причем раздолбали мы ее настолько, что буквы «и» и «е» она пропечатывать отказывается категорически, а заменять их буквой «ы» тоже нежелательно. Начальство сие не одобряет. Начальство, как и Остап Ибрагимович, не желает принимать рапорта, напечатанные с ярковыраженным эльфийским акцентом. Так что приходится работать руками, то есть ручкой. Хорошо хоть не гусиными перьями.
Я вспомнил, как третьего дня Коробкин с двумя серафимами, кряхтя от натуги, приволок в участок шикарнейший «Гномвуд», который он конфисковал у какого-то барыги. Выяснилось, однако, что сей продукт враждебной механики печатает во-первых исключительно рунами, а во-вторых, бустрофедоном – справа налево, потом слева направо, и обратно. После чего оскорбленный до глубины души Коробкин поднял агрегат над головой, попутно установив новый рекорд участка по подъему тяжестей, и с размаху шмякнул об пол. Пол выдержал, «Гномвуд» – нет.
Кто-то осторожно поскребся в дверь.
Я затаил дыхание и с надеждой прислушался. Может, крысы?
В дверь поскреблись снова, а затем она приоткрылась и в образовавшуюся щель просунулась острая мордочка Печенкина.
– Валь, ты сильно занят?
– Нет, – просипел я, одновременно старательно телепатируя на всех волнах одну-единственную мысль: «Шел бы ты…»
Увы, даже если мои мозги и были способны на что-то, кроме как не вытекать из ушей, Печенкин это проигнорировал. Ему это легко, благо своей фамилии он соответствует дословно – сидит в печенках у всего участка.
– Ну чего тебе?
– Валь, тебя шеф зовет.
– На кой ляд? – вслух полюбопытствовал я. Полюбопытствовал зря, потому что Печенкин наверняка не знает. А если и знает, то ни за что не признается, рожа лопоухая.
– А я знаю? – пожал плечами Печенкин.
– Ладно, – вздохнул я. – Щас. Вот как только, так сразу.
Дверь закрылась. Я снова вздохнул, заглянул под стол и с сожалением убедился, что ни в одной из трех пустых бутылок само по себе ничего не возникло. Только две дохлые мухи и один таракан. Таракан был еще жив. Пока.
Стена кабинетика мягко, но ощутимо содрогнулась. Глухой шлепок, донесшийся из коридора, сопроводил сей катаклизм.
Так, это уже что-то новенькое. Нас что, уже сносят? Или это Смазлику опять нервный подозреваемый попался. Очень они ему часто попадаются – как увидят гоблина за столом, так и норовят стену лбом прошибить. Причем, что характерно, в одном и том же месте. Там уже вмятина здоровущая, надо будет, кстати, сказать, чтоб он ее прикрыл чем-нибудь… образом, например. Хотя нет, не стоит. Еще настучат – пропаганда старого раешного режима…
Я поправил покосившееся зеркало, выбрался из-за стола, прислушался – ничего, само собой, не услышал – и с интересом выглянул в коридор.
– Что за шум, а драки… А-а, привет, Ки.
– Привет, Валь.
Та-ак, все ясно. Славянский шкафчик, косая сажень в морде, поглядел из-под потолка на хрупкую девочку и вежливо попросил ее отойти в сторону, потому как он, дескать, сильно спешит покинуть наши негостеприимные своды. А девочка отчего-то взяла и обиделась. В результате шкафчик резко поменял свою половую ориентацию – не так, как вы подумали, а просто голова его очутилась на полу, а ноги где-то в районе потолка. Интересно, долго он так простоит, прислоненный… нет, недолго.
– Помочь? – предложил я.
– Вот еще, буду я с ним возиться! – Ки распахнула двери в дежурку. – Эй, парни, заберите этого козла.
– Подопечный твой?
– Кто, этот? – Ки легонько пнула бездыханное тело под ребра. Тело никак не отреагировало, целиком погрузившись в изучение себя.
– Нет, не мой, я его вообще не знаю, просто по коридору шла. Может даже и «терпила». Но козел!
Старший престол ангельского благочиния оперуполномоченная Китана появилась в нашем участке два года назад, в день своего рождения. А рождению своему она была обязана одному юному, но очень талантливому чародею, который после просмотра китайской мыльной оперы «Смертельный бой» без памяти влюбился в одну из героинь. И, вместо того, чтобы, как большинство ненормальных людей, нацарапать артисточке пылающее неземной страстью письмецо, решил выколдовать свой идеал. Сам.
Самое забавное, что у него почти получилось. Чего-то он там, понятно, недоучел и во время произнесения завершающего заклятья его вышвырнуло из окна. Этаж был девятый, до земли было далеко, но вместо левитирующего блока юнец выкрикнул-таки последние слога заклинания. В результате приехавшая на место опергруппа застала хладный труп внизу и ровным счетом ничего не понимающую Ки – в пентаграмме наверху. Первые пять дней Ки провела у нас в участке. В ходе проведенного следствия выяснилось, что помимо сногсшибательной фигурки, она владеет русским – с неким очаровательным акцентом и приемами рукопашного боя – в совершенстве. По истечении отведенных законом дней дело было прекращено за отсутствием чего бы то ни было, а подследственная – отпущена на все шесть сторон. Вечером того же дня Ки вновь объявилась на нашем пороге и, мило улыбнувшись, спросила:
– А можно я у вас останусь?
Сказать ей «нет» никто, понятно, не решился.
Участок вокруг меж тем жил повседневной ночной жизнью. Я с тоской проводил взглядом стройный ножки Ки, затянутые в турецкую – а может даже и итальянскую, чем черт не шутит – василисковую кожу, сглотнул набежавшую слюну и потащился на поклон к шефу, заглядывая по дороге во все двери подряд – сам не знаю, зачем.
– Ты мне портрет подозреваемого дашь или что?
– А что я могу из такой гущи выжать? – вяло отбрыкивался от нападок опера эксперт-гадальщик. – Это ж не кофе, а сплошной суррогат, он тест подобия еле-еле проходит, какое уж тут гадание. Вот ты мне дай чашку настоящего, бразильского, я тебе не то, что словесный портрет, я тебе астрологическую карту нарисую. С кирлианограммой заодно.
– Ишь, умник какой. А по потрохам – слабо?
– Так где ж сейчас хорошие куриные потроха достанешь? уныло отозвался эксперт. – Разве что рыбьи…
Я тихонько закрыл дверь и сунулся в следующий кабинет. Сидящий там Малинкин, «владелец» соседней с моей земли, сосал информацию из подследственного.
– А еще чего споешь?
– Еще? – Подследственный озадаченно уставился на потолок, словно ожидал, что именно на нем и именно сейчас неведомая рука выпишет огненными буквами нечто такое, после чего потрясенный опер уверует в чудеса и наконец отпустит его под расписку о невыезде.
Я тоже посмотрел на потолок. Кроме полудюжины мух и старых потеков, на нем больше ничего не было. Круги, восьмерки и зигзаги, описываемые мухами, вряд ли были той информацией, которая интересовала Малинкина.
– А еще говорили, что к Желтому в хату упырь залез, оживился подследственный. – Пробрался, гад, через окно, видит – человек дрыхнет, ну и как кусит, придурок!
– А Желтый что?
– Так ведь Желтый-то почему в отключке лежал! – радостно сообщил подследственный. – Он под кайфом был, у него в венах не кровь, а вся таблица этого… ну, как его…
– Менделеева, – подсказал я от двери.
– Во, во. Вампир как хлебнул такого коктейльчика – и с копыт долой. Желтый утром очухался, смотрит – лежит.
– А сам Желтый?
– А что ему сделается? – искренне удивился подследственный.
Вообще-то он прав, подумал я, прикрывая дверь. Самого Желтого, поскольку обитал он не на моей земле, я видел всего пару раз и знал его больше понаслышке, но если хотя бы треть ходящих о нем баек верна, то вампиру можно было только посочувствовать. Уж лучше колом в спину. Хотя сам дурак, кто его, спрашивается, из могилы тянул? Лежал бы себе в гробу да посасывал плазму. Говорят, им по гуманитарной помощи спецпайки присылают.
Интересно, а что если Желтый все-таки заразился? Вряд ли, конечно, раз он до сих пор жив, то должен был выработать в себе такой иммунитет, что ему укус вампира, как мне – комара, но все же! Вампир-наркоман? Такого в моей практике еще не было, да и у остальных в участке, по-моему, тоже. Станет он охотиться на своих дружков-наркашей, или будет таскать шприц для будущей жертвы?
Глубоко задумавшись над этим вопросом, я механически открыл следующую дверь и только потом сообразил, что делать этого не в коем случае не следовало – дверь эта располагалась в конце коридора и вела соответственно в кабинет нашего дорогого и любимого – шоб он сто лет жил, а двести раком ползал – начальства.
Нет, вы только не подумайте, что я что-то имею против нашего начальника. Он у нас хороший, иногда. А вот у соседей начальник – тролль. Кербаши Хавалов, добрейшей души существо, не то, что муху – инфузорию не обидит. Правда, не все об этом осведомлены, а потому, угодив на допрос к оперу, у которого росту пять локтей, а клыки в пасти – чуть не в локоть каждый, сразу начинают просить бумагу и ручку – писать явку с повинной.
Однако господину Половцеву Свет Никитычу до Кербаши далеко. В плане размеров. Поэтому размеры он компенсирует. Вот и сейчас посмотрел он на меня своими зелеными очками и захотелось мне обратиться в мерзкую пузырящуюся жижу и тихо утечь куда-нибудь в подвал, ибо пребывал старшая сила пресвятого благочиния Половцев Свет Никитыч в раздраженном состоянии. Кто его так сумел разозлить, я не знал и знать не хотел, разве что затем, чтоб помянуть недобрым словом, если жив останусь, но довел он Свет Никитыча примерно до уровня тактического джинна. А я и влез, заместо Хиросимы.
– Явился, Зорин. – Проскрипел Никитыч. – Ну, проходи.
Я бочком протиснулся в щель и опустился на стул для посетителей, предварительно удостоверившись, что предыдущий гость не забыл на нем свою ручную гадюку. А что? Был у нас такой случай. Каких только «знакомцев» некоторые чародеи не заводят.
– Явился? – ласково осведомилось начальство.
– Э-э… так точно, – сознался я.
– Ну и что с тобой прикажешь делать, а, Зорин? – все тем же подозрительно ласковым тоном осведомилось начальство.
– Э-э… а-а… А в чем дело, Свет Никитыч? – пропищал я.
– Не дело, Валя, – укоризненно покачало головой начальство. – Не дело, а дела.
Как ни странно, поняв, за что меня сейчас будут убивать, я успокоился. Приятно знать, за что умрешь, а еще приятнее, если грехи эти и не твои вовсе.
– Три «глухаря»! – возвестил чугунному медвежонку на столе Свет Никитыч. – Три! Чем, интересно, ты думал, а?!
– Так ведь никак не отвертеться было.
– А голова тебе для чего дадена? А? – Вопросило начальство. – В ней, знаешь ли, мозги водятся.
Я промолчал.
– Эх, взять бы да и повесить их на тебя. – Мстительно предположило начальство.
Я в первый монент не понял кого повесить. Мозги, что ли?
– Так ведь один и из них уже мой, – напомнил я. – «Заказуха» на Новоапостольской. «Глухарь» капитальный.
– И поделом! – пробурчало начальство. – Две недели до конца квартала, а у тебя сколько дел незакрытых? То-то. Ты фокусников своих когда брать собираешься? А?
Я вздохнул.
– Не знаю, Свет Никитыч. Я и так уж всех стукачей на уши поставил. Они ведь не только на моей земле пасутся, они по всему участку ползают, и у соседей отметились, а валят все ко мне.
«Фокусниками» именовалась группа мошенников – по неуточненным данным трое-четверо – которые вот уже второй месяц не давали мне спокойно жить. Начали они с неразменных червонцев, потом, очевидно, подкопив денег на оборудование, перешли на липовые четвертаки, а последним их достижением была пачка баксов, которая спустя пару часов обернулась тремястами граммами капустных листьев.
– Ты, это, давай, заканчивай с ними, – посоветовало начальство. – Конец квартала на носу и потом – кто его знает, чего они в следующий раз выкинут.
– Постараюсь, Свет Никитыч.
Половцев одобрительно кивнул, сунул руку в стол, извлек из-под него чайную кружку и с удивлением уставился на нее.
Во мне зашевелилась надежда.
– Я могу идти, Свет Никитыч?
Половцев оторвался от изучения кружки и так же озадаченно посмотрел на меня.
– Что? Ах, да, иди, Валя.
Я начал приподниматься со стула.
– Хотя нет, погоди.
Я замер, и плюхнулся обратно на сиденье.
– Тут еще вот какое дело, – пробормотал Свет Никитыч. С послезавтра Корюшкин в отпуск уходит.
Не-ет! Только не это!
– Придется, Валь, тебе его территорию на себя взять, – безжалостно забил гвоздь в крышку моего гроба Половцев. – Инда как больше некому.
– Да за что ж это мне, Свет Никитыч! – взвыл я. – Я ж две земли в жизни не потяну. Давайте уж нарезать, раз такое.
– Но твою-то территорию Смазлик в одиночку тянул, – напомнило начальство.
– Так ведь моя-то земля спокойная, тихая, – возразил я. Не то, что у Корюшкина. Он же у себя черт-знает-что развел, не земля, а рассадник нечисти. Глухариный питомник. Да и висит на нем…
– Висюки мы по другим разбросаем, – пообещал Свет Никитыч. – Да и по ходу… если очень уж большой завал будет… тоже подразгрести поможем. Но территорию закрепим за тобой, Валь. Больше не за кем.
Я уж было начал открывать рот, чтобы предложить целый список возможных кандидатур, и первым в этом списке стоял лично господин майор Половцев, но натолкнулся на фасетчатый отблеск зеленых очков – и спросил:
– Можно идти?
– Иди, Валентин, – благодушно – ну, еще бы, после такого! – позволило начальство.
Вернувшись в свой кабинет, я некоторое время просто тупо сидел, уставясь в пустоту, после чего с размаху грохнул кулаком об стол и полез в сейф.
За моей спиной раздался… нет, даже не звук, а скорее я просто ощутил загривком некое похолодание… и резко обернулся, судорожно сжимая служебный амулет.
– Здравствуй, Валентин.
– М вам добрый день, дядя Коля, – сказал я, пряча амулет обратно в карман.
Дядя Коля – участковый призрак. Он живет в участке так давно, что из нынешних работников уже никто не помнит обстоятельств его гибели – героических или не очень. Более-менее достоверно известно только то, что скончавшись – и обнаружив свое новое состояние – дядя Коля сначала попробовал поселиться в своей прежней квартире, но ее отдали одной многодетной семье, а выжить в таких условиях трудновато даже для призрака. Вот и дяде Коле пришлось переселяться на прежнюю работу.
– Слышал, что тебе Корюшкинскую землю хотят впихнуть, – начал дядя Коля.
Я издал тяжкий вздох, который призрак, без сомнения, мог оценить по достоинству.
– Уже впихнули.
Дядя Коля подплыл поближе к столу.
– Не повезло тебе, – сочувственно заметил он.
– Да уж.
– А я как раз хотел тебя предупредить, чтобы не в коем случае не брал, – продолжил призрак.
– А чем дело-то?
– Пока не в чем. Но чего-то там вот-вот приключится. – Призрак пошел волнами, что, насколько я помнил, соответствовало пожатию плечами.
– Точно ничего сказать не могу, но в воздухе носится.
Я вздохнул второй раз, развернулся вытащил из сейфа непочатую флягу «Goblinskogo Priveta» в просторечии именуемого спотыкаловкой, латунную рюмку и выставил их на стол.
– Будешь?
Дядя Коля мигнул.
Лучше уж с призраком, чем с самим собой.
Всеволод Серов, вторник, 15 июня
Примерно три часа спустя я подумал, что в очередной раз сглупил.
Хорошая мысль, как известно, всегда приходит опосля. Если, конечно, еще сохраняется что-то, куда она может прийти.
Вот и сейчас я наконец-то додумался, что висеть одним-единственным глазом под заплеванной лестницей – это не самое лучшее из того, что я придумывал.
Ну что, спрашивается, стоило взять и пройти сквозь стену в одну из квартир? Да ничего! Защита на этих стенах если за двадцать лет и не рассыпалась напрочь, то исключительно по неведенью. А даже и новая? Ну скажите на милость, кого может остановить обычная стандартная стена?
Разве что самого хозяина квартиры. Так нет же – Серову, как всегда, нужно выпендриться! А главное – почему я оставил на виду только один глаз?! Идиот!
Хорошо еще, что народу по лестнице в это время дня ходило не очень много, а не то я бы точно загремел куда раньше времени. Пыль-то ведь сверху сыплется, а я даже моргнуть не могу!
А ведь можно было бы и просто в стену спрятаться. Правда, это заклинание нужно поддерживать активно, а с моими способностями к магии… нет уж, лучше висеть.
Господи, а спать-то как хочется!
Что?! Не спать, не спать, не спать…
Я уже настолько отключился от окружающего мира, точнее, того кусочка, который оставался для меня доступным, что засек парамоновского охранника только после того, как он прошел мимо моего глаза и начал подниматься по следующему пролету.
Пора!
Самый рискованным моментом был процесс «выпадания». В отличие от настоящего чеширского кота, у которого «мешковая» магия была природной, для меня это занятие было куда более долгим и болезненным.
Сначала появился нос. Затем второй глаз. Когда из ниоткуда вывалилась вся голова, первое, что я сделал – старательно завертел ею в поисках неблагодарных зрителей. Таковых не обнаружилось. Замечательно. Можно выпадать дальше.
Мне все же пришлось пережить жуткую секунду, когда «чеширский мешок» едва не застрял где-то в районе колен. Но, слава Богу, обошлось, хотя со стороны, наверное, зрелище было на ура – распяленный под потолком парень, кончики пальцев которого отчаянно пытаются зацепится за край лестницы, а ноги все еще находятся в неизвестно где.
Не-ет, чем еще раз пережить такое, я лучше весь дом целиком рвану. А кто чей клиент – это пусть на небесах разбираются.
Наверху громко хлопнула дверь.
– Уважаемый, ну почему же так поздно? – разнесся по лестнице гулкий барственный тенор. – Я ведь предупреждал вас…
Монголо-татарин что-то взвизгливо тявкнул в ответ.
– Ма-алчите… – протянул господин Парамонов. – Вы уже не первый раз нарушаете подобным образом мой жизненный ритм.
Надо говорить: «Молчать, я вас спрашиваю!» – подумал я, с усилием взводя курок «туляка». А что касается жизненного ритма, тут он прав. Если бы вы только знали, господа, что за удовольствие «работать» пунктуального клиента!
– И поэтому я вам категорически… – в этот момент господин Парамоша ступил на следующий пролет, узрел меня – точнее, мою тигровую маску – и замер, плавно покачивая отвисшей челюстью.
А вот это он зря. Если хочешь есть варенье – не лови хлебалом!
“Туляк” тихонько сказал “пух”, и у господина Парамонова образовался третий глаз.
Из ствола выплыло облачко дыма. Только теперь охранник очухался и, взвыв, потащил из ножен кривую саблю. Правда, туша его нанимателя все еще покачивалась на негнущихся ногах, полностью загородив проход. Молодецкий прыжок за перила тоже не очень-то помог джигиту – между пролетами было локтей шесть, и перемахнуть их могла бы лошадь, но не ее неудачливый наездник.
Я в это время уже давно скакал вниз, лихо перекрывая свой собственный рекорд – полпролета за прыжок. И-раз, и-два: тоже мне, кенгуру недоделанный: а-а, черт, ну куда же ее несет?!
Я успел заметить удивленно распахнутые глаза – премиленькие, надо сказать, глазки, только вот убей, не пойму, какого цвета – и аккуратным толчком отправил девушку обратно вглубь квартиры. А то, не дай Бог, рубанет этот нукер хренов:
И-раз, и-два… едва не загремел на последней ступеньке, пнул ногой дверь – и, отпрянув в угол, вжался в стену. Нету меня здесь, нету, я просто грязное пятно на стене.
Охранник подлетел к двери именно так, как я и ожидал – хрипя на скаку, рубя воздух саблей и абсолютно ничего не видя вокруг.
И на всем скаку напоролся на заботливо выставленный штык.
Извини, парень. Лично я против тебя ничего не имею, но: головой думать надо, пока она на плечах держится. И только отойдя на два квартала, я сообразил, что, собственно, натворил.
Валентин Зорин, вторник, 15 июня
Как говорят буддисты, карма у меня плохая. Почему-то я все время оказываюсь на месте преступления, когда оно уже совершено, и предотвратить его нет никакой возможности.
Чертов Свет Никитич! Если б он не навесил на меня корюшкинский округ, черта с два повис бы на мне парамоновский труп. Неприглядный, надо сказать, покойничек вышел из господина газетера – не передать. Усопшие – они, конечно, все не Аполлоны, но выстрел практически в упор оставляет от головы такое месиво… Одним словом, опознавали покойного сначала по костюму – дорогой, собака, у Елдашкина, небось, отоваривался – а потом по ауре, потому что лица у него почитай что и не было.
Вокруг дома уже выставили оцепление. Бдительные постовые ангелочки покрикивали на прохожих, возбуждая в тех нездоровое любопытство. Интересно, для чего это делается – покойник ведь уже мертв, и ухудшить его участь можно, разве что предав анафеме?
Хорошо все-таки быть следаком по особо грешным! Приедешь, а тебе уже протоколы подсовывают, акты. Все собрано, все подписано и пронумеровано. А ты только знай думай.
Так… жильцы опрошены по всему подъезду поголовно. Никто, конечно, ничего не видел. В том числе немолодая особа из квартиры двадцать пять, этажом выше, проходившая по лестнице буквально тремя минутами раньше. Само по себе показательно – значит, убийца пользовался каким-то магическим инвентарем, либо накладывал чары сам… хотя маг такой мощи убийством на лестнице погнушается. И тем более не станет стрелять. Есть ведь «черная смерть», или там «клинок Джафара». В конце концов, файерболом засандалить в неугодного паршивца, потом пепел подмести, и все!
В мозгу у меня засвербила гаденькая мыслишка. Я попытался ее отогнать, потом не выдержал и, изменив привычке перебирать бумаги по порядку, выискал в стопке акт предварительной экспертизы.
Парамонов был убит серебряной пулей с железным сердечником. Откованным из подковы фаворита скачек. Только не Блестящего, а Овриэля. Второй раз за неделю я столкнулся с работой киллера-невидимки, только теперь уже мне предстояло разбираться с плодами его профессиональной деятельности.
У меня в ту самую минуту появились дурные предчувствия, просто внимания я им тогда не придал. Обычно киллер после исполнения заказа ложится на дно. На месяц, на два, на полгода – у кого какие аппетиты, потому что лежка заканчивается, как правило, вместе с полученными за устранение очередного неудачника деньгами. Чтобы выгнать Невидимку на дело через четыре дня после убийства Сумракова, гонорар должен был намечаться запредельный. И я, хоть режь меня, не понимал, с какой стати покойный Парамонов, обливавший грязью новых правителей страны вот уже добрых семь лет, вдруг оказался оценен столь несообразно своим личным достоинствам. Или недостаткам – поди знай, за что его так…
Интересно, а сам Парамонов – знал? Нутром чую – знал. Охранника себе завел… бедняга, тоже пострадал из-за дурака этого… хотя допросить его еще долго не получится. Лежит охранник под животворящим крестом, и держится на этом свете только молитвами отца-целителя. А если подумать… охранник нужен был ему только от дверей и до вешалки. На ковре сидючи, саблей не помашешь. Как там у него с магической защитой?
Пойти, что ли, посмотреть? Ребята пока перетряхивают квартиру Парамонова, нечего им мешать.
Оказалось, что господин Парамоша, как и положено добропорядочному гражданину, оставлял свой ковер на платной охраняемой вешалке. С тех пор, как в целях безопасности эти средства передвижения стали прошивать металлическим кордом, свернуть их и поставить в шкаф практически невозможно – ну разве что вы используете для этого какую-то особенную магию. Но тогда у вас уже есть личная охраняемая вешалка.
Ожидал я, признаться, большего. Ковер как ковер, даже не персидский, а бухарский – мне почему-то думалось, что у журналюги такого пошиба тряпочка будет побольше и покруче. Помню, один деятель решил показать себя – парил над городом исключительно на хорошей копии гобелена из Байо. Когда-нибудь видели пролетающий гобелен? Сказочное зрелище.
Правда… что-то мне тут не нравится, на этой вешалке. Я принюхался. Оперативник, особенно на моей должности, обязан обладать хорошим обонянием. Сколько парней пришлось переводить на кабинетную или, того хуже – постовую службу только потому, что бедняг пробрал насморк… уж и не упомню. И вот сейчас нос упорно подсказывал мне, что здесь что-то не в порядке.
Только обойдя ковер кругом, я понял, что именно. Над вешалками стоит, в общем, однообразный запах – пыль, моль, нафталин и укроп. Не имею понятия, почему укропная вода входит в состав почти всех противоугонных средств, но факт остается фактом – подавляющее большинство обывателей именно ею полощут по выходным свои половички. Правда, некоторые пользуются бадьяном, но я лично его не выношу – воняет он исключительно стойко и не выветривается, даже когда чары давно спали. А ковер господина Парамонова распространял отчетливое благоухание дягиля.
Травка эта не из тех, что простые раешные люди в поте лица выращивали на своих двудюжинах соток. Хотя москвичи с ее ароматом знакомы. Отваром корней дягиля в дни разгона демонстраций бывают залиты все улицы. Ничего лучше пока не придумали никакие церковники. Против людей почти всегда используется черемуха, а против демонов – дягиль.
И, как большинство магопрепаратов первой степени опасности, использование дягиля находится под строгим контролем. Соответственно, Парамоша отнюдь не сам им пользовался. Это должен был делать опытный маг-дефензор. А наш журналист обязан был представить ему вескую причину… или просто сумму, превышающую стоимость собственного ковра, притом не в наших деревянных, а в заморских талерах.
Интересно получается – на новый шикарный ковер у нашего покойника денег не было… или просто жмотничал. А вот на защиту от демонов он разорился.
Найти бы этого колдуна… да потолковать по душам.
Я провел руками над ковром. Следы ауры владельца еще виднелись, но какие-то странные – словно расточиться в пространстве ей не давало некое давление. Ну точно, стоит защита, да такая мощная! Мне живо представилось, как здоровенный какодемон, раззявив здоровенную пасть, намеривается откусить господину Парамонову голову… и ломает зубы о невидимую броню. Так, а метки мастера тут нигде не проставлено?
Не проставлено. Придется выяснять.
Охранник при вешалке от моего приближения пробудился и напустил несговорчиво-важный вид. Ну, рожа разожравшаяся, попробуй мне только упереться рогом! В порошок сотру.
– Охраняем? – поинтересовался я, опершись всем весом о фанерную загородку.
Рожа кивнула.
– Когда Парамонов на свою тряпочку защиты вешал?
Рожа скривилась.
– Какую… тряпочку?.. – процедил охранник лениво.
– Сам знаешь! – рявкнул я. – Ну?
– Недели две назад. – Рожа отвела взгляд. – Хвастался, дескать, у Обдунира ставил. Не хухры-мухры.
Обдунира? Первый раз слышу. Впрочем, у меня и ковра-то нет, откуда мне знать чародеев по этой части.
Я поднялся на третий этаж, где царила мрачная суматоха, и, пробравшись вначале через толпу коллег покойного Парамонова, потом – через заслон против этой толпы, и в конце концов – раздвинув локтями собравшихся экспертов, нашел руководившего обыском Колю Иванникова.
– Слушай, Коль, – негромко (почему-то все вокруг говорили шепотом, хотя и покойника давно же унесли, да и вообще убили его не в квартире, а на лестнице) попросил я, – вы тут не находили визитки такого мага – Обдунира?
– Визитки вон, в том кляссере, – кивнул Колька. – Только я тебе их не дам.
– Мне только адрес переписать, – успокоил я его.
– Тогда вперед, – разрешил Иванников. – Не наследи, смотри.
– Сам знаю, – буркнул я. Хороший парень Колька, но такого зануды – среди эльфов поискать!
Памятуя его предостережение, я, прежде чем хвататься за кляссер, протер руки коллоидом. Теперь, правда, до дому придется терпеть липковатую бурую пленку на руках – смывать коллоид в поле полагается спиртом, а он в наших условиях… испаряется… еще на складе. Зато взвешенное в желатине атомное серебро надежно защитит любые улики от моей ауры.
Итак… на букву «он»… точно, первая же визитка. «Магистр белыя магии, дипломированный дефензор и транспортолог». Какие красивые клички себе нынешние колдуны придумывают! Транспортолог. В раешные времена это называлось коврозаклинатель. Хорошо еще, что не трансмогрификатор. Нахватались, понимаешь, западных словечек.
Адрес я аккуратно переписал в свою записную книжку, после чего вернул улику на место.
– Знаешь, Коль, – прошептал я, – спасибо, но я этот балаган на тебя оставлю. Материал вы в участок повезете?
– А то ж, – степенно ответил Иванников.
– Вот и ладно, – согласился я. – Навещу магистра, пока не опомнился… нечистый.
Уже спускаясь по лестнице, я едва не столкнулся со стройным смерчем в женском облике, с цикадным стрекотом каблучков взлетавшим мне навстречу. Лицо девушки я видел лишь одно мгновение, но красота ее успела меня поразить.
– Это еще что за прекрасное видение? – поинтересовался я у дежуривших внизу товарищей. В протоколах допросов мне не попадались подходящие паспортные данные.
– Барышня Валевич, – ухмыльнулся незнакомый мне парень с херувимскими нашивками. – Восемнадцатая квартира. С одиннадцати ходила по магазинам, только сейчас домой явилась.
Херувим покачал головой, не то восхищаясь чем-то, не то изумляясь про себя.
– А почему не задержали?
– Ее задержишь! – Парень вовремя сдержал неуместное хихиканье. – Вот, – Он продемонстрировал мне смятый блокнотный листок, – все магазины, что она обошла, я еле записывать успевал. Дескать, в любом подтвердят, что она не киллер.
Я отобрал у него листок.
“И все же проверить придется, – сделал я мысленную пометку. – На кого бы это дело свалить?”.
Всеволод Серов, вторник, 15 июня
Это ж надо было так лопухнуться!
Всю оставшуюся до дома дорогу я крыл себя последними словами. Не то, что бы это помогла сильно – но, хотя бы не завыл.
М-да. Профессию, что ли, сменить. Благо новая личина – и не одна – давно уже приготовлена, проверена и в любой момент готова к употреблению. Надеть ее, перебраться из стольного града за Уральский хребет и тихо осесть в каком-нибудь Херувимске-на-Ангаре. Устроиться в местный… ну, скажем, отряд истребителей вампиров. Говорят, в Перми хороший отряд… хотя стоп, там где-то Майоирэн служит.
Кое-какую способность рассуждать я восстановил. По крайней мере, вернувшись, не стал бешено метаться по всему дому, а целенаправленно подошел к шкафу, открыл бар, накапал себе полстакана «Ходунца Трясучего», хлопнул его одним глотком, сел и начал думать по-настоящему.
Дело, конечно, паршиво, как ни крути. Благодаря этой чертовой девке – дернул же ее нечистый под руку попасться! – все мои способности и предосторожности – тьфу, плюнуть и растереть! Выловят меня примитивнейшим тестом подобия. Положим, не сразу выловят, но если возьмутся серьезно – выловят обязательно. Не ангелы, так гаримовцы. Тест подобия – штука надежнейшая, доказательство воистину убойное. И обмануть его…
Я замер. Осторожно протянул руку, цапнул пробежавшую мимо мысль за хвост, медленно подтянул к себе, развернул… и с облегчением расхохотался.
Есть способ, есть! Такой же примитивный, как и сам тест. Рискованный, конечно, не без этого, но по сравнению с тем, что я воображал себе пять минут назад… Все равно, что сказать узнику – «Паря, вона дыра в загородках, да и туча на луну наползла… Правда, на вышке попка торчит, ну так он один, а если ты, паря, щас не сдернешь, выведут себя спозаранку во-он к той стеночке, и там-то кончальный десяток по тебе точно не промажет».
Фигли. Не для того мы из Черного Ущелья вырывались.
Дальний закуток нашего подвальчика был изначально мною задуман как замена бани. Бани, понятно, не в смысле мытья, а во втором, не менее обиходном – неосвященной, «ничейной» территории, на которой можно без особых на то ухищрений потолковать с «малыми».
Рядовой столичный обыватель ведь понятия не имеет, сколь велика Московская община малого народца. Как раньше, так и по сей день. Да что там, простые граждане, зуб даю, зачастую не отличат, скажем, верхнестоячника от панельщика и, нимало не смутясь, кличут их «домовыми». И туда же, до кучи, валят трубчатых, хотя эти-то к ветхозаветным домовым никакого отношения не имеют, а мутировали из мелкой озерной нечисти совершенно самостоятельно.
Ритуалы общения эта публика – горожане – кстати, тоже исполняет совершенно бестолково, сплошь и рядом, по причине безграмотности не те, что надо, а когда разбушевавшийся полтергейст достанет их вконец, начинают трезвонить на Кудыкину гору или, еще лучше, прямиком в благочиние – вызывать охотников за привиденьями.
Расслабились, избаловались. При Стройке-то, особенно при бывш. святом Иосифе маленький народец сидел тише воды, ниже травы – да и то уцелел только благодаря Инквизиции – потому что стучал каждый второй на каждого первого, а первый на второго.
Ну а после провала хранителям уже стало не до мелочи – если уж Меченый приказал всех перевербованых посольских гремлинов сдать с потрохами, что уж говорить про простую раешную мелюзгу. Тем более, что диссиденты, которым эта нечисть совала уши в стены, нынче сидят в таких кабинетах, куда не всякий маг пробьется – а те, кто не успел взлететь на гребне помойной волны и подавно никого не волнуют.
С приманкой никаких проблем не возникло – мы для этих дел кринку козьего молока на леднике меняем регулярно. Для маленького народца – первое дело, тем более, для городских, которым и обычное-то коровье вскипятить норовят. Они на это молоко сбегаются… ну, как служебные коты на валерьянку.
Я подвесил бутылочку к потолку, аккуратно разложил вокруг ловчую снасть и принялся ждать.
Первым на заветный запах примчался крохотный – не больше мыши – чердачный. Как он вообще опустился так низко – ума не дам. Постоял с минуту, пуча глазенки и – насколько я мог разглядеть – жадно облизываясь, попытался подпрыгнуть и, уяснив несостоятельность подобной попытки, начал призывно пищать.
На его зов почти моментально сбежалось полдюжины собратьев, среди которых была парочка вполне неплохих экземпляров. Я уж было собрался накрывать их, но в последний миг передумал.
И не зря. Последним, шумно пыхтя и отряхиваясь, из стены выбрался здоровенный – в локоть роста – кухонный. По-моему, с кухни какого-нибудь «нового» русского – ни на чем, кроме икры, так вымахать невозможно. «Хороша икра моя родная, много в ней питательных веществ. Я другой такой икры не знаю… И народ – не знает, и не ест.»
Подождав, пока вся эта компания заберется в снасти по самые волосатые уши, я подтянул потуже нить заклинания и, припустив в голос ленцы, осведомился:
– Воруем, значит?
Кухонный отреагировал на этот вопрос почти так же, как и человек, буде последний услышал его из ясно освещенного и абсолютно пустого угла – подскочил вверх и завизжал.
Самое главное в общении с малым народцем – терпение. Это мне неоднократно вдалбливали на спецкурсе, да и после я имел немало поводов убедится в справедливости данного высказывания. Мозги-то у них крохотные, да еще вдобавок устроены совершенно особым образом. Поэтому если проученное ему задание будет допускать хоть малейшую лазейку для неправильного толкования, то можно не сомневаться – переврет и извратит самым невероятным образом. Поэтому задание надо формулировать оч-чень тщательно.
Я провозился с кухонным не меньше получаса, прежде чем он сумел десять раз подряд повторить мой вопрос без особой отсебятины. За это неимоверное усилие он получил вторую ложку молока и был отпущен – на все четыре стороны.
Теперь мне оставалось только ждать. Вероятность того, что пузатая мелочь вернется за обещанным молоком была довольно высока – где-то шесть из восьми. Шансы же, что он выполнит-таки именно то, что от него требуется, были хоть и поменьше, но тоже приемлемые – три к четырем. Все-таки крупный экземпляр.
Кухонный вернулся через час с четвертью. С правого уха у него свисала паутина, на пузе темнело чернильное пятно, а бурой архивной пылью он был покрыт весь – с лап до головки.
– Давненько такой работенки не попадалось. – проверещал он, размахивая зажатым в лапке свитком. – И паспортистка эта – грымза наглая. Говорит: «Я-де, самого Наполеона видела, когда он в Кремль прописывался. Думает, уши отрастила, так… Наполона она видела… Да если она его видела, то я…
– То ты Козельск от Батыя защищал, – усмехнулся я, снимая обертку с кринки.
– А крысы у них там в архиве здоровущие. Наверно, они из подземелья приходят. Огромные, серые, а глаза…
– Глазища, – заметил я, пробегая взглядом свиток. – Говори «глазища». Внушительнее звучит.
Кухонный кивнул и пронес кринку ко рту. Послышалось звонкое буль-бул-буль.
Великая все-таки вещь – столичная прописка. Сколько уж ее клятую, ругали, сколько отменить тщились, как гнуснопрославленное наследие Стройки. Щас! Так вот наш градоначальник и разбежался. А как же прикажете потом иногородних выделять, особливо, морд всякой там подозрительной национальности? Нет уж, скорее наоборот – введут какой-нибудь особый «чисто московский» документ.
А пока прописка была, есть, и будет поедом есть москвичей и гостей столицы.
В добытой из недр домоуправы справки черным по грязно-серому значилось, что по указанному адресу – ох, надеюсь, что номер квартиры я правильный указал! запомнить-то не запомнил, пришлось на пальцах высчитывать от парамоновской – проживала некая Марина Валевич, двадцати одного года, девица, вероисповедания истинного, роду человеческого… так, это мы пропустим… это нам тоже неинтересно… ага, вот – работающая в заведении «У Ательстана».
Хм. Где-то я слышал это название. Месяца так три тому обратно. А с кем я тогда встречался? С Эдуардом – по поводу новых секреток, с Саней Хмелевским, к Натали заглядывал, Валю-Трассера видел… Точно! Валя-трассер из второго батальона. Он мне и сказал, что есть в стольном нашем граде такое место «У Ательстана», кабачок-не кабачок, а нечто, косящее на заокеанский «соул-бар». То есть, жратву там подают под пение, местами даже душевное. Бродят туда купчины средней руки, «братки» того же пошиба. Наши, бывшие, там бывают, гренадеры, в основном, с уланами. Ну да нас, егерей, всегда мало – и за речкой и сюда вернулось… немного.
Я пинком загнал вниз начавший подступать комок, взглянул на часы – без десяти четыре, подходяще. Пока переоденусь – все ж в заведение иду, пока доберусь, как раз шесть и пробьет. Вряд ли моя девица днем работает. Днем в таких местах сонное царство – мухи дохнут.
Валентин Зорин, вторник, 15 июня
Признаться, я не ожидал, что контора магистра Обдунира окажется на Тверском.
Практическое чародейство – занятие не слишком прибыльное, если, конечно, маг так глуп, что соблюдает все законы и правила без исключения. Орденскую десятину давно отменили, но на ее месте проросли, точно поганки, какие-то налоги, в которых не разбираются даже законники. И даже демоны, которые этим законникам помогают. А еще есть лицензии, которые надо получать – обычно за некую мзду, есть указы, которые положено исполнять до последней иоты… Одним словом, если у мага своя контора, да еще чуть ли не с окнами на Кремль – голову даю на отсечение, что не все его делишки так уж кристально белы.
Даже атрибутика меня не убедила. Подчеркнуто светлая обстановочка, обои в мелкий крестик, иконы по углам, и секретарша в скромном белом платьице. Скромном не по цене – зарплата у этой девицы побольше моей будет, – а по фасону. Впечатление, правда, портили неудачные попытки секретарши прикинуться эльфийкой. Не хватало только накладных заостренных ушей, а то я точно решил бы, что магистр Обдунир вытащил ее из борделя, что чуть дальше по улице, и от старых манер не отучил до сих пор.
– Вам назначено? – поинтересовалось это дитя лесов недружелюбным тоном.
– Нет, милочка, – ответил я. – Мне очень надо.
И продемонстрировал свои корочки.
– А-ээ… – выдавила секретарша. – Но я не могу…
– Доложите, – посоветовал я. – Я не займу у вашего хозяина много времени.
Конечно, настаивать на беседе я не имею никакого права. Но и магистру нет расчета давать мне от ворот поворот – чтобы я потом вернулся, не приведи Боже, с ордером и в компании мрачных инспекторов Комиссии по чародейской этике? Конечно, если он кристально чист, то может встать на дыбы… но в его честность я не верю ни на грош.
Оказался магистр совсем не похож на белого мага. Он вообще на мага не был похож – скорее на толстого брата Тука, уронившего по ошибке свою рясу в чан с отбеливателем.
– Нуте-с, господин благочинный, – прогудел он, подавая мне руку. Пожатие у него оказалось неожиданно твердое. – Зачем изволили посетить мою скромную обитель?
– Хотел задать вам несколько вопросов, магистр, – вежливо, но непреклонно я пресек попытку задержать себя в двери, и проследовал в кабинет чародея, так что тот волей-неволей двинулся за мной. Секретарша осталась в приемной. Вот и хорошо.
– И по какому, позвольте узнать, делу? – полюбопытствовал Обдунир.
Интересно, это у него от рождения имя такое дурацкое, или он себе псевдоним неудачно выбрал?
– По делу об убийстве Парамонова, – ответил я. – Журналиста… да вы слышали, наверное?
– А как же, как же, – закивал чародей. – Весьма печально. Но чего же вы хотите от меня?
– Покойный гражданин Парамонов, – напомнил я на случай, если моего собеседника пронял вдруг склероз, – заказывал у вас противодемоническую защиту. И было это, кажется, совсем недавно?
– А, вот вы о чем! – непонятно чему обрадовался толстопузый магистр. – Да, действительно, заказывал. Защиту я ему поставил, проверил… и больше мы с ним не виделись.
– Когда это, кстати, было? – поинтересовался я, доставая блокнот.
– Тому назад недели три… или две? – Магистр потешно наморщился. – А, память проклятая! Игберлас!
– Здесь, хозяин!
Из-под стола выбралось создание, при виде которого у меня разом отпали сомнения. Магистр Обдунир, несомненно, был в лучшем случае серым магом. Потому что ни один белый чародей не выберет для своего знакомца облик лемура. При всей внешней симпатичности этих зверушек… их ведь не случайно называют духами мертвых, верно?
– Игберлас, когда я обслуживал Парамонова В.С.? – потребовал маг ответа.
– Сейчас, хозяин! – Бесенок принялся рыться в картотеке с такой скоростью, что у меня в глазах зарябило. Трех секунд не прошло, как он извлек из ящика нужную карточку. – Вот! Двенадцатого числа сего месяца. Установлена… комплексная антидемоническая защита в составе… ну, это неинтересно…
– Интересно-интересно! – перебил я его. – Читай, приятель, не увиливай!
Знакомец вопросительно уставился на хозяина желтыми глазищами. Обдунир разрешительно махнул рукой.
– В составе… талисман бронный, сдерживаемой мощностью до ста пятидесяти килогейст в секунду, чары Аль-Хазредовы стандартные, итальянского исполнения…
– Достаточно, – прервал я его. – Остальные компоненты, надеюсь, столь же обычны?
– Вполне, – заверил меня Обдунир чуть поспешно. А не далее как минуту назад он меня уверял, что визита Парамоши вообще не помнит – две недели спустя, это надо же!
– А не упоминал ли покойный господин Парамонов, зачем ему такая… усиленная защита? – поинтересовался я с безразличным видом.
Хитрого мага я, конечно, не обманул.
– Увы! – Обдунир развел руками. – То есть он, конечно, намекнул, что ему угрожает опасность… но это как бы само собой разумеется при подобном заказе… конкретнее мои клиенты, сами понимаете, не распространяются, а для меня спрашивать – значит потерять их доверие. Доверие, знаете – материя тонкая, подобно ауре…
– Понимаю, – прервал я его. – Такая деталь – в какие сроки был выполнен заказ? Я имею в виду, не подгонял ли вас господин Парамонов, не требовал ли поскорее его защитить? Одним словом, не ожидал ли нападения в самом ближайшем будущем?
– Можно сказать и так, – раздумчиво признал Обдунир. – Подгонять меня он не стал, конечно, но заказ проходил по первой очереди. Невзирая на доплату за срочность.
– А сколько она составляет? – полюбопытствовал я.
– Тридцать процентов, – ехидно встрял знакомец.
Я поперхнулся. Вот это аппетиты у магистра! Я-то знаю, сколько стоит сама защита. За эти деньги Парамонов мог новый ковер купить, без защиты, конечно.
– Ррр… – протянул я, не зная, что еще спросить. – Над чем господин Парамонов работал, вам он сообщить, конечно, не потрудился?
Обдунир молча покачал головой, всем видом показывая: «Ничем не могу помочь».
– И ничего странного вы тоже не заметили, не припомните?
– Было одно, – после некоторого раздумья выдал Обдунир.
Не скажу, чтобы я навострил уши. Когда свидетель начинает вспоминать «странности», его лучше быстренько прервать – а то такое наплетет, хоть святых выноси. Проверяешь до одури, а кончается все пшиком.
– Приносил он мне, – врастяжку, словно с натугой, выдал магистр, – свой кодовый блокнот. Просил проверить, как работает. Я глянул – все честь по чести, мнимый текст видится. Простыми чарами не снять… да вообще я по этой части не мастак, уж извините. Слишком тонкая работа. Хотя ушлые мальцы, слышал я, щелкают такие блокноты как семечки.
– Под что у него был этот блокнот замаскирован? – уточнил я.
– Под Евангелие, – ответил Обдунир. – Самое обычное дело.
И правда – что странного в том, что у человека при себе библия? Простенькая такая, в бумажной обложке, массового издания. Вот только, зная тайное слово, можно увидеть, что страницы Доброй книги на самом деле пусты, верней – заполнены скорописью владельца этого самого блокнота. Любят такие вещицы те, кому есть что скрывать. Магистр, разумеется, прав – умеючи такой блокнот можно разочаровать за полчаса. Но то умеючи. А случайный любопытствующий либо отступится, либо, в худшему случае, сотрет все, что было написано, но прочесть все равно не сумеет.
А Парамонов – дурак. В этом я убедился окончательно. Проверять кодовую книгу у мастера по зачаровке ковров мог только законченный идиот, не отличающий некромантии от клептомании.
– Что ж, гражданин Обдунир, – произнес я, вставая. – Вы мне очень помогли. Возможно, через пару дней вам придется повторить все сказанное вами при свидетелях и для писца… но этим дело и окончится, уверяю.
Магистр коротко кивнул. Ему явно не хотелось тащиться в суд – желание вполне понятное, – а мне не больно мечталось его туда тащить. Возьмем показания, и пусть катится на все четыре стороны… пончик в балахоне.
Выходя из кабинета, я поискал взглядом секретаршу. У меня было сильное подозрение, что во время всего разговора она подслушивала под дверью. Девица смерила меня заранее негодующим взглядом. И я не удержался.
– Барышня, а уши вы в какой протезной мастерской заказывали? – поинтересовался я и, не дожидаясь ответа, вышел.
Всеволод Серов, вторник, 15 июня
С троллейбусом, мне повезло на удивление. Новенький, чешский – ходили слухи, будто мэрия собиралась приобрести «Брандхеймы» турецкой выделки, но не сошлись в цене – не на троллейбусы, а на градоначальника. Но и «Шкода» по сравнению со старыми раешными «кирпичиками» – огромный шаг по пути к цивилизации. Вот когда дело дойдет до самобеглых тротуаров… Надеюсь, правда, завести к этому времени собственный ковер. Если опять не растрачу все сбережения на какую-нибудь авантюру. Ну кто, помилуй Бог, заставлял меня пытаться сколотить состояние на разводе дискусов? Клятые рыбины строили из себя евнухов при гареме, хотя на вбуханные мною в специальный аквариум деньги я мог бы этот самый гарем нанять на ночь. В конце концов дискусов я продал, но неприятный осадок остался, словно разводили именно меня.
Искомый мною «Ательстан» располагался в полуподвале – надо отдать должное хозяевам, основательно отремонтированном и переделанном. Правда, на стене напротив кабачка огненными рунами была коряво нацарапана надпись «Все гномы – пидоры!». Начертание рун показалось мне смутно знакомым. Я напрягся и сумел-таки выцепить их из памяти. Ну да, точно – именно так они были пропечатаны в «Саге об Эгиле», репринт издания 1831 года. Перевод достопамятного обращения Эгила к вражеской орде раешные редактора смягчили, а вот в рунную надпись лезть побоялись.
Внутри было уютнее. Удобные стулья, ненавязчивое освещение, музыка – что еще нужно для приятного времяпровождения? Ну, разве что пожрать бы чего.
Я углубился в разложенные на столике листы меню и тихо присвистнул. М-да. Понятно, почему они цены в у.ё. указывают – для деревянных ноликов никакой бумаги не напасешься. Но даже так – мы ж все-таки не в Нью-Амстердаме, хотя и успешно догоняем по количеству наличных талеров на душу населения. Правда, распределены они у нас весьма… неравномерно.
И тем, у кого они отсутствуют, вход сюды, извините, заказан. Сюда изволить ходить «публика» – новоделанные купчины, бандюки… киллеры, кстати.
– Чего-с изволите-с?!
Хм. Я зацепился взглядом за мудреное франкское название. Вот еще бы произнести его так. чтобы эта рязанская морда распознала…
– Же не манж па сис жюр! – отбарабанила, не моргнув глазом, рязанская морда, проследив за моим пальцем. – К нему обычно изволят-с белое “шато-де-рийон” пятилетней выдержки и десерт-с! Фруктовый-с!
– Отлично. – Я изобразил барственный кивок, вытянул из кармашка титановый «брегет» и глянул на циферблат. – Действуйте.
Официант сгреб рассыпанные по столику меню и умчался.
Оставшись в одиночестве, я огляделся по сторонам. Что ж, вполне ожидаемая публика. Которой, кстати, на удивление не так уж много. Компания “конкретных братков” в модных кожаных колетах, что-то оживленно обсуждающая в правом углу, группка неведомо как забредших студиозов – судя по плащам и фуражкам, мгушников – и еще с полдюжины едоков более неопределенного статуса. Для этого часа, пожалуй, народу маловато. Впрочем, время вечернего наплыва у каждого заведения свое. Интересно, а кем моя… кстати, кто? Не клиентка же!.. ну, скажем, знакомая, работает? Хорошо, если в зале, а не, скажем, на кухне.
В зал, оживленно галдя, вломилась кучка – человек семь – «новорусских». Когда они начали рассаживаться всего лишь за два столика от меня, я непроизвольно поморщился. Ну, что, блин, тише разговаривать никак нельзя?! Хозяева жизни, блин!
Я неожиданно вспомнил как мы – пятнадцать рыл свежеиспеченных егерей-дембелей – завалились всей толпой в «Регалию», тут же переименованной по такому случаю в «Рыгалию». Зачем я туда пошел – сам не знаю. После Черного Ущелья прошло всего несколько месяцев и внешний мир я все еще воспринимал… ограниченно.
Вскоре выяснилось, что тот ресторан уже облюбовали местные, тогда еще начинающие коммерсанты. Мы-то еще не представляли всего размаха перемен на Стройке за последние два года и наша реакция на них была однозначной – мы там, за речкой, за вас, сук, кровь проливали, а вы тут… А мы вас туда не посылали, но вот сейчас пошлем… Ресторан мы разгромили качественно. Не зря учили. Была бы взрывчатка – мы бы и здание напоследок рванули.
Воины-миссионеры!
Мы привыкли, что там, за речкой, куда мы несли Святое Слово на винтовочных штыках, пуля в лицо, нож из-за угла и рассчитывать можно только на такого же, как ты сам. И мы верили… нас хорошо воспитали и мы верили…по крайней мере, вначале. А через полгода те, кто выжил… просто выполняли свою работу, честный ратный труд. Спасибо, хоть это нам оставили – чистую совесть.
Но видит Бог, мы не ждали, что на родине нам станут плевать… хорошо, если в спину. Нас всех предали! Кого-то меньше, кого-то больше. Собственная страна!
– Простите-с.
– А? – Я очнулся и удивленно уставился на сверкающий круг у себя в руке.
– Сорри. – виновато сказал я, кладя нож на место. – Я немного… задумался.
– Ваш заказ-с.
По крайней мере, выглядело то, что я так неосторожно заказал, вполне аппетитно. А на вкус… Я осторожно попробовал отщипнуть с краю кусочек.
От блюда – уже наполовину опустошенного – меня оторвал какой-то неприятный тренькающий звук. Это был не дикий акын, как я сперва подумал, а всего-навсего юный менестрель в эльфийской курточке новомодного ядовито-зеленого цвета, настраивающий свою эолу.
К моему немалому облегчению, вскоре к нему присоединились барабанщик – полугном, если судить по росту и полугоблин, если судить по внешности – однако, услышав пробную дробь, я решил, что дело он знает туго, и бард – парень средних лет, с характерным хвостом за правым ухом.
Я, было, решил, что он и будет петь, но время шло, а корме треньканья, позвякивания, бдин-ннов, бумов и прочих деловых звуков с эстрады не доносилось. Похоже, музыканты ждали еще кого-то.
И дождались. Через зал стремительно пронеслась никто иная, как моя давешняя знакомая, стремительно вскочила на помост и бросив на ходу что-то вроде, «извините, ребята, задержалась,» подошла к краю. Почти сразу же за ее спиной вспыхнуло неяркое сияние, а в остальном зале стало чуть темнее.
М-да! От такого сюрприза я едва не выронил вилку вместе с нанизанным на нее кусочком заморской вкусности.
Ай да девица Валевич, вероисповедания истинного, роду, вне сомнения человеческого – без всяких там накладных кончиков ушей, хотя глаза все-таки чуть подведены.
Зато вот платье на ней было… я бы сказал, вызывающее. Короткое – чуть ли не до колен – черное, только у самой шеи ярко белела полоска воротничка. Ладно, хоть без этого… как бишь его… декольте. Зато руки почти все на виду.
Нет, я, конечно, все понимаю, и, вообще-то, даже приветствую… В конце концов, в двадцатые одевались и похлеще – пока не выяснили, что для фиговых листочков расейский климат, мягко говоря не тот. Но я-то рос в восьмидесятых, когда разве что паранджу не ввели, и то исключительно по идеологическим соображениям.
– Добрый вечер, господа, – проговорила девушка. Голос у нее оказался очень звонкий и… чистый. А то я уж было начал опасаться, что она, как некоторые свежезапалившиеся звездочки, пытается скомпенсировать недостаток таланта недостатком одежды.
– Я спою вам сегодня несколько песен. И первая из них – «Весна».
Эту песню я уже слышал – она несколько раз мелькала в эфирнике. Незатейливая и совершенно незапоминающаяся мелодия. Но исполняла ее девица Марина хорошо. С чувством.
Пожалуй, решил я, рассеяно вертя в руках бокал, прикинуться восхищенным до глубины души поклонником особого труда не составит. Попробовать пригласить ее к столику и попытаться найти ее… гримерку, что ли. Должна же она где-то переодеваться в это… безобразие.
По-моему, это была третья по счет песня… или четвертая? Неважно!
– А сейчас песня для тех, – девушка на миг задумалась, – кто в далекой стране сумел сохранить веру, любовь и надежду. “Афганская сказка”:
На миг мне почудилось, что я уже слышал где-то эту песню – так знакома была мелодия. Или просто близка.
Я отчетливо увидел в призрачном свете колдовского зрения берег безымянной горной реки, темную груду сбитого транспортного ковра – магозащита не сумела уберечь его от «эрликона» – и бесчисленные белые квадратики уплывающих вниз по теченью солдатских писем.
Белые вершины оставались справа по борту. Мы летели уже второй час, и впереди раскинулось плоскогорье Талим-Шах и трое!.. трое не вернулись из этого рейда и мы даже не смогли вытащить их тела – нас зажала оркская банда, пришлось менять позицию, вызвали «прикрышку», а после драконов там не осталось ничего, даже пепла – только спекшийся камень…
Девушка пела… а я сидел и смотрел на нее… сквозь нее… туда где за пределами светового круга стояли призрачные тени в окровавленном камуфляже. Не было видно только лиц, но мне и не нужно было их видеть – я помнил их. Всех их.
Мы подъехали к броду вечером, но темнеть еще не начинало. А до кишлака на том берегу, было, версты три. Мы даже не успели толком расположиться – воздух наполнился свистом и мины рванули чуть впереди – первый залп лег недолетом. Несколько воткнулось в песок почти рядом с нами и все здорово струхнули, но они так и не взорвались – китайское барахло, в них взрывчатки не было, потому и улетели дальше остальных. Майор приказал сворачиваться – кто бы там не был, в этом кишлаке, нас они рядом терпеть не желали.
Под моими пальцами что-то жалобно треснуло. Я механически переломил полированную планку пополам… потом еще раз. Потом до меня, наконец, дошло, что я делаю, и я быстро запихал получившиеся щепки под скатерть.
По-моему, хлопал еще кто-то, кроме меня. Не помню.
Ноги, казалось, сами вынесли меня наружу. К счастью, на этот раз извозчика ловить не пришлось – украшенный черно-белыми шашечками ковер парил поодаль и мгновенно среагировал на призывный свист.
– Гони! – потребовал я, плюхаясь на подушки.
Пилоту, похоже, подобные закидоны пассажиров были не впервой. Он спокойно набрал высоту и лишь саженях в ста от земли, не оборачиваясь, осведомился: – Прямо?!
– К Цветочному гони! – Заорал я так, что, наверное, расслышали прохожие внизу, и, чуть отрезвев, добавил. – Ближайшему.
Больше всего я опасался, что торговцы уже разбрелись. Времени уже – не так, что бы позднее, но, по нонешним меркам, достаточно тревожное.
Слава Богу! Под деревянными навесами еще переминалось с лапы на лапу достаточно зеленых и пупырчатых лиц орочьей национальности и, пролетая над ними на бреющем, я разглядел искомый мною… предмет.
– Вон к тому!
Не дожидаясь, пока ковер опустится, я перегнулся через борт, и, ткнув в нужное ведро, крикнул.
– Сколько?
– Э-э, дарагой. – Орк ожесточенно зачесал затылок. – А сколько надо, а?
Вся его тяжкая мыслительная работа была выписана у него на морде огненными буквами – день почти что закончился, цветы не проданы, но клиент на прокатном ковре, по всему видеть торопится – заломить покруче, потом сбросить и попытаться втюрить максимум цветов.
– Все!
– Ы?
– Все забираю, морда зеленая, понял, да!?
– Весь ведро!? – уточнил орк. – Это будет… э-э… будет…
Не дожидаясь, пока он продерется сквозь трясину арифметических подсчетов, я рванул кошелек, сыпанул несколько талеров прямо на ковер – пилот сгреб их в тот же миг, хоть и сидел все время спиной – швырнул кошелек прямо под сапоги торговца и сгреб всю охапку – колючих, черт! – безупречно алых роз на ковер.
– Гони!
– Прямо?
– Обратно гони!
Пожалуй, дверь в служебные помещения я пнул излишне сильно. Не стоит так обращаться с имуществом, тем более, чужим. Ладно, хоть не вышиб напрочь.
Но все равно я решил исправить свою ошибку и дверь в гримерку пинать не стал. И стучать тоже.
– Кто… Ой!
Несколько секунд мы с девицей Мариной ошеломленно смотрели друг на друга. Точнее, я смотрел на изящную, кружевную, прозрачную, да ко всему же изрядно задравшуюся сорочку, а госпожа Валевич глядела на охапку роз из-за которых выглядывали… пожалуй, что только мокасины «Ред Бул».
А потом руки у меня словно сами по себе разжались и цветы начали медленно-медленно падать на пол. Один, два, дюжина – бух – и на полу гримерки образовалась алая копна.
– Это… мне?
Я сглотнул и попытался хотя бы кивнуть, но сумел всего лишь моргнуть, зато довольно явственно.
– Ой! – Девица придала кулачки к подбородку.
Какая же у нее ослепительно милая улыбка – подумал я и сообразил, что стою, все еще растопырив руки. А еще я сообразил, что вот уже полминуты бесстыдно пялюсь на… на… и начал медленно подстраиваться под цвет пола.
Интерлюдия
Валентин Зорин
Люблю бетон! Так по нему красться хорошо – не передать! Просто чудо, как хорошо. Тихо ступаешь, не скрипит ничего, и домовые бетона не любят. Сквозь доску домовому просочиться – как раз плюнуть, а вот через железобетон – ни-ни. Значит, соглядатаев этого рода можно не опасаться. А на прочих – вон, гапон наш стоит с крестом наготове.
И ничего бы им, сволочам, не было, если бы не зарывались, вот что характерно! Жадность людей губит, недаром причислена она к смертным грехам. Наши орденцы, правда, так дело повернули, что за смертные грехи как раз по смерти и судят. Но это уже теология.
А так – ну судите сами. Повадилась одна банда московскими квартирами торговать. По бумагам, само собой, продавала их не банда, а фирма, но кто же на бумаги смотрит? Орки орками… то есть урки урками . Скупают у стариков квартиры, наводят косметику, потом перепродают. А старушки куда-то все деваются. Уезжают, наверное, к внучкам на Кудыкину гору.
Мы все гадали, какими утюгами они старушек пытают. Даже договора проверяли – нет, подписано по доброй воле! Никому и в голову не приходило, как на самом деле у них все устроено. И не пришло бы, когда б наших фраеров жадность не заела.
Никто старушек не пытал. Убивали их сразу. Смертельная доза миндальной кислоты в чай – и каюк бабушке. А наготове стоял некромант, который этих бабушек быстренько поднимал на ноги. Зомбабушка подписывала все, что ей подсовывали, после чего ее упокаивали – уже навеки. Зомби, конечно, и так никому и ничего не расскажет, ежели его правильно заколдовать, но для надежности… Тем более, что тела зомби разлагаются очень быстро, а от изначальной ауры остается на костях шиш да ни шиша.
Так бы и уменьшалось поголовье московских пенсионерок стремительными темпами, ежели бы этим уркам не захотелось огрести двойной гонорар. В самом деле – бабка почти совсем свежая, а они – на помойку. Непорядок. И решили они этих бабок приспособить к делу. Начали с малого – записали в нищенки. Замотали в тряпье, измусолили во всякой дряни – поди разбери, чем там от бабки несет, грязью или тухлятинкой? А потом аппетит пришел во время еды. И начали эти зомбированные бабки осаждать конторы по всей Москве. То в одну аферу влезут, то в другую. Обнаглели их хозяева вконец. Но и это бы им сошло с рук.
А погорели смешно. Мало им было прикарманивать старушечьи пенсии(которые покойницы получали регулярно). Они одну старушку послали выправлять себе повышенное довольствие за счет города. Как ветеранше Великой Отечественной войны. А та в коридоре столкнулась со знакомой.
Видит знакомая – что-то не так. И устроила настоящий цирк – со служебным крестом, с воплями «не подходи, порешу!», одним словом, раскусили зомбабушку.
Так что теперь крадемся мы по бетонной лестнице. Мы – это я, Колька Девельков и отец Иннокентий. Будь это обычные бандиты, хватило бы нас с Колькой, благо дом уже оцеплен. А раз с ними некромант, пришлось брать гапона. Генерального, значит, архипастыря особого назначения.
Дверь, как и следует ожидать, заперта. Колька дергает шнурочек на косяке, и за дверью начинает симпатически бренчать колоколец.
– Ихто тама? – доносится визгливый старушечий голосок.
Ну, если мы квартирой ошиблись – вот смеху будет!
– Бла-ачиние! – гаркает Колька, для солидности вытаскивая корочку.
Непослушный свиточек в его пальцах никак не хочет расправляться.
– Пошто пожаловали, ироды? – вопрошает из-за двери бабка так враждебно, что у меня невольно закрадывается сомнение – а успели ли ее прикончить? Мертвая так бы не стала выкаблучиваться. – Нетути вам поживы! Вона, на третьем этаже гонють, и на пятом гонють, и в соседнем подъезде гонють, а у меня нетути!
У-у, вредная!
– Откройте, благочиние! – чуть резче командует Колька. Краем глаза я вижу, как отец Иннокентий вытаскивает из-под рясы огромный крест и беззвучно шевелит губами, нацелив святой символ на дверь.
– А ордерь, ордерь у тебя ести? – надрывается бабка. – Без ордеря вас пущать нельзя, знаю вас, иродо-о-ов… – Голос бабки начинает растягиваться, переходит на протяжении одного «о» из фальцета в басы и глохнет, переходя в еле слышное клокотание.
По лицу отца Иннокентия течет пот, крупными каплями, как дождь по оконному стеклу. Тяжелая эта работа – отпускать неупокоенных.
– Да будет воля Твоя, да святится имя Твое… – доносится до меня, и в ответ из-за двери я слышу дикий, истошный визг.
– Ломайте дверь! – зычно ревет гапон. – Ломайте, чадушки! Уйдут ведь, уйдут, окаянные!
Нас с Колькой долго упрашивать не приходится. Хилая дверь вылетает с полпинка. Хорошо, не успели новые хозяева сделать ляхремонт – новую, усиленную холодным железом дверь только тараном и вынесешь, проще бывает стену рядом крушить.
Конечно, манипуляции отца Иннокентия не прошли незамеченными. За дверью уже стоят наготове двое «быков» – парни откровенно волотьих габаритов. У одного в лапищах палица, у другого – арбалет-ручничок. Э-э, мальчики, кто же с таким оснащением против благочиния прет? Арбалет звякает пружиной, Колька выдергивает стрелу из воздуха и демонстративно ломает. Я строю самую мерзкую гримасу и делаю шаг вперед, молясь, чтобы трусливая дрожь оставалась где-то на уровне плеч и не касалась пистолетных дул, которые смотрят арбалетчику точнехонько в лоб.
– Господи поможе! – стонет отец Иннокентий. Светящийся крест гнет его к земле.
У порога расплывается вязкой, тягучей слизью куча мокрого тряпья. Мир праху твоему, бабушка. Не уберегли мы тебя… ну ничего, тебя последнюю.
Секунду мы с «быками» играем в гляделки. Потом оба разом опускают оружие.
Я коротко отмахиваюсь стволом – пошли, мол, отсюда, в «воронок». Ребята на лестнице их и встретят, и проводят. А нам троим – вперед.
В квартире стоит какой-то странный запах, перебивающий даже сырую, стоялую вонь распавшегося зомби. В кухоньке бьется стекло и слышен многоэтажный мат – это оставшиеся «быки» лезут в окно, наивно полагая, что там их никто не ждет. Глупые! Вышли бы через дверь – отделались бы легче, а так «сопротивление при задержании», а то и «попытка побега» – это если наши, кто посообразительнее, крикнут: «Стоять! Вы арестованы!».
Из-за двери в комнату пробивается неяркое зеленоватое мерцание. И пронзительный визг, истошный, неумолчный.
– На счет раз! – Мы вышибаем дверь и останавливаемся на пороге.
Промедлили, остолопы. У входа промедлили. Хотя если здесь уже такое творится – значит, еще до нашего прихода началось.
Зеленый свет дают перевернутые канделябры. Сейчас такими никто уже не пользуется, сейчас симпатические светильники у всех – огни святаго Владимира, как в газетах писалось. А лет триста тому обратно за перевернутые свечи платили полновесным серебром, потому что делать их умели одни только карлы, они же цверги, а какому же королю охота, чтобы во время балов гостям капал за шиворот расплавленный воск? Никакой магии в них нет, но все равно жутко глядеть, как пламя бьется на фитиле, облизывая подвешенную свечу снизу, будто костер инквизиции – привязанного к столбу эльфа.
Сейчас перевернутыми свечами пользуются только черные маги. Это от них несет драконьей кровью и кадаверином.
На полу, прямо поверх потертого половичка, начертан пентакль, темные линии горят изнутри, будто раскаленная проволока. Толстячок в черном балахоне, больше похожий на старшего чародейного сотрудника в каком-нибудь заштатном МИИ, чем на наследника мрачной славы господ Тот-Амона и Жиля де Ре, подергивает ручками, вычерчивая перед собой в воздухе каббалистические знаки острием атейма – как оружие скорее декоративного, но напороться на этот клинок – мало не покажется.
– Господь Сущий, Господь Святый, Господь Триединый… – разносится по малогабаритке сочный рык гапона. Пентаграмма вспыхивает кровавым огнем.
Я с перепугу стреляю. Пуля замирает в воздухе над пентаграммой и медленно, как свинцовая снежинка, опускается на пол. Теперь вся надежда на отца Иннокентия. Успеет он заклясть некроманта, покуда тот не завершил ритуал – хорошо. Не успеет…
Не успел. «Абраксас!». В пентакле намечается какое-то движение, в упор не видимое, заметное лишь краешком глаза. Некромант с торжествующим воплем режет себе ладонь, чтобы капли крови брызнули на знак «шин». И из-под половичка, разламывая пентаграмму, с дурным воем лезет, расправляя перепончатые крылья…
Выверна. Очень крупная зеленая выверна. От облегчения я чуть не забываю выстрелить. Вторая пуля разбивает твари череп, и недоделанный дракончик валится на пол. Все, моим пистолетом теперь можно разве что по лбу приложить.
– Лежать! – орет Колька.
Размечтались. Если б этот гаденыш собирался сдаться, не было б и спектакля со свечами и призываниями. Мы оба кидаемся на него, пытаясь в тесноте не наступить на обрывки пентаграммы, медленно извивающиеся под ногами, и в этот момент наш гапон показывает себя.
Произнесенное им СЛОВО бело-огневой стеной проходит по комнате, отправляя в небытие все сатанинство. Исчезают черные шнуры на полу, тает труп выверны, сами собой возвращаются в нормальное состояние перевернутые иконы, гаснут свечи. Затем и сам толстопузый чародейчик начинает расслаиваться, аура сходит с него пластами, даже не черными, как положено настоящим злодеям, а – грязно-бурыми, с желтыми прожилками жадности. А вслед за аурой приходит черед души. Этого я видеть уже не могу, но понимаю по тому, как маг впадает в каталепсию. Колька осторожно вынимает из послушных чужой воле пальцев атейм, но тот вспыхивает голубым пламенем и рассыпается в прах.
Отец Иннокентий решительно раздвигает нас, подходит к окну, срывает тяжелые от пыли занавески. В комнату песчаной лавиной рушится солнечный свет.
– Исполать вам, батюшка, – хором произносим мы с Колькой, низко кланяясь гапону.
– И вам, добры молодцы, – без особого смирения в голосе отвечает отец Иннокентий, также кланяясь.
Что ж, ритуал соблюден – пора и за черную работу браться.
– Эй! – ору я из окна. – Экспертов сюда! Да поскорее, пока все не рассосалось!
Следы магии – материя во всех смыслах слова тонкая. Дунешь – и нет ее. А нам надо всю банду подвести под каторгу. Чтобы больше никому в голову не пришло изводить московских старушек.
Всеволод Серов
До чего же хорошо валяться в казарме после рейда! Просыпаешься… ну, просыпаешься, правда, все равно рано, сигнал к побудке у нас такой, что мертвого подымет. Но зато ты по этому сигналу не взлетаешь, точно петух жареный на плетень, а неторопливо так зеваешь, потягиваешься, переворачиваешься на другой бок и давишь ухо дальше. До обеда. Потому что сон после рейда – он святее всех святых Стройки вместе взятых.
Интересно, что сегодня на третье? В прошлую среду хороший компот был. Не иначе, сам Эрланир готовил. А кто у нас сегодня старший по кухне? Сдается мне, как раз он и есть. Вот уж нажремся от пуза, за весь этот проклятый подножный корм, за сухпаек из песка… поймать бы того урода-интенданта, который эти заклинания наговаривал, и песка ему в зад засыпать – по самую глотку. Гоблины такое дерьмо не жрут, а уж они-то по дерьму специалисты известные.
Та-та-та-ти-та-таа!
Ноги выбрасывают меня из кровати еще раньше, чем мозг осознает этот факт. Казарма, за миг до этого напоминавшая надежно освященное кладбище, превращается в разворошенный муравейник.
Благо, что далеко бежать не надо – все, кроме оружия, свалено у койки. Кираса, мокасины – шнурую наспех через крючок, потом перевяжу, если будет время. Подхватываю связку с амулетами и бегом за винтовкой.
За порогом солнце с ходу режет по глазам. Бегу вслепую – иначе затопчут нафиг – пока сквозь слезы не замечаю впереди что-то большое и прямоугольное.
– Вторая группа – по коврам!
Глаза, наконец, хоть немного адаптировались, поэтому я могу различить проем в борту и устремляюсь в него.
Командир уже тут – сидит рядом с пилотом и демонстративно глядит на свой японский «брегет» с котярой на крышке.
Плохо дело!
Ковер начинает подъем еще до того, как в него заскакивает последний – Витюню втаскивают подмышки – и с разворотом уходи вверх. Ставя заслонку на место, бросаю взгляд вниз – б…, прости мя Господи, грешного, лучше б я этого не делал, в смысле, вниз не глядел! Высоты не боюсь, но когда земля вот так вниз проваливается…
Командир щелкает крышкой и, прежде чем спрятать часы, несколько секунд ожесточенно хмурится.
– Идем в Бай-Муры. Будем вытаскивать седьмую группу. Они выбросились вчера вечером. Должны были оседлать тропу. – Фразы командира отрывистые и четкие, словно винтовочные выстрелы.
– Их засветили и зажали. Банда до 500 рыл. Есть муллы и шаманы. Портал не открыть.
Еще бы! Бай-Муры – это настоящее змеиное гнездо, второй по величине укрепрайон в нашей провинции. Там все есть, даже плавленый сыр в хрустящей обертке.
– На рассвете их пытались накрыть минометами. Выручили ступы «прикрышки». На отходе по ним выпустили осу.
– В Бога, в душу, в Пресвятую мать! – неожиданно взрывается пилот и, облегчив душу еще парой подобных кощунств, поясняет: – У нас вчера в третьем звене ковре завалили этими осами. Хорошо хоть, пустой шел. Полборта нет, в ковре дыра тлеет – сели на вынужденную за сорок верст до базы и полчаса тряслись, пока портал не открыли. Теперь приказ – в предполагаемую зону действия ос – не входить! Так их всех и перетак!
Сидящий в хвосте за многостволкой бортпортной-гном добавляет не менее смачное выражение на Старой Речи и ожесточенно давит на педали. Блок стволов с тихим визгом начинает раскручиваться.
– «Прикрышки» больше не будет, – резюмирует командир. – Перед высадкой отработают крокодилы. Задача – сбить банду с соседних высот. Закрепится и держаться. Пока не снимут седьмую.
То, что от нее осталось. Если они бой ведут с вечера… огнеприпас на исходе… да и вообще.
Гном неожиданно разворачивает многостволку и выпускает очередь куда-то вправо.
– Чего там?
– А-а, призраки, суки.
Я кошусь за борт. Несколько лунных призраков сгрудились у засохшего деревца. Мерзкие твари, хотя и не очень опасные – они, в основном, высасывают колдовскую силу, хотя могут напасть и на раненого. Хорошо хоть, не очень живучие, заговоренное оружие их выносит на ять… Вот как сейчас.
Вторая – более длинная – очередь перерубает деревце пополам и разносит призраков буквально в клочья – на камнях остаются бледно-гнойные брызги эктоплазмы.
– Патроны побереги, – советует пилот.
Бортпортной, не оборачиваясь, делает непристойный жест и снова вцепляется в рычаги многостволки.
– Подлетаем. – Курешан сплевывает за борт какую-то бурую жвачку и поудобнее перехватывает ружье.
Мимо неторопливо, тяжело пролетают крокодилы. Ветер доносит вонь падали. Солнце поблескивает на чешуе.
Начинается.
Глава 2, или О питейных заведениях
Валентин Зорин, вторник, 15 июня
Пробираясь через толпу торопящихся по домам обывателей от портала к порталу, я размышлял о превратностях магии в применении к убийству.
Вот этот наш неуловимый киллер, скажем. Теневик. Полагаю, он не единственный представитель этого обделенного меньшинства, подвизающийся на преступной ниве, но уж точно самый… одиозный.
Такая соблазнительная способность – не оставлять магического следа. Теневики не имеют ауры, с них нельзя снять кирлианку, их не берут никакие мантические приемы и не воспринимают чары определения личности. Их не засекают даже магодетекторы. Те из них, что берутся за развитие своей способности всерьез, способны обмануть заговоренную пулю.
Думаю, намного больше теневиков работало бы на организованную нечисть, если бы не Третий закон Ньютона: «За всякую магию приходится платить эквивалентной». Теневиков не берет магия – но и сами они практически не могут ей пользоваться. Простейшие заклятья – вот предел их способностей, и то, как правило, не наложенные самостоятельно, а покупные. Наш киллер-невидимка – уникум среди теневиков. Он самостоятельно настраивает оптический прицел, а это требует каких-никаких, а чар.
Зато пули его никто не заговаривает. Магии в них нет, кроме присущей самим материалам – серебру и железу. Но такая пуля пробивает любую магическую защиту и убьет любое существо, будь то живое, неживущее или мертвое. В чем за последнюю неделю успели убедиться господа Сумраков и Парамонов.
За неделю… В первый раз Невидимка пошел на этакую наглость. Интересно, почему? Едва ли он выходит на заказчиков сам – так поступает только пушечное мясо. У ребят вроде Невидимки, как правило, есть посредники, обычно очень профессиональные. Одному киллеру не дают больше четырех-пяти заказов в год, и платят столько, что он может жить безбедно. А тут, извольте видеть – одного за другим валят «нового русского» и журналиста. Может, тут есть связь?
Да нет, это мне уже мерещится. Какая уж тут связь? Сумраков – фигура не того калибра, чтобы привлечь внимание Парамоши. Наша жертва предпочитала министров всяких, губернаторов, олигархов. Новобогатей-колдун, ненароком перешедший дорогу чрезмерно обидчивым конкурентам – это не его профиль. Так, криминальная хроника.
Значит, напрашивается другой вывод, куда менее приятный. Парамонова надо было убрать как можно скорее. Не через месяц-два, а сегодня-завтра. Что лишний раз подтверждает – дело в нарытом компромате, который Парамоша хотел слить в печать. Жареный материальчик.
Но почему Невидимка? Засвеченный уже не раз – ему бы на покой собираться, – недавно отработавший Сумракова? Защита, поставленная толстяком Обдуниром, смогла бы остановить разъяренного демона… до тех пор, пока Парамоша сидит на ковре сиднем. Да, в конце концов, разве свет сошелся клином на демонах? Мало ли других способов убить человека. А чего стоит телохранитель из хваленого «Чингизхана», мы уже убедились.
Поймаем организатора этого цирка со снайперами – непременно спрошу, что ему в голову ударило. А в том, что мы его поймаем, у меня как-то даже сомнения не возникло.
Потому что убийство это – грязное. Слишком много следов. Что-то видел охранник. Что-то слышали соседи. Не уверен, что сам Парамонов успел заметить своего убийцу, да и попробуй, выбей разрешение на его допрос – справку из городского благочиния, справку от районного благочиния, ордер от прокурора, разрешение от митрополита и штамп от управления по защите прав усопших, который трудно заполучить, даже если призрак явится туда лично и будет требовать допроса, капая эктоплазмой на бумаги. Поговаривают, что весь штат этого злосчастного управления сидит на содержании не то у банды вампиров, не то у призрака Орденского Секретаря бывш. святого отца Иосифа – ни те, ни другой по понятным причинам не хотят, чтобы всякие там благочинные нарушали их и без того сомнительный покой.
А еще надо будет поподробнее расспросить соседей покойника. Тетку из двадцать пятой, кто там еще был… а, всех не упомнишь. Девушку из осьмнадцатой квартиры, с которой я столкнулся на лестнице, в конце концов. Ну и что, что ее дома не было? Не про убийство расспросить, а просто так. Мне не так часто выпадает поболтать с красивыми девушками.
Интересно, а если пригласить ее на свидание – что будет?
Кстати, у меня есть прекрасный повод. Расследование загадочного убийства – чем не способ пустить пыль в глаза? Решено. Завтра с утра загляну к ней… с парой вопросов… и договорюсь на вечер… О дыре, которую мог пробить в моем холостяцком бюджете хотя бы один ужин в ресторане, я старался не думать. А заодно – обойду еще пару квартир в том же подъезде.
Всеволод Серов, среда, 16 июня
Я ехал к другу, с которым не виделся уже год. Да, ровно год. Но сегодня к нему зайти надо. Сегодня – обязательно.
Место здесь правильное. Вековые деревья широко раскинули кроны – а сквозь них яркими клинками падают солнечные лучи. Хорошее место для таких как он. Калитка отозвалась на мое прикосновение тихим скрипом. Смазать бы ее…
– Ну, здравствуй – голос мой отчего-то сделался хриплым.
– Друг.
Давно не виделись. Дела, дела, дела… закрутился… ну, сам знаешь, как бывает. Нет, семьи пока нет. Да ладно, не старик, успею еще. На примете… ну… как тебе сказать…
Я сел на скамейку. Достал из сумки мелодично звякнувшие стаканы. И наполнил их до краев прозрачной, как родниковая вода, огненной жидкостью. Один пододвинул ему, второй взял себе.
– Ну, – голос снова дрогнул. – Будем.
Водка обожгла горло. И также обожгли хлынувшие, будто из стакана воспоминания…
Местность перед кишлаком нашпигована минами. Ихними и нашими. Как они тут все к чертям не подрываются – не понимаю. Большой ведь кишлак. Лоза в руках Аоэллина ежесекундно дергается. Мина справа, мина слева… если бы по нашему следу попыталась проползти змея, сломала бы хребет через две сажени. Это при том, что через добрую половину мин мы просто перешагиваем. Выстрел! Падаем кто где стоял. Первая мысль – только бы не накрыть пузом как-нибудь сувенир с солнечной Сицилии. Вторая – ну все, б… прости Господи… побрились!
Мучительно медленно текут секунды, а характерного свиста энфильдовской пули все нет. Вместо него из кишлака доносятся гортанные крики басмачей. Орут они где-то с полминуты, после чего все снова затихает.
Ух! Пронесло. Судя по тому, что лупили вообще не в нашу сторону, палил какой-то по уши обкурившийся аскер.
Наконец выходим к дувалам. Собаки молчат – хоть одно заклинание работает как надо. Вот часовых бы так…
Дом, который нам нужен, находится почти в середине кишлака. Информатор донес, что сегодня там будет ночевать Али-ага Зульбеддин – тип, за которым местная инквизиция гоняется уже лет шесть. В банде у него большее пятисот рыл, два миномета и один мулла. Кроме того, по слухам, недавно ему переправили из Пакистана горную пушку. Достал он всех изрядно, и приказ однозначен – в меченом доме валить все живое!
По дороге попадаются двое местных. Женщину с тяжеленным кувшином замечаем издалека и пропускаем, а на второго нарываемся почти в упор. Приходится валить из арбалетов. Труп оттаскиваем в арык и наскоро присыпаем.
Около дома двое часовых. Один дремлет, опершись на ружье, за что и получает стрелу в горло. Второго душит шарфом Шар.
Просачиваемся во двор. Эмиль, Курешан и я остаемся на стреме, остальные на два-три врываются внутрь. Из дома доносятся хлопки арбалетов и бесшумок. Скрип калитки. Во двор заходят два басмача. Один тащит на плече ружье, у второго за поясом сабля и два пистолета.
Я совершаю головокружительный прыжок с арбы, сбиваю второго басмача на землю и два раза всаживаю нож в толстый ватный халат. Первый начинает поворачиваться и в этот момент Курешан разряжает в него оба ствола бесшумки. Басмач медленно оседает. При этом на рыле у него появляется улыбка и я понимаю, чему он улыбается, еще прежде, чем соскользнувшее ружье ударяется прикладом об утоптанную глину; щелкает курок и сноп огня ударяет в сонное небо. Кишлак превращается в разбуженный муравейник. Басмачи лезут из всех щелей. Информатор – сука! Тут, похоже, вся банда Зульбеддина.
Связист орет, что если через четверть часа не выберемся, ступы «прикрышки» накроют нас вместе с кишлаком. Подбодрил, нечего сказать.
Пока что нас выручают троллебойщики – знай себе хлещут из своих дур картечью вдоль улиц.
Выбрались! Карабкаемся на соседний холм. До него полторы тыщи локтей, и пули вокруг нас продолжают посвистывать.
Ступы появляются неожиданно, словно чертики из табакерки, проносятся над кишлаком, делают горку и с разворота лупят ослепительными голубоватыми молниями. Потом еще – чем-то оставляющим в воздухе белый след.
Со склона кишлак видно как на ладони. Над ним повисают облака пыли и дыма, постепенно сливающиеся в одно. В его глубине продолжают сверкать вспышки.
Звук выстрела почти неразличим на фоне грохота разрывов. Просто Сом – Паша Зарубко – неуклюже заваливается набок, потом на землю. Бросаемся к нему… посреди спины выходное отверстие с кулак. И багровое, быстро расползающееся пятно.
Я допил второй стакан, зажмурился, медленно вздохнул. Вот. Мне, пожалуй, что, и пора. Ничего, что так недолго?
Нет, ну как же… Ладно. Бывай. И прости, Бога ради, коль что не так!
Я закрыл калитку, тщательно завязал узел на веревочке и, напоследок, с тоской посмотрел на крест из красного, с прожилками гранита.
Валентин Зорин, среда, 16 июня
Когда я подходил к дому покойного Парамонова, настроение у меня было самое радужное. Даже весьма сомнительные перспективы навешенного мне на шею дела не отвлекали меня от наслаждения жизнью. Солнце сияло так задушевно, небо синело так безалаберно, что хотелось немедленно призвать их к порядку. Сновали над головой ковры, блистая яркими узорами – старые, раешные, потусклее и поскушнее, а новые импортные, персидские или европейские – поярчей и поблескучей. Даже вечно злые московские прохожие, которых не повеселит даже смерть злейшего врага, казалось, чувствовали снизошедшую на город благодать, и немного помягчали лицами.
Вот в таком светлейшем расположении духа я и начал обход квартир.
Тетка из двадцать пятой меня не порадовала. Удивительно было, как только у нее хватает соображения не одевать правый тапок на левую ногу. Зато в квартире номер пятнадцать, как я выяснил загодя у Коли Иванникова, проживала бодрая старушка старой раешной закалки, живо интересовавшаяся бытьем соседей. К ней я и направился.
– Знала я его, покойника, знала! – радостно сообщила мне Клавдия Захаровна Дольник, одновременно пытаясь напоить спитым чаем. – Тихий был жилец, упокой Господи его душу!
– Тихий? – переспросил я, пытаясь не подавиться приторно-сладкой – жизнерадостная бабуся, не спрося, бухнула в кружку с надписью «Свят, свят, свят!» три куска рафинада – жидкостью.
– А то же! – подтвердила Клавдия Захаровна. – Эти новые-та, с ними же не уживесси! То им ремонт заладится; бусурман нагонят – шуму-грохоту, хоть святых выноси! Вон, в пятнадцатом доме, так вовсе потолок обвалился с такого ремонту. То нет ремонта, и хозяев нету – что делают, где шлендрают, Бог их весть, а тараканы ходют. То вот тараканы опять же, соседка рассказывала – огромные, злые, что твои собаки! Тож бусурманские.
Я попытался представить себе злого широкоплечего таракана.
– А наш-то, светлой памяти, тихий был жилец. Нелюдимый, одно ж, ни с соседями не побеседует, ни гостей приведет… оно и к лучшему, конечно, а то такая ноне молодежь пошла… страха Божьего на них нету, что ни девка – то блудница, что ни мужик – то или алкаш, или этот, как их… а, нихремастер! – Старушка махнула рукой, сетуя на испорченность грядущего поколения. – Так к чему я… А! Нелюдимый, говорю, жилец-то был, и в разъездах часто – по ко-ман-ди-ров-кам! – торжествующе выговорила бабуся трудное слово. – А так чисто золотой был. Ни мусора от него, ни шума. И вежливый.
Я покивал. В натуре В.С.Парамонова начинали открываться неведомые глубины – до сих пор никто из знавших его лично или заочно не называл покойника «вежливым».
– Так говорите, Клавдия Захаровна, не ходил к нему никто? – переспросил я. – Совсем-совсем? Особенно в последние дни – ну, неделю там, месяц?
Бабка призадумалась.
– Было! – воскликнула она радостно. – Эх, старость злая… Запамятовала совсем, ваше благочиние! Был у него гость – как раз тому дня… да, неделю тому обрат. Я еще удивилась – к кому такой прикатил? Не на ковре, вишь, а на карете, а кони таки гладки, блестящи, гнедой масти четыре жеребчика.
Я подивился острому зрению бабки. Это ж надо – с третьего этажа еще углядеть, что там у коней между ног! Хотя, может, и придумывает. В ее возрасте простительно.
– А сам такой видный мужчина, представительный, хотя молодой. И как выглядел, помню! – почему-то обиделась бабка, хотя я ничего не сказал. – Значит, волосы темные, лицо такое… длинное такое… на лицедея этого эфирного похож, как его… от, совсем память отшибло… ну, который в «Золушке-восемь» прынца играет?
Не будучи поклонником бразильских сериалов, я представления не имел, на кого похож давешний парамоновский гость, но почел за благо понятливо закивать. В конце концов, восьмая «Золушка» еще не кончилась; надо будет – включу и посмотрю.
– Я еще подивилась – нешто в осьмнадцатую кавалер пожаловал? – продолжала старушка. – Значит, зашел он к нашему… упокоенному… а долго не сидел, скоренько вышел, да смурной такой… и ушел. Я и карету-то разглядеть не успела как следует, только, помню, крыша темная, и по ней узоры колдовские.
Вот пошла мода – на каретах разъезжать! И улицы наши истоптанные не смущают. Это старые, в центре, еще покрыты брусчаткой, как в старые времена, а по новым районам хорошо если дорожки пешеходные проложат. Хорошо тому живется, кому персы ткут ковер… а кому ковра не дали, тот меси родной навоз. Студенческая частушка времен моей юности; в те времена это называлось «сатирой». Хотя счастливые летчики из моих знакомых утверждают, что хрен редьки не слаще. Пробовали когда-нибудь найти в районе Садового кольца свободную вешалку?
– А с тех пор никто к нему не заходил. Только тот бусурман с ножиком, что за ним таскался бесперечь, – заключила старушка. – Вот такие дела, господин благочинный.
Бусурман с ножиком – это, надо полагать, телохранитель, ныне лежащий в воскресительном отделении Склифа. Судя по всему, зря лежащий; чудо еще, что после такой раны он не отбросил копыта на месте – видно, Невидимка чуть промахнулся. Но даже если незадачливый сотрудник «Чингисхана» и выкарабкается, показания он не сможет дать еще долго. С того света вызвать, пожалуй, быстрее будет. Только что он расскажет? Как напоролся на нож в подъезде? Или как тип в маске пристрелил его подопечного?
А насчет кареты с темной крышей – надо будет навести справки, кто это навещал нашего отшельника в его уединении.
– Благодарю вас, Клавдия Захаровна, – проговорил я, вставая. – Вы очень помогли следствию.
– Вы уж, ваше благочиние, найдите ирода! – с надрывом попросила старушка, и – готов поклясться – прослезилась. – А то что же деется-то, если хороших людей ни за что на своем пороге убивают!
Возможно, покойный Парамонов и не был такой уж отпетой сволочью, если по нему хоть кто-то прольет слезу?
От словоохотливой бабушки я отправился с соседям Парамонова напротив, но тех дома не оказалось. А чего я хотел? Рабочий день, все на службе.
Проверив еще пару квартир, я, наконец, набрался духу, и, поправив фуражку и отряхнув форменный кафтан, позвонил в дверь квартиры номер восемнадцать.
Звонить пришлось довольно долго – минут пять, с перерывами и руладами. За это время я успел растерять куцые огрызки новоприобретенного благодушия и всерьез забеспокоился о судьбе госпожи Валевич.
Марина Станиславовна Валевич… красивое имя у девушки. Необычное. Везет вот некоторым. Не то, что мое – серей некуда: Валька Зорин. Таких валек по стольному граду – на каждом дворе. А Марина Валевич, наверное, одна. Так и слышится что-то шляхетски-гордое, вальяжное… даже в нищете стоящее наособицу. А живет наша Марина, к слову сказать, не бедно. Не роскошно – тому свидетелем поцарапанная дверь времен соломоновых – но и не бедно. А может, дверь – это из-за отсутствия мужской руки? Девушка, вам дверь поменять не надо?
Наконец за дверью залязгало, точно в кузнице, и глазок на уровне моего плеча залихватски подмигнул.
– Кто там? – послышался приглушенный голос.
– Господство Зорин, – представился я, наклоняясь к самому глазку. – Из благочиния, по делу Парамонова. Я к вам вчера заходил, помните?
– А… – выдавила девушка неопределенно, и дверь чуть-чуть приотворилась – ровно настолько, чтобы просунуть крестик.
Я от неожиданности икнул. Любой встречи можно было ожидать – особенно в наше время, когда благочинским не особенно доверяют, – но чтобы с оружием в дверях останавливали!
– А нельзя зайти чуть попозже? – спросила Марина вяловато, и не сдержала зевок.
– Я вас поднял? – с раскаянием сообразил я.
– Да, – отрезала девушка.
Что-то в ее голосе показалось мне неубедительным, хотя брошенный в узкую щель взгляд подтверждал показания – встречать незванного гостя барышня Валевич вышла в халатике, наброшенном прямо на ночнушку. Хорошо живут кафешантанные певички. Спят до полудня…
– Если вам неудобно, могу зайти в другое время, – предложил я вежливо.
– Д-да… – Девушка проморгалась немного, тряхнула головой, сфокусировала взгляд на моей физиономии. Дверь приотворилась пошире. – Вы извините… что я так…
– Ничего-ничего, – с напускным благодушием успокоил ее я.
– Вы мне напомнили… одного знакомого, – объяснила девушка. – Н-неприятного. Не обидитесь, что я вас не приглашаю?
– Мне, – улыбнулся я, – по службе не положено обижаться.
Марина несмело улыбнулась.
– Вы правда извините, – пролепетала она, – но уж очень невовремя… Может, вечером… Ой, нет, вечером я выступаю…
– В ресторане «У Ательстана», – закончил я за нее.
– Знаете? – удивилась она.
– Служба такая, – пожал я плечами.
– Нет… – Девушка смутилась. – Решила, захаживали…
– Ну что вы, – я попытался придать физиономии выражение, подобающее патентованному гишпанскому инкубу, – если бы я наведывался в это заведение прежде, то, без сомнения, запомнил бы вас. Позволите заглянуть к вам на работу?
Ой, Валя, не перебарщивай! Соблазнитель нашелся.
– Да, заходите, конечно, – обрадовалась барышня Валевич. – Садитесь за столик налево у эстрады, он обычно в резерве, если спросят – скажете, я пригласила…
Неимоверным напряжением лицевых мускулов я, не издав не звука, все же смог донести до собеседницы, что ее слова прозвучали несколько двусмысленно. А вот реакция ее показалась мне совершенно уже неправдоподобной.
– Ну да, – повторила Марина, – пригласила! А что – нельзя?
Я, к стыду своему, стушевался, как бывает со мной всякий раз, стоит девушке взять инициативу на себя. Издержки усвоенного в нежном возрасте «морального катехизиса строителя рая». У немцев было проще – киндер, кирхе, кюхе, и никаких гвоздей.
– М-можно… – промямлил я.
– Тогда подходите к семи, – решительно заявила эмоциональная барышня. – На допрос обещаю явиться… или вам подписку дать?
– Ну что вы, – усмехнулся я, – все официальные клятвы, будучи пережитком Стройки, давно отменены как вредные для души. Значит, в семь?
– Непременно, – девушка мотнула головой. – А покуда…
– Позвольте откланяться, – вставил я, не дожидаясь, когда с нежных женских уст слетит нечто более грубое.
– Пока! – игриво бросила девушка, захлопывая дверь.
Если мне не показалось, то изнутри лязгнуло три тяжеленных засова.
Нелепый какой-то вышел разговор. Донельзя сумбурный. И мало того – меня не покидало ощущение, что барышня Валевич не то пыталась от меня отделаться, то ли, наоборот, решила воспользоваться моим появлением в своих целях.
И тем не менее, сбегая по лестнице с третьего этажа, я совершенно несолидно насвистывал.
Всеволод Серов, среда, 16 июня
В магазин я вернулся скорее по привычке. До назначенного на вечер свидания с Мариной оставалось еще добрых пять часов, и тратить их впустую было… ну, почти кощунственно. Во всяком случае для меня, представителя раешного поколения. Это теперешнюю молодежь ежечасно убеждают, что праздность не грех, а вполне богоугодное занятие, нам же с куда большим пылом внушали совсем другое. Кое-что из внушенного осталось.
Ну а если без шуток, то за последние две-три недели я изрядно подзапустил магазинные дела, беззастенчиво свалив их на Шара с Македонским. Мне действительно было не до того – сначала Сумраков, вокруг которого пришлось поползать по чердакам, колокольням и кустикам, потом этот чертов газетер…
Поэтому, войдя в магазин, я направился прямиком к прилавку, и, игнорируя взметнувшуюся ввысь бровь Шара и удивленное «мр-ур» Македонского, выволок из-под него здоровенный фолиант, долженствующий служить книгой записи заказов.
Я, конечно, немного погорячился, когда покупал его. Девять десятых сего чуда переплетного искусства все еще продолжали оставаться девственно пустыми. А примерно такая же доля измаранных страниц была заполнена чушью, за воплощение которой я, будучи пока в относительно здравом уме и твердой памяти, браться не собирался ни под каким видом. Ладно еще просьба достать двух самочек скорпены, – тут добрый человек, похоже, просто не осознавал всей тягомотности просимого. Причем самцы его, видите ли, не устраивают! Спасибо еще, что не самочек василиска.
А вот о чем, интересно, думал посетитель, заказавший «полное семейство огненных головастиков»? Кроме того, что само содержание этих милых существ можно подогнать под статью «хранение магически вредоносных субстанций», так ведь они удрать норовят чуть ли не чаще, чем все остальные мелкие бесы, вместе взятые. А что может натворить полное семейство огненных головастиков, скажем, в многоквартирной инсуле… тут уж уголовным грехом не отделаешься, тут можно и по терроризму загреметь.
Так, это мы уже видели, это тоже… лялиусов, в принципе, можно поискать. В Москве ими мало кто занимается, но рыбки красивые, даже если заказчик не явиться, пристроить сумеем. Так, а вот рогатых жаб Хьюи я не повезу специально. А то я не догадываюсь, что этот урод с ними делать собрался! Начитаются всякой доморощенной оккультной муры с лотков, и, сколько потом не убеждай, что из рогатых жаб не делают афродизий, и максимум, что вызовет сие варево – это качественное расстройство желудка… неистребима в народе мечта о магии на халяву. Нет, не повезу. Жалко жабку.
Хм… а вот этой записи я не видел.
– Эксклюзивное оформление интерьера, – вслух прочел я. – Заказ от двенадцатого сего месяца. Заказчик – некий господин Вэ Туруханов из ЗАО «Альгамейд Среднеруссия», вызов служебного и личного зеркал прилагается. Что за дела пошли в королевстве датском, а?
– Да так, – задумчиво отозвался эльф. – Он, по-моему, просто спасался от дождя. 12-е – это прошлая суббота, как раз такой ливень был… ну, ты помнишь.
– Помню. – Я зябко поежился, вспомнив, как колыхался в своем «вороньем гнезде» под хлещущими струями. Промок я тогда до костей и, если бы не амулет, лежать мне сейчас с хар-рошей ангиной.
– Ну вот, – продолжил Шар. – И, как всегда при сильном дожде, участок с вывороченной брусчаткой, тот, что напротив сухоручкинского дома, превратился в непроходимую трясину, скрытую под поверхностью огромной луже.
– Это ты мне рассказываешь?! – возмутился я.
– В ней-то, – эльф проигнорировал мой возмущенный возглас, – экипаж господина Туруханова и завяз. Намертво.
– Что ж он не на ковре был, если такой умный? – скептически осведомился я.
– Сударь, вы безнадежно отстали от моды, – усмехнулся Шар. – Коврами сейчас пользуются только не признающие приличий…
– В смысле – отмороженные?
– …так называемые «братки». Солидные же предприниматели или, как принято говорить на заморский манер, «бизнесмены», перемещаются исключительно на собственных экипажах. Высший шик – это, разумеется, единороги, потом следуют олени, желательно златорогие, затем кони. Как обычные, так и магические.
– Магические – это какие, например?
– Если постараться вспомнить. – Шар воздел глаза к потолку. – Не далее как два месяца назад мне довелось лицезреть экипаж, запряженный восьмеркой коньшмаров.
– Мяв, – поддакнул Македонский.
– Что?! Да эти же твари полквартала снесут в преисподнюю, если сумеют вырваться!
– Как говорите вы, люди, – оскалился эльф во все тридцать шесть зубов, – за что купил, почем и продаю.
– Ну-ну, – скептически протянул я. – И давно уже наблюдается сия тенденция в нашем высшем обществе?
– Да уж года два как.
– Надо же! – искренне удивился я. – Теряю хватку. В среде моих, можно сказать, клиентов происходят такие вещи, а я о них не имею ни малейшего представления.
– Ты еще просто не дорос «исполнять» фигуры такого уровня, – серьезно заметил эльф. – И благодари за это Бога. Пока ты «работаешь» по хоть и крупной, но шпане, где крутизна измеряется длиной ковра и набрюшной цепи – у тебя есть шанс.
– Положим, я не собираюсь останавливаться на достигнутом, – отшутился я, одновременно – чертова привычка! – мысленно прикидывая, как бы я мог «исполнить» клиента в экипаже. М-да, а ведь с точки зрения личной безопасности карета куда надежнее ковра. Ей даже аварию толком не подстроишь – эффект отлетевшего колеса не сравним с эффектом разошедшейся под седоком ткани, под которой – полверсты воздуха и очень твердая земля. Опять же: тот, кто находиться внутри, полностью скрыт от любопытных взглядов – попробуй прицелиться в мелькнувший на миг среди занавесок силуэт. Ну а уж о том, сколько защитных заклинаний можно на нее навесить, не беспокоясь при этом, что они вступят в конфликт с левитационными чарами… Н-да, воистину век живи, а два учись!
– А у этого… Вэ Туруханова какая упряжка была?
– Обычная четверка гнедых. – Шар слегка повел плечами. – Хорошие орловские двухлетки, шергинские или нижегородские.
– Ясно, – вздохнул я. – Будем считать лошадиную тему закрытой… до поры. А скажите-ка вы мне, цветы мои… донные, с чего б это у сего достойного мужа появилась мысль декорировать свое служебное обиталище аквариумами? Сам он дошел до мысли такой, или подмог ему кто?
– Сам, – невозмутимо отозвался эльф. – Я просто показал ему насколько своих эскизов… рассказал, где мы уже выполняли подобную работу.
– Ми-ияу! – радостно подтвердил Македонский.
– Про городскую управу, небось, натрепал, – догадался я. – Маленькую такую слабость второго помощника градоначальника… которая городу ежемесячно в пару тысяч полновесных талеров обходится.
– Просто, – задумчиво заметил Шар, – я подумал, что, при всей твоей человеческой нелюбви к работе мы можем позволить себе еще одного эксклюзивного клиента. Помимо прочих соображений можешь принять во внимание тот факт, что это позволит хотя бы частично ответить на традиционный вопрос районного мытаря – каким образом насквозь убыточное предприятие безбедно существует уже шестой год.
– Уж кто бы говорил про нелюбовь к работе, – проворчал я. – Таких лентяев как вы, эльфы… в своих лесах уже сто тыщ лет как могли бы Рай на Земле построить.
– Даже десять эпох назад, – холодно отозвался эльф, – мои предки были достаточно мудры, чтобы отвергнуть столь безумную идею.
– Ой-ой-ой! – прищурился я. – А почему же современные исследователи Новых Апокрифов настойчиво указывают на имеющиеся в них эльфийские корни? Что-то там насчет трудов мудрейшего Эплико…
– Только полные невежи, – перебил меня Шар, – могут пытаться сравнивать труд патера Карла Маркса с древним гностическим учением, написанным совсем по иным причинам, которые вам, людям…
– Мря! – предупреждающе вякнул кот. – Мрям!
Несколько секунд мы с Шаром, набычившись, мерили друг друга враждебными взглядами, после чего дружно расхохотались.
– Воистину, – с трудом выговорил сквозь смех эльф, – правы были ваши мудрецы, когда говорили, что весь вред – от излишнего образования! К вашей расе это относится в превосходной степени!
– Вообще-то, – скромно заметил я, – первым это сказал гном.
– Неважно, – отмахнулся Шар. – Так что будем с этим заказом делать? Время-то идет.
– Знаешь, – задумчиво сказал я, – а пожалуй что я сам навещу господина Вэ Туруханова. Погляжу, где это водятся личности, способные позволить себе собственный выезд. ЗАО «Альгамейд Среднеруссия», как же! Написали бы прямо – ЗАО Родина Продакшн.
– Зачем ты так, – примирительно сказал эльф. – Что, по-твоему, честным трудом уже вовсе никто не занимается?
– Нет, почему же, – удивился я. – Грабители, например. Вот уж кто трудится в поте лица. Киллеры, опять же… знал бы кто, какой это тяжкий кусок хлеба с икрой! А то читают всякие бульварные листки…
– Ты еще потребуй, чтобы тебе молоко за вредность выделяли, – усмехнулся эльф. – Серьезно – пойдешь?
– Пойду.
– Когда?
– Хм… – Я уставился на висевший над кассой календарь с рекламой рыбьего корма. – Сегодня у нас среда, так? Вот завтра и схожу. Только созвонюсь с этим бизнесменом.
– Мя? – недоверчиво наклонил голову Македонский.
– Зуб даю, – пообещал я.
Валентин Зорин, среда, 16 июня
В редакции «Светской жизни», куда я решил наведаться после визита к барышне Валевич, царила рабочая суета. Скрипели самопишущие карандаши, кто-то интеллигентно ругался, обнаружив, что забыл такой карандаш заточить, и тот только зря царапает бумагу, отбивали барабанную дробь печатные машинки, носились люди и нелюди, прижимая к груди стопки бумаг, державшиеся явно на одном Слове… одним словом мне едва не показалось, что я попал в родное центральное городское благочиние. Только мундиров не хватает.
– Вам что надо? – Вынырнувшая из-за угла особа, отличавшаяся телосложением и ростом тумбочки, взяла меня за пуговицу камзола и требовательно покрутила.
Я привычным движением вытряхнул из кармана корочку.
– Благочиние, господство Зорин. – Я подержал документ перед лицом «тумбочки», пока та не сфокусирует на нем взгляд, потом убрал. – Где тут ваш… редактор, наверное?
– Вы насчет Парамоши? – догадалась «тумбочка». – Так, вам, наверное, к нашему главному, к Варсонофию Нилычу! Только… – Она потупилась. – Он сейчас занят.
– И сильно? – скептически поинтересовался я.
Похоже было, что здесь заняты абсолютно все, причем продыха бедным журналистам не предвидится до Страшного суда.
– Ну… минут на пятнадцать, – созналась «тумбочка». – Вряд ли дольше.
– Тогда… – Я поспешно раскинул мозгами. – Может, вы меня просветите?
– В какой области? – парировала «тумбочка».
– Ну, например, об отношениях в редакции… – Я потер подбородок, изображая бурную мыслительную деятельность. На самом деле вопросы были совершенно стандартные, но людям почему-то льстит, когда стараются ради них. – Не было ли у господина Парамонова врагов… чем он занимался в последнее время… Такие вот вопросики.
– Тогда идемте! – «Тумбочка» перехватила меня за рукав и потащила куда-то в угол общего зала, где за баррикадой из книжных полок притулился письменный стол, явно рассчитанный на рост моей странноватой собеседницы.
– Простите, а с кем имею? – полюбопытствовал я, немного ошарашенный таким напором.
– Хельга Аведрис Торнсдотир, – представилась «тумбочка», не отпуская моего камзола.
Я постарался не уронить челюсть на пол. Нет, я, конечно, осведомлен, что у карл тоже есть женщины – в конце концов, откуда-то же должны браться маленькие гномики? Но во-первых, гномки редко покидают дом; даже во времена Стройки, когда очереди стояли везде и за всем, в них редко можно было увидеть гномку – уж скорее ее мужей. А во-вторых, я никогда не слышал, чтобы гномка согласилась сбрить бороду.
Эмансипация, не иначе.
– Так, Ольга Ториновна, – ненавязчиво напомнил я, – вы что-то хотели мне рассказать?
– Про Парамошу? – Гномка вспрыгнула на стул – ножки жалобно скрипнули. – Значит, отвечаю по порядку. Врагов у него столько же, сколько знакомых. И даже больше. Его никто больше пяти минут вынести не мог. Для редакции он служит… служил объединяющим началом.
– Что ж в нем было такого неприятного? – не удержался я.
– А все! – отрубила гномка. – Более наглого, самодовольного, пронырливого, бесцеремонного типа свет божий не видывал! Я уж не говорю о честности – которой в нем отродясь не было, и совести – которую ему в детстве ампутировали. Вместе с хвостом и рогами.
Я пришел к выводу, что покойный Парамонов относился к той категории поганцев, что способны занять рубль и не отдать безо всякой корысти, из принципа. Такие действительно долго не живут.
– Ольга Ториновна, спасибо, я понял, – прервал я журналистку, которая пустилась в красочное, хотя и совершенно фантастическое описание предположительных предков господина Парамонова, из которого следовало, что наш покойник произошел не от обезьяны, как большинство людей и нелюдей. И не из реторты алхимика, как многие другие существа. А… впрочем, это уже поэзия, и ее я приберегу до той поры, когда придет пора описывать собственное высокое начальство. – А не подскажете ли, над чем покойный Парамонов работал в последнее время?
– Это вам придется у него самого узнавать, – сообщила гномка. – Парамоша у нас был на особом положении. Под кого он копает, даже Снофнилыч не знал. Он и на работе нечасто появлялся – заглянет, может, раз в неделю, всех достанет, материал сдаст и уйдет. Но что-нибудь к очередному выпуску да принесет. Не найдет, так придумает. – Она развела руками. – За то его и держали.
– Понятно, – протянул я. – Ну, может, у вас какие-то догадки есть?
– У меня? – картинно изумилась гномка. – Ню-ню. Вы же должны помнить, сколько мозолей Парамоша поотдавил. Да вот хоть норильское дело – там миллионы завязаны. Его за любое могли… – Она пробормотала себе под нос что-то по-древненорвежски, и перевела: – Шлепнуть.
– М-да. – На более осмысленное высказывание меня не хватило.
– Ну, господин благочинный, теперь ваша очередь, – жизнерадостно заявила гномка. – Делитесь.
– Чем? – не понял я.
– Сведениями, – точно несмышленышу, разъяснила журналистка. – А что ж вы думали – я вам буду задаром распинаться?
Правду говорят: с карлой не торгуйся – голым уйдешь.
– Вообще-то, – попытался я взять нахрапом, – содействие следствию входит в обязанности каждого гражданина.
– Пф! – отмахнулась гномка. – Найдите мне таких идиотов, я про них репортаж сделаю. Такой заголовок будет – закачаешься. «Их науськивает полиция» – звучит?
– Благочиние, – автоматически поправил я. – Это на Западе полиция. А у нас – пресвятое благочиние.
– Благочиние – оно пресвятое, – возразила Хельга. – А полиция – продажная. Прям как у нас.
– Знаете, барышня… – возмутился я.
– Вот именно, что знаю, – буркнула гномка. – Я, между прочим, репортер криминальной хроники. Начиталась этих ваших отчетов. «Скончался от трех ножевых ранений в грудь. Вывод следствия: самоубийство».
– Что, правда такое было? – изумился я. – Мы в отделе, грешным делом думали, что это анекдот. Кто из наших так блеснул?
Гномка моргнула.
– Вообще-то и правда анекдот. Это я для примера, – призналась она. – А что, могли написать?
– Ну, ваша братия же за деньги и не такое напишет, – напомнил я. – Чем мы хуже?
Журналистка фыркнула и поспешно сменила тему.
– Так что там у вас в благочинии думают?
– У нас – это значит «я», – пришлось мне уточнить. – Я вообще-то веду следствие по этому делу.
– И что вы в благочинии думаете по этому поводу? – не отставала Хельга Аведрис.
– Что у нас есть шанс прижать Невидимку, – честно признался я.
Сделал я это не без задней мысли. Мой противник – а Невидимка еще со вчерашнего дня стал казаться мне кем-то вроде невидимого соперника по партии в какие-то вселенские шахматы – сейчас неуверен в себе. Он не знает, удалось ли ему провести погоню. Я хотел усилить его неуверенность до той точки, после которой Невидимка начнет ошибаться.
– Того самого загадочного киллера? – возбужденно прошептала гномка. – Теневика-снайпера?
А неплохо осведомлены репортеры криминальной хроники!
– Того самого, – кивнул я. – Это его работа, без сомнения.
– Пуля из серебра и железа? – деловито переспросила Хельга, с бешеной скоростью чирикая карандашом. Как она потом будет разбирать эти каракули – ума не приложу. Есть заклятье, позволяющее разделять слои надписей, но я не слышал, чтобы его адаптировали к рунике.
– Его фирменный знак, – ответил я.
– О-о! – протянула гномка уважительно. – И откуда у вас такая уверенность?
Я вкратце обрисовал версию следствия – то есть те шаткие умозаключения, что пришли мне в голову вчера по дороге с работы. Хельга Торнсдотир кивала, но понять, что она думает на самом деле, по ее квадратному лицу было совершенно невозможно.
– Что-то в этом есть, – снисходительно признала она, когда я закончил. – А вы не думали, что вам самому может грозить опасность?
– В голову не приходило, – честно признался я. – Не будет меня – поставят кого-нибудь другого расследовать.
– Но вы, по сути, объявили охоту на Невидимку, – гнула свое гномка. – Не опасаетесь его мести?
– Он не мстителен, – уверенно ответил я. – И не убивает зря. Мы можем с уверенностью приписать ему восемь эпизодов. Всякий раз он прицельно убирал свою мишень. И всякий раз это были типы, замазанные в криминале до кончиков ушей.
– Парамонов тоже? – хитро прищурилась гномка.
– Нет, – поправился я. – Это исключение.
– Подтверждающее правила?
– Тоже нет.
На несколько секунд над столом повисла тишина.
– И каковы же будут ваши дальнейшие действия? – деловито поинтересовалась гномка.
– Поговорить с вашим… Варсонофием Нилычем, – напомнил я. – А потом – ворошить наследство Парамонова.
Как и предсказывала моя агрессивная собеседница, Варсонофий Нилович Петров освободился только через десять минут. Все это время я упрямо торчал под его дверями, пристальным волчьим взглядом доводя секретаршу – старого строечного образца грымзу, тогда их еще брали, чтобы работать – до нервного припадка и мужественно отражая атаки ленивых газетеров, почуявших запах халявного репортажа. Будучи человеком немного честным, я их отправлял к Ольге-Хельге за разъяснениями; борзописцы куксились.
Главред «Светской жизни» оказался человеком совсем не светской внешности. Впрочем, вы же не станете требовать от директора монопольки регулярно посещать протрезвитель, верно? Требовался наметанный глаз сыщика, чтобы определить в потрепанном камизоле редактора продукцию небезызвестного Урмановского дома, из чего следовало, что Снофнилыч – данное сотрудниками прозвище подходило этому немолодому, хитроватому даже на вид человеку как нельзя лучше – в средствах стеснен не был, а следить за собою полагал, вероятно, попросту излишним.
– Итак, Валентин… эээ… – начал Снофнилыч, едва я переступил порог его кабинета.
– Павлович, – просветил его я, усаживаясь без приглашения. – Но лучше все-таки – господство Зорин. – Я на всякий случай по новой блеснул корочкой.
– Ну что же, пусть так, – вздохнул главред, и почесал за ухом. – Если вы по делу Парамонова…
– Только не надо, Варсонофий Нилыч, заверять меня, будто вы ничего не можете сообщить следствию, – перебил его я. – В основных чертах меня просветили ваши сотрудники… но, как я понял, брат… э, господин Парамонов был в вашей конторе на особом положении?
Главред неохотно кивнул.
– Можно сказать и так, – промямлил он. – Отчитывался он только передо мной… Да ну его к лешему! – внезапно озлился старик. – Ни перед кем он, скотина, не отчитывался! Придет, поскандалит, репортаж выложит на стол… и опять пропадет.
Я сочувственно похмыкал.
– Одно в нем хорошо было – как часы работал, – без охоты признал Снофнилыч. – Каждый четверг… Не было еще, чтобы к сдаче опоздал. Только… – Он вздохнул. – М-да.
У меня создалось почему-то явственное ощущение, что место парамоновского репортажа на этой неделе займет парамоновский же некролог.
– В четверг, значит… – повторил я. Давно замечал за собой дурацкую привычку – повторяюсь, когда сказать нечего, а разговор продолжать надо. – Скажите, а когда покойник, – при этом слове Снофнилыча передернуло, – брался за какую-то тему… он ведь не одну статью по ней писал?
– Разумеется, – слегка обиженно отозвался главред. – Прорабатывал от и до… и потом еще мог вспомнить – через полгода, через год… У него дома ба-альшой архив хранился.
– Как вам кажется… – Я запнулся, подбирая слова, – Давно ли господин Парамонов не выдавал свежих сенсаций?
– Ну… – Снофнилыч, нельзя не отдать ему должное, задумался. – На мой взгляд, как раз время пришло. Да и сам он намекал на что-то такое. С этими своими командировками…
– Куда? – Я ухватился за последнее слово, как бульдог.
Главред пожал плечами.
– В точности сказать не могу. Куда-то… в Биармию, кажется. Или дальше.
– Выяснить никак нельзя?
Снофнилыч щелкнул по селектору. По исцарапанной хромированной поверхности побежали разводы.
– Олимпиада Даниловна, поднимите, пожалуйста, последние чеки Парамонова, – пробурчал главред, и импровизированное зеркальце померкло.
– Сейчас принесут, – пояснил он мне.
– Но что за сенсацию держал в рукаве Парамонов, не знали даже вы? – решил я уточнить.
– Даже я, – кивнул Снофнилыч. – Володя ради нее решился даже придержать статью о никелевом деле… слышали?
– Слышали, – неопределенно отозвался я, едва не подавившись. До меня не сразу дошло, что «Володя» и есть Парамонов В. С.
Слава Богу, главред «Светской жизни» не стал интересоваться, отчего это расследование по вышепомянутому делу, уже не раз с большой помпой открывавшееся, и так же часто спускавшееся на тормозах, до сих пор не движется, хотя его сотрудник – о мертвых ibi bene – уже разжевал и положил на стол все потребные и непотребные улики. Мне, случалось, задавали и более идиотские вопросы.
Но если Парамонов решил слезть с заезженного никелированного конька… значит, и вправду подыскал себе скакуна покрепче.
В дверь постучали.
– Да, Олимпиада Даниловна! – бросил главред.
– Вот, Варсонофий Нилович, – проговорила крашеная блондинка средних лет, цепляясь за увесистую папку. – Последние чеки Парамонова, как вы и просили.
– Нет, нет! – Снофнилыч возмущенно замахал руками. – Я просил поднять, а не принести! Вот, господин благочинный интересуется, куда Володя в последний раз ездил.
– Посмотрим… – Бухгалтерша проворно, как белка, зашуршала листами. – Так… Пермь, Нижнекамск, Оркск, снова Пермь… Вот.
– Действительно, Биармия, – развел руками Снофнилыч. – Если надо…
– Нет, нет, – успокоил я крашеную Олимпиаду, изготовившуюся уже грудью защищать драгоценную папку. – Если придется использовать ваши документы в качестве вещественных улик, мы придем с запросом и ордером. Благодарю вас за содействие. Если что-то вспомните – звоните.
Я небрежно черкнул на зеленом бумажном квадратике номер нашего отдела и вышел.
– Ну что? – Уже наученный опытом, я опустил взгляд. Хельга Аведрис выжидающе поглядывала на меня, запрокинув голову. – Есть результаты?
– Предварительные, – сладенько улыбнулся я.
– Не верю, – отрубила гномка. – Не мог Снофнилыч вас вывести на Невидимку, хоть…
– А кто вам сказал, что меня сейчас интересовал Невидимка? – ласково поинтересовался я. – Невидимку мы поймаем и без того – слишком он наследил в деле Парамонова. Я ищу того, кто сделал заказ.
– И найдете? – с ехидцей спросила Хельга.
– Вряд ли, – признался я. – Но если не искать – не найду точно.
Выходя из старинного особняка, где размещалась редакция, я глянул на часы у входа, и присвистнул. Неужели я столько проваландался? Ну да – пока утром заехал в участок, отметился-расписался, потом – дом Парамонова, потом сюда… Велика белокаменная, что ни говори, и даже порталы не спасают. Я прикинул, что обернуться до семи часов в участок, а потом еще к «Ательстану» на другой конец города, не успею. Поэтому, найдя не разбитое еще хулиганами платное зеркало, я позвонил Смазлику, чтобы тот отметился за меня, а сам, перехватив с уличного лотка пару пирожков и кружку сбитня (да, я понимаю, что жрать перед походом в ресторан – дурной тон, но во-первых, у меня с утра во рту росинки маковой не было, а во-вторых, пирожки дешевле), отправился прямо на свидание.
По дороге в кабак мне пришло в голову, что, если уж я иду на выступление госпожи Валевич, то не худо было бы прихватить букет, и я бодро завертел головой в поисках цветочного ларька.
Ларьков, обычно усеивающих улицы нашей столицы вокруг порталов, точно поганки, сейчас, как назло, не было видно. Зато внимание мое привлекла неброская вывеска, исполненная золотой вязью, стилизованной под эльфийские тенгвы. За витриной колыхались причудливые и даже на вид очень дорогие орхидеи.
Я поколебался немного и, решив, что шанс встретить орка-цветочника близок к нулю, зашел.
В магазинчике было темновато. Благоухали розы всех цветов радуги – я готов был поклясться, что заметил зеленые, – колыхались пышные, точно купчихи, головки пионов, трепетали лиловые лепестки ирисов, таинственно склонялись над прилавком огненные птицы каких-то бромелиад.
– Сударь?
Я обернулся. В тени усыпанного алыми цветами деревца в кадке стоял невысокий – для своего народа – эльф лет двухсот от роду.
– Желаете подобрать букет, – утвердительно бросил див, окинув меня оценивающим взглядом.
Я кивнул.
– Для дамы? – В его мелодичном голосе отчетливо слышался акцент – не эльфийский, сглатывающий шипящие, а другой.
Я кивнул снова.
– Молодой? – Кивок. – Близко знакомой? – Я помотал головой.
– В таком случае… – Эльф явственно призадумался. – Да.
Одним скользящим движением, какому позавидовал бы Нижинский, он очутился за прилавком и выдернул из огромной охапки роз в посеребренном ведре одну-единственную белую розочку на недлинном стебле.
– Вот так, – с удовлетворением объявил он, подставляя розу под луч света, по какому-то капризу оптики пробивавшийся сквозь заставленную букетами витрину.
Роза была совершенна. Привозные цветы срезают еще нераспустившимися, и наружные лепестки роз сохраняют неприятный зеленоватый оттенок. Эта же была непорочно-бела, как снег, как фата невесты или покров Богородицы. При виде такой чистоты хотелось покаяться в грехах, совершить что-нибудь благородное… руки хотя бы вымыть…
– А теперь займемся обрамлением, – промолвил эльф. Длиннопалая ладонь его зависла на миг над одной вазой, метнулась к другой и зависла снова, точно капризная бабочка.
– Э-э… – робко вмешался я. – Простите, а одной розы мало не будет?
– Дарить женщинам охапки цветов – это пережиток дикости, – авторитетно заявил эльф. – Вполне достаточно одного… совершенного… в сочетании с декоративной зеленью, разумеется.
– Ну так добавьте, – наивно попросил я. – Вон ее…
Я потянулся к вязанке широких листьев, на мой взгляд, удачно подходивших, чтобы завернуть в них колючий стебель.
Эльф поглядел на меня так, точно я предложил ему плюнуть на могилу матери.
– Нет, нет, как можно! – пропел он, едва ли не вырывая у меня из рук хрупкий стебелек. – Этот цветок совершенно не подходит!
– Но почему? – осведомился я, совершенно сбитый с толку.
– Если следовать правилу золотого сечения, – с терпением преподавателя в школе для дебилов объяснил эльф, – в букет следует поместить вот эту веточку эеннеле, и эту. И не более. А для контраста… мм… вот еще так и… – Он с немыслимой быстротой выхватывал из огромной вазы какие-то листики, потом жестом балаганного фокусника выхватил из воздуха моток перламутрово-белой ленты, перевязал букетик и с торжеством продемонстрировал мне.
То, что у него получилось, больше всего напоминало данное кем-то в приступе сплина определение высокой моды – амбициозная нищета. Я-то рассчитывал получить букет. А мне протягивали одинокую розочку в окружении довольно жалких листочков, по-моему, не первой свежести. Я машинально принял его, и только потом сообразил, что делать этого не стоило – таким образом я как бы примирялся с неприятной действительностью. Эльф, избавившись от букета, протянул руку, достал с полки аккуратный бумажный квадратик вроде открытки, надписал и той же ленточкой привязал к букету.
– Вот теперь ансамбль завершен, – сообщил он, с непонятной мне гордостью взирая на дело рук своих, – приложением подарочного сертификата, удостоверяющего, что букет составлен мастером-цветочником.
Я прикусил губу, чтобы не разрыдаться. Вот же незадача! Называется, зашел в лавочку купить букетик. А кончится, предчувствую, тем, что останусь я с пустым кошельком.
Понаехали, сволочи.
А ведь надо мне было понять, к чему дело клонит, еще когда я увидел продавца-эльфа. С каких это пор чужестранцы в России торгуют цветами? (Ну, кроме орков-горцев, конечно). А тут, видишь ли, британец. Я его сразу распознал. Дивьи народы отличаются друг от друга на людской взгляд не то, чтобы очень сильно, но эльфа вряд ли можно спутать с российскими дивами или польскими божетами.
Я покорно расплатился (вышло меньше, чем я с дрожью предполагал, но намного больше, чем я готов был выложить за единственную розочку в ворохе сена) и вышел, напоследок злобно глянув на вывеску: «Цветы и букеты от Эглариона».
Из-за нелепой истории с букетом до кабака со смешным названием «У Ательстана» я добрался не с солидной форой, как рассчитывал, а едва-едва вовремя.
Заведение сразу показалось мне знакомым до тошноты. Я вначале не понял, отчего, – я был совершенно уверен, что захожу сюда в первый раз, – и пару минут бесплодно удивлялся, покуда до меня не дошло. Все кабаки подобного пошиба похожи. Не обстановкой, а атмосферой. Вот эту-то атмосферу я и уловил, благо нанюхался ее за время многочисленных облав.
Некоторое время я вяло размышлял, как хорошо было бы устроить тут шмон прямо сейчас. Выйти на середину зала… нет, на эстраду, выпустить две пули в потолок, обождать ровно шесть секунд – чтобы даже самые медлительные успели вытащить попрятанные под камзолами от Версаче и размахайками от Урманова жезлы и самострелы – и только тогда предъявить корочки. Жалко, что нельзя. Я бы столько барахла стряс с прижравшихся тут сволочей – хватило бы открыть оружейный магазинчик.
Потом до меня дошло, что я опаздываю на оперативно-розыскное свидание.
Столик, на удивление, я нашел с первого взгляда. Вообще-то мне по чину положено из самых невнятных описаний выцеживать смысл, но тут и выцеживать ничего не пришлось. Проблемы начались на втором взгляде.
За столиком уже кто-то сидел.
Странный это был тип. Для начала, я не смог определить сразу – нравится он мне, или нет. Нюх на такие дела у меня просто собачий. Как правило, я раскалываю преступника еще до того, как он выцедит первое слово. Но про этого парня мое шестое чувство решительно отказывалось говорить.
А что мне скажут глаза? Это, без сомнения, человек. Как минимум в трех коленах. На вид, пожалуй, мой ровесник. Лицо невыразительное, и в то же время запоминающееся – красивое, правильное лицо много повидавшего, но не ожесточившегося человека. Таких любят женщины, дети и собаки. Мужчины их не любят, потому что завидуют. Часто за такими лицами прячется гнильца, но в этом человеке гнильцы нет. Есть что-то другое. И это что-то мешает мне проникнуться к нему дружелюбием, которое прямо-таки излучает его физиономия.
И, кстати – похоже, он тоже ждет девушку. Иначе какого черта он приволок и вывалил на стол охапку роз, при виде которой мне мучительно захотелось упихать творение господина Эглариона вместе с сертификатом подлинности в ближайший мусорник?
Я остановился в двух шагах от намеченного столика и принялся ждать. Парень с розами покосился на меня, но промолчал. Вблизи я заметил трудноразличимый в тусклом сиянии эльмовых огней шрам у него на виске. Шикарное все-таки лицо. В розыск такого объявлять – сущее удовольствие. К сожалению, преступники обычно имеют гораздо более заурядную внешность. Вроде моей.
Я поглядел на часы. Проклятая мгла! Кто придумал, что в темноте людям кушается привольнее? Или это чтобы никто не разглядел, что тут по тарелкам распихивают? Совершенно столбик тени не отбрасывает. Прищурившись, я все же разглядел подплывшую под тень риску. Запаздывает госпожа Валевич. Что ж, женщинам простительно.
– Брат во Христе, – вежливо обратился ко мне парень с розами, – не отойдете ли от моего столика?
– Никак не могу, брат, – развел я руками, стараясь ничего не задеть убогим эльфийским веником. – Видите ли, мне назначено свидание как раз за этим столиком. Мне сказали, что обычно он пустует.
– Понимаю, – улыбнулся парень. Вот улыбка у него была какая-то напряженная. Словно этому лицу привычнее напряженный оскал. Или кривая усмешка. – Мне тоже назначили свидание здесь. И по той же причине.
– Раз вы заняли место первым – ваше право, но подождать мне придется здесь, – уточнил я.
– И долго вам придется ждать? – Похоже было, что парню не терпится меня сплавить. Что ж, взаимно. Если Марина Валевич увидит его хоть краем глаза, мои далеко идущие планы можно смело сдавать в утиль. Интересно, сколько стоит фунт воздушных замков?
– Минус три минуты, – ответил я.
Губы парня с розами дернулись – «шутишь, мол?».
– А вот и госпожа Валевич, – заметил он. – Боюсь, что должен попросить вас отойти.
– С какой стати? – поинтересовался я. – Вообще-то именно с ней у меня назначено свидание.
Сам я, как ни старался, углядеть эту двуличную особу никак не мог.
– Очень интересно, – с напором проговорил парень, вставая. – У меня тоже.
Он обернулся ко мне, и на лице его отразился дикий ужас.
Словно рядом со мной – или за моей спиной – стоял призрак.
Всеволод Серов, среда, 16 июня
Первой моей – и очень яркой – мыслью было: «Ну, все, приехали!». Точнее, съехала. Она, моя крыша.
Это, пожалуй, мой самый потаенный и самый большой страх – сойти с ума. Отнюдь не беспочвенный, если учесть, что по моей бедой черепушке шкрябало и взрывной волной, и саблей плашмя, и пулей по касательной. А уж если учесть, что мне довелось увидеть и пережить там, за речкой…
И я прекрасно знал, что меня ждет в этом случае – спустя пару месяцев после дембеля, когда я мыкался, неприкаянный, пытаясь найти свое место в новом и таком неожиданно враждебном мире, одной из испробованных мной работ стала должность санитара… в сумасшедшем доме. Чистая случайность, что я не угодил туда как пациент.
Работал я там ровно неделю. Хватило. Не знаю, как выглядит настоящий ад, но сильно подозреваю, что намного страшнее он быть не может.
Там были такие как я – простые ребята, посланные своей страной на святую войну – и война вцепилась в них и уже не выпустила. Она стала их жизнью – хриплые вопли басмачей, подсвеченное разрывами ночное небо, визг пуль над головой и запах горелой человеческой плоти. Были и другие. Особенно мне запомнился один, внушатель с диагнозом, кажется «посттравматическая кататония», хотя такой болезни нет – это мне уже потом объяснил знакомый костоправ… Его бредовые виденья были необычайно ярки и реальны, и, хотя палата в которой его содержали, имела отдельную защиту, случалось, что подхлестнутый безумием дар прорывал ее – и тогда полкорпуса заходилось в криках, а нам с напарником и дежурной сестричке приходилось бежать туда… и все время, пока сестра вкалывала ему успокаивающее – видеть!
– Что с вами? – озабоченно спросила двойник Марины Валевич, стоявший за спиной навязчивого парня с розочкой. – Вы так побледнели.
– А… – Я оглянулся. Вторая Марина по-прежнему стояла рядом с эстрадой – отнюдь не собиралась растворяться в воздухе, проваливаться сквозь пол или оборачиваться маленьким зеленым чертенком.
– Вы знаете, мне с самого начала не совсем нравилась эта идея, – продолжил доппельгангер. – Но Маринка…
– Просто решила немного пошутить, – улыбнулась первая Марина Валевич, подходя к столику. – Вы ведь на меня, – она глянула на меня, взмахнув ресницами, и виновато потупила взор, – за это не обидитесь?
– Думаю, – неожиданно пришел мне на помощь мой оппонент по столику. – мы не обидимся на столь очаровательных дам. Если, конечно, хоть одна из них соблагоизволит объяснить – что, собственно, происходит?
– Все очень просто, – рассмеялась Марина-первая. – Это – указала она взмахом руки на своего двойника, – моя младшая…
– …на целых десять минут…
– … сестра Арина Валевич. Это, – кивок в мою сторону, – Сева Серов, профессиональный заводчик аквариумных рыбок, ну, а это…
– Валентин Зорин, – отрекомендовался парень с розочкой, озадаченно переводивший взгляд с одной сестры на вторую. – Господство Зорин, следователь по особо грешным делам пресвятого благочиния.
Он машинально потянулся за корочкой, прежде чем одернуть себя.
Моя, начавшая было возвращаться на место, челюсть снова оказалась где-то в районе пупка. Мысли в голове совершили скачок, сальто, стали на мостик и раскланялись под бурные аплодисменты спинно-мозговых рефлексов.
– Раз уж все познакомились, – предложил я, подхватывая со столика свою охапку роз, выглядевшую, надо признать, по сравнению с изящной конструкцией в руках благочинного, несколько вульгарно, – может, присядем?
После чего замер в нерешительности с букетом в руках. Ибо букет был один, а девушек, как выяснилось, ровно в два раза больше.
Справиться с дилеммой буриданова ослика мне снова помог брат благочинный, протянув свое хрупкое произведение цветочного искусства ближайшей к себе сестре. Кажется, это была Арина – я еще не научился уверенно их различать, особенно с учетом того, что на обоих сестрах были абсолютно одинаковые платья.
После этого мне не оставалось ничего другого, кроме как вручить розы второй сестре, и, предоставив ей самой решать проблему, куда девать сей колючий веник, нарочито старательно углубиться в изучение меню.
– Итак, – осведомился я, шелестя страницами, – кто что будет заказывать?
– Если не возражаете, – холодно произнес брат Зорин, наклоняясь к соседнему столику, – я бы предпочел решить этот вопрос самостоятельно.
– Ваше право, – отозвался я. – Но предупреждаю заранее – платить буду я.
– Это отчего же, – все те же холодно-опасным тоном опытного инквизитора поинтересовался благочинный, – вы так решили?
«Оттого, что на всех каналах эфирника постоянно плачутся – ах, какое бедное у нас благочиние, какие нищенские зарплаты у его сотрудников» – с неожиданной злостью подумал я. «Интересно, ты кого и от каких сроков на свои шиши отмазал?»
– Ну, потому что… в общем, инициатором этой встречи был я. Хотя, конечно, – я озадаченно покосился на Марину – та едва сдерживала смешок, перевел взгляд на Арину (или наоборот?) – эта была сама серьезность, – первоначально планировалось немного меньшее количество участников, но… раз уж так получилось… я не собираюсь отказываться от своих обязательств.
– Но, – перебил меня брат Зорин, – я бы все же предпочел…
– Брат, – проникновенно сказал я. – Давайте договоримся так – вы оплатите следующий вечер. И все, тема закрыта.
– Ну… – Неуверенно произнес благочинный. – Допустим.
Значит, денег у него все же немного. Меньше, чем гонора. Или просто жлоб.
– А что пожелают милые дамы? – обратился я к сестрам Валевич.
Девушки переглянулись. Улыбочку, появившуюся на милом личике Марины я бы, пожалуй, даже осмелился назвать хищной, а тихий вздох и еле уловимое пожатие плеч младшей сестры нельзя было истолковать иначе как: «Делай как знаешь, но не говори потом, что я тебя не предупреждала».
– Дамы, – заявила Марина, откидываясь на спинку стула, – желают гулять.
– Что ж, – отозвался я, снова погружаясь в меню, – гулять, так гулять.
«Стрелять, так стрелять», пропел где-то в моей многострадальной голове чей-то неуловимо знакомый голос.
Валентин Зорин, среда, 16 июня
Я чувствовал себя, словно только что поднятый зомби – голова набита гнилыми соплями. Густо пересыпанное французскими словечками меню, в которое я уткнулся, чтобы не видеть жуткого зрелища удвоенной барышни Валевич, тоже не способствовало ясной работе мысли. Во всяком случае, я не запомнил, что именно заказал. От необходимости разбираться еще и в карте вин меня избавил аквариумист Серов – и очень хорошо, потому что там кириллицей были напечатаны только две буквы в самом верху – «у.ё.».
Пока официант тащил бутылку, над столом висело нервное молчание. Серов отпил из предложенного бокала, удовлетворенно кивнул, и, шуганув пытавшегося было разлить вино официанта, занялся этим сам. Получалось у него, как у заправского соммелье.
– Я тут недавно услышал хороший тост, – сообщил он, закончив. – На поминках. Один из близких друзей усопшего, встав, произнес буквально следующее: «Ну, за покойника и, чтобы два раза не вставать, за присутствующих здесь дам». Первая часть для нас, слава Богу, не актуальна, а вот со второй предлагаю начать. За наших прекрасных дам!
За прекрасных дам выпили с удовольствием, в том числе и сами дамы.
– А теперь, – проговорил Серов, когда пауза опять затянулась, – предлагаю познакомиться поближе. Раз уж воля прекрасной женщины свела нас здесь…
Я пожал плечами.
– А что, собственно, говорить? Я уже представился… хотя, если это кому-то интересно, могу добавить, что веду сейчас дело Парамонова. Собственно, поэтому…
Фразы я не закончил, надеясь, что понятно будет и без того. Мне показалось, что аквариумист поперхнулся вином, но, возможно, это был лишь обман слуха.
– Ну, положим, мне тоже о себе рассказать особенно нечего, – отозвался Серов с явно напускной вальяжной ленцой. – Только я не заводчик, простите, рыбок. Я аквариумист-декоратор, а заодно – владелец магазинчика экзотических, действительно, рыбок.
– А вы их не разводите? – с какой-то странной интонацией полюбопытствовала Марина.
– Я, – с насмешкой ответил Серов, – стараюсь не вмешиваться в чужую личную жизнь.
Естественно, Валевич-старшая (я решил про себя так их именовать) тут же прожгла его взглядом. Серов смутился, и мне пришло в голову, что он, похоже, просто не различает сестер. Мне это показалось странным – при всем сходстве близняшки совершенно по-разному себя вели. Даже выражения лиц у них были настолько своеобразные, что лишь в первую секунду я мог счесть их неразличимыми.
– Вообще-то разводить по нынешним понятиям полагается простаков, – решил я поддержать собрата по мужскому полу. – Лохов, так сказать.
Серов шутки не принял.
– Знаете, – проговорил он серьезно, – аквариумное рыбоводство – это очень спокойное, неторопливое, размеренное занятие. Поэтому я его и выбрал.
Это следовало понимать так, что господин рыболюб намекает на свое бурное прошлое. В наши времена принято хвалиться криминальными подвигами, но мне небезынтересно будет полюбоваться, как он это сделает – в моем-то присутствии?
После такого вступления следующий вопрос был неизбежен, как труба Гавриила, и он прозвучал.
– А откуда у вас этот шрам? – с любопытством спросила Серова Арина.
Всеволод Серов, среда, 16 июня
– Ах, это… – Я коснулся виска. – Память о месте под названием Бай-Муры. Или, как его еще называли, долине Шангри-Ла.
Вилка благочинного замерла на полдороге, и я отчетливо осознал, что ляпнул лишнего.
Долина Бай-Муры находится в сотне верст к северу от Кандагара. Базовый укрепрайон. На тамошних складах есть все, даже плавленый сыр в хрустящей обертке.
Полгода назад его пыталась взять 17-я бронестрелковая, но при выдвижении попала в засаду в Ойхотском ущелье. С тех пор это Ущелье Кровавого ручья.
На этот раз местному шейху скормили дезу, что на новый штурм снова пойдут бронестрелки и он клюнул – вывел отряды на дороги. В долине осталась только охрана – около сотни рыл. И склады.
Мы подлетаем к долине спустя три минуты после начала атаки. Две эскадрильи штурмовых драконов выстроили в небе круг и время от времени ныряют вниз, подхлестывая царящий там огненный ад.
Но кто-то все же уцелел. Черный зев пещеры выплевывает навстречу снижающимся коврам трассу «гатлинга». Очередь проходит левее и выше, а на пещеру немедленно пикирует очередная пара драконов – черная дыра превращается в огненное вулканическое жерло.
Ковер тяжело плюхается на вершину холма. Ссыпаемся вниз по склону. Неожиданно из-под земли, словно чертики, выскакивают трое басмачей – и тут же катятся вниз, схлопотав по паре пуль. Запоздало грохочет коверная магистволка.
Нора, из которой выскочили басмачи, извергает клуб белого дыма – кто-то швырнул туда фосфорную гранату.
У подножья бывшая огнеточка – позиция «гатлинга». Кто-то из летунов прицельно засадил по ней заклятьем, скорее всего «ледовым копьем», и теперь «гатлинг» покрыт толстым слоем мясного фарша, в который превратился расчет.
Снова грохочет магистволка, выбивая фонтанчики пыли саженях в тридцати впереди. Там выскакивает еще один басмач, несколько мгновений исполняет под пулями какой-то дикий танец, затем пули все же настигают его и отшвыривают обратно.
Замечаю за каменным бруствером какое-то зеленое шевеление, палю навскидку – в ответ дикие вопли и выстрелы. Троллебойщики лупят по брустверу бомбочками. Кто-то из соседей добавляет файербол. Вопли стихают, через ограду переваливается клубок косматого огня, пробегает пару шагов в нашу строну, падает и продолжает гореть дальше, тихо потрескивая. Странно, но среди всей какофонии боя именно это потрескивание слышно очень отчетливо.
Десяток саженей вправо – еще одна нора. На этот раз фосфорка летит туда сразу, не дожидаясь, пока кто-нибудь соизволит выползти.
Сверху грохочет взрыв. Нам на головы валятся два дымящихся трупа… и один живой – бородатый басмач в черном халате и саблями в обеих руках. Быстрый – прежде, чем мы успеваем развернуть в его сторону стволы винтовок, он наотмашь рубит Олега, достает второй саблей Беорна, бросается вперед, ко мне – чертовский быстрый! – и я уже не успеваю ни выхватить револьвер, ни даже поднять винтовку, только отшатнуться и удар, предназначенный развалить мой череп, задевает меня совсем чуть-чуть… я лечу кувырком, вижу, как, хватаясь за живот, падает на колени Беорн, как Пасечник в упор разряжает в грудь басмача троллебой – заряд картечный и то, что валится на глину… а потом мир вокруг меня темнеет.
Темнеет… мне стоило немалых трудов вернуться обратно в обыденную реальность.
– Вы были участником крестового? – с ноткой, как мне показалось, сочувствия в голосе спросил Зорин.
– Да.
– Некоторым моим друзьям, – объяснил благочинный, – тоже довелось побывать, как они говорят, «за речкой». Один из них рассказывал мне про долину Шангри-Ла. Это был опорный пункт еретиков?
– Укрепрайон, – поправил я. – Там это называлось укрепрайон.
– И, насколько я помню, – продолжал благочинный, – взять его удалось только один раз. – После чего выжидательно уставился на меня.
– 147-й отдельный егерский полк. – Правая ладонь привычным коротким жестом взметнулась к виску.
–Ты – егерь? – непритворно удивилась Марина. – Но… я думала, что в егеря берут только эльфов.
– А также людей, обладающих каким-либо особым талантом, – поправил благочинный. – Оборотней, например, теневиков…
– Воистину так, брат, – кивнул я.
– Там, наверное, было очень страшно, – задумчиво сказала младшая сестра. – Мы-то здесь практически ничего не знали об этой войне. Только победные славословия, проповеди по эфирнику… и слухи.
– Страшно? – переспросил я. – Да нет, не очень. Вначале да, а потом… человек, знаете ли, не может бояться постоянно. Первый бой, второй, а потом война превращается в работу, пусть тяжелую и опасную, но привычную.
– Расскажите нам что-нибудь? – попросила Арина. Странно – я, скорее, ждал подобной просьбы от старшей сестры. Или надеялся?
Ждал, но все равно оказался не готов к ней.
– Ну… – Чтобы скрыть замешательство, я принялся вновь наполнять опустевшие бокалы. – Так, с ходу, даже и в голову ничего не приходит.
– Сева, если тебе не хочется это вспоминать… – начала Марина.
– Нет, все в порядке, – поспешно отозвался я. – Просто я действительно… ну, вот, например, замечательная история о том, как мы охраняли джелалабадскую дракошню.
– И как же вы её охраняли?
– Весело, – улыбнулся я своим мыслям. – Когда тамошние еретики в очередной раз достали всех своими обстрелами, кто-то из высшего командования схватил карту окрестностей и натыкал карандашом полсотни точек, где, по его мнению, необходимо было выставлять посты. На долю нашей роты выпало две такие точки. Одна из них была вершиной голого холма, не представляющего абсолютно никакого интереса с любой точки зрения, а вторая, та, что досталась моему взводу, – я сделал паузу, – пришлась точно на плац местных вояк. Вечером мы приезжали туда, ставили палатки и безмятежно спали всю ночь под бдительной охраной тамошних часовых.
Марина Валевич, прикрывшись салфеткой, тихонько хихикнула.
– И что, никто не сообщил вашим… командирам, что они ошиблись?
– Первый закон армии гласит: командир всегда прав! – процитировал я. – Второй же закон сообщает, что если командир не прав, следует обратиться к пункту первому.
На этот раз мне удалось добиться улыбки и от Арины.
Валентин Зорин, среда, 16 июня
Я нахмурился, но девушка тут же бросила на меня короткий взгляд искоса и вновь стала – сама серьезность.
– А расскажите еще что-нибудь! – потребовала Марина.
Серов помялся.
– Понимаете… большая часть военных историй… как бы это выразиться… не к столу.
Он плеснул мне еще вина в бокал, который я незаметно для себя осушил по новой.
– Ничего-ничего, – подбодрила его Валевич-старшая. – Мы привычные.
Интересно, с какой стати?
Покуда Серов виртуозно излагал сказ о том, как полковой некромант минное поле мертвыми басмачами разминировал – история, которую мне рассказывали в разное время бывший мой сослуживец Костя Долгаев, Смазлик (тоже, к удивлению всех его знакомых, побывавший «за речкой» и вернувшийся), и еще кое-кто из знакомых, причем каждый уверял, что был этому эпохальному событию свидетелем – я поглядывал то на одну сестричку Валевич, то на вторую, и лихорадочно раздумывал, как мне выпутываться из идиотского положения, в котором я очутился по их милости.
Больше всего мне хотелось отвести Марину в сторонку и вытряхнуть из нее все, что она знает о своем соседе Парамонове. Но чем дальше, тем больше складывалось у меня впечатление, будто сестры нас с Серовым уже давно поделили, и мне досталась как раз Валевич-младшая. У меня бы и возражений не было – скромная Арина нравилась мне куда больше своей развязноватой сестры с извращенным чувством юмора – но дело, дело, черт!
Хотя, в конце концов – почему я не могу расслабиться? Приударить за красивой девушкой… сколько лет у меня уже не бывало красивых девушек? Выпить и закусить, в конце концов? Нет, не выходит.
Может, это Серов мне не нравится? Я вгляделся в его лицо, стараясь распознать в тусклом освещении малозаметные приметы, выдающие оборотней тем, кто умеет видеть. Нет… чист. А жаль – как обходиться с перекидышами, я знаю, а вот теневики для меня – закрытая книга.
Зато я понял – этот Сева… постоянно наполняющий мой бокал торговец аквариумными рыбками с опытом убийцы… мне не нравится. Вот теперь – не нравится. И не потому, что он теневик, хотя многие их недолюбливают – точно прокаженных, хотя эта болезнь едва ли заразна.
Воспользовавшись моментом, я принялся якобы незаметно чертить на салфетке черенком вилки линии. Невидимые, само собой, но после стольких лет тренировки мне достаточно сделать первый штрих, а дальше рука идет сама.
На последней черте я прикрыл веки, а когда знак был завершен – отворил. И мир, конечно, предстал для меня в иных красках.
Коварная штука это колдовское зрение. Вот, например, мясо у меня в тарелке отдает такой аурой, что меня чуть наизнанку не вывернуло. Впрочем, у остальных не лучше. Неудивительно, что колдуны по большей части переходят на травоядение. И что черных гораздо больше, чем белых – тоже неудивительно. Постоянно смотреть на мир двойным взглядом – тут и ангел волей-неволей станет циником.
Вот, скажем, трое мужчин за соседним столиком. Так посмотришь – нормальные, солидные господа. И ауры у них тоже ничего… пастельных, конечно, тонов, блекленькие такие, ну да не всем же горячими да холодными быть, кого-то и из уст извергнут… только вот следы на этих аурах виднеются оч-чень яркие. Угольно-черные. И свежие – полдня не прошло. Значит, общалась эта троица сегодня не с кем-нибудь, а с дьяволом. Не с демоном, не со стихийным духом – занятие, что и говорить, опасное, но скорей для тела, чем для души – а с одним из чинов Нисходящей иерархии, да притом из самых глубоких, ишь, какие полосы пошли. Интересно, чем они его соблазнили? Не душонками же… хотя, пожалуй, лучше не знать, чем. Для крепости сна.
А как наша честная компания? Сестры Валевич окутались смарагдовыми ореолами, только у старшей в него вплетались густо идущие розово-алые нити. Я невольно покраснел, как всегда, если мне приходилось узнавать о чудом человеке что-то не совсем приличное. Возможно, Серову будет приятно узнать, что с либидо у его новой знакомой все в порядке, а вот мне было неловко.
Зато сам аквариумист в новом зрении виделся тускло-серым. И ореола у него не было. Никакого.
Я так же незаметно провел ладонью по салфетке, сминая ее. Узор нарушился, и колдовское зрение покинуло меня.
– А что же вы не рассказываете ничего? – обратилась ко мне Валевич-старшая.
Я поспешно отдернул руку от салфетки, словно меня могли уличить в чем-то постыдном.
– Ну, наши, полицейские байки – тоже не для слабонервных, но раз уж мы завели беседу на мрачные темы… – проговорил я, лихорадочно соображая, что бы такое им сообразить, пока не принесли горячее.
Серов опять долил мне вина.
Интерлюдия
Валентин Зорин
Эфирник на стене работал вполсилы, но голос думского первшего все же пробивался сквозь гомон.
– Я, как представитель оркских народов Кавказа, решительно протестую против участившихся в последнее время нападок. Унизительное словосочетание «лицо орочьей национальности»…
– Ну что, лицо орочьей национальности? – осведомился я у Ахмада. – Колоться будем?
– Агыжаешь, началнык, – осклабился орк. – Что я тэге сдэлал?
Говорить с Ахмадом было трудно. Помимо общего для орков дефекта речи – клыки не дают этим… гражданам нормально выговаривать «б» и «п» – он еще чудовищно корежил русский язык горским акцентом.
– Ты мне очки-то не втирай, Гырзаш, – напомнил я ему. – Это не меня, Гырзаш, а тебя взяли на горячем.
Еще бы чуть горячее – сам бы сгорел.
Хорошо, когда зеленые парни с Кавказа возят к нам арбузы, виноград, гвоздики и розы. Особенно когда торопишься на свидание, а месяц декабрь, а подарить нечего… и тут на твоем пути попадается такой представитель оркских народов за цветочным лотком. Так бы и расцеловал эту бородавчатую рожу. А вот когда та же бородавчатая рожа в охапке роз прячет лотосы – тут уже коленкор совсем другой. Тут ее не целовать, тут ее кирпичом обрабатывать хочется. На высоких оборотах.
– Огыжаеш, началнык, – авторитетно заявил Ахмад.
– Обиженный ты наш, – фыркнул я. – Обижать я тебя еще не начал, ты мне поверь. Так кто, говоришь, тебе желтые лотосы в гвоздиках прятал? Эльфийские террористы? Армия Великой Биармии?
– Ы-ы… – Орк честно попытался подумать. Получилось не очень. – Ныкто нэ кратал, началнык! Сам закатылся!
Я вздохнул. Мы с Ахмадом оба знали, что желтый лотос в предгорьях Кавказа не растет. Если где-то на территории Стройки Рая он и встречался, то в окрестностях Батума, а те края после развала оказались под рукой великого князя Давида – длань у князя была неласковая и изрядно длинная, так что охотников растить под ней капризную кувшинку не находилось. Весь желтый лотос на территорию России ввозили из Индокитая через Афганистан или Албанистан.
– Это ты, гражданин Гырзаш, будешь рассказывать девкам, которых по аулам трахаешь, – задушевно посоветовал я. – Наше, самое милостивое благочиние слезам не верит, а уж байкам про лотосы на горных лугах… Так что, будем признание писать, или клыки чистить?
– Ай, началнык, огыжаеш старый Гырзаш! – Орк демонстративно схватился за голову. – Клыкы чыстый! Глэстыть вэсь!
Еще бы не блестеть – нижний левый из оружейной стали сделан. Как он только себе губу не пропорет?
– Ты не понял, Гырзаш, – объяснил я ему. – Это не ты себе, это лейтенант Бабичев тебе клыки будет чистить.
Бабичева со спины часто принимают за тролля. Да и с лица иногда тоже.
Гражданин Гырзаш, очевидно, вспомнил, во сколько ему обошелся броневой клык, и попытался перемножить сумму на количество своих зубов – а те у него росли хоть и негусто, зато в два ряда, как положено порядочному орку. Выходило, очевидно, нечто астрономическое, потому что неугомонный южанин притих. Отчетливо слышалось, как извилины в его неподатливом маломощном мозгу перестраивались на новый лад.
– Началнык, – проникновенным голосом выговорил орк, когда я уже совсем решился подмигнуть Бабичеву, чтобы тот взял подозреваемого за шиворот и подержал немного. – Вэришь-нэ вэришь – галрог попутал!
– Мы люди простые, богобоязненные, раешные, – благодушно промолвил я, уже зная, чем закончится наша беседа. – Мы в балрогов не верим.
– Вай-вай! – очень натурально завыл орк. Я понимал его отчаяние – вместо изрядной суммы ему светил крупный срок, скостить который он сможет только – страшно сказать! – сотрудничеством со следствием. – Если Агдулла Грых нэ галрог, так точно галрогов сын! Уговорыл!
– Так и запишем, – удовлетворенно потер я руки.
– Скажы, архангэл, – взмолился Гырзаш, когда его выводили из будочки, где на время рейда по Черемушкинскому базару разместился почти весь личный состав отдела. – Как лотус нашол?
– Очень просто я его нашел, – ухмыльнулся я, доставая из-за пазухи корявую железку на серебряной цепочке. Железку окружало бледное голубоватое свечение. – Талисман у меня есть. Видишь – светится!
– Ы-ы! – взвыл Гырзаш. – Выйду турма – рэзат Грыха гуду! Крычал – столычный глагочыный тукой, не найдет!
Он все еще орал и матерился, пока его запихивали в «воронок».
Все же удивительно, до чего суеверный народ эти горцы. Да будь у нас такие детекторы наркотиков – разве стали бы мы торгашей по рынкам шмонать?
На самом деле лотос унюхал Лисохвостов. Он, конечно, не совсем собака, но служебная лиса – тоже очень неплохо. А железку мне подарил старый друг, бывший «афганец» Костя Долгаев, и представляла она собой кусок танковой брони производства Пермского завода. Эльфийское оружие, как известно, при приближении орков светится.
Всеволод Серов
Три часа – это все ж полегче, чем полдень. Все, что могло раскалится, уже давно раскалилось, зато и тень кое-какая начала образовываться. И если положение позволяет – а оно позволяет! – то можно в это самую тень заковыряться и оттуда, с ленцой, позевывая, наблюдать как Центурион гоняет по плацу молодняк. Молодняк уже обалдел совершенно, форма вся в пыли и потеках. Наверняка не рубит и половины из того, что орет им прапор.
Делать не фига не хочется совершенно. Все мысли – те, которые остались – словно жирные мухи роятся над столовкой. Там есть хоть чего-нибудь прохладное. Но туда пока нельзя. Можно напиться простой воды из крана, но, во-первых, бочка на солнце и давно уже прокалилась насквозь, так что вода в ней даже и не теплая – в ней яйца можно варить, вкрутую. А во-вторых, кран находится с другой стороны казармы. Куда-то подниматься, тащиться – да ну его к орку!
– А морякам нашим, – неожиданно заявляет Ладога, – в тропиках красное вино выдают.
– А ты почем знаешь? – лениво интересуется Колобок.
– Брат у меня там служил, – охотно отзывается Ладога. – На Северном, в бригаде подплава.
– Ну ты загнул. Скажешь, он у тебя гном?
То, что на субмаринах, тем более на таких, что ходят в дальние походы, экипажи комплектуются из гномов, должно быть известно даже такому лесному ежику, как Ладога. Арифметика элементарная – меньше объемы жилых отсеков, больше места для всего остального. Да и вообще – кому, как не гномам, плавать на этих железных рыбинах, битком набитых всякой механикой. Изобрели вы, ребята, на свои бороды, хреновину для исследования затопленных подземелий, вот и флаг вам в руки!
– Так я ж не говорил, что он на самих субмаринах! – обижается Ладога. – Он на фрегате обеспечения по мачтам скакал. А фрегат – в составе 5-й эскадры. Всю средиземную лужу, считай, облазил – Крит с Кипром, Каир, Марокко… в Ла-Валетте у рыцарей бывали.
– Живут же, блин, люди, – вздыхает кто-то.
– Ну и вот, – продолжает Ладога. – В тропиках им кажный день вино выдавали – красное полусухое, пополам с водой.
Почему-то именно эта деталь меня убеждает. Вряд ли сам Ладога способен отличить полусухое вино от полусладкого. В его родной деревне всех гастрономических изысков – «монополька» да местный первач.
– Живут же люди. – Теперь я вижу, что это произносит Тиман. – Мало того, что их по всяким заграницам на халяву катают, так еще и вином накачивают, за казенный-то кошт.
– Тебя вон, блин, тоже в заграницу за казенные деньги довезли. – Курешан сплевывает на стену свою всегдашнюю бурую жвачку и продолжает. – Тоже блин, турпоездочка. Восток, понимаешь, экзотика. Дело тонкое. И чем тебе, спрашивается, Кабул хуже Каира? А что пирамид тут нетути, так заместо них горы присобачены. Хочешь, попроси – специально для тебя экскурсию организують.
Курешан ржет, а меня от этого ржанья передергивает. Я все еще не могу забыть тот, месячной давности рейд на плато. Ползущие внизу по склону облака, холод, слепящий снег, вьюга, нещадно бьющая в лицо, стрелы из-под карниза и катящиеся вниз фигурки. И немигающий взгляд желтых глаз.
– Слышь, Анчарский! – просит Костяной. – Расскажи еще раз, как ты первый раз в егеря загремел.
– Я ведь тебе уже рассказывал.
– Так то мне, а молодняк-то еще не слышал, – улыбается Костяной. – Им это знаешь, какой наукой будет! Да и я не прочь по новой послушать. Дела давно минувших дней, преданья старины глубокой. Это ведь при Катьке Второй было, так?
– Последние годы правления императрицы Екатерины Второй, позднее нареченной Великой, – соглашается Анчарский. – Собственно…
Только эльф, даже такой ассимилировавшийся, может в сорокапятиградусную жару выговорить «собственно».
– Ш! – Поднимает ладонь Аоэллин. – Смотрим.
Около штабного крыльца с гулким хлопком сваливается с небес «хитачи» капитана Глума – потертый трофейный коврик, управляемый старым, опытным камикадзе. Настоящим, из числа тех, кого япошки загоняли в взрывающиеся ступы. Некоторых умудрились ловить по нескольку раз, например этого – он себя называет Мацуси-хрен-дальше-разберешь – ловили трижды во время войны и ухитрились-таки изловить еще раз после. Хитрющий народ эти самураи.
– Ух ты, а это кто несется резво, пыль вздымая? – приподнялся на локте Тиман. – Неужто сам Вадимыч?
– Сам Николай свет-Вадимыч пожаловал? – приподнимает бровь Шар. – Надо же, такие эльфы, и без конвоя.
Мы прячем улыбки. Наш полковой некромант недавно отличился совершенно обаятельным образом. По наводке местного информатора он и два сержанта-эльфа отправились ловить шамана Валяй-Оглы, очень нас всех достающего. Шамана они, правда, не поймали, зато совершенно случайно забили на горной тропе нехилый караван. Трофеев накидалась куча, а связи, как всегда не было.
Вроде бы добро надо бросать, потому как понятно, что два эльфа на себе много не уволокут, а Вадимычу свой инвентарь бы допереть, но некроманта заела жаба. Он соорудил полевую пентаграмму, убил всю ночь, но к утру поднял нескольких, наиболее сохранившихся басмачей. И возвратился назад, ведя за собой череду сгорбившихся от навьюченных грузов зомби.
– Эй! – окликнул сержант Гимли пробегавшего мимо парня из третьей роты. – Чего стряслось-то?
– Рейдовики монстра завалили!
– Типа свежак?
Убегавший махнул рукой, что, в общем-то, могло означать все, что угодно, и понесся дальше.
– Ну-ну, – задумчиво протянул Анчарский. – А не пойти ли и нам, господа, поглядеть на сие диво?
Поглядеть на нового монстра, конечно, стоит. Заодно и послушать тех, кто сумел его завалить. Конечно, потом будет и вскрытие и тэ дэ и тэ пэ, но пока Москва спустит инструкцию…
Хуже всего, если это подарочек из-за Большого Бугра. Чуть полегче, если выяснится, что сие продукт жизнедеятельности местных шаманов. Ну а лучше всего, если выяснится, что это стихийное порождение, очередная жертва побочных эффектов. Как-никак война идет седьмой год, и местность, даже в пустыне, загажена преизрядно.
Грузовой ковер появляется минут пять спустя. Он идет низко, над самой землей, и приходится щуриться, чтобы разглядеть его на фоне барханов. Приподнимается, чтобы перевалить через ограду базы и шипением приземляется на плацу.
– А ну, разойдись! Разойдись!
Толпа – ну и нехило же у нас бездельников! – неохотно раздвигается, давая проход высокому начальству.
– Ну, чего стоим! На раз-два – взяли! Потащили.
Закутанную в брезент тушу стягивают с ковра и разворачивают.
– Ё-ох! – восхищенно выдыхает кто-то.
Монстр велик. В нем не меньше четырех локтей, если считать от широких, обильно оснащенных длинными когтями лап до кончиков остроконечных ушей. А если с крыльями, то и все шесть.
– Явно не местная птичка.
– Изделие французское либо итальянское. – Анчарский говорит медленно, словно бы растягивая слова. – Скорее французское – любят галлы с каменными горгульями возиться. Взят, судя по ране, «ледяным кулаком».
Ну да, монстры на каменной или, по-ученому, кремневой основе малочувствительны к огню и пулям, а вот с холодом у них отношения неважные – заморозка делает камень хрупким.
Я проталкиваюсь поближе к ковру.
– Потери есть? – осведомляется начштаба.
– Лехе-третьему руку оторвало. – Командир дозора кивает на тушу. – Чисто так – чик, и нету. Хорошо хоть, сожрать не успело. Ну, мы рану сразу геликом зажали… Лекари сказали, что обратно присобачить сумеют.
– Хорошо, коли так.
Глава 3, или О вреде невежества
Всеволод Серов, среда, 16 июня
– Кажется, – Марина неуверенно оглянулась на эстраду. – Скоро начнется выступление.
– Ну и что? – спросил я. – Ты-то ведь сегодня не выступаешь.
– Да, но… – чуть замялась она, – понимаешь, я бы не хотела… ребята будут работать, а я тут, в зале, веселюсь.
– Не вопрос. – Я поднял руку, пытаясь привлечь внимание официанта. – Эй, человек. Счет, пжалста.
– Я надеюсь, – вполголоса сказал Зорин младшей сестре, помогая ей подняться, – вы позволите мне вас проводить. Время, конечно, не столь позднее, но…
Фраза не предназначалась для моих ушей, но я ее услышал. И возмутился.
– То есть как это «проводить»? Не-ет, так дело не пойдет. Я требую продолжения банкета!
– А что, у вас, – Зорин уставился, точнее, попытался холодно уставиться на меня. Получилось у него неважно, я не зря весь вечер бдительно следил за его бокалом, – имеются конкретные предложения?
– Н-ну. – Пробормотал я. В голове вертелось столько сакраментальное «Извозчик, к Яру». «А где-то там к Яру проносятся тройки…»
– Можем поехать кататься. По ночной Москве… реке… на этом… «Майском жуке»… то есть «Майском цветке»!
– Ой, – радостно воскликнула Марина, – я слышала про это. Кораблик, который плавает без помощи магии, да? – Кажется, она хотела захлопать в ладоши, но в последний момент устыдилась столь детского порыва. – Давайте, поедем, ну пожалуйста, – обратилась она к нашим спутникам – когда еще получиться так выбраться, всем вместе, – «ого», подумал я, – раз уж Сева приглашает.
И платит за всех, закончил я, мысленно пытаясь устроить содержимому своего кошелька ревизию. По идее, должно было хватить, впрочем, сейчас принесут счет и я смогу убедиться в этом. В крайнем случае, придется делать крюк ко мне домой, за заначкой.
Валентин Зорин, среда, 16 июня
Ковер в шашечку мчался едва ли не над самой водой, низко-низко, так что отражения городских огней сливались в рябящие полосы, оранжевые и голубые на смоляно-черном, точно ленты в косе хохлушки. Все ароматы перебивал илистый запах реки. Незаметно от спутниц я вцепился в болтающийся ремень безопасности – никто, конечно, не пристегивался, это недостойно гусар, как заявил гордый собой Серов… Вообще-то я заметил, что он ведет себя гораздо более разухабисто, чем можно было объяснить количеством выпитого. Зато я за один вечер ухитрился влить в себя больше алкоголя, чем обычно позволяю себе за месяц – с подачи, сколько мне помнилось, брата аквариумиста, доливавшего мой бокал, стоило уровню жидкости в нем опуститься хоть на палец.
«Мэйфлауэр» появился перед нами неожиданно. Палубная надстройка, конечно, маячила впереди еще пару минут до того, но я, например, попросту решил, что это какой-то павильон на берегу. А потом мы совершили крутой вираж, резко забирая вверх у бывших Свято-Владимирских, а ныне вновь Воробьевых гор, и, уходя чуть ли не в пике, увидали перед собою…
– Матерь божия! – выдохнула какая-то из сестер Валевич – изумленный открывшимся мне зрелищем, я не обернулся посмотреть, которая.
Нет, я знал, конечно, как выглядят пароходы. Был в истории момент, когда они составляли конкуренцию магическим кораблям – баржам на буксире у левиафанов, бурелетам и прочим разновидностям вплоть до джинноходных чароносцев Севморфлота. Но в памяти моей они отпечатались именно как мелкие пестренькие картинки в учебнике истории, паровые корабли давно вышли из употребления даже у гномов, известных нездоровой любовью к механическим игрушкам, и я не ожидал, что открывшееся нам зрелище окажется настолько… внушительным.
Могучая туша «Мэйфлауэра» рассекала речные воды, точно заплывший нечаянно по каналу Пяти морей кит. Злодейски поблескивали лопасти медленно ворочающихся колес, роняя с высоты пенистые струи. От носа до кормы корабль был увешан гирляндами огней – зеленых лесовых, желтоватых болотных, серебристых могильных, радужных фейных, – и такими же огоньками испещрены были зонты, накрывавшие от взглядов пролетных расставленные вдоль поручней столики. Впечатление немного портила только низенькая толстая труба, извергавшая клубы серого дыма; ветер относил их в сторону Греко-славянской академии.
Таксист сделал круг над кораблем, позволяя девушкам вдоволь навизжаться от восторга – видно, почуял поживу, решил, что двое солидного вида мужчин не поскупятся. Откуда ж ему знать, что мои, к счастью, не пощипанные ужином финансы были извлечены не далее, как сегодня утром, из предпоследней заначки, и подкреплены одолженной у Смазлика сотней баксов, которую, между прочим, еще и отдавать придется когда-то?
На очередном кругу мне померещилось, что где-то в отдалении, на юго-западе, мелькают языки пламени, отражаясь в небе, и без того исчерченном городскими огнями. Я попытался присмотреться, но в этот момент ковер, как назло, завалился на бок, и я чуть не слетел с него, постыдно ухватившись за ремень безопасности.
– Держитесь, – посоветовал Серов беззлобно. Я молча кивнул. – А то палуба железная.
Я присмотрелся. Действительно, на бортах виднелись ряды заклепок.
– Как же он плавает? – невольно вырвалось у меня.
– Как любое судно, – пожал плечами аквариумист. – Они потому и протянули так долго, паровики-то – в текучей воде, на холодном железе не всякое заклятье продержится больше пяти минут.
Я поежился. На мой вкус это была слишком сложная техника. А я предпочитаю доброе старое волшебство.
Правда, из всех изобретенных человечеством чар мне сейчас более всего пригодились бы протрезвляющие. За отсутствием таковых я украдкой вытащил из внутреннего кармана на мундире леденец от кашля и сунул в рот, пытаясь перебить исходящие из недр желудка винные пары. Серов покосился на меня и чихнул. Потом чихнул еще раз.
– Брат Зорин! – не выдержал он минуту спустя. – Христом-богом молю, выплюньте эту… эту мерзость!
Его едва не трясло.
– А что случилось? – удивился я.
Аквариумист снова чихнул, пытаясь откусывать чистый воздух из-за края ковра.
– У меня, – объяснил он, ожесточенно потирая переносицу, – аллергия на эвкалиптовое масло. Страшная.
Я поспешно отправил леденец за борт, запоздало ужаснувшись, что попаду по темени кому-нибудь из сидящих на палубе. Но, судя по отсутствию воплей, обошлось. Хорошо, что коровы не летают…
Черно-белый ковер по-лихачески затормозил у самых перил (или поручней? Бог знает, как их называют моряки). Водитель через плечо поклонился дамам и протянул руку. Серов полез в карман, а я, пользуясь случаем, спрыгнул на палубу и подал руки дамам – одной правую, а второй – левую. Не по правилам, зато никому не обидно.
Всеволод Серов, среда, 16 июня
– Предлагаю расположиться на верхней палубе, – сказал я. – Не знаю, как вам, а мне эти клубы, вырывающие из салона, равно как и доносящиеся оттуда звуки… доверия не внушают.
– С-с удовольствием. – Марина шагнула вперед и тут же качнулась куда-то в сторону. Я поймал её почти у самых реек, долженствующих изображать из себя ограждение, схватил за талию, притянул обратно…
– Ох, – она умудрилась извернуться и теперь стояла лицом ко мне. – Кажется… я немножко пьяна. Это ведь, – Её руки скользнули по моей груди и обвились вокруг шеи, – не страшно, правда?
– Конечно нет, – отозвался я, прикидывая, хватит ли моего равновесия на смертельный номер – подъем по трапу с девушкой на руках. – Совсем-совсем не страшно.
– А я, – прошептала девушка, – тебе верю.
– Пойдем, – попросил я. – Нас… уже ждут.
К моему удивлению, под навесом на верхней палубе тоже располагался небольшой оркестрик. Трое молодых парней с гитарами, одетые в костюмы, которые я, после недолгого раздумья классифицировал как псевдо-испанские. Что ж, учитывая разухабистые трели балалайки , доносящиеся снизу, это была весьма приятная нежданность.
– А мы уже сделали заказ, – сообщила Арина, когда мы подошли к столику. – Не возражаете?
– Отнюдь. – Я взялся за спинку стула, осторожно покосился вправо – мне досталось место у самого борта и рядом медленно проплывали лопасти колеса, с гулким плеском ударяясь о расцвеченную тысячами огней воду.
– Интересно? – неожиданно сказала Марина. – Это настоящие испанцы?
– А что?
– Было бы… здорово, – мечтательно сообщила девушка. – Я… люблю танцевать под их музыку.
– Не вопрос, – отозвался я, в очередной раз за вечер нашаривая в кармане изрядно похудевший кошелек. – Желание дамы – для кавалера закон.
Похоже, я тоже недооценил степень собственного опьянения, потому что вопрос: «Ребята, вы русский понимаете?», хоть и был, на мой взгляд, достаточно логичным, но задан был слегка заплетающимся голосом.
– Wir verstehen deutsch nicht, – отозвался один из них, высокий парень с длинными, забранными в «конский хвост» волосами. На правой стороне его костюма поблескивала вышитая серебром надпись «Эль Мариаче». – Et n'est pas compris en franзais aussi. Да и в своем родном испанском не очень. Зато вот с русским – никаких проблем. Чего надо-то, кореш?
– А сыграйте-ка, парни, – Я многозначительно звякнул столбиком талеров, – что-нибудь этакое… ну, как у вас обычно просят? Чтобы душа развернулась и обратно свернулась.
– Угу, в трубочку, – хмыкнул «испанец». – Ты с девушкой танцевать хочешь, так? – Он как-то хитро сжал гриф и одним движением выдал замысловатый аккорд. – Сделаем. Для красивой пары и играть приятно.
Я даже не успел вернуться к столику – за моей спиной, зазвенел, казалось, сам воздух, и гитарные переливы потянулись над черной водой.
– Вы позволите пригласить Вас?
В ее глазах плясали бешеные чертики.
– С удовольствием.
Марина словно преобразилась после этих слов. Вместо вяловатой расхлябанности подпития в ее движениях появилась четкая, хищная резкость и, глядя как она идет на площадку перед эстрадой я вдруг с кристальной четкостью осознал, что она умеет танцевать латиноамериканские танцы, и умеет хорошо. В отличие от меня, грешного.
– Не боишься?
– Я? С чего бы?
– Тогда держись!
Валентин Зорин, четверг, 17 июня
Остаток ночи запомнился мне плохо.
Мы летали над Москвой, и внизу проплывали томящим душу хороводом ночные огни – двойные черты улиц, пестрые пламена зазывной иллюминации, сигнальные фонарики мириад ковров, горящие негасимым светом купола церквей. В небе сияла почти полная луна, но ее серебряные лучи терялись в многокрасочном полыханьи темного города, и только душа моя тянулась к ночному светилу, и выла в тоске; мир расплывался, истаивая чудесной сказкой, и лишь запахи били в нос, точно тролли – коверная пыль, от которой воздух в столице уже давно похож на мутную взвесь, и тысячи колдовских трав. Мимо промчалась стая ведьмаков на метлах с черными лакированными рукоятками; развевались на встречном ветру черно-зеленые шарфы, точно змеи. Один ведьмак, пролетая мимо, дернул за хвост своего знакомца-кота, и тот испустил оглушительный мяв – видно, пытался напугать пролетных, но добился только обратного эффекта. «Не дозволю котика тиранить!», кричал, кажется, Серов, и порывался набить обидчику морду, а сестры Валевич хором принялись его успокаивать, оставив меня за рулем. Потом афганец обмяк и едва не расплакался, бормоча себе под нос: «Понабежали, сволочи… м-мальчики с хогвартскими дипломами… растащили страну…»
Потом в моих воспоминаниях образовался провал, потому что я совершенно не помню, каким образом мне удалось затащить всю компанию на смотровую площадку Останкинской звонницы, а главное – как нас туда вообще пустили в три часа ночи. Судя по всему, моими стараниями, потому что на подъемнике Серов благодарил меня вполголоса, но что я такого мог наговорить крестоносцам-охранникам – ума не дам. С высоты город был виден – избитое выражение, зато правда – как на ладони. Далеко внизу поблескивала обсидианом башня Московского союза черных магов, построенная явно в пику высочайшей во всей Союзной Стройке колокольне, но до ее габаритов явно не дотягивавшая – верхушка ее, с площадкой для шабашей, едва доставала до вершин титанических контрфорсов, поддерживавших белоснежное тулово.
Серов с Валевич-старшей отошли на другую сторону площадки, а мы с Ариной остались наедине.
– Какой огромный город, – прошептала девушка, глядя вниз.
Я глядел больше не вниз – чего я не видел в Москве? – а вверх. Небо было чистое, мерцали звезды, которые трудно бывает разглядеть снизу, когда фонари слепят глаза, и только Луна перекошенным колобком катилась к западу, в сторону Бородинского парка.
– Большой, – согласился я, чтобы поддержать беседу. Мне почему-то страшно неловко было беседовать с этой неразговорчивой красавицей с огромными глазами. – Осемь мильонов душ своих, и полстолько приезжих… ну и плюс те, у кого души нет, но они в статистику не входят.
– Какую статистику? – не поняла Арина.
– Преступности, – вздохнул я. – Нежить и нечисть в нее не попадают.
– Вы всегда думаете о работе? – поинтересовалась девушка.
– Нет, – я покачал головой. – Только когда не сплю. Я ведь и встречу эту с вами затеял, чтобы поговорить… об убийстве Парамонова.
– С Мариной, – педантично поправила меня девица Валевич.
Я открыл было рот, и запнулся.
– Погодите, – пробормотал я, – ничего не понимаю…
– Сегодня утром вы говорили с Мариной, – повторила девушка терпеливо. – Это она назначила вам встречу.
Я непроизвольно обернулся – наши спутники скрылись за решетчатым коробом подъемника. и я подозревал, что отнюдь не случайно.
– Но…
– Она решила, – по Аринушкиному лицу промелькнула улыбка, – что мне нужна компания. За компанию.
– Щедрая какая женщина. – Наверное, я и правда слишком много выпил, иначе точно не ляпнул бы этакой бестактности.
К моему удивлению, Арина не обиделась.
– О, она у меня такая, – отмахнулась девушка небрежно, из чего я заключил, что это скорей она опекала сестру, чем наоборот.
– Только я все равно не понимаю, – признался я. – Кто из вас был дома в час убийства?
– Я, – обронила Арина. – Но я вряд ли смогу вам помочь. Я выглянула из двери на шум…
Ого! Отважная мне попалась свидетельница. Не всякий бугай в наши неспокойные времена наберется храбрости подойти к дверному глазку, даже если на лестнице заорут «На помощь!».
– …Он проскочил мимо меня, задел плечом и оттолкнул, – продолжала девушка, – но я не видела его лица – на нем была маска, смешная такая, детская – тигр полосатый… А со спины – ничего примечательного – куртка кожаная, легкая такая, брюки темные…
– Мы потом нашли эту маску, – мрачно заметил я. – В мусорнике у дома.
– А на ней были следы ауры? – жадно спросила Арина вдруг. – В детективах убийца всегда оставляет следы ауры.
– У него нет ауры, – объяснил я. – Он теневик. Иначе все было бы куда как проще.
– А-а… – Девушка понурилась.
– Вам очень повезло, что вы еще живы, – добавил я неизвестно зачем. – Он мог убить вас. Как того охранника.
– Зачем? – недоуменно переспросила она.
– Чтобы не оставлять свидетелей, – объяснил я чуть снисходительно.
– Но я-то не видела его лица! – возмутилась Арина.
– Охранник тоже, – отозвался я. – Понимаете, он-то следов не оставляет, но вот на нем чужая аура держится очень долго. Вы сами сказали – он оттолкнул вас. Коснулся. На нем горят ваши следы, и если бы мы вышли на него… это неопровержимая улика.
– Да я-то тут при чем? – Девушка все еще не понимала.
Я вздохнул.
– Сохраняется аура живых, – объяснил я мягко. – Понимаете?
– Ох-х-х… – выдавила она.
Я машинально начертал ногтем на перилах знак второго зрения, и тело девушки враз окуталось радужной пеленой, в которой преобладали глубокие изумрудные и травянистые тона, по временам скатывавшиеся в синеву. Покосился в сторону шахты подъемника – к моему изумлению, просвечивавшая сквозь решетку аура старшей сестры теперь отливала теми же цветами, разве что чуть светлее. Серов казался бледной тенью, и только руки его переливались обрывками заемного сияния, лишь немногим более яркими, чем захватанные тысячами ладоней перила.
На груди Арины темнели пятна – отпечаток пальцев Невидимки. Разорванная аура уже начинала затягивать рану. Где-то сейчас гуляют эти неповторимые клочки смарагдового свечения?
– И все-таки, – попытался я развеять мрачное настроение, – какой он был? Высокий, не очень? Как сложен?
– Роста… да вашего примерно. – Девушка нахмурилась. – И сложения… самого обычного, ну вот как вы, как Сева этот Маринкин…
Я и сам обратил внимания, что мы с кавалером Валевич-старшей относимся к одному типу мужчин. Может, этим я и обязан приглашением в «Ательстан»? Сходство близнецов порой приобретает самые неожиданные формы.
– Из-под маски только шапочка видна была… черненькая, вроде чулка.
Ну-ну. Простыми методами маскировки Невидимка, как мы удостоверились, не пренебрегает. По-видимому, совершив один прокол, на этом он и остановился.
– Понятно, – обреченно вздохнул я. – Спасибо.
Арина вдруг поежилась зябко.
– Холодно, – пожаловалась она.
В других обстоятельствах я счел бы это за приглашение обнять ее за плечи и вообще согреть своим телом, но разговоры об убийстве как-то не располагали к легкому флирту.
– Возьмите мой кафтан, – предложил я.
– А сами как же? – неубедительно отмахнулась девушка.
– Берите-берите. – Я набросил тяжелый кафтан ей на плечи. – Я стойкий.
Не объяснять же, в самом деле. что за крови во мне понамешаны. Я еще в школьные годы выучился не распространяться знакомым девушкам о своем происхождении.
– Ой! – Арина взмахнула ресницами. – А где Маринка и Сева?
Я оглянулся. Вот притча! Стоило глаз отвести, а их уже нет.
– Надо полагать, они решили продолжить праздник вдвоем, – улыбнулся я чуть завистливо.
– Тогда… мне, наверное, пора домой, – чуть слышно вздохнула девушка. – Кому-то ведь завтра выступать.
Ага. Только не завтра, а уже давно сегодня – вон, рассвет занимается. А мне, кстати, на работу. Это капиталист Серов может свалить дела на продавцов – их у него аж двое.
– Я провожу вас. – Само собой, не отправлять же девушку одну в четыре часа утра!
Почти всю дорогу мы молчали. Только когда я помог Арине подняться на третий этаж, подождал, пока она, шепча под нос что-то совсем неженственное, не справится с заедающим замком, и пришла пора прощаться, она заговорила:
– Простите, что не смогла вам помочь. То, что сделал этот тип… просто ужасно.
– Вы мне очень помогли, – убежденно проговорил я. – Очень.
Девушка недоверчиво покачала головой.
И тогда я решился.
– Вы позволите… заглянуть к вам еще? – выдавил я сквозь перехваченное горло.
– Конечно! – шепнула Арина, коротко и жарко улыбнувшись, и вдруг неловко чмокнула в щеку.
Я глупо ухмыльнулся захлопнувшейся перед моим носом двери и двинулся вниз.
На последней ступеньке лестницы я приостановился, пытаясь разглядеть в сочащейся сквозь узкие окошки рассветной мгле незамытые пятна крови, оставленные раненым насмерть телохранителем Парамонова. Наверное, для второго зрения они сияли бы не хуже прожекторов, если только бедняга не преставился в Склифе за ночь. И тут меня словно обухом по темени ударило.
Мы могли бы опознать Невидимку по следам Аринушкиной ауры. Могли бы. Невидимка – мужчина чуть выше среднего роста, обычного сложения… похожий на меня… или теневика Серова…
На Серова, который так удачно познакомился с Мариной Валевич в день убийства. А сегодня мило державшего ее под ручку. Он заляпан ее аурой по уши.
И мне вдруг показалось, что это не совпадение.
Потом я решительно потряс головой, отгоняя нелепое наваждение. Ну какой из Серова, правда, киллер? Парень он, конечно, крепкий, и боевой опыт у него, судя по афганским байкам, немалый, но нет в нем той безжалостности, того леденящего душу безразличия к чужой жизни, что отличает профессиональных наемных убийц. Да и своим нелепым до забавности занятием – аквариумными рыбками – он, кажется, искренне увлечен… хотя это как раз не показатель. Брали мы, помню, одного некроманта, совсем двинувшегося крышей на почве смертной магии – восемь человек под атейм пустил, гнида – так у него вся квартира была аквариумами заставлена. И ведь не пираний каких-нибудь разводил, а обычных вуалехвостов. Уже в камере, закованный в холодное железо, все беспокоился о ценных экземплярах.
И все-таки с ходу пустить Серова в оперативную разработку я не был готов. То ли понадеялся на чутье аринушкиной сестрицы, то ли на собственное… Короче говоря, покуда я тащился до ближайшего портала, идея благополучно вылетела у меня из головы.
А потом и вовсе стало не до того. Поглядывая то на часы, то на стремительно наливающийся синевой небосвод, я пришел к выводу, что возвращаться домой в Подольск – глупо. Проще пересидеть оставшееся до начала рабочего дня время за столом. Заодно и подразгрести накопившиеся завалы ненаписанных отчетов, неподписанных сводок и прочего, раз уж все равно после бурной ночи на более интеллектуальную деятельность я все равно не способен. Туда я и направил свои стопы.
Слабый запах паленого ударил по моим ноздрям, еще когда я выходил из портала, но в тот момент я решил, что это опять что-нибудь подожгла ночная смена на соседнем заводике. За три года работы в райотделе я так и не удосужился выяснить, что же производит эта контора, но на моей памяти пожарные ковры подлетали туда не реже раза в квартал, и вся округа, по-моему, втайне ожидала, что когда-нибудь заводчане доиграются. Получилось, однако, по-другому. Выпрыгнув из троллейбуса – от нашего портала идти было не так и далеко, но я по старой курсантской привычке берег ноги – я завернул за угол… и остановился, как вкопанный.
Теперь мне стало понятно происхождение преследовавшего мое чувствительное обоняние запаха гари. На месте районного благочиния громоздились черные руины.
Стены от жара растрескались, балки прогорели, и здание сложилось внутрь себя, образовав неаккуратную кучу прокопченого кирпича, из которой сломанными костями торчали обугленные бревна.
Не сводя глаз с жуткого зрелища – будто стоило мне отвести взгляд, как пожарище пропадет, а я останусь дурак дураком со своими галлюцинациями – я пересек улицу и остановился у желтой ленты чарного ограждения. Меня трясло.
Судя по всему, пожар случился недавно – в воздухе еще припахивало тиной, значит, на тушение вызывали русал. Изрядно полыхало, должно быть. Не этого ли пламени отблески я видел, раскатывая над ночной Москвой вместе с милой девицей Валевич?
– Валя, а, Валь!
От неожиданности я едва не подпрыгнул. По другую сторону черты маячил призрак дядя Коля. Проявляться при дневном свете ему было тяжело, особенно теперь, когда его обиталище разрушено – призрак выглядел больным и прозрачным, поминутно истаивая вовсе. Потом дядя Коля собирался с силами, манифестировался как положено, и снова начинал расточаться.
– Дядя Коля! – Сказать, что я обрадовался, мало. За время службы я изрядно привязался к старому участковому, а во время пожара тот мог просто рассеяться.
– Эх, Валь, ты вишь… – Дядю Колю душили невидимые слезы. – Вишь, что творится-то, а?..
– Что случилось, дядя Коля?
Призрак махнул еле видимой рукой.
– Погорели мы – не видишь, Валь? За полночь как полыхнет – ой, что было! Я пожарных вызывать, спросонья номер набрать не могу – пальцы сквозь кнопки проходят. А потом уж не до пожарных было. Трое наших, вишь, так и остались. Угорели. Даже костей не найти, не похоронить по-христиански.
– Кто?
Я с трепетом ждал ответа.
– Да тезка мой, Коля Ястребов, – вздохнул призрак. – Дежурный он был ночью. Еще Петя Ганич, да ты его не помнишь, коверный он, задремать лег в шоферке: не разбудили. И архивист наш, ну, со смешной фамилией такой, мой ровесник:
– Пападопуло, что ли? – воскликнул я.
– Вот-вот, – кивнул дядя Коля. – По это самое место папа.
Я покачал головой. Илларион Спиридионович Пападопуло казался мне вечным, как само благочиние, и тем паче я не решился бы судить, ровесник ли он дяде Коле. Скорее уж сотворению Вселенной – морщины на его ссохшемся личике скопились, верно, не за одно тысячелетие. Впрочем, если брат Пападопуло и присутствовал при том знаменательном событии, у него, вероятно, нашлось, что сказать его виновнику. Старик никогда и ничем не был доволен.
Архивистом я бы назвал его с большой натяжкой. Илларион ведал комнатой хранения материальных и нематериальных улик, вещественных доказательств и конфискованных ценностей. За последние он, впрочем, нести ответственность отказывался – слишком часто они испарялись, становились жертвой халатности или похищались злокозненными барабашками, как-то обходившими магические затворы.
– А он-то каким боком ночью в участке оказался? – спросил я потрясенно.
– А бес его знает! – махнул рукой дядя Коля. – В его хозяйстве все и полыхнуло.
Если бы у меня под боком оказалась стена, я бы сполз по ней. Но остатки стены едва доходили мне до колена, поэтому я ограничился тем, что огласил квартал тихим воем, весьма похожим на волчий.
Только сейчас я понял, что огонь погубил не только троих человек. Он сожрал все документы, изъятые при обыске в квартире свежеубитого Парамонова и хранившиеся в хозяйстве Пападопуло. Искать мотив преступления мне было негде. По возможности и способу никаких зацепок не находилось – и уже не найдется. А завтра выйдет номер «Светской жизни» с моим интервью Хельге Аведрис, в котором я бодренько обещаю найти Невидимку до выходных!
Что мне скажет по этому поводу Свет Никитич, я просто боялся себе представить.
– Ты, Коль, эта… Забыл я совсем! – всполошился призрак. – Свет Никитич был, просил всем передать – помещение нам выделят, значит, у эсвешников, на Таганке, но не раньше завтрего, а пока, в общем, кто чем может, тем и заниматься, без бумаг – все завтра задним числом выправим. Всех свободных – на расследование… ну, это не про тебя.
– Да, – печально вздохнул я. – Не про меня.
Какой дурак сказал, будто рукописи не горят? Горят; а их обгорелые души не вызовешь из того чистилища, где грешные буквы смывают с белоснежных страниц.
Многое получится восстановить, я даже знаю, на кого можно будет взвалить это неблагодарное занятие. А сам я покуда… пожалуй, обращусь к Никодимову. Он ведет дело Сумракова, и у него могут найтись материалы предыдущих, ничем не завершенных расследований. Почему-то мне казалось, будто разгадку нелепого убийства я смогу отыскать в них.
Как неудачно сложилось… Или удача тут не при чем? Нечему было возгораться на пыльных стеллажах в царстве мертвых улик. Все мало-мальски опасные предметы отправлялись вначале на стол к экспертам-криминалистам – мало ли какое проклятье там наложено. И не курил старик Илларион – богопротивное, дескать, занятие, хотя даже из бывших и нынешних орденцев каждый второй смолит. Как ни боролся с этим злом меченый предстоятель – не извел, только позору нахлебался. (Кстати, а почему богопротивное, собственно? Конечно, в Америке при посредстве этой травки кого только не вызывают… а хотя бы и самого Колибри-Левшу в наинеприятнейших его ипостасях… но то в Америке, а попробуйте у нас в Нечерноземье помолиться индейским богам! Да вас последняя кикимора на смех поднимет).
А вот если шальную искру в хранилище подбросили, тогда дело мое дрянь. Конечно, сейчас не старый режим, но охранительные чары на здании обновляются регулярно, и чтобы обойти их, нужен или сильный маг… или предатель.
Последняя мыслишка проскользнула так незаметно, что я не успел ее придавить в зародыше, как мерзкого гада. Нет, лучше я буду грешить на чернокнижников. Тем более, что из наших ребят нет никого, о ком я мог бы подумать настолько плохо.
Трое человек, билось у меня в мозгу. Трое погибли из-за парамоновских бумаг. Нет, пятеро – сам газетер и охранник из «Чингисхана», который тоже не жилец.
Что же такого накопал неуемный Парамоша в пермских лесах?
Всеволод Серов, четверг, 17 июня
От остановки путь мой лежал через луг – широкий, недавно скошенный. Вокруг копны сена с сердитым жужжанием вились пчелы – жаловались, надо полагать, что нектар весь высох. А за лугом тропинка сворачивала, огибая холм, увенчанный особняком председателя садово-огородного товарищества, похожим больше на бункер в занавесочках. Вообще-то к Громовой дачке существовала и другая дорога – та, по которой подъезжал всяческий гужевой транспорт. Но, чтобы выйти на нее, мне пришлось бы сделать крюк в добрых три версты. Таковы уж причуды подмосковных геодезистов. Кроме того, тропинку через луг я любил. Даже в нынешнем, слегка похмельном и совершенно невыспанном состоянии.
Но собственно дом с нее углядеть было никак невозможно – мешал уже упомянутый холм с джинноубежищем. Поэтому зрелище, открывшееся моему взору, когда я, перевалив за гребень, вывернул к ограде, застало меня врасплох.
Дома не было.
От чистенького белого флигелечка, в котором мы с Громом всего несколько дней назад осторожно прихлебывали эльфийский чай, осталась только черная проплешина.
Я осторожно приблизился к краю пепелища, опустился на колени и коснулся пепла.
Сухой, серый и мелкий, почти пыль. После обычной саламандры такого не остается. Духи огня переменчивы, они хватаются за один предмет, тут же бросают его и перескакивают на следующий. Обычные духи огня…
И память услужливо развернула картинку – Кандагар; вечернее, быстро темнеющее небо, черный зев пещеры, на фоне которого бьется ослепительно-белая бабочка «гатлинга», пули цокают вокруг, рикошетя от камней, и рыжий Серега Лялин, приподнявшись, наводит на пещеру «шайтан-трубу», дергает спуск – из трубы с шипением вырывается рой и, увеличиваясь в размерах, уносится вверх по склону, несколько секунд пещера кажется наполненной ярко-алыми нитями, а потом огненные точки вырываются наружу и, пролетев несколько саженей, гаснут.
Когда мы вошли в пещеру, там везде – на стенах, потолке, на том, что осталось от расчета «гатлинга» и от самого «гатлинга», – лежал такой же сухой серый пепел.
Однако! «Огненные шмели», сколь мне мнилось, до сих пор считаются секретным оружием. Конечно, при нынешнем развале армии, и не такие вещи, случалось, со складов уходили, но все же… Это явно выше уровня среднего прапора. Скорее уж – среднего генерала. Или не среднего, потому что на вооружении обычных частей «шайтан-трубы» не состоят, это привилегия егерей, паладинов, десанта и прочей элитной публики.
Интересно, представляют ли себе эти веселые ребята, на кого, точнее, на ЧТО они замахнулись? По идее – должны бы, но в наше, сплошь отмороженное, время…
Впрочем, даже сам по себе Гром тоже представлял… фигуру. Таких не сбрасывают с доски небрежным пинком, таких снимают.
Мне, правда, от этого не легче. Я на этой доске, по большому счету, даже и не пешка, а так – щепка отколовшаяся. При удаче, конечно, могу занозить, да кто ж позволит?
Я вздохнул и еще раз перелил из ладони в ладонь горсть сыпучего тяжелого праха.
Все, проехали. Охи-вздохи и прочие стенания – запихать в темный угол и отложить до более спокойных времен, буде таковые все ж наступят. Пошла работа.
В принципе, сложившаяся ситуевина совсем уж непредусмотренной не является. Именуется она на русском бюрократическом «утеря контакта с вышестоящим командованием», и на сей счет существуют у меня вполне недвусмысленные инструкции.
Вот только следовать им отчего-то очень и очень неохота.
Я старательно оттер руки пучком травы и, не оглядываясь, зашагал назад.
М-да. Я бы сказал – паршиво, если бы дело не обстояло еще хуже.
Обратный путь через луг занял столько же, сколько и дорога от остановки – четверть часа, – и все это время я яростно тискал в кармане плаща ребристую рукоятку револьвера. Глупо, конечно – вряд ли наши противники, кто бы они ни были, настолько параноидальны, что оставят наблюдать за пепелищем немагических дозорных. Но кошки на душе скребли.
Мне повезло – пригородный дилижанс подошел к остановке почти сразу же. Более того, мне удалось обнаружить уголок скамейки, не занятый пенсионерами с их воистину необъятными корзинами. Я поднял воротник кафтана, надвинул на лоб шляпу, враз сделавшись похожим на классического лубочного «шпиена» и, закрыв глаза, постарался по возможности отгородиться от шумного мира вокруг и «прокачать» сложившуюся обстановку.
Глупо, конечно, было бы думать, что смерть Грома могла хоть каким-то боком оказаться связана с моими последними делами. Черный маг среднего калибра, а тем более шут-газетер – явно не те фигуры, которые могли бы хоть как-то дотянутся до Грома при жизни, а уж в посмертии-то и подавно. На бывшего полковника были такие дела завязаны…
Стоп! Ну-ка, ну-ка… назад… «такие дела завязаны»?
Да, такие вещи могут резко поднять стоимость человека, особенно в наши неспокойные времена.
Что могло быть завязано на Сумракова? О Парамоше я пока не думал – его подноготная была мне более-менее известна. Визгу и пыли от него бывало, временами, много, а толку – как с приснопамятного козла. Нынче газетерскими разоблачениями мало кого напугаешь. На последних думских выборах кандидаты друг на друга такие ушаты лили, что, казалось, святого можно было бы в черта перекрестить. Ан, глядь – расселись чинно по жердочкам, присосались к кормушке и знай себе чирикают. Небось, спроси – так и не вспомнят, что за околесицу про них говорили, и чего сами с трибун несли.
А что касается последних выступлений неугомонного Парамоши – ни гаримовцы, ни корсуньские не посмели бы поднять руку на Грома. Тогда что же – чернокнижник?
Сумраков Глеб Никитович, лицензированный маг «общего профиля», как любят у нас нынче туманно выражаются, имел несколько «делов», среди которых, как мне помнилось, самым крупным было товарищество «Ыырсын и сын», занимавшее разнообразными экспортно-импортными операциями – проще говоря, гнавшее из-за большого бугра бочки всякой алхимической дряни – навстречу такому же потоку продукции бывшей раешной промышленности. Непроизносимое же имечко в названии товарищества объяснялось тем, что булькающие бочки следовали по территории бывшей Стройки якобы транзитом – и, соответственно, не облагались пошлинами – до границ одной из то ли кавказской, то ли алтайской свободно-базарных зон, где их содержимое резво разливалось Ыырсыном, сыном и всяческими их родичами в более мелкие емкости и снова отправлялось в путешествие по родным просторам – но уже как произведенное в свободной Россиянии и опять-таки ввозными пошлинами необлагаемое.
Понятно, что не один господин Сумраков промышлял столь прибыльным способом, да и с этой, отдельно взятой коровы, наверняка имел далеко не весь надой – но и не самую маленькую ложку в общей миске. Плюс еще доля в «Виго-банке», плюс еще несколько заморочек поменьше… Да и в луневской банде – не люблю я это новомодное словечко «группировка»! Какие это нафиг, прости Господи, группировки?! Тоже мне, группа армий «Юг»! – покойный был далеко не последней «шестеркой», а скорее наоборот, лицом приближенным, обласканным и облеченным доверием главаря. Соответственно и доходы от этого занятия…
Самое забавное в этом деле то, что, мнилось мне, заказал Глебушку кто-то из своих, луневских. То ли кого-то из подручных жаба заела, то ли самого Сумракова, так что хапнул не по чину или просто не поделился с кем надо. Уж больно подробную раскладку дал мне Гром на клиента. Вряд ли он стал бы держать в его окружении своего человечка – не того ранга фигура, уж скорее сам Сумрак оказался бы на крючке у бывшего инквизитора. А если бы вдруг и завел, то не стал бы мне его светить – выдал бы необходимый для работы минимум, а дальше танцуй сам, Сева, чай, оно не в первый раз.
Смущало меня только одно – Сумраков был черным магом. Не Альхазред, конечно, и не Маркиз, но долгое общение с демоническими силами даже сереньким, в сущности, людишкам придает некое мефистофельское величие. По большей части напускное, но всякое бывает. Колдуны средней руки откалывают иногда такие номера – диву даешься, ей-богу! Мщение из могилы, кровавая рука, змеящаяся в тумане… вот шуточки в стиле этих юмористов-висельников.
Кстати! А с чего я вообще взял, что Гром мертв?
Понятное дело, что после «огненных шмелей» тела не осталось. После них даже ауры не остается, выгорает напрочь. Наш взводный чародей в ту пещеру, помню, зайти не мог – говорил, незримое пламя глаза палит. Но нигде не сказано, что этой ночью Гром был дома. Старый хитрец мог уйти из этой ловушки…
Но тогда мне придется его искать. Нет – придется найти. Или того, кто займет место Грома. Это называется – «налаживание контакта с командованием».
И не стоит торопиться. Что там я вчера сгоряча наобещал Шару? Встретиться с заказчиком? Вот этим и займусь. Не заходя в магазин – иначе придется объясняться с напарником, а я сейчас не в том умонастроении, чтобы беседовать о (возможной, черт!) гибели Грома спокойно.
Я придирчиво оглядел рукав камзола, по которому только что прошлась плетеной корзиной гренадерского вида старуха. Будем надеяться, что господин Туруханов меня простит.
Валентин Зорин, четверг, 17 июня
– А ты что приперся? – рявкнул на меня Никодимов, и сипло закашлялся, давясь сигаретным дымом.
– Что такое, Павел Кузьмич? – миролюбиво осведомился я, присаживаясь за перекошенный стол.
М-да-а. Если уже у следователей из городского благочиния такие развалины бумагу держат, то нам, районным, след молчать в тряпочку и не высовываться с капитальным ремонтом. Надо будет, пожалуй, поблагодарить перед этапом тех поджигателей, когда и если мы их поймаем – новое помещение они нам обеспечили. О цене я старался не думать.
А если добрейшей души Никодимов начал на старых знакомых бросаться, значит, случилось нечто из ряда вон. И недавно – иначе я бы уже прослышал.
– А ты не?.. – Никодимов раздраженно махнул рукой, отчего сизые клубы поплыли причудливыми куфическими узорами. Я попытался задержать дыхание – в тесном кабинете можно было вешать топор. – Точно, вы же погорельцы теперь, не до того… Петрикова знаешь?
– Какого Петрикова?
– Замминистра лесной промышленности. Нет? Его похитили третьего дня. – Павел Кузьмич вздрогнул. – Ни переговоров, ничего… Всех на уши подняли… Нашли его сегодня.
– Где?
– В парке у часовни Алексия Набольшего. Сам знаешь – там слонов выгуливать можно, не заметят. Если бы не руна…
Он замялся. Я с трудом нашарил его взгляд своим, и рука моя, как бы против воли, вывела на завалявшемся поверх официальных пергаментов листе бумаги два размашистых росчерка. Невидимые, они все равно жгли глаза.
– Вот-вот. – Никодимов ожесточенно затушил «беломорину». – Как эти поступали с нарушителями границ – знаешь?
Я знал. К сожалению своему. Есть такое заклятие – орденские риторы именовали его «время, вперед!», хотя вообще-то оно состоит из девяти гласных, три из которых неотличимы для человеческого уха, зато раздельно воспринимаются теми, кто, собственно, и придумал немудрящие чары, заставляющие любое растение за считанные часы из семечка превращаться в крепкий росток или саженец. Вполне безобидное заклятие. Если только семечко при этом не находится в чьей-то грудной клетке. Я не стал спрашивать, был ли несчастный Петриков еще жив, когда заклятие вступило в силу – есть вещи, о которых лучше не думать.
– И что это было?
Когда имеешь дело с фанатиками, важна порой бывает каждая мелочь. Язык деревьев, как и язык цветов, достаточно универсален. Осина презрения? Дуб стойкости намерений? Гибкое упрямство вяза?
Павел Кузьмич оперся обоими ладонями о стол, словно пытаясь закрыть ими начертанную мной невидимую руну.
– Мэллорн.
– О-ой! – выдавил я.
Это было очень плохо. Мэллорны растут только в границах эльфийских пущ. Если мэллорн прорастает в самом сердце Москвы… то посадившие его объявляют всем, способным понять язык их безумия, что не успокоятся, пока эта земля не отойдет им. А случиться это должно, покуда не засохнет от старости посаженное дерево.
Мэллорны, правда, живут очень долго. Но меня это не успокаивало. Никодимова, как я понимал – тоже.
– И что теперь? – поинтересовался я без особой надежды.
– А что? – передразнил меня Никодимов. – Как всегда – план-перехват, посты на трассах, понты на цырлах… Я другого боюсь. Боюсь, что опять начнется. Взрыв на Манежной помнишь?
Я молча кивнул.
– Ну вот, – пожал плечами Павел Кузьмич. – Есть данные… Да что я тебе втираю – случайно одного поймали, по глупости попался, так вот – при нем два снаряженных талисмана было. В сумме, саперы говорят, килогейста на три. Еле расколдовали, со старшого, силы Томина, ты его не знаешь, семь потов сошло. Чуешь, чем пахнет? Это уже не игрушки механические, это современное чародейство.
– Помноженное, – добавил я мрачно, – на очень древнюю злобу.
– М-гм, – кивнул Никодимов. – Так ты чего явился? Не по старой же дружбе?
Я покраснел. Знакомых по прежнему месту службы мне всегда неловко было навещать, несмотря на то, что я, в сущности, послужил козлом отпущения за всю группу.
– Так до дела Сумракова у вас, Павел Кузьмич, руки не дойдут? – поинтересовался я.
– Может, и дойдут, – неопределенно отозвался следователь. – А твоя-то какая корысть?
– А я веду дело Парамонова, – сознался я.
– Этого… из «Светской хроники»? – изумился Никодимов. – Опять Невидимка, что ли?
Пришла моя очередь кивать молча и грустно.
– Вот сволочи! – Никодимов погрозил потолку мощной фигой.
Я его понимал. Все попытки свести дела Невидимки в одно наталкивались на чье-то стойкое противодействие, притом что никто так и не понял – чье. Можно было подозревать, что у неуловимого киллера есть покровители на Самом Верху, если бы его «клиентура» не свидетельствовала об обратном. Жертвами его становились люди хоть и влиятельные, но не столь важные, как даже несчастный Петриков.
Но пока что каждым эпизодом в длинной цепи похождений теневика-убийцы занималась своя команда.
– А у тебя, небось, вся документация – в дым? – Павел Кузьмич снова уставился на меня. – И что?
– У вас ведь должны быть материалы по его прежним делишкам? – с надеждой спросил я. – Ведь не может не быть!
– Есть, – согласился Никодимов. – Хочешь пока покопаться в старье, покуда протоколы наново не переснимут? Ну, копайся, Бог в помощь. Мы так ничего не отыскали… – Он похлопал себя по карманам. – А, пропасть! Зажигалки нет? Помню, ты при себе вечно таскал.
Старик не ошибся. Я не курю – при моем чувствительном обонянии это занятие сродни мазохизму – но зажигалку и правда ношу в кармане для немногих курящих сослуживцев, а больше – для создания дружеской атмосферы, поскольку свидетели и подозреваемые с перепугу начинают одинаково смолить, точно пароходы.
– Все та же «зиппа»? – поинтересовался Никодимов, принимая от меня блестящую железку.
– Нет, Павел Кузьмич, – Я покачал головой. – Та совсем погнулась, проще было новую купить.
Старик перещелкнул пластинкой. На миг две половинки гравированного на нержавейке символа – печати огня – совместились, вспыхнув пламенными нитями, и так же быстро остыли, когда пружина вернула подвижную часть узора в прежнее, безопасное положение. Никодимов отнял от зажигалки очередную «беломорину» и с отвращением затянулся.
– Вот что, Валя, – бросил он. Я не обиделся – старик принадлежал к тем немногим, кому я позволяю называть себя фамильярно. – Бери ты, к шутам, эти материалы, и тащи, что тебе надо, на размножение. Только чтобы из отдела оригиналы не выносить. А то мало ли…
Я покивал. Все-таки копия, снятая магически – это одно, а замылить официальный документ – это только начальство может, власти, начальства и ангелы предержащие, а нас за это хорошо если увольняют. Хотя народ и без того распустился. Вон, при бывш. святом Иосифе основная мера наказания была – смертная казнь с последующими каторжными работами. И преступность, между прочим, падала неуклонно… но я отвлекаюсь.
– Хорошо, Павел Кузьмич, – ответил я. – Мне, в принципе, больше заключения и сводки нужны.
Зажигалку я вернул в карман. Дорогая вещь, по моей зарплате особенно. Правда, китайские поделки покупать дороже обойдется; в Поднебесной огнедышащих дракончиков рисуют теплостойкой краской на бамбуке – на десятый раз или краска сойдет, или бамбук прогорит. И теряются они, легкие, бесперечь. А «зиппо» берешь в руки – маешь, как говорят братья-славяне, вещь.
От Никодимова я выходил, сжимая в руках тощую стопку бумаг. Материалов оказалось до обидного немного – Невидимка, как я уже усвоил, ловко заметал следы. Правда, мысли мои в тот момент были заняты несколько иным. Если Парамонов сорвал с ветки свою спелую сенсацию где-то в полунезависимой Биармии, и одновременно с этим в первопрестольной вновь начинают бесноваться эльфийские террористы… нет ли тут связи?
Чем ближе я подходил к ближайшему порталу, тем больше мне казалось, что связь есть, да еще какая прочная, и от этой мысли меня трясло все сильнее. Эльфы Биармии – это вам не кавказские орки, несколько кланов которых по сю пору ведут нескончаемую партизанскую войну с федералами. У тех нет ничего, кроме кровожадной мстительности да шаманского колдовства, питаемого жертвоприношениями пленников. Обиды эльфов старше, а мудрость – древнее. Те из Перворожденных, кто так и не научился жить обок с недолговечными племенами, – по счастью, таких немного, – питают к нам демоническую ненависть, и ей же учат своих юнцов. А дивьи чары до сих пор почитаются среди сильнейших, несмотря на все успехи научного чародейства.
Всеволод Серов, четверг, 17 июня
– Значит, Вальтер Павлович, рыбки… – задумчиво проговорил я, оглядываясь.
– Н-ну… можно сказать и так, – почему-то неохотно согласился мой собеседник.
Я оглянулся, оценивая обстановку. Собственно, обстановки как таковой не было. Будущая контора – Вальтер Туруханов (вероятно, крещен он был лет тридцать назад Владимиром, ну да Бог ему судья) упорно называл ее на западный манер офисом – располагалась аккурат напротив старой, на том же втором этаже монументального уродства, в своем предыдущем воплощении служившего обиталищем печально знаменитому на всю Стройку институту орденской экклезиологии. Ладаном попахивало до сих пор, невзирая на прошедшие годы и текущий ляхремонт. Очевидно, господин Туруханов решил подсуетиться заранее, пока стены, как и планы, еще можно безбоязненно ломать. Похвально.
– И что вы хотите получить? – поинтересовался я напрямик.
– Ну… – Управляющий замялся. – Я, собственно, не оформитель…
Чем дальше, тем меньше нравился мне этот человек. Вел он себя совсем не так, как положено вести себе деловым людям нового строя – наглым, уверенным, так и нарывающимся на пулю. Может, зловещая атмосфера пресловутого института довлела над ним, может, что еще, только г-н Туруханов проявлял все признаки узника нечистой совести. Он потел, мямлил, не знал, куда девать руки, прислонялся к брошеному разгильдяями-ляхами барахлу, поминутно пачкаясь в известке, одним словом, мандражировал вовсю.
– Тут я вам, знаете, не советчик, – развел я руками. – Я и сам в дизайнеры не рвусь. Вы мне покажите, куда хотите поставить аквариум.
– У нашего интерьерщика, – Вальтер Туруханов обвел взглядом захламленный пол и белоснежные стены, – была идея вот здесь, в перегородке – тут у нас будет перегородка – разместить аквариумы… вдоль всей стены, соответственно. Сможете?
– Господин Туруханов, – терпеливо повторил я, – наша фирма сможет все, что вы запросите. Вопрос в том, чтобы вы не пошли на попятный, когда дело будет сделано. Вы же понимаете – аквариумы придется делать на заказ. Опять-таки – задняя стенка тоже будет прозрачной, или нет? Как будут оформлены оба помещения? Мне ведь нужно грунт подобрать, растения, рыбок, в конце концов… вы хотите морской аквариум, под коралловые рифы, или пресноводный? Не знаете?
Туруханов беспомощно покачал головой.
– В конце концов, чем ваша фирма занимается? – не выдержал я.
– Торговля стратегическими материалами, – отрубил мой заказчик, внезапно посуровев.
Я мысленно проклял свой длинный язык. Сколько раз у меня срывались с крючка такие, простите за каламбур, рыбки, а все из-за дурацкого любопытства.
– Это я к тому, – подавляя смущение, заявил я, – что некоторые предпочитают тематические аквариумы. Например, в конторе одной фирмы, торгующей сантехникой, стоит соответствующий водоем – дно в виде пузырьковой ванны, и трубы вместо водорослей.
Чистая, между прочим, правда, только не я эту красоту делал.
– Боюсь, нам это не подойдет, – вздохнул Туруханов. – Был проект отделать стены нашим товаром, но вы же понимаете – тут людям работать, да и посетители… всякие бывают, не хочу сказать ничего дурного…
«Хочешь-хочешь», подумалось мне. И тут в голове у меня щелкнуло. А щелкнув – слетело с языка раньше, чем я успел подавиться:
– Самоцветы! Экспорт самоцветного сырья – теперь я вспомнил вашу фирму.
Туруханов благосклонно кивнул, а я чуть не покраснел. Вот уж вправду – вспомнил. Странно, как у меня только из головы вылетело! Наверное, я не сразу связал название с многочисленными репортажами в газетах и по эфиру, потому что не верил, чтобы предприятие такого размаха нанимало оформителей по заштатным лавочкам. Впрочем, не боги горшки обжигают…
А если разобраться – таких сволочей и подоить не грех. Гонят, паразиты, уральские камни глыбами на запад так, что порталы лопаются, без обработки, без полировки, как тупое безволшебное сырье… и плевать им, что истощаются карьеры и штольни, что последнюю огневушку-поскакушку в Нижнекамском магопарке держат на искусственном вскармливании сусальным золотом, что отношения с тамошними карлами-сиртя у нас из-за этого портятся постоянно. А благочиние наше замечательное вместе с прокуратурой стыдливо отводят глазки, потому что принадлежит эта шарашкина контора, вместе с десятками таких же, к деловой империи небезызвестного Олега Кленова, который пресловутым Ледащицким и Баронам уступает только в наглости, но отнюдь не в бессовестности или размерах состояния… Ну, вы у меня еще расплатитесь. Я вам такой счет выставлю, что фининспектор бы кровавыми слезами заплакал.
– Мы, согласитесь, компания известная, – умным голосом заметил Туруханов, – и хотелось бы, чтобы заказ был выполнен в наилучшем виде.
– Я еще раз повторю – сделать можно все, – парировал я. – Вопрос в том, чего вы хотите. Кстати, об отделке – самоцветный щебень в качестве грунта может смотреться очень стильно, – волшебное слово, действующее на столичных жителей гипнотически, – но нужно быть очень внимательным в подборе минералов.
– А рыбкам это не вредно? – с любопытством осведомился Туруханов.
– Смотря что, – пожал я плечами. – Конечно, малахит лучше в воду не кидать… а вот крошку разноцветной яшмы – легко. Особенно если подобрать по оттенкам, чтобы грунт менял окраску из одного края аквариума в другой.
Заказчик клюнул. Это я по глазам понял. Взгляд Вальтера Туруханова забегал по несуществующей покуда стене, примеривая будущие аквариумы и выкладывая мозаики из пестрых камушков.
– Но тогда, – я продолжал ковать железо, не отходя от кассы, – придется поставить фильтратор, иначе начнет скапливаться ил, и вид будет неопрятный. А спрятать в той же перегородке, вместе с компрессором…
Туруханов покивал, делая вид, будто разбирается в фильтраторах не хуже, чем в сортах халцедона.
В конце концов я раскрутил его не только на четыре аквариума – по числу секций перегородки – но и на полный комплект оборудования к каждому, включая пресловутые компрессоры, фильтры для воды и прочую муть. Вообще-то чистить аквариумы можно и вручную, препоручив это занятие конторской уборщице, – только дренажную трубку в грунт заложить, – а воду лучше доливать не фильтрованную, а отстоянную, но я дал себе слово нагреть ЗАО «Альгамейд Среднеруссия» и его могущественного хозяина, г-на Кленова, по полной программе. А дал слово – держи!
Смешнее всего было даже не то, что рыбок я как раз намеревался подселить самых обычных. Среди африканских цихлид попадаются крайне декоративные виды, тех же псевдотрофеусов из озера Малави можно подобрать почти любого оттенка; все они предпочитают каменистое дно, прозрачную воду и живой корм, за который я тоже буду драть втридорога. А возни с ними и вполовину не так много, как с коралловыми рыбками.
Фокус заключался в том, что я намеревался продать Вальтеру Туруханову отходы его же собственного производства – ту самую каменную крошку, —убедив легковерного менеджера, что, пройдя через мои руки, она приобретет некие совершенно чудодейственные свойства. Впрочем, я и правда собирался ее промыть.
Возможно, я бы еще что-нибудь сторговал податливому клиенту, но мои соловьиные трели были грубо прерваны песнью куда менее мелодичной. В карманах Туруханова кто-то старательно и неумело высвистывал первые такты Сороковой симфонии Моцарта.
– Простите, – пробормотал управляющий, судорожно обхлопываясь по бокам, точно пытался сам себе обыск учинить.
Свистун затих было, но тут же снова завел порочить бессмертное творение.
– Тьфу, черт! – ругнулся Туруханов. – А, вот!
Он, наконец, достал из поясного кармашка мобильник и, смачно прищелкнув пальцами, крикнул: «ДА?!».
– Вальтер Павлович… – донеслось из шарика.
– Ну что?! – взревел управляющий. – Я же просил не…
Ответа я не услышал – Туруханов так крепко прижал шарик к уху, что звук совершенно терялся в его широкой ладони.
Мнение мое о нервном приказчике несколько поднялось. Большинство деловых людей средней руки обходится зачарованными бумажками под стеклом – ну, звонишь с ближайшего кристалла оператору, а тот симпатически выписывает сообщение адресату. Сотовую связь пока что могут позволить себе только серьезные люди, хотя у меня создавалось стойкое ощущение, что через год-другой даже базарные торгаши станут щеголять кисетами для мобил, как сейчас – для страничников.
– Хорошо, – буркнул Туруханов, серьезнея на глазах, – хорошо… сделаю… Передайте Иегудиилу Пересветычу, что «да». Да… ну, минут двадцать… да.
Он второй раз прищелкнул пальцами, разрушая связные чары.
– Интересная у вас модель, – не удержался я. – Первый раз вижу такой маленький. «Нокия»?
– «Эриксон», – гордо отозвался управляющий. – «М58».
– Эм – в смысле «морион»? – уточнил я, подаваясь вперед, чтоб получше разглядеть демонстрируемый Турухановым хрусталик.
Действительно, стеклянисто блестящий шар был непроглядно-черен. С тех пор, как Белл впервые показал, что звук может передаваться отдельно от изображения, для связи стали использовать кварц всех оттенков, а кое-где – и простое стекло; чуть ли не бутылочное. Но для сложных, плотноупакованных чар лучше подходят полудрагоценные сорта. По поверхности шара бежала гравировка – стилизованные соты.
– Последняя модель, – заметил Туруханов, пряча мобильник. – Так, Всеволод Арсентьевич, контракт мы сейчас подпишем?
– Пожалуй, – согласился я.
– Тогда пройдемте в старый офис, и Танечка оформит…
Он бережно поволок меня за локоть к дверям.
– Мне еще придется сюда не раз заходить, – предупредил я. – Снять размеры аквариумов…
– Нет проблем, – успокоил меня Туруханов. – Мы вам выправим временный пропуск, как строителям. Сможете забегать в любое время… охрана внизу вообще круглосуточно, а двери открыты с восьми и до десяти вечера. Единственное условие, – Он повернулся ко мне, – все должно быть сделано в течение двух недель. За строителей я ручаюсь, но сроки действительно очень жесткие… – Решимость опять покинула его, и он сбился.
– Надо – значит, сделаем, – успокоил я его, а про себя добавил: «За отдельную плату».
На самом деле мне вовсе не хотелось тратить время на господина Кленова и его прихвостней. Исчезновение и возможная гибель Грома, дышащий мне в затылок дурак-следователь – вот что грозило отнимать у меня большую часть следующих нескольких дней. Но… склеить четыре аквариума из эльфийского стекла я могу поручить Шару, у него лучше выйдет… а все остальное можно за три дня устроить, включая цихлид. Так что за неделю можно управится… если через неделю я буду еще жив.
Валентин Зорин, четверг, 17 июня
– Валь, ты меня пустишь или нет?
– Что? – Я оторвал пустой, как улыбка эфирноведущего, взгляд от крайне увлекательного чтива – протокола осмотра места происшествия, то есть убийства некоего Коглы Ахмадовича Гурмаза, одним из первых павшего от пули Невидимки. Правда, тогда мы еще не знали, что это Невидимка, отчего гибель средней руки коммерсанта, возжелавшего подмять под себя трижды деленый-переделеный Святоместинский рынок, прошла незамеченной газетами. Честно говоря, последние десять минут я тупо пялился в третью страницу, силясь сообразить, как должна была называть покойника в детстве мама.
Надо мной сторожевой башней возвышался Дося Малинкин. В таком ракурсе он сильно напоминал тех стражей, что Господь поставил у врат Эдемских, только вместо меча пламенного сжимал в руках небрежно свернутую трубочкой стопку бумаг толщиной в три пальца. Впрочем, и по Библии херувимов много, а меч им даден один, на всех не хватает…
– Дося, – проникновенно прохрипел я, протирая глаза – те горели, запорошенные сухой сажей, с помощью которой снимают копии. – Мне выделили этот стол два часа назад. До этого я ютился на столе у вахтера. Не за столом, а на столе! Вот и ответь – с какого рожна горячего я тебя должен пускать?
– Твое время, – сурово ответствовал Малинкин, – утреннее. А после обеда, извини, мое. Вон, Никитич график составил. Ему и жалуйся.
– Не буду жаловаться, – вздохнул я, поднимаясь на ноги. – Пойду лучше домой.
– И правильно, – отрубил Малинкин. – Тебе все равно делать нечего.
У меня на этот счет уже сложилось несколько иное мнение. Но в словах Малинкина была своя логика – продолжить следствие по делу Парамонова я не смогу, покуда не восстановят документацию. Заняться делами менее срочными и примечательными – тем более, потому что до них у машбюро руки еще не скоро дойдут. А Досифей окажется завален по уши своей текучкой не позднее завтрашнего утра. Или ограбят кого-нибудь, или нахулиганят спьяну – народ-то по старой, раешной привычке тащится в благочиние с каждой жалобой.
– Садись тогда. – Я махнул рукой в сторону освобожденного сиденья, одновременно пытаясь упихать раскиданные по столу бумаги в ящик. Поразмыслил – не прихватить ли с собой хотя бы сводку педанта Никодимова по всем «эпизодам» с участием Невидимки – но решил, что подобная нагрузка для моих мозгов окажется непосильной. – Твоя половина какая – правая или левая?
– Пусть будет правая, – буркнул мой коллега, словно делал мне особенное одолжение.
Притулившийся рядом на изрядной стопе одинаковых сизых папок с надписью «Дело номер…» Смазлик потянулся было утащить стул для собственных нужд, но Малинкин с неожиданным для своих габаритов проворством припечатал сей предмет меблировки к полу.
– Зеленым, – мстительно процедил он, – стула не давали.
На Смазлика он дулся со дня последней тринадцатой зарплаты, которой лишился в ходе безобразного расплева с начальством – инициированного, как подозревал крепкий орденец Досифей, пронырливым нехристем.
– Нужен мне твой… понос, – буркнул гоблин, всем видом изображая лису на винограднике.
Я ретировался прежде, чем разгорится перепалка. По счастью, всех уцелевших сотрудников нашего райотдела сев-восточники вселили компактно, на половине подчердачного этажа, и свара не могла оскорбить ничьего слуха – свои-то давно привыкли. Морщилась только Китана, но ее сегодня как раз не было – она с бригадой на выезде перетрясала в Царицыне старый склад, где очередная когорта народных умельцев настропалилась безо всякой магии делать молдавский коньяк из технического спирта, чифира и леденцов «Чупа-чупс». И что характерно – торговали им три месяца, прежде чем самый ушлый потребитель сообразил, что на этикетке написано «Белый цапель».
От недосыпу и усталости я начинал временами отплывать в какую-то нирвану. Проходя мимо вахтерки, я поймал себя на том, что мучительно вслушиваюсь в доносящийся из ветхорежимного эфироузла бубнеж.
– …После недавних беспорядков в секторе Мордор и на западном берегу Андуин. А теперь – о новостях магии. Несмотря на то, что американский сенат принял недавно закон, запрещающий эктоплазматическое клонирование, теологи других стран категорически не согласны с такой постановкой вопроса…
Я встряхнул головой, отгоняя наваждение. Еще только забот о международном положении мне не хватает для полного счастья. Вот добреду до дома (это городскими порталами до Ковроткаческой, и оттуда областными восемь ворот… добрести бы, не свалившись), и спать… спать… спать…
Всеволод Серов, четверг, 17 июня
Шар выслушал мое сообщение предельно внимательно. Таким – заострившимся, сжавшимся, словно изготовившийся к прыжку снежный барс, – я не видел своего друга уже давно. Пожалуй, что с самого Афгана. После ранения Шар отгородился от окружающего мира стеной циничной иронии – а сейчас егерская закалка с хрустом прорвалась сквозь эту оболочку.
– И что теперь ты намерен предпринять?
– Хороший вопрос. – Я пожал плечами. – Попытаюсь задействовать резервные каналы связи.
– А ты уверен, что они не замыкались на того же Грома? – спросил эльф. – Сколь мне мнилось, они предназначались, в основном, для того, что обеспечить безличную связь, в случае, если прямой контакт станет… рискованным.
– Не уверен, – вздохнул я. – Но в любом случае что-то делать надо.
– А вот в этом не уверен я! – резко отозвался эльф.
– Почему?!
– Потому! Это одна из самых типичнейших ваших человеческих черт – чуть что, бегать и суетиться, точно безголовые куры, даже тогда, когда необходимо просто спокойно обдумать обстановку, дабы, – Эльф повысил тон, – принять наиболее взвешенное решение.
– А мне не нужно обдумывать! – огрызнулся я. – У меня на этот счет есть прямая инструкция – в случае утраты связи с куратором действовать так-то и сяк-то, сэмэ пункт шестой следующего раздела.
– Мы «за речкой», – Шар вопросительно приподнял бровь, – так часто следовали инструкциям?
– Нет, – отозвался я, помолчав. – Но там была война. Войны не выигрываются по методичкам мирного времени. Нам пришлось самим учиться… выживать и побеждать.
–-Почему ты решил, – холодно сказал эльф, – что это – не война?
– А что, – Я демонстративно покосился на окно, – нас уже бомбят?
– «Огненные шмели», по-твоему, детские игрушки? – осведомился Шар опасным голосом.
– В любом случае, – отмолвился я после очередной паузы, – нам придется проявить активность… как-то обозначить себя.
– Зачем?
– Если уж ты взялся мыслить категориями Сунь-цзы, – усмехнулся я, – то попробую пояснить на понятном тебе языке. Противник нанес первый удар, так? Теперь ход за теми, кого мы условно, до поры до времени, считаем «нашей стороной». И если мы не поторопимся как-то обозначить, что «мы здесь и мы свои», то этот ответный удар может прийтись и по нам.
– Ты думаешь?
– Честно? Шайтан его знает! – сознался я. – Все эти игры рыцарей плаща и кинжала… мы с тобой в них плаваем весьма мелко.
– Мы?
– А у тебя есть опыт в проведении подобных игрищ? – удивился я. – Поделись.
– У меня есть та толика здравого смысла, – проворчал эльф, – которой благие боги обделили вас.
– И что же вещает тебе в ухо эта бесценная крупица, о мудрейший?
– Что влип я с тобой по самое нехочу, – проворчал эльф. – Ладно. Обойди эти ваши «каналы безличной связи» – скворечники с двойным дном и прочий подобный идиотизм. Только вы, люди, могли настолько все запутать и… проклятье, даже слова подходящего подобрать не могу.
– Идиотизировать, – услужливо подсказал я.
– О да! – вздохнул Шар. – А я пока…
– Ты пока – что? – осведомился я минуту спустя, поняв, что по доброй воле мне продолжения фразы не дождаться.
– Поразмыслю, – огрызнулся эльф. – О делах наших скорбных.
– Эй-эй! – улыбнулся я. – Это не шараповская фраза.
– Мя! – подтвердил Македонский, свесившись с аквариума.
Валентин Зорин, четверг, 17 июня
От портала к своей инсуле я брел уже в таком состоянии, что и не заметил этих двоих, покуда трепыхаться не стало поздно.
Амбалы как амбалы. Я бы заподозрил в них волотов-полукровок, если бы не знал, как такие великаны получаются. Когда нарастительные чары на себя по поводу и без накладывают, мышцы прямо на глазах бугрятся. Потом, правда, приходится расплачиваться – организм измывательства над собой не приемлет – но то потом, а так хочется в трудной борьбе заполучить самый толстый бицепс в округе! Даже кровавым —в прямом смысле – потом.
И самое смешное – если не баловаться лишним чародейством, можно добиться тех же результатов. Только при этом ты еще и пользоваться научишься приобретенным богатством, и не останется оно дурным мясом… Но я отвлекся.
А следовало мне – тогда – насторожиться. Обычно подмосковные качки ходят, точно на кол посаженные. Эти же двигались необычно ловко; возможно, потому я и не обратил на них внимания.
Что дело неладно, я понял, только когда сообразил – мне не уступают дороги. Это при том, что был я в форменном кафтане. Окрестному хулиганью при виде меня следовало расползаться по темным углам.
Я уже хотел отодвинуться к бортику, дать дорогу – еще не хватало по дороге домой после такого веселого дня ввязаться в драку – когда громилы разом метнулись ко мне.
Испугаться я не успел. Даже разозлиться не смог, потому что после таких ударов, какой пришелся мне под ложечку, основной эмоцией – по личному опыту утверждаю – оказывается мучительное недоумение. А потом мне засветили в челюсть, и я, кажется, отключился на секунду.
Когда я вновь вернулся в реальность, чьи-то грубые руки до странности профессионально шмонали по моим карманам. Сильный пинок заставил меня согнуться в три погибели. Руки торопливо отдернулись, донеслась из вышины тихая ругань, и протопотали, удаляясь, шаги.
Я перевел дух и со стоном сел, слепо шаря по нагревшейся за день брусчатке. Пальцы наткнулись на что-то мягкое – моя папка.
Осторожно, чтобы не разбить ставшую после удара стеклянно-хрупкой голову, я повернулся. Похоже было, что грабителей привлекла в первую очередь она – три-четыре завалявшихся в ней с незапамятных времен листка были разбросаны по мостовой, разодранные в клочья. И только не найдя в ней ничего ценного, амбалы принялись шарить по сусекам.
Я без особой надежды поискал кошелек. Само собой, того не было. Спасибо еще, что остались ключи – их я обычно пристегиваю цепочкой к поясу. Кафтан порван, корочка – я торопливо пошарил за пазухой – треснула посередке: показывать еще можно, но лучше бы новую выправить.
Надо же, какая нелепость! Господство из отдела по особо грешным избит районными хулиганами. Хоть статью в газету пиши.
Я потер челюсть. Надо бы поторопиться домой, и приложить холодную примочку. Иначе я завтра не объяснюсь перед Свет Никитичем.
К счастью, до моей инсулы оставалось совсем немного. Торопливо, стараясь не показываться редким прохожим, я проковылял последние пару сот локтей, забежал в подъезд и бросил крошек в шахту.
Как всегда, дух почавкал с минуту, прежде чем подтащить из подвала платформу-подъемник. По совести, его давно следовало перезаклясть – на стене шахты еще угадывалась печать приходской канцелярии по безопасности подъемников, но если с цемента отшелушится еще пара чешуек бронзовой краски, чары спадут окончательно, и околдованный сильф с гиканьем устремится на свободу. А если платформа при этом будет колыхаться в районе восьмого, скажем, этажа, то в наш дом придется вызывать экзорцистов – мало ли какой дряни из нижних миров слетится на свежую кровушку.
В этот раз, однако, дух воздвиг подъемник без особенных жалоб – разве что постонал немного ради проформы. Меня, настроенного нападением на подозрительный лад, это, впрочем не успокоило. Не иначе подлая нечисть считает часы до освобождения.
А у дверей своей квартиры я застыл, как вкопанный.
Дверь была открыта.
Сердце у меня ушло в пятки, потрепыхалось там секунду и остановилось вовсе. Мало того, что я только что лишился кошелька – после вчерашнего кутежа там не так много и оставалось – но воры настолько безмозглые, чтобы польститься на мое холостяцкое обиталище, всенепременно обчистят квартиру до последней крошки, как мыши. Выносят все – старые носки и граненые стаканы, амулеты лохматого года выпуска и эфирники марки КВН. Если мне очень повезет, то мебель осталась. Так что одалживать завтра у Смазлика хотя бы пару сотен до получки смогу на свежую голову.
Главное, даже благочиние не вызвать! Во-первых – засмеют. А во-вторых – все равно не поймают они никого. Попробуй, отлови таких идиотов! Ни одному нормальному человеку или нелюдю в голову не придет такое учинить, как наши уголовники-любители порой вытворяют.
По привычке обмотав руку носовым платком, я взялся за дверную ручку. Еще не хватало застать этих остолопов на месте преступления… У меня даже жезла служебного при себе нет, так он и сгорел в участке, вместе со столом и кабинетом. Я решительно вдохнул, и переступив через порог, рванул шнур симпатического светильника. Прихожая и комната озарились неживым оранжеватым светом.
В квартире не было никого. Разве что предполагаемые грабители, заслышав мои шаги, попрятались в сортире, где их полагается мочить согласно последним директивам… но в это я не верю. И все вещи на месте.
Нет… не на месте. Чем внимательнее я приглядывался к привычной спартанской обстановке, тем глубже укреплялся в мысли, что мое жилище перерыли сверху донизу. Переставлены книги в шкафу, все разбросано на столе, выдвинуты ящики… так выглядит квартира после тщательного обыска, или после визита опытного домушника. И ничего не пропало – в этом я почему-то был уверен.
Я обернулся, глянув на косяк, и присвистнул беззвучно. Линии охранного амулета сорвало вместе с краской, ее чешуи усыпали коврик в прихожей. А ведь заклятие я накладывал собственноручно, и был уверен, что оно сможет противостоять хоть разрыв-траве – излюбленному средству взломщиков-любителей. Видно, ошибся… или здесь поработали чары особенной мощности. Замок после этого просто выбили ногой.
Покачав головой, я затворил дверь и закрыл на крючок. Как же я завтра на работу-то пойду? А, придумал – наложу малую соломонову печать. Потом, правда, следы останутся, печать даже глину прожигает… но после взлома дверь все равно придется менять. Главное – не забыть слово-шибболет, иначе я в квартиру никогда не попаду. Разве что через балкон. Печать накладывается не на дверь, а на проем.
Для проверки я заглянул в щель за шкафом, где хранил заначку. Жалкая стопка талеров никуда не делась.
Чем дальше, тем интереснее. Что могли искать грабители в моем доме?
«То же самое, что искали двое громил в твоей папке, дурень!», ответил мне внутренний голос.
В папке. Качки-хулиганы начали с того, что обшарили мою, вечно пустую, папку для бумаг, которую я таскаю с собой только по привычке. А незадолго до этого в моей квартире что-то искали… в шкафу, на столе – тоже бумаги. Какие?
Материалы по делу Парамонова. Те самые, что сгорели этой – нет, уже прошлой – ночью в участке.
Кто-то очень хотел удостовериться, что этих бумаг не осталось на нашем свете. Возможно, рукописи, как и души, не горят, но вызвать призрак сожженной бумаги из того посмертия, что их ожидает, еще никому не удалось.
Значит, интуиция не обманула меня. Убитый газетер действительно накопал нечто важное. Настолько важное, что мало было избавиться от человека – следовало уничтожить все, над чем он работал. Обрубить все хвосты.
И, скорее всего, неведомым мне заказчикам это удалось.
Я потер лоб. Спать хотелось зверски, но еще больше хотелось есть. Поставить, что ли, макароны вариться?
Пока закипала вода, я вернулся в комнату – отчего-то мне не хотелось находиться здесь, точно касания чужих, недобрых рук оставили свою ауру на вещах, разрушив хрупкий кокон безопасности, заключавший в себе квартиру. Чтобы избавиться от тишины, включил эфирник, попытался посмотреть. Показывали какой-то боевик. Я едва не упустил сбежавшие из кастрюли макароны, но так и не уловил, являлось ли жравшее всех подряд чудовище жертвой гениетической инжинерии, или наоборот – посланцем гениев-хранителей наследственности, разъяренных вмешательством в их дела. В конце концов бестолковая суета на экране мне надоела, и я переключил эфирник на «Дискавери» – из всех каналов с соседской тарелки этот у меня принимался лучше всего. Показывали «Годзиллу», и я устроился перед экраном на диване с огромной миской засыпанных зеленым сыром макарон. Люблю хорошие документальные фильмы.
Когда макароны кончились, сил моих достало только на то, чтобы повалиться на бок, последним движением отключить эфирник и заснуть мертвым сном.
Интерлюдия
Валентин Зорин
– И думать нечего – бытовуха, – убежденно заявил Женька Локшин. – Кан-кретная такая бытовуха.
– Не верю, – отозвался я, глядя, как эксперты вдвоем управляются с допотопным кирлианографом, на котором, по слухам, где-то стояло клеймо самого Бертильона. – Не верю я в такую бытовуху.
– И я не верю, – сознался Женька. – Но ведь бытовуха же, ну зуб даю!
И правда, очень похоже. Старикан, вокруг которого как раз и суетились эксперты, а заодно и патохилеры, даже мне казался не очень симпатичным. Во всяком случае, я не хотел бы жить с ним в одной коммуналке – а кому-то приходилось. До самого недавнего времени.
Истошным визгом квартира огласилась в шесть утра, когда страдавшая хронической бессонницей бабка Дарья из третьей комнаты обнаружила старикана на полу в кухне. К луже крови, в которой валялся Олег Родольвович Кромер, сбежались тараканы, наверное, изо всех соседних квартир, а тараканов бабка не переносила.
– И кто из соседей, по-твоему, его шлепнул? – поинтересовался я.
– А хер его знает! – выпалил Женька и, зажав рот ладонью, воровато оглянулся. Благочинским на службе выражаться не положено. Наложат еще взыскание по церковной части, потом отмаливай.
– Тогда пошли по порядку? – предложил я. – Комната первая занята бабкой Дарьей.
– Язви ее в душу, – пробормотал Женька, и опять прикрыл болтливый рот.
На самом деле бабка и у меня вызывала острое желание куда-нибудь ее уязвить. Допрашивать ее было сложно до невероятия, все вопросы она каким-то образом сводила к ненавистным пруссакам и начинала поливать шестиногих супостатов изысканным, филологически безупречным многоэтажным матом. У меня сложилось впечатление, что бабка слегка не в себе. Вдобавок в комнатушке стоял давний, неизбывный дух тараканьей отравы.
– Похожа она на потенциального убийцу? – поинтересовался я риторически, и сам же ответил: – Не очень. Комната вторая…
– Занималась покойным, – пробубнил Женька.
Олегом, упокой Господи его душу, Родольвовичем. Судя по имени и росту, наполовину карлой. Наверное, все же гномом – это у скандинавов долго было в обычае дружественных нелюдей звать без разбору «альвами», педантичные же немцы всех поделили, прежде чем начать резать – кто «цверген», кто «альвен», кто вообще гоблин. Кстати, отсюда же и орудие убийства. Старикану раскроили череп собственным именным топором. С дарственной надписью – «Досточтимому Олегу Кромеру за заслуги в деле защиты православной веры и Братского Ордена» от орденского маршала Буденого. Я представил себе молодого Кромера на лихом коне, и мне стало дурно. В комнате у старикана висел на стене ковер, тяжелый от пыли, а на ковре были развешаны наградные кресты и нимбы. Видимо, покойный Кромер успел поучаствовать не только в Гражданской войне, но и в Великой Отечественной, потому что успел собрать полный комплект нимбов Славы Господней всех трех степеней – в Гражданку их еще не давали. А уж нимбов Святаго Креста Трудов Господних он заработал аж четыре штуки. При таких заслугах удивительно, что мне не встречалось его имя в учебниках… и что проживал он в коммуналке. Впрочем, в наши времена ветеранам приходится тяжко.
– Сколько ж ему лет-то было? – спросил я.
– Сто пятнадцать, – ответил Женька. – Еще царское время застал.
Для наполовину человека заслуга небольшая – почти все народы живут дольше людей. Разве что орки с гоблинами нас не обошли. А так… я лично знавал эльфов, помнивших Петра Первого. Карлы живут поменьше, но и для них сто лет – всего лишь зрелый возраст. Великанам срок отмерен еще меньший – чуть больше человечьего. Оборотни, строго говоря, не отдельный народ – лично не встречал, но бывают оборотни любой расы, так же, как любое живое существо может стать вампиром; оборотничество не прибавляет жизни, но сам процесс трансформации излечивает почти от всех болезней.
– Едва ли он покончил жизнь самоубийством, – проворчал я. – Комната третья…
– …И четвертая, – продолжил за меня Женька. – Где Кольцовы живут. Вот Васька Кольцов его и шлепнул по пьяному делу.
Упомянутый Васька в данный момент лежал в глубокой отключке и допросу не поддавался. И неудивительно – судя по словам бабки Дарьи, домой он вчера вернулся около одиннадцати, примерно полчаса буянил в коридоре, испугавшись увиденного, в очередной раз разбил зеркальце, после чего удалился в комнату. Дом был старый, добротный, двери – дубовые, зачарованные еще дореволюционными колдунами, и что творил Васька после этого, останется, видимо, тайной. Жена его Марья, щеголявшая свеженьким, с пылу с жару, «фонарем», ничего вразумительного по этому поводу заявить не могла, но утверждала, что муж из комнаты ночью не выходил – не мог.
– Комнаты пятая и шестая, – гнул я свою линию. – Интеллигенты Мисюрины.
– Потап Инннокентьич и Галина Михайловна, – подхватил вошедший во вкус Женька. – Находились в состоянии перманентной идеологической войны с покойным.
Состояние вполне объяснимое – Мисюрины считали, что таким твердолобым орденцам, как их сосед, место в зоопарке, невзирая на боевые заслуги, а Кромер – что таких Мисюриных давно пора отправлять в Сибирь вагонами, как при бывш.святом Иосифе. Конфликт не переходил на уровень рукоприкладства только по причине преклонного возраста обеих сторон. Продукты, тем не менее, и вторая комната, и пятая (в шестой Мисюрин держал свою редкую библиотеку секулярной литературы, в том числе продемонстрированное им уникальное собрание биографий Верховных магистров российского масонства) хранили под замком, из опасения, что коварный враг одолжит у бабки Дарьи тараканьего яду.
– И седьмая комната… пустует уже три года как, – закончил я.
Забавно – квартир в Москве хронически не хватает. Я сам таскаюсь на работу через областные порталы аж из Подольска, восемь ворот до пересадки в городскую портальную сеть. А тут пустует вполне еще жилая комната. Прописанный в ней брат… то есть, простите, господин находился на данный момент в местах отдаленных – шабашил, кажется, в Германии строителем. Пикантность ситуации заключалась в том, что ни о его точном местонахождении, ни о том, жив ли блудный жилец вообще, никто сведений не имел, в том числе и домоуправление. А выселить его никак нельзя было, поскольку квартплата от его имени приходила регулярно.
– И все! – с торжеством провозгласил Женька.
Можно, само собой, предположить, что в дом ночью проникли злоумышленники, пристукнули ветерана и скрылись, ничего не взяв – в том числе оставив ценные нимбы, которые на «черном рынке» можно толкнуть за приличную сумму. Но не позволяет бритва Оккама. А так мы имеем классический вариант «запертой комнаты». Убийца – кто-то из соседей Кромера. Кто?
Неясная мысль зашевелилась у меня под теменем.
– А ну-ка, – скомандовал я, – пойдем глянем на жертву.
Женька сморщился.
– Жмуриков не видал? – поинтересовался он.
– Видал-видал, – рассеянно отозвался я.
Место преступления – кухню коммуналки – отгородили от внешнего мира символической желтой тесьмой, не дававшей рассеяться магоследам, буде такие обнаружатся, но «корочки» давали нам способность пересекать ограждение. Я присмотрелся к жалкому в смерти телу полугнома, и удовлетворенно хмыкнул.
– Теперь пошли в его комнату, – скомандовал я.
– На тебя что, зуд напал? – недоуменно полюбопытствовал Женька.
Я не ответил. Складывавшаяся у меня версия казалась настолько логичной, что меня волновало только одно – не найду ли я противоречащих ей улик. Потому их я и выискивал. Лучше это сделаю я, чем кто-то другой.
Мы с Женькой еще раз оглядели комнату. Просторная – пожалуй, в нее поместилась бы вся моя малогабаритка. Старая-престарая мебель, потертые покрывала… интересно, а жена у Олега Родольвовича была? Да, была; на стене висит старинная симпатограмма – молодой, импозантный офицер и юная некрасивая девушка с букетиком. Мне вдруг стало стыдно за то, что я так грубо дотронулся до чужой судьбы. Так, что тут еще есть? Эфирник в углу на тумбочке, огромный круглый стол в центре комнаты, побитая вазочка…
– Ты видишь? – спросил я у Женьки, закончив осмотр.
– Что?
– То, чего тут нет, – ответил я на манер пифии. – Пошли на кухню.
– Слушай, ты меня замотал! – возмутился Женька. – Это не квартира, а дракошня какая-то, от кухни до сортира троллейбус пускать можно!
– Пошли-пошли, – кровожадно приказал я. – Сейчас ты будешь свидетелем тому, как я с треском сяду в лужу.
– Тогда пойду, – согласился покладистый Женька.
Эксперт-патохилер мне попался на удивление трезвый. Обычно эти сермяжные хароны пьют по-черному. Хотя если бы я постоянно имел дело с трупами – сброшенной человеческой оболочкой, лишенной духа, разума и жизни, изношенной, грязной, нелепой, – я бы тоже спился.
– Проверьте содержимое его желудка, – приказал я.
– Что? – Эксперт воззрился на меня взглядом бешеного кролика. – Ему раскроили череп, на случай, если вы не заметили. И умер он от этого, будьте покойны.
– Я знаю, – ответил я. – Проверяйте.
Патохилер покорно вздохнул и опустился рядом с телом на колени. Чтобы сосредоточиться, он закрыл глаза, и протянул руки вперед, отчего поза его приобрела гротескное сходство с позой целителя, налагающего руки на больного.
Пальцы патохилера коснулись дряблого старческого живота, без сопротивления прошли через кожу и зашарили где-то внутри.
– А вот какое у нас сердечко, – бубнил лекарь, – дрябленькое, бляшковатое такое… ай, а аорта-то как каменная, снутре штукатуреная…
Рука его скользнула глубже, и лекарь замолк. Я невольно нагнулся к нему.
– Интересно… – пробормотал он через минуту-другую. – Некоторое количество… буры. Очень странно.
– Она вообще ядовитая? – поинтересовался я.
К стыду своему я плохо разбирался в бытовых ядах – как раз во время этого курса у меня случился скоротечный роман, и зачет я сдавал на одних молитвах. Как ни странно, сдал с первого раза: вытащил один из трех выученных билетов.
– Вообще да, – ответил медик. – А в такой дозе – нет. Чтобы отравиться бурой насмерть, нужно ее столько сожрать – не всякий желудок выдержит. А тут и чайной ложки не было.
– Тогда понятно. – Я разогнулся. – Ну что, Жень, пошли к бабке?
– Ты умом двинулся? – тихонько взвыл мой коллега. – Тебе одного раза мало было?
– Пошли, – Я попросту потащил его за собой, ухватив за рукав.
В комнате бабки Дарьи было душно. Мелкая пыль висела в воздухе, сухостью опаляя горло. Сама хозяйка шуршала чем-то в углу, распространяя белесые пыльные волны.
– Дарья Васильевна Феоктистова? – вопросил я, с трудом удерживаясь, чтобы не расчихаться.
– Ась? – недружелюбно откликнулась бабка, с кряхтеньем разгибаясь.
– Вы обвиняетесь в убийстве Олега Родольвовича Кромера, – провозгласил я. – Вы можете что-то сказать в свое оправдание?
Бабка Дарья уперла руки в боки и воззрилась на меня, как на очередного шестиногого супостата.
– А чего он пруссаков разводил? – взвизгнула она.
Когда орущую и сквернословящую бабку упихали, наконец, на благочинский ковер, Женька обернулся ко мне и голосом голодного волота потребовал:
– Колись!
– А чего колоться? – удивился я.
– Колись, как старуху расколол!
– Все просто. – Я пожал плечами. – Ты топор этот видел? Мисюрины бы его просто не подняли. Могли поднять Кольцов, Кольцова и бабка Дарья. Но Кольцовы были заняты исключительно друг другом – он буянил, она терпела. Оставалась бабка. И я принялся искать мотив.
– Ну и? – не выдержал Женька, когда пауза затянулась.
– У Кромера не было холодильника, – ответил я. – Продукты он хранил в комнате, в тепле. Для помешанной на борьбе с тараканами старухи это был вполне веский мотив. Вначале она попыталась травануть ветерана, а когда не получилось – в сердцах огрела его топором.
Женька уныло помолчал.
– Да! – воскликнул он внезапно, расцветая на глазах. – Я же говорил – типичная бытовуха!
Всеволод Серов
Полдень.
Тень ушла. Вымерла. Нет, вру, ее и не было никогда. Тень – это миф, легенда, такая же, как прохлада, дождь, снег. Хотя нет, снег – во-он он. Отблескивает себе, зараза, на верхотуре. Глумится фарфоровым оскалом. Здесь в полдень даже кустики усыхают. Плавятся в слепящем мареве. А уж живые твари и подавно носы не высунут. На весь Афган остались только мы, грешные, да три «гробовика», на которых мы рассекаем.
А ведь как меня учили любить лес! Настоящий егерь, учили, должен сливаться с лесом, растворяться в нем, становится частью его. Любить по-настоящему, а не так как эти снобы-эльфы, хоть и живут в нем чертову уйму веков. Только они лес не любят, хоть и треплются об этом направо и налево. Они его куль-ти-ви-руют. Подстригают изо дня в день, словно британский газон. А от настоящего леса – с чащобами, буреломами – шарахаются не хуже каких-нибудь горных гномов. По таким местам дорога только волкам да егерям.
А теперь мы трясемся в мертвой железяке посреди выжженной пустыни и от ближайшей «зеленки» добрая дюжина верст, да и нельзя нам в нее соваться – наверняка басмачи в ней кишат, что блохи на собаке.
Терпеть ненавижу!
Гробовики высаживают нас у подножья. Капитан дожидается, пока они удалятся, строит нас и спокойно так, ласково командует: «Вперед».
Вперед – это значит вверх.
Когда мы, взмокнув, взбираемся на вершину, за первой горой обнаруживается вторая. Б… прости, господи, наверняка и третья имеется. Этот горный массив, в Бога, в душу… И нам по нему переться к месту засады. Ночью. Я е..!
Под утро капитан объявляет привал. Расползаемся под валуны, занимаем круговую оборону. Воды мало. Мы уже выхлестали почти половину запаса, а ведь нам еще и в засаде сидеть.
К полудню выясняется, что мы сидим еще и без связи. Основной канал отчего-то накрылся медным тазом, а к запасному молитвеннику служка поленился захватить переплет. Капитан лупит его по ушам, но связь от этого не появляется.
Сержант Аоэллин нашел лозой воду. Пытаемся до нее докопаться – ни хрена. Сплошной камень. Костяной предлагает рвануть его к чертям шашкой. Не пойму, шутит он, или всерьез. Весь в пыли, только глаза из-под чалмы блестят.
Темнеет. Выдвигаемся ближе к дороге. Здесь, похоже, действительно Край Непуганых Идиотов. Чуть ли не каждые полчаса шляются какие-то личности – так руки и чешутся сграбастать такую группку и потолковать по душам во-он за теми валунами. Но капитан дает отлуп. В чем-то он прав – если этих придурков кто-то хватится…
Под утро я начинаю кемарить с открытыми глазами и вижу, как ко мне подбирается толпа басмачей размером с палец. На головах у них почему-то не чалмы, а маленькие островерхие зеленые колпачки. Пытаются продать анаши. Разгоняю.
Примерно к полудню Костяной дорывается-таки до воды. С помощью двух шашек. Очень вовремя, валуны уже раскалились так, что плюнь – зашипит. Забиваемся под них как можно глубже и изо всех сил завидуем ящерицам.
По дороге проходят два ишака и верблюд. С ними семь рыл; из них двое, похоже, гоблины. У троих луки, один тащит ружье, другого оружия не видно. Это явно не тот караван, ради которого мы тут парились.
Оживает карманное зеркальце командира. Нашим наконец стало интересно, чего это мы молчим уже битые сутки. Почесались, называется. Завяжи мы прошлой ночью бой, нас бы уже давно нашинковали в мелкую сечку.
Как бы то ни было, теперь связь есть. Штабные маги наскоро закляли духа-ретранслятора – как я понял, что-то вроде астрального вестника, но труба пониже дым пожиже. Все бы ничего, главное, что бы он не слинял с перепугу когда начнется.
Темнеет.
На дороге появляются три орка. Один – в зеленой чалме хаджи, двое других – с ручными бомбардами. Разведка боем, вот как это называется.
Мулла вдруг останавливается. Пальцы его левой руки быстро-быстро перебирают четки, а правая медленно поднимается, будто в трансе, нашаривая чарометное гнездо. Капитан дает Аоэллину отмашку.
Чтобы выстрелить из лука, эльфу приходится встать. Его гибкая фигура явственно выделяется на фоне склона, но это уже неважно. Первая стрела пробивает глотку муллы наискось, широкий наконечник режет сосуды и гортань. Две других укладывают охранников прежде, чем те успевают обернуться.
– Тре-е!..
Потом на склон обрушивается огненный дождь. Это раньше мне казалось, что здесь жарко. Теперь я с тоской вспоминаю полуденную прохладу. Пламенные капли стекают по бокам валунов, оставляя глубоко проеденные дорожки. Коротко вскрикивает Костяной, зажимая прожженный рукав.
А по дороге, вслед фронту озаряющего путь смертоносного ливня, уже катится душманская орда.
Я припадаю к камням, выцеливая вожаков в неверном свете жидкого пламени. Они падают один за другим, но орда рвется вперед и вверх. Мелькают в прицеле хари – людские, орочьи, гоблинские. Аоэллин рядом со мной, преодолевая отвращение, палит из жезла.
– Джинн!..
Это капитан, и в голосе его звучит тревога. Я отрываюсь на миг от окуляра, чтобы бросить взгляд на парящую поверх противоположного гребня фигуру.
Огненный плащ, железная корона и неимоверное количество аляповатых перстней, как у орка-цветочника на базаре. Я вздыхаю с облегчением. Технически марид, конечно, тоже джинн… ну так прапорщик – тоже почти офицер. Правда, попа с нами нет, и это уравнивает шансы.
В тылу орды вырастают палатки, словно дождевики – на глазах. Муллы, пригибаясь, ползут туда; покуда я снимаю двоих, остальные добираются до цели. Теперь черта с два их подстрелишь. Хотя… Я прикидываю, где должна находиться грудь стоящего на коленях, прицеливаюсь… дергаюсь, когда Костяной одну за другой швыряет две гранаты в откатившуюся толпу… целюсь снова и стреляю.
По полотну расползается красное пятно. Воет от злобы марид.
Что-то орут шаманы. Со стороны дороги веером налетают осколки раскаленного стекла, заставляя нас залечь, и под вспышки осветительных заклятий орда вновь лезет на приступ. Марид держится позади, мечет молнии в стрелков. Несколько наших пытаются сосредоточить огонь на нем, но обычные пули не причиняют джинну вреда – он только отмахивается и сипло орет что-то по-арабски. Наверное, грозится разрушать города и строить дворцы. Обычная похвальба – до сих пор еще ни у одного джинна не хватило силенок снести город с лица земли; даже когда армии Сулеймана Великолепного стояли под стенами Вены, судьбу сражения решали пушки и священники. Да и с дворцами у них не очень.
Я перезаряжаю винтовку спецпатронами, торопливо прошептывая над каждым «Отче наш». На миг поднимаю голову – за моей спиной, под прикрытием груды валунов, двое целителей останавливают кровь молодому парню, еще не заработавшему почетной клички. Марид не обращает на меня внимания. Глаза его мерцают текучей бронзой – нечисть полагается целиком на колдовское зрение, для которого я невидим. Под прикрытием молний душманы лезут все выше.
Тщательно целюсь. Какие места могут быть уязвимы на теле джинна? Глаза? Сердце? Взгляд мой останавливается на широких зубцах короны, испещренных куфической вязью. Вот оно!
Пуля сбивает венец с лысой башки марида, и тот валится наземь, придавливая гоблина в засаленом халате. Джинн торжествующе воет, прежде чем обрушиться в гневе на своих пленителей. В рядах противника – паника. Зажатые между разъяренным маридом и нами, душманы начинают разбегаться.
Через полчаса все кончено. Только белеют во тьме рухнувшие палатки, да посверкивают молнии, застрявшие между камней.
Мы продолжаем ждать.
Глава 4, или О горестях познания
Всеволод Серов, пятница, 18 июня
«…о невидимке» – донеслось до меня.
Будь у меня нервы самую малость послабее, непременно заработал бы хороший порез. А так меня еще хватило, чтобы спокойно доскоблить щеку, вытереть бритву, положить ее на место и спокойно выйти в гостиную.
Естественно, это была ложная тревога. Просто-напросто развалившийся в инвалидном кресле за прилавком Шар отчего-то возжелал слушать свою «На страже Отчизны» – не знаю почему, но у меня это название постоянно вызывало образ здоровенного тролля-вертухая, деловито прохаживающегося с дубьем вдоль решетки, из-за которой и виднеется лик нашей многострадальной Отчизны – на максимально возможной громкости. Смотреть он эфирник, видите ли, гнушается, а вот слушать ему лесная честь позволяет.
Повествовали же сегодня о коврах-невидимках.
Сейчас, понятно, уже не докопаться, в чью хитроумную башку пришла мысль совместить ковер-самолет и шапку-невидимку. Этого не помнят даже эльфы, хотя последствия сего изобретения они запечатлели скрупулезно.
Первое время аргумент был действительно неотразимым – внезапная смерть с ясного неба. Правда, от драконов невидимость не спасала. Хитрые твари полагались не только на зрение. А потом в ход пошло колдовское видение, заклятья дальнего обнаружения, так что вскорости невидимок научились засекать чуть ли не раньше, чем обычные ковры. Ну а поскольку стоили они не пример дороже, гром-небесные воеводы скрипнули зубами, вздохнули и списали ковры-невидимки нафиг.
А сейчас, похоже, кто-то пытается воскресить этот протухший трупик.
Пытаясь вытряхнуть из ляхского флякончика остатки лосьона – котик, ну еще капельку! – я подошел поближе к эфирнику. Хм. Забавно. Эти ребята, похоже, попытались спереть мою фирменную идею – теневые способности.
Изображено на довольно-таки размытой симпатограмме творение иметь хоть какое-нибудь сходство с обычным ковром решительно отказывалось. А походило оно… походило оно… я попытался накопать в своей памяти подходящие ассоциации и решил, что больше всего это творение смахивает на помесь бумажного китайского дракончика, которыми добрые жители Поднебесной завалили наши игрушечные лотки и, пожалуй, ската. Каркас в духе набросков Да Винчи – парень, конечно, был гений, не спорю, но заносило его порой так, что и до сих пор разгрести не можем – а все остальное прозрачное, словно стеклянный сомик.
Магией, пожалуй, такую штуку действительно не засечешь. Суммарная мощность всех бортовых заклинаний, включая левитирующее составляет всего… сколько-сколько?!
И они хотят сказать, что ЭТО будет летать?
Словно бы в ответ на мои мысли в эфирнике появилось лицо какого-то гнома, точнее, там появилась его борода. Борода была отрекомендована ведущим как «один из виднейших специалистов по немагическим летательным аппаратам» – надо же, и такие, оказывается, бывают.
Я присел на ручку кресла и приготовился слушать.
Слушать было нечего. Поминутно тыкая пальцем в доску, на которой были небрежно намалеваны какие-то расчлененные эллипсы со стрелками, гном понес такую заумь, что уши начали сами собой сворачиваться в трубочку. Я-то уже давно усвоил для себя, что подобные словеса «аэродинамическое сопротивление», «подъемная сила набегающего потока», которые простой народ часто принимает за матерщину, а то и за хитроумно насылаемое проклятье, так вот, эти «технические» словца очень любит употреблять всякая псевдомагическая интилихенция, которая принципиально не может объяснить все двумя-тремя простейшими магическими терминами.
И вообще. Может я, конечно, порой излишне консервативен, но любой механизм, устроенный сложнее, чем моя трофейная «зиппа», вызывает у меня приступ тихого ужаса. Ну не могу я понять, как оно там работает без магии, не могу, хоть тресни! Взять, например, тот же брегет. Я как-то отковырял внутреннюю крышку, заглянул – чуть худо не сделалось. Чертова уйма всяких шестеренок, колесиков, пружинок, маятнички какие-то крохотные и оно все там постоянно движется, живет своей, абсолютно неизвестной нам жизнью. И чем они там еще занимаются, кроме как время показываю – один только черт и знает.
Помнится, учили меня в такие вот брегеты взрывчатку запихивать. Милое дело – выкидываешь нафиг всю эту механическую начинку, сажаешь жучка-часовщика в крохотной коробочке, а все освободившееся пространство – замазочкой. И пространства этого там получается уйма. Особенно если клиент такие часики к уху поднесет… эффект просто головокружительный. До полной потери головы.
Я это к чему говорю – не нужно их там столько для работы. Они там еще и чем-то другим занимаются…
Вот подумаешь на досуге о чем-нибудь таком… а может, не такой уж бред эти «протоколы семигорских мудрецов». А с чего бы эти коротышки так любят с механикой возится? Подозрительно. То ли дело старая, добрая магия.
Кстати, о магии. Не пора ли нам кое-что проведать?
Некоторые думают, что тайник с ценным содержимым – это что-то такое, ну, этакое, массивное и труднодоступное, вроде сейфа Путиловского завода, закрывается не менее чем заклятой скалой, а на вопль «сезам, да отворись же, наконец», начинает надсадно скрипеть.
Ага. Только вот пока ты в такой тайник за чем-нибудь полезешь, тебя уже семь раз «убьют, зарэжут и нашинкуют, понял, да?», как говаривал, бывало, старший сержант Грзмыш.
Поэтому я не стал проламываться сквозь каменную кладку, а просто подошел к одному из наших магомариумов, просунул руки сквозь заклинание и вытащил на свет божий здоровенную декоративную корягу.
С виду обычная деревяшка, каких по любым прудам – хоть завались. А вот если на этот корень надавить особым образом… Я почувствовал, как холодное ребристое навершие жезла привычно скользит мне в ладонь – и мир вокруг на какой-то миг неуловимо дернулся…
…И ледяная стрела рассыпалась на склоне горы белым, пушистым и бесполезным облаком снежинок, от ответного файербола над головой завыла каменная крошка и тут в дюжине шагов, словно из-под земли выскочил басмач, полуголый, в драных ватных штанах, с клочковатой бороденкой и истошно завизжал, вознося над головой кувшин, и что в нем – даже думать не хочется и так все ясно, да вот только времени нет ни… – а наконечник жезла уже налился ослепительно-белым и пылающий жгут, изгибаясь, уходит вперед и рассекает басмача чуть выше пояса и нижняя половина почему-то падает сразу, а верхняя продолжает висеть в воздухе, скаля в беззвучном уже вопле кривые зубы, наконец, тоже рушиться вниз и последним падает кувшин, с гулким хлопком сминаясь в бесформенную груду осколков… шиххх… удар чудовищной силы сметает нас со склона, и мы летим вниз, в пустоту и темноту. Прохладную и безмолвную, как ладонь сестренки-послушницы на лбу…
… и снова замер на привычном месте. Я извлек жезл до конца, «обнажил», как говорили у нас, крутанул в ладони, примериваясь, вгляделся в гипнотическое мерцание искорки в кристалле.
Это был не стандартный пехотный огнеплюй и даже не «паучья плеть», который мы пользовались «за речкой». Основное заклинание – «ледяной кулак» девятого уровня, морозно-дробящее действие, оч-чень эффективная штука – и второе «костяная ступка», применяется, в основном, против скелетов, но и остальным мгновенный переход всех костей в мучное состояние тоже маслом не кажется. Полностью заряженный кристалл на сто двадцать зарядов. Запасной хранился отдельно, в более защищенном месте.
Отличный «струмент», да вот только по улице его без нужды таскать ох как не стоит – по нонешнему времени. Разгул терроризма; античары висят чуть ли не на каждых дверях, а за одно хранение, про носку я уж не говорю, много чего обещано… по 117-ому смертному. И сказочка о самообороне тут не покатит. Это против кого же вы, батенька, обороняться собрались, а? Часом не 205-ого ли отдельного вампирского?
Я с тоской вздохнул, еще раз любовно провел ладонью по лакированным черным завиткам и спрятал жезл обратно в тайник.
Придется обходится тем, что власти предержащие, скрипя зубами, все ж таки доверили собственным верноподданным – холодным и огнестрелом. Огнестрел у меня, правда, тоже насквозь незаконный, патронный, но возиться каждый раз со всеми этими капсюлями да навесками – увольте. Когда на разборках, что ни день, в ход во всю идут боевые чары… нет уж, коли у меня есть деньги оплачивать сие удовольствие, я его иметь буду.
Спустившись в лавку, я обнаружил, что мой бывший сослуживец Шаррон-аэп-и так далее преспокойно восседал вовсе не в инвалидном, а в моем любимом кресле, обложившись моим же плюшевыми подушечками и листал какую-то книженцию, время от времени издавая мерзкое хихиканье. Знаю, это совершенно не по-эльфьему, но Шар это делает, и не спрашивайте меня, как. Его вот лучше спросите!
– Чего изволим почитывать? – осведомился я.
Шар немедленно перевернул книгу обложкой кверху. С обложки на меня уставилась вытаращенными буркалами очередная лубочная девица, оснащенная широченным мечом и двумя полосками ткани, по совокупной ширине самую малость мечу уступавшие.
– «Пьяные ежики Гора» – прочитал я вслух название эпоса. – Ну-ну. И много ежиков уже напластали? И кто следующий на очереди? Белые горячки Гора, надо полагать?
– Между прочим, чрезвычайно занимательно и поучительное произведение, – с истинно эльфийской чопорностью отозвался Шар. – Я всегда предполагал, что ваша раса страдает огромным множеством вагинальных фобий, но такого количества не мог представить даже в самых смелых выкладках. Ничего удивительного, что в вашем фольклоре отводится столько места страдания несчастных возлюбленных, не сумевших образовать полноценный союз. Наоборот, странно, что вы вообще ухитряетесь хоть как-то размножатся.
– Ой-ой, мона подумать, мона подумать! – возмутился я. – И про Эоланитаэль и Беолна тоже люди накатали, угу, свиток, на триста локтей. И все, что характерно, про страдания несчастных – как ты там выразился – не сумевших создать полноценный союз. Действительно, чего эта гордячка Эола ломалась столько времени? Шла бы сразу за Эгламиралиона, глядишь, все бы живы остались.
– Не тронь! – Шар сделал вид, что пытается выбраться из кресла. – Своими грязными лапами жемчужину эльфийского творчества! Что ты вообще в этом понимаешь, животное!
– Сами вы во всем виноваты, – огрызнулся я.
– Что-о?
– Я тут недавно этого, умную книжку прочел – там так и написано, черным по-белому.
На самом деле труд сей имел длиннейше-зубодробительное название «О влиянии ранне-эльфийских цивилизаций на пра-человеческие популяции и их дальнейшее» – вот чего дальнейшее, я уже не запомнил. Да и сам труд осилил едва ли на треть.
– Сидели бы мы, – вещал я, – простые обезьяны, в своих лесах, каждый на своей ветке, жрали бы бананы в две лапы и горя не знали. Так нет же, пришли всякие, мало того, что поесть не дали, так еще начали всякими палками да железяками размахивать…
– Древние эльфы, – подсказал заинтригованный Шар, – не знали железа.
– Ну, бронзовяками, – отмахнулся я. – Выгнали на равнину, а там всякая саблезубая нечисть бродит, так и норовит за бок цапнуть. Хочешь, не хочешь, пришлось сбиваться в стаи, брать в руки палку поострее и становится на задние лапы повыше, чтобы саблезуба в траве на расстоянии углядеть. А теперь, когда мы, слега подусовершенствовав палки, захотели вернутся назад в свои исконные леса, вы делаете еще более круглые глаза и удивляетесь – ах, как же так, да мы тут всегда жили!
– Забавная, однако, теория, – протянул Шар.
– А всей-то вашей заслуги в том, – продолжил я, – что ваших предков-лемуров кто-то крепко тряханул с лиан на пару сотен тысчонок лет раньше.
– Да уж, – усмехнулся Шар. – Вот узнать бы кто.
– И? – не удержался я.
– Пошли бы… – Шар встал и плавно, словно перетекая из одного положения в другое, потянулся. – Пошли бы и набили ему морду. Совместными усилиями.
– Времени у меня нет на такие глупости, – отрезал я. – Пойду проверять… эти… как ты их вчера окрестить изволил? Скворечники?
– С двойным дном, – кивнул Шар. – Ну… счастливо… коли не шутишь.
И вновь углубился в чтение.
Выходя из дома, я, по правде говоря, имел довольно смутное представление о том, что буду делать дальше. Шарить по «скворечникам» мне после вчерашних шараповских пророчеств было почему-то страшновато. Разузнать о Сумракове и Парамонове? – мысль, конечно, хорошая. Как отдельно взятая мысль. Практическое же ее выполнение, скажем так, упиралось… в отдельно взятые трудности. Из возможных источников информации примерно треть знали меня под настоящим именем, что делало даже косвенные вопросы типа «А слышал, как недавно этого хлопнули? Зуб даю, кто-то из наших» занятием весьма рискованным. Еще треть запросто могли сдать меня с потрохами или благочинию – а там еще, как ни странно, не перевелись индивидуумы вроде давешнего Зорина, способные прибавить одно к одному и получить при этом двойку, а не пять и три в периоде – или луневским. Последние же себя арифметическими подсчетами утруждать не станут. У них счеты особые, для окончательных вычислений.
Остается, правда, еще одна треть, которая по различным причинам практически никакой опасности для меня не представляет. Правда, и ценности реальной она, скорее всего, тоже не представляет – а вот скормить мне всяческие слухи, которые еще больше запутают дело, с них станется запросто.
«Сенсация. Сенсация. Только в “Светской жизни!” Интимная жизнь эфирной звезды! Вызов киллеру-невидимке! Астролог…»
Я затормозил так резко, что идущий позади господин едва не врезался аккурат промеж моих лопаток. Сомневаюсь, что бы он услышал мои извинения, потому что бормотал я их, будучи уже на середине улицы.
– Сколько?
– Да уж алтына не пожалейте, господин хороший, – весело сверкнул газами с чумазой мордочки мальчишка-разносчик. – Свежая-то журнала, с пылу, с жару…
– Ну, прям пирожки, – усмехнулся я, осторожно разворачивая остро пахнувший краской лист.
Искомая статья отыскалась на второй странице. Пропечатанный жирными, даже, пожалую, слегка аляповатыми буквами заголовок «Невидимка будет пойман! сулится полиция…».
Эк они круто загнули. Я даже огляделся – не пикируют ли на меня, оглашая воем все окрест, патрульные ковры. И потом, почему полиция? У нас, мнится мне, пока что все ж таки пока что пресвятое благочиние, а разговоры о переименовании, даром что ведутся, почитай, осьмой год, так разговорами и остались. Неужто я и отцам вольного города Нью-амстердама успел досадить?
Ну-ка, ну-ка, почитаем, чего ж обо мне, любимом, в газетах пишут…
На второй странице меня посетила идея.
Всеволод Серов пятница, 18 июня
– И не попадайся мне сегодня на глаза! – закончил Свет Никитич, налившись дурной кровью так, что я всерьез испугался за его здоровье. – Марш отсюда! Если ты не найдешь этого придурочного киллера до понедельника, я скормлю тебя районным упырям, потому что больше от тебя все равно нет никакого проку!
Я выскочил за дверь, не дожидаясь второго приглашения, и привалился к притолоке. После учиненного мне Свет Никитичем разноса поджилки мои дрожали, а колени подкашивались, и отнюдь не из-за угрозы пойти гулям на корм. Умеет все-таки наш начальник вселить в прошедших огонь и воду благочинских страх божий.
А еще хуже мне сделалось, когда я заметил, что мои коллеги, вместо того, чтобы заниматься активной следственной деятельностью, толпятся вокруг стола, выделенного на двоих Смазлику и Печенкину, и мерзко хихикают, по-мышиному шурша глянцевой бумагой.
– Ну что, Валя? – подозрительно-ласково поинтересовался Досифей Малинкин. – Как результаты?
– Не мешай! – одернул его кирлиамант Дивич, близоруко щурясь. Очков он не носил – все равно большую часть рабочего времени он воспринимал мир исключительно вторым зрением. – Гигант мысли думает.
– Мгм, – поддержал Смазлик – хорошо еще, что он, а не Печенкин. Вообще-то занимать стол была очередь последнего, но наш штатный сын аспида и гиены умотал на место очередного происшествия, и на его стуле восседал гнусно ухмыляющийся гоблин. То, что ухмыляться иначе соплеменники Смазлика не способны, меня утешало слабо. – Правда. Думает. Как может.
– Валь, а кто это тебя так? – внес свою лепту Хавалов (его участок, само собой, соединили с нашим), тыча толстым пальцем в сторону моей сине-лиловой скулы. – Бандитская пуля?
– Да ну вас! – возмутилась Китана. – Идиоты. Не видите – на человеке лица нет. Валь! – Она обернулась ко мне. – Никитич после тебя сильно не в духе, или можно зайти?
Я попытался отлепиться от косяка.
– Я бы, – выдавилось у меня, – не советовал.
Китана покачала головой.
– Отдайте журнал! – цыкнула она на коллег, продолжавших бесцеремонно глумиться над последствиями моего позавчерашнего безрассудства. – Не для вас покупала.
– Погоди. – Я все же доковылял до стола и оперся о него, бесцеремонно отпихнув Малинкина. Стол возмущенно заскрипел, а Дося – фыркнул. – Дай хоть гляну, на что это похоже.
В кабинете у Свет Никитича я разглядел только два слова в заголовке – «невидимка» и «полиция», и то потому, что напечатаны они были карминно-красными буквами в ладонь высотой.
Я ожидал худшего, и здорово промахнулся. Мне в голову прийти не могло, что может быть так плохо. Хельга Аведрис поработала на «отлично» – сама ли, а то подключив штатного архивариуса, сказать трудно, но ей удалось художественно иллюстрировать статью симпатографиями со всех мест, где Невидимка оставлял свои подписи. А венчала эту пирамиду смертоубийств моя физиономия, зарисованная чьим-то борзым пером в тот момент, когда я серьезно делился важными материалами с проклятой газетершей. Заголовок же полностью выглядел так: «Невидимка будет пойман! сулится полиция».
Я решил, что ненавижу гномов.
– Да, Валя, – почти сочувственно проговорил Смазлик, оглядывая попеременно то меня, то журнал, то притихшую в ожидании кучку коллег. – Ну ты попал!!
– Ангелы вы мои… – процедил я, сворачивая ненавистный журнал в трубочку и вручая Китане на манер букета. – Падшие!
Слухи, как известно, распространяются быстрее звука. Но Коля Иванников был уже наслышан о моем позоре не поэтому – просто его столик притулился в дальнем углу того же крольчатника. Только врожденная серьезность мешала ему поплясать на костях проштрафившегося товарища.
– Ну ты, Валя, загнул – к концу недели! – пробасил он вместо приветствия. – Нам бы к концу недели все протоколы восстановить, и то, если без выходных. А сверхурочку кто оплачивать будет? Буджеть? – Заморское словечко он всегда выговаривал с сильным рязанским акцентом. – От него дождешься.
– А твои орлы уже взялись за это дело? – с надеждой поинтересовался я.
Коля кивнул.
– Ежели хочешь, присоединяйся, – предложил он безо всякой надежды в голосе. В конце концов, положение следователя по особо грешным имеет свои преимущества – никто не ждет, что я брошу все дела и примусь заново обходить все квартиры в парамоновском доме. Разве что в восемнадцатую заглянуть…
Я отогнал от себя сладостные видения, в которых мое знакомство с барышней Валевич-младшей становилось куда более близким и тесным, чем можно ожидать, и мне стало совсем тоскливо.
– А что толку? – отмахнулся я. – Все равно дневника не восстановишь.
– Какого дневника? – удивился Коля.
Поглощенный приступом саможалости, я едва не пропустил его слова мимо ушей.
– Что значит – какого? – вырвалось у меня, когда Коля уже вернулся к груде документов, грозившей обрушить стол – порченый, судя по виду, еще водами всемирного потопа. – А по описи…
Я дернулся было к своему рабочему месту, и тут же сообразил, что опись, как и все бумаги по делу Парамонова, сгорела.
– А что – опись? – пробурчал Коля. – Я и так с той квартиры каждую бумажку помню. Не было там никакого дневника.
– Тайного, – уточнил я. – Замаскированного…
Язык мой сам собой завязался морским узлом. Замаскированный под Евангелие блокнот легко мог ускользнуть от благочинских аргусов и церберов. Память у Коли действительно отменная. Если он не помнит о дневнике – его не было среди собранных улик…
А это значит, что последние записи, находки, наметки для статей Парамоши так и лежат у него на квартире, за чарным ограждением.
– Подожди меня! – крикнул я, и выбежал из комнаты, провожаемый дюжиной недоуменных взглядов.
Само собой, пока я волком выгрызал бюрократизм – разрешение на снятие печати, разрешение на наложение печати, расписаться в журнале регистрации, расписаться за выданную печать… – Коля уже умотал «на объект», то есть на пожарище на месте нашего райотдела. Я подумал было прихватить с собой кого-нибудь чином помладше, но махнул рукой – что, один не справлюсь? – и, запихав заранее все потребные бланки в любимую папочку, помчался к ближайшему порталу, что на Таганской площади.
Всеволод Серов, пятница, 18 июня
Сказать, что вид сгоревшего участка меня озадачил – значит, не сказать почти ничего. Я замер, уподобившись одной из многочисленных Лотовых жен, и, если бы добрые люди за моей спиной не решили-таки миновать меня по бокам, поминая при этом незлым раешным матерком – так бы и грохнулся оземь соляным столбом.
Надо же, какое совпадение! Или… не совпадение?
Я с превеликим трудом удержался от того, чтобы не поднырнуть под желтую, с жирными черными закорючками охранительных рун, ленту. Удержало меня не столько вера в мощь охранных заклинаний – на них бы и моих природных способностей хватило, не говоря уж о защитных амулетах, —сколько внушительная фигура постового ангелочка, прохаживавшегося взад-вперед вдоль ленты, возложив могучую правую длань на эфес шашки явно неуставной длины.
Вместо этого я несколько раз вдохнул-выдохнул, успокаивая, словно перед выстрелом, дыхание и, приблизившись к постовому, спросил.
– Простите, а… что случилось?
Серафим воззрился на меня сверху вниз, оценивая мой рост, а заодно, по-видимому, и уровень моих умственных способностей.
Вопрос был и вправду дурацкий, но ничего лучшего я сымпровизировать не сумел.
– Пожар случился, господин хороший, – жалостливо-издевательским тоном отозвался серафим. – В прошлую ночь.
– Надо же. – Побормотал я, вытягивая голову в тщетной попытке заглянуть за плечо постового.
Великаний родич напрочь перегораживал своей необъятной тушей обугленный проем бывших дверей, но даже в оставшуюся свободной щель я сумел различить, что пепел – хвала Господу, самый обычный, черная жирная сажа, а не сухая серая пыль, остающаяся после «огненных шмелей» – и впрямь примерно суточной давности.
Впрочем, с опозданием подумал я, если бы по этой хибаре долбанули «шмелями», от нее осталось бы немногим больше, чем от полковничьего флигелечка. Фугасное действие «шмелей» зажигательному уступает совсем ненамного.
–А вам, господин хороший, какое собственно дело? – вопросил серафим.
– Да я вообще-то к другу шел, – сказал я, постаравшись, чтобы голос мой прозвучал как можно более расстроено. Как говорил, помнится, на спецкурсе препод по актерскому – из клиента давить слезу нужно быстро, пока не опомнился. – Он как раз в этом участке работал. Валька Зорин, следователь по особо грешным. Я у него полсотни новыми до получки стрельнул, щас занести хотел, а тут, – я огорченно развел руками, – такое.
Складки на широченном лбу серафима разошлись, словно по волшебству.
– Зорин, Зорин… – задумчиво пробормотал он. – Ну да, был такой.
– Что значит – был? – Я аж подскочил. – Он что – сгорел?
Сомнительно, конечно, учитывая, что большую часть ночи брат благочинный провел в компании со мной и девицами Валевич на незабвенном пароходике «Цветок мая», но чем нечистый не шутит – вдруг угораздило бедолагу?
– Да не, Господь с тобой, – махнул на меня лапищей серафим. – Жив твой Зорин. Из оперов один только погорел, Ястребов Николай. А остальные двое – один коверный и архивист наш, Илларион Спиридонович, царствие им небесное.
– Воистину. – Я, следом за ангелом, осенил себя крестом.
– А вот где твой Зорин сейчас может обретаться… – Серафим озадаченно поскреб затылок, от чего фуражка съехав на лоб, придала его могучей фигуре несколько комичный вид. – Того я, прости уж брат, не ведаю.
– Ну вот, – вздохнул я. – А я-то торопился… думал, обрадую человека.
– Ты это… – Похоже, мой, насквозь любительский, театр одного актера и в самом деле расторгал постового. – В городской сыск сходи, на Петровку…. Или нет! Лучше в северо-восточную районку. Наших всех теперь туда подселили, на четвертый этаж.
– Ну да, а что я им скажу, – уныло пробормотал я. – Они ж меня с моей полсотней в шею…
– Да не боись ты, паря, – покровительственно пробасил серафим. – Что, по-твоему, на Петровке одни нелюди сидят?
– Ну, – неуверенно протянул я, разводя руками. – Не знаю.
– Ну, а в крайнем разе, – серафим наклонил голову и перешел на полушепот, – скажи, что Зорин тебя повесткой вызывал, как свидетеля. А спросят, где повестка – скажешь, что как это, – постовой ткнул большим пальцем себе за спину, – увидал, так и выронил. Ну и ее того… ветром.
– Ох, не знаю, – пробормотал я. – Грех ведь!
– Так ведь для святого-то дела, – расплылся в улыбке серафим. – Долг другу вернуть – это ж святое дело, ей-ей. Истинно тебе глаголю. Для такого и малый грех на душу взять след, дабы большего не допустить.
– Ну, спасибо тебе, брат! – искренне сказал я. – Убедил ты меня. Успокоил душу мою мятущуюся.
– Дык мы ж что… – Серафим заулыбался еще шире. – Мы ж тоже… когда к нам со всей душой, мы ж завсегда рады. Ну, ступай с миром, брат.
– И ты в мире пребудь, брат, – пожелал я напоследок постовому и, повернувшись, нырнул в поток прохожих.
Пожелал, надо заметить, вполне искренне. Дядя Сима-серафим честно направил меня по месту нахождения господства Зорина. Которого я собирался найти как можно скорее, и больше из поля зрения не выпускать.
Уже полчаса спустя я удобно устроился на скамейке аккурат напротив четырехэтажного, сплошь в нелепых финтифлюшках «русского барокко», канареечно-желтого здания райблага Северо-восточного округа столицы. Настроения моего не могли ухудшить даже кишащие вокруг голуби и старушки с многотонными авоськами – и те и другие претендовали на долю единственного сиденья в окрестностях.
С моей позиции вход просматривался отлично – и все-таки я едва не пропустил Зорина. Расслабился, олух, подсознательно уверив себя, что благочинный не выйдет с работы раньше шести и чуть не лопухнулся. На войне мне такая расслабуха могла бы выйти боком… а войти где-нибудь в районе сердца и причудливо погулять по внутренностям.
Сойдя со ступенек, Зорин повернул направо – что меня устраивало как нельзя больше, потому что именно с этой стороны не было ничего, способного перекрыть сектор обзора.
Я спокойно, не торопясь, достал из сумки двадцатикратный «Эль», стоивший больше, чем половина из проносившихся надо мной ковров. А ведь это еще далеко не самый дорогой целевик из числа сработанных Герхардом Сваровски за последние десять лет. Надежность и безупречное качество стоят дорого, порой даже запредельно дорого – но деньги эти окупаются всегда, ибо скупой платит дважды.
Так же неторопливо я навел черное перекрестье на фигуру в форменном кафтане, прошептал буквы команды – целевик тихо зажужжал, черный кружок перекрасился в желтый. Я старательно удерживал Зорина в пределах этого кружка, пока, наконец, жужжание не завершилось четко слышимым механическим щелчком, а кружок не окрасился в ярко-красный. Внизу поля зрения, справа и слева появились крохотные циферки – поправки в локтях и кликах соответственно.
Вот, собственно и все. «Эль» надежно сопровождает объект на дистанции до двенадцати килолоктей, не обращая при этом внимания на преграды толщиной до шести локтей и постоянно выдает при этом данные для стрельбы – если, конечно, его удосужились для этого настроить. Последнее, правда, для меня не столь актуально, как обычно, ибо стрелять в брата Зорина я не собираюсь. Даже наоборот – я намерен его защищать!
Валентин Зорин пятница, 18 июня
Только зайдя в квартиру, я сообразил, что забыл в участке одну очень полезную вещь – серебряный коллоид, которым обмазывают пальцы, чтобы не следить аурой. Поэтому перерывать книжные полки покойного газетера мне пришлось, по старинке замотав руки носовым платком.
Для человека творческой профессии Парамонов читал явно немного. Если не считать двух полок словарей и энциклопедий, всю его библиотеку составляли: полное собрание похождений некоего мстителя-одиночки с неблагозвучным погонялом Заклятый, несколько книжек модных нынче прозаиков – судя по особенной глянцевости корешков, непрочтенных, – кучка энтобусного чтива в мягких обложках, засаленного, наоборот, до канифольного блеска, и жалко притулившуюся в уголке стопу раешного еще издания наихристианнейшей литературы: «Указы XXVII Орденского Собора», цитатник по работам отцов церкви, книга «Строители Сибирского Рая», и, само собой, производственный роман всех времен и народов, жупел десятиклассников «Понедельник начинается в субботу». Сам я, каюсь, ознакомился с карьерой младшего тавматурга Привалова только до второй главы, а сочинение на тему попросту списал, за что и получил заслуженный трояк, и совершенно не мог представить, зачем кому-то держать этот памятник ушедшей эпохи у себя дома – разве только из ностальгических соображений.
А вот Евангелия на книжной полке я не нашел. Была, правда, большая Толковая Библия и маленькая, зато с параллельным текстом Септуагинты.
Искомую книжицу – тощенькую, с потертым крестом на обложке – я обнаружил в ящике письменного стола, мысленно прокляв себя за недогадливость: конечно, не на полке место блокноту для особо важных заметок, даже если замаскирован он под книгу. Подержал в руках, полистал зачем-то – ничего, кроме примелькавшихся с детства строк, разумеется.
Собственно, на этом можно было заканчивать. Оформить документацию, забрать блокнот в участок, дождаться, покуда замотанные эксперты не снимут с нее чары… Но мне ужасно хотелось заглянуть в парамоновские записи.
Упомянув в свое время, что защиту, налагаемую на тайнописные книги их создателями, снять – невелика хитрость, я не шутил. Но для меня вопрос стоял несколько иначе – не «можно ли ее взломать в принципе», а «сумею ли я сделать это сейчас и здесь?».
Инструментария я, само собой, из дому не прихватил – моя специальность не то, чтобы очень полезна в условиях, приближенных к боевым. Пожалуй, в другом доме у меня бы ничего и не вышло. Но покойный Парамонов был, благодарение всем святым, журналистом. И я очень удивился бы, не обнаружив в его столе набора разноцветных карандашей, кучки линеек (исписанных, точно школьные, редкостно однообразным набором непристойностей, отчего вся кучка напоминала остатки лилипутского забора), циркуля и прочих чертежных принадлежностей. Некоторые предметы покрывала пыль – очевидно, Парамонов ими не пользовался, но дома держал для солидности.
Когда я начинал заниматься знаковой магией (ее еще называют геометрической, или начертательной), то делал это никак уж не в практических целях. Просто врач присоветовал мне найти хобби, требующее усидчивости, терпения и особенно хладнокровия пред лицом неудач – короче говоря, именно тех качеств, которых мне не хватало, и которые мне следовало всеми силами развивать, дабы вписаться в людское общество. Поскольку вышивание крестиком меня не привлекало, а рыбная ловля наводила смертную скуку и не обещала даже минимальных результатов – как известно, водяные волчьего духу не переносят, – я избрал не преследуемую даже подозрительными раешными властями начертательную магию. Такое исключение из общей тенденции любую магию находить и карать сделано было, полагаю, именно потому, что приспособить начертательную магию к делу крайне трудно. Да, с ее помощью можно добиться практически любого результата. В одном дореволюционном труде мне встретился даже намек на то, что Гауссу удавалось вызывать ангелов, пользуясь исключительно геометрическими символами. Другой вопрос – а на кой ляд сдались такие трудности? На печать средней сложности уходит в среднем часа четыре – это если вы все сделали правильно с первого раза. Я уже не говорю на расходах на ватман и карандаши. С помощью обыденной магии того же результата можно добиться двумя-тремя комплексными заклятьями, набормотать которые – дело пяти минут. И уж ни в коем случае бытовую геометрическую магию нельзя приспособить для нападения. Самое большее – для защиты.
Удивительным было, что занятие мне понравилось. Наверное, мнимая независимость от системы потакала волчьей стороне моей натуры. И я втянулся. Пускай первые мои символы можно было клеить на стены в сортире, пусть у меня уходили недели на то, что средний чародей выколдовал бы за час – это был мой талант, моя способность! Постепенно оказалось, что у меня твердая рука, цепкий глаз и неплохая интуция. Я начал доверять собственным амулетам – они порой срабатывали лучше казеных.
Теперь мне предстояло выяснить, чего стоит моя редкостная магия так сказать, в поле.
Самым сложным было не ошибиться в размере рамки. Сделаешь пошире – она не наложится на страницу, и читать станет неудобно, сделаешь поуже – и на нее не поместится орнамент. Вопреки распространенному мнению, узоры начертательной магии не обязаны быть сложными. Главное – точность исполнения. Я выбрал один из самых простых, так называемое «лучистое плетение». Обычный твердый карандаш, линейка с жирной надписью «КАЗЛЫ» (буква «А» кудрявилась завитушками) и транспортир.
Подумав, я добавил по углам будущей рамки миниатюрные знаки отвержения. С топологической точки зрения такой знак есть не что иное, как нарушенная соломонова печать, а что может скрывать секреты лучше, чем старинная придумка иудейского царя? Старик обогнал свое время – к тому времени, когда появились достаточно точные измерительные инструменты, чародейство достигло высот, сравнимых с нынешними, и геометрическая магия оказалась попросту не нужна. Та же история, что и с пулеметами – кому нужна эта здоровая железная дура, когда огневой жезл даст ей сто очков вперед?
На весь узор у меня ушло минут двадцать. В такой спешке я еще никогда не работал, и здорово опасался за результат, когда по три раза примеривался, чтобы провести одну линию – малейшая ошибка в начертательной магии может привести к тому, что весь знак придется перерисовывать. Но, к моему большому удивлению, рамка заработала. Когда я вырезал ее из листа плотной писчей бумаги и с внутренним трепетом наложил на первую страницу Евангелия от Матфея, четкие печатные буквы расплылись и моему завороженному взгляду предстали угловатые каракули господина Парамонова.
Те самые, что послужили причиной его гибели.
На первых страницах ничего интересного я не нашел – похоже было, что книга заполнялась от случая к случаю, и начальные записи датировались прошлым годом. Как раз тогда Парамонов раскручивал дело «Модемага» и г-на Трубенцова лично – о том были и заметки. Трубенцов к настоящему моменту уже третий месяц куковал в американской тюрьме, ожидая процесса, после которого его должны были выдать не то в Гишпанию, не то в Россию – смотря чьи аргументы суд признает более убедительными. Так что начало книги я пролистал, не раздумывая.
Дальше стало поинтереснее. Похоже было, что тайную книгу покойный Парамонов не только для работы использовал. Во всяком случае, я обнаружил там список доступных журналисток с исчерпывающими комментариями о степени доступности и целесообразности пользования оной. Наряду с подобными экскурсами в сексологию книга содержала наметки статей – как написанных, так и отложенных, загадочные комментарии типа «Читал В-С. Мура редкая, все хвалят. Обо…рать?», и тому подобное. Я уже отчаялся выудить что бы то ни было полезное с этих страниц, когда заметки оборвались. Несколько разворотов были намеренно оставлены пустыми, а потом через всю страницу шла жирная надпись: «Оркск». И подзаголовок «Дело века».
Скромностью и христианским смирением покойный Парамонов явно не страдал. Что ж, пусть будет «дело века». А что я помню про Оркск? Да только одно – городишко этот никак не входит в зону ответственности столичного благочиния. Я мысленно пометил себе справиться хотя бы в энциклопедическом словаре, и перелистнул страницу.
Следующий разворот был сплошь покрыт затейливой вязью, которую я, не разобравшись, принял за арабскую, но пригляделся и сообразил – простая стенограмма. Сделанная от руки, а не самопишущим пером, и, похоже, руки у Парамонова крепко дрожали – вон как строки ходят… Стоп. Вот в это не верю. Газетчики наши трезвенниками не бывают, но прожженный журналюга Парамонов и после ящика водки строчил бы ровненько. Значит, писал он в очень неудобной позе. Строки заносит вправо вверх… ну да, все понятно. По зеркалу говорил господин Парамонов. Притом не дома, а где-то на улице, не то в будке, потому что блокнота не смог положить на стол – вот и стенографировал на весу.
Было бы еще интереснее, если б я умел читать стенограммы. Обращаться за помощью к коллегам покойника мне отчего-то не хотелось.
А что там дальше? Очень разборчиво выписанный список имен и фамилий, и каждой присвоен номер.
Первым идет… надо же. Под кого копать вздумал, Парамоша? Совсем ума лишился? Таких людей задевать… А вот дальше совсем интересно. Что может связывать уже упомянутого новобоярина и орского (правильно было бы, конечно, писать «оркского», но получалось двусмысленно, и орчане, они же оркчане, страшно обижались) градоначальника? Какие у пресловутого Ледащицкого интересы в этой дыре?
Дальше шли совсем непонятные фамилии. Городницкий, Виссарион Николаевич, с пометкой «п-к сгб» – вероятно, «полковник службы ГБ», хотя с тем же успехом это могло значить «покойник сгубил». Некие господа Тончик и Барятов, без имен и пометок. За шестым номером значился некто преп.Лукиан, конс.по запр.маг.д. – понимай как знаешь.
Следующим шел Оэларион ап Ыгвейн ыд Орласт Гиладрелиен. Семерка около его имени была подчеркнута трижды.
Каким ветром эльфа занесло в эту, до сих пор чисто людскую компанию? Дивный народ не стремится превзойти человека на его собственном поле, предпочитая существовать с нами по соседству. Возможно, причиной тут банальная опаска – эльфы еще не выиграли ни одной войны с людьми. Мы плодимся быстро, как орки, но прогрессируем куда быстрее. Эльфы побеждали нас раз за разом… а им это не помогало. Древнейшая раса оказалась в нелепом и унизительном положении взрослого, которого заплевывают жеваной бумагой обнаглевшие первоклашки. А пока лесные жители раскочегаривались дать дерзкому пацанью сдачи, пацанье поднакачало мышцы, и лезть в драку стало не только противно, но и опасно.
Но отдельные эльфы все же выходят из своих лесных анклавов, и мало кто из них прозябает в безвестности. Эльф среди людей, как правило, добивается высокого положения, несмотря на все предрассудки. Не то, чтобы «дивьи люди» были умнее – просто долгая жизнь наделяет их богатым опытом.
Гиладрелиен… встречалась ли мне эта фамилия? Паспортной Парамонов, зараза такая, не указал. Сам он ее, небось, помнил… а мне как догадываться? Оэларион Гиладрелиен… созвучного ничего не выходит. А если по смыслу? Говорили мне, дураку – учи языки!
Кленов. Вот его как зовут – Олег Кленов.
Неудивительно, что я не признал его по имени. Иные эльфы настолько плотно ассимилируются, что даже фамилии принимают человеческие. Кленов – из таких. Не удивлюсь, что половина имеющих с ним дело даже не догадывается, что он эльф, причем из пермских, особенно замкнутых. За что его изгнали, вряд ли кто помнил – полтораста лет спустя. Во всяком случае, диплом он получал уже в Московском университете. После революции он как-то выплыл – вначале главным технологом на Камском маготехническом. Потом Нижнекамск переименовали в Исаво-похлебкинск (согласно апокрифу, изначально хотели назвать Иосифо-похлебкинском, но кто-то из вышестоящих поправил согласно Священному Писанию, отчего верноподданический порыв несколько смазался). Оэларион Кленов остался, уже технологом на ИПМТЗ – кто хочет, пусть сам расшифровывает. Потом эпоху оголтелой акривии сменила краткая оттепель икономии, город стал – обратно – Нижнекамском, а Кленов – директором завода. К концу раешных времен эльф-отщепенец добрался до поста зам.министра – недюжинное достижение для разумного, числившегося в ордене сугубо формально.
Когда грянула всеобщая секуляризация, брат Кленов перекрасился в господина одним из первых. Не знаю уж, какими заслугами он заполучил контрольный пакет акций своего родного Камского маготехнического, но с тех пор к ним прибавились еще много разных пакетов и пакетиков. Конечно, до скверной славы наших олигархов ему было далеко, но, по-моему, больше из-за того, что эльф Гиладрелиен не стремился выделяться. Имея за спиной такие гиганты оборонки, он не нуждался в бесконечном бессмысленном хапанье, стыдливо прикрываемом репортажиками по скупленным на корню эфирным каналам.
И вот теперь эта личность всплывает в связи с журналистским расследованием. Которое вел Парамонов, эта, по выражению Хельги Аведрис, «гиена с пером в заднице». Что-то тут не вяжется…
Дальше пошли через одну фамилии знакомые и совершенно мне не известные. Впрочем, допускаю, и это были люди в своем роде замечательные, но до сих пор все же чтившие Десять заповедей, как завещал великий Бендер.
Последней шла фамилия некоего Карлина Дмитрия Никитича . Ее я тоже запомнил – если список, как я подозревал, составлялся по мере поступления сведений, то последние строки могут иметь к убийству более тесное отношение, чем первые.
Больше в блокноте не было ни строки. То ли пройдошливый газетер и не вызнал ничего более, то ли побоялся записывать даже в тайный блокнот.
Да, но что же делать мне?
Я рассеянно сложил мнимое Евангелие, завернул в пакетик, сунул вместе с незаполненными бланками в тут же обрюхатевшуюся папочку и покинул пахнущую запустением квартиру. По пути вниз я задержался на миг у дверей квартиры номер восемнадцать – не позвонить ли? – но побоялся, и только сгорбился пристыженно, выходя из подъезда.
Уже на остановке я сообразил глянуть на часы, и ахнул – за разлиновкой талисмана время пролетело совершенно незаметно. До конца рабочего дня оставалось чуть больше получаса, и, поразмыслив, я решил употребить их с пользой. Конечно, Свет Никитич разорется – раз такое ЧП, он нас всех на сверхурочные работы выгонит, в добровольно-принудительном порядке, – но я у него и так не на лучшем счету после утренней статьи, каплей море не намочишь…
С уличного зеркала я позвонил в участок. Соединять меня долго не хотели, в мутном полированном алюминии почему-то раз за разом возникала скверного вида регистраторша из северо-восточного округа. В конце концов я прозвонился нашим, за что и был вознагражден видом усталой и красной физиономии Малинкина. Положительно, Дося меня преследует, свинья он эдакая!
– Слушай, Дося, – без предисловий поинтересовался я, – ты знаешь, где сейчас наши эксперты сидят?
– Да здесь и сидят, – пожал он плечами. – Теоретически. Только они все сейчас на погорелище. Тебе кого надо-то?
– Кого-нибудь! – Я махнул рукой, имитируя раздражение. – Слушай, ты передай Свет-Никитичу, что я к ним. Тут у меня одна штука…
Я вкратце объяснил, что мне удалось найти на квартире у Парамонова.
– Хочу показать кое-кому, – закончил я. – В общем, завтра с утра у него будет на столе та находка, за которую Парамоша поплатился головой.
Дося уважительно присвистнул.
– Ну ты молоток, Валь, – признал он неохотно. – Передам. Бывай.
Мясистая длань Малинкина надвинулась на меня из глубины алюминия, и зеркало потухло.
На самом деле я не собирался показывать находку нашим экспертам. Мне было известно – совершенно случайно и совершенно точно – что Никодимов умеет читать стенограммы лучше любой секретутки.
Всеволод Серов, пятница, 18 июня
Теперь следовало действовать быстро. Я перешел улицу, стал рядом со свежевыкрашенной белыми полосками вешалкой и призывно замахал руками.
Первым начало снижаться обычное или, как нынче можно говорить, муниципальное, такси. Понятно, что столь заметный транспорт меня не устраивал, равно как и следующий – сравнительно новый мариенбургский гобелен, к сожалению, от носа до конца расписанный рекламой своей извозной конторы.
А вот третий ковер был в самый раз. Старая добрая полуторасаженка, «полуторка» по-простому, Юбилейный выпуск – через весь ковер тянулась поблекшая, но еще вполне читаемая надпись: «Решения XVII Собора – в жизнь!».
Никаких признаков извозного цеха сей ковер не нес, что подходило мне как нельзя больше. И летчик меня тоже устраивал, по крайней мере с виду – человек, средних лет, комплекцией походившей на бывшего, уже начавшего расплываться, борца.
– Докуда? – лаконично осведомился он, зависая передо мной в полусажени от тротуара.
– До вечера, – сообщил я, забираясь на ковер.
– Вечер большой, – сообщил коверный, начав, тем не менее, потихоньку набирать высоту.
Оно и верно. Главное – принять клиента на борт, а там видно будет.
– Хм. – Я изобразил задумчивость. – Часов до восьми.
Сомнительно, конечно, чтобы Зорин посвятил служебным делам столько личного времени, но кто его знает? Вдруг он и в самом деле образцовый благочинный, отдающий делу защиты пожизненного и посмертного покоя честных граждан не только служебное, но и личное время.
Мысль, что у моего наблюдаемого могут найтись и личные дела позже восьми часов мне в тот момент как-то в голову не пришла.
– Восемьдесят.
– Талеров? – переспросил я. Несмотря на всю серьезность дела, названная сумма была слишком уж велика – по крайней мере для меня – чтобы расстаться с ней без боя.
– Не, тугриков ордынских!
– Дядя, ты чего? – Я покосился на объектив «Эля». Зорин как раз проходил к автобусной остановке. Поскольку энтобуса нужного направления в переделах ближайших двух кварталов не наблюдалось, я решил, что пара минут у меня есть. – За восемьдесят талеров можно гобелен забугорный на день снять.
– Тык то ежли сам, без летуна, – отозвался коверный. – А коли не сам – тридцать звонких в час, отдай и не греши. Вот и считай – сейчас еще и четырех нет.
– Ну ты даешь, мужик! – почти искренне удивился я. – Тебе ж русским языком говорят: «забугорный гобелен». Покажи, какими нитками твое чудо – «слейпнир», и я тебе сей же час все полтораста звонких отсыплю.
– Кому надо, тому и ишак – пегас, – проворчал летчик. – Семьдесят пять.
– Семьдесят, – бросил я решительно. – Семьдесят и двадцать вперед.
– Сорок вперед.
– Идет, – поспешно сказал я и потянулся за кошелем как раз в тот момент, когда под нами прогрохотали по булыжнику колеса энтобуса.
– Куда лететь-то? – осведомился летчик.
– Пока – прямо, – сказал я. Сколь мне мнилось, энтобус двадцать седьмого маршрута, в который только что загрузился брат Зорин, ближайшие пару верст следовал прямо по Десятимученической, никуда не сворачивая. – И не торопясь. А там… видно будет.
Летчик покосился в мою сторону, как мне показалось, довольно неприязненно.
– А вы, господин хороший, часом не сыскарь будете? – громко и нервно осведомился он.
– Господи упаси! – Я даже вполне правдоподобно шарахнулся в сторону. – Неужто похож?
– А кто знает, – уже более спокойным тоном проворчал коверный, – на кого они похожи?
– Вообще-то… – немного растерянно начал я, – сейчас я как раз одного… субчика выследить и пытаюсь.
– А что он сотворил-то?
Я смерил летчика испытующим взглядом, стиснул зубы, изображая судорожную внутреннюю борьбу с самим собой и завершил этюд тяжким вздохом. Желание излить душу победило. (Что и требовалось доказать)
– У меня с дружком, – начал я, оглядываясь на отставший энтобус, – дело небольшое, фирма по-нонешнему. Не так, чтобы очень… в месяц обороту примерно столько, сколько Ледащицкий-старший на парчовые подштанники тратит. Народу немного, все свои. Родственники там, знакомые.
– Во-во, – заметил летчик. – Нонеча с улицы и полы-то мести не возьмут.
– Так ведь время-то какое, брат, – снова вздохнул я. – Это ж раньше, при Стойке, каждый был сторож ближнему своему, а сейчас? Спиной повернуться и то, бывает, пять раз подумаешь.
– И то правда, брат.
– Ну вот, – продолжил я. – А этого, – я кивнул в сторону энтобуса, – пять месяцев назад теща сосватала… помощником бухгалтера… на мою голову.
Я уже успел разглядеть на пальце летчика крохотный блестящий ободок, а потому бил наверняка. Любая женатая особь мужеского полу при упоминании сей… жениной мамы, тотчас же преисполняется к говорящему – обычно являющемуся, как и в моем вымышленном случае, пострадавшим – необычайным сочувствием. Даже те из них, кто соседствует с вышеупомянутыми особами душа в душу – а таких отнюдь не столь мало, как изображает молва, – ибо архетип могуч и действием обладает воистину магическим.
– И что? Приворовывать начал?
– Ага, щас! – оскалился я. – Бухгалтером-то у нас Васина, компаньона моего, супружница законная. У нее все эти балансы, дебеты с кредитами… комар носа не подточит. Он-то, когда к нам лез, может и надеялся на что, ан нет – коротки-то ручонки оказались.
– А в чем дело-то?
Я вздохнул в третий раз.
– Пару месяцев назад… – Энтобус подошел к очередной остановке и я на миг прервался, косясь на целевик. Впрочем и без двадцатикратного увеличения было ясно видно, что Зорина среди выходящих нет – … ну да, с пару месяцев начали мы с Васькой подозревать, что у нас «крыса» завелась. Сначала по мелочи… там – сделка сорвалась, ну, бывает, там – цену за нужный товар заломили до небес, к стенке приперли. Но когда раз за разом пошло, тут уж мы крепко призадумались.
Я огляделся по сторонам и, придвинувшись ближе к летчику, перешел на шепот:
– А нынче нам фарт выпал… да такой, что, если дело выгорит, то с подштанников Ледащицкого на штаны перейдем.
– Ого, – уважительно присвистнул летчик.
– То-то и оно, – кивнул я. – Но если пронюхают…
– Ну, эт-то то понятно.
– Так что мы с Васькой порешили, – объяснил я. – Надо всенепременно эту «крысу» выловить.
– А чего сами-то? – удивился летчик.
– Ну а как же… я ж говорю, брат, народу-то у нас немного, все свои. Как тут быть – вечером одному на ухо шепнешь, а наутро все знают. Жены, дети… семьями все дружны. Как такое поручишь… Опять же – а вдруг все ж напраслину на человека взводим? Вдруг – не он, а другой? Это ж пятно такое… не – я покачал головой – своих никак нельзя!
– А со стороны кого нанять? – предположил летчик. – Коли уж о таких деньжищах речь зашла?
– Да думали… – Я вздохнул в четвертый раз. – Ходил я в одно это… агентство, будь оно неладно. Солидное, такое… флигелечек у них двухэтажный на Каширском, после ляхремонта… как показали они мне свиток с расценками ихними – тут-то я за голову и схватился.
– Что, так страшно?
– Хуже! – отозвался я. – А в еще одно ходил… цены-то там пониже, да только такие рыла сидят. Я как на те рыла глянул – всех мыслей, как бы с фраера очередного деньгу срубить, да в ларек за спотыкаловкой. А уж после бутыля они отчет накатают… Нет уж, лучше самому.
– Э-то ты верно сказал, брат, – заметил летчик. – Если хочешь, чтобы как надо сделали – делай сам. Нонеча веры никому нет.
– Так и я о том же. – Радостно закивал я.
– Да-а, дела. – Коверный с задумчивым видом поскреб затылок. – Ну… командуй, коли так.
– Пока давай так, как сейчас, – сказал я. – А над углом зависнешь. Вверх, главное, особо не иди.
Мы уже успели набрать больше сотни саженей высоты, а выше двухсот я забираться не хотел. Зорина-то я с целевиком не потеряю, но меня интересовал отнюдь не только сам брат благочинный, а то, что будет происходить вокруг его персоны.
Тут мне пришла в голову очередная запоздалая мысль, отчего я резко развернулся и лихорадочно зашарил объективом по небу.
Ничего. По крайней мере ничего, чтобы можно было с ходу идентифицировать, как происки возможных конкурентов. Движение в Над-Москве было в этот час довольно интенсивное, но других ковров, совпадающих с нами по направлению и, главное, по скорости, в окрестностях не наблюдалось. Близился вечерний час пик и счастливые обладатели летательных средств спешили покинуть столичное небо до того, как оно превратиться в воздушный аналог «русской рулетки».
Конечно, существовала вероятность, что меня засекли первым, и теперь уже мою скромную персону кто-то вдумчиво изучает во что-нибудь оптически-мощное… Но тут уж ничего не попишешь, придется рисковать. А ля гер, как на войне.
Были еще магические шпионы, но в их возможности я охотно верил лишь во время просмотра очередной пьески про аббата Бонда. В условиях же современного города с его зашумленным эфиром, повышенным – в разы по сравнению с естественным – магическим фоном… попытка удержать на контакте какую-нибудь ворону уже через десять минут превратиться в сущую пытку. Накладывать же автономное заклятье… во-первых, всегда остается риск, что птице просто-напросто не хватит ума правильно воспринять информацию – мозги-то маленькие – и уж всяко она не сообразит немедленно сообщить о чем-нибудь важном. А попадет под шальной выброс остаточной магии – и все, каша в голове и из всех мыслей разве что желание лететь по прямой.
В поле маги обычно решают этот вопрос, «окучивая» сразу стаю – таким способом можно обеспечить сравнительно регулярное получения репортажей, да и иметь дело со образовавшимся в результате коллективным псевдоразумом гораздо удобнее.
Можно попытаться решить вопрос еще проще – навесить заклинание непосредственно на объект слежки, но в наше время такой способ прокатит разве что с каким-нибудь бомжом, а никак не со следователем по особо грешным. Если у него в тот же миг не завизжат полдюжины амулетов, то цена ему грош в базарный день, а у меня сложилось впечатление, что Зорин себя ценит куда дороже. Я и за целевик-то немного опасался, а в нем ведь не наш доморощеный наговор в стиле раешной школы «быстрей-быстрей, много-много», а элитное заклинание штучной работы.
Так что остается старое доброе – а заодно и дешевое – топанье ножками.
В этот момент оставшийся позади ковра энтобус, наконец, подкатил к остановке и я, даже не успев еще поднести объектив к глазам, углядел в мельтешении знакомый форменный кафтан.
– Подай чуть левее, к крышам, – скомандовал я, не оборачиваясь. – И медленно – вперед.
А вот теперь начинается работа.
Я вытянулся на ковре, устраиваясь подобнее, старательно упер локти, навел перекрестье на окаймленную красным фигуру благочинного. Перевел левее… правее…
Челночная последовательность наблюдения – азы снайперского дела, накрепко вбитые когда-то в зеленого лопоухого мальчишку в Китежской учебке. Наблюдать, запоминать, анализировать… пересмотреть врага. Снайпер, который не сумеет это сделать, очень скоро становиться мертвым снайпером.
Нас учили очень хорошо – я стал отличным снайпером.
Первого топтуна я вычислил через семь минут. Человек, мужчина средних лет в ношеном темном кафтане. Дальше пошло проще – второго я выцелил в момент передачи эстафеты. А еще через несколько минут засек и третьего.
Надо признать, карусель вокруг клиента эта компания крутила довольно грамотно, ни раз не приближаясь к Зорину ближе, чем десяток саженей. Возможно, они так же пользовались какой-нибудь мелкой магией…
Я даже сумел засечь момент доклада одного из топтунов – сразу после того, как брат благочинный вышел из подъезда дома, в коем пробыл ровно пять минут сорок три секунды – если верить моему брегету.
В общем, все получилось настолько просто и гладко, что мне стоило бы заподозрить дурное хотя бы на основе Закона Всемирной Подлости. Естественно, я поступил наоборот – расслабился, впал в грех гордыни и чуть было не лопухнулся самым позорнейшим образом.
Правда, тут свою роль сыграли еще и особенности человеческого мышления. Хоть я и не отсеивал возможных кандидатов в зоринские «хвосты» сознательно, мое подсознание, похоже, выполняло эту работу самостоятельно, располагая увиденные лица в порядке наибольшей вероятности. Мужчины, женщины, старики, дети, нелюди…
Я потратил почти две минуты на пускание слюней, разглядывая в «Эль» очаровательное личико юной эльфийки – и только потом до меня дошло, что это премилое личико, равно как и прилагающуюся к нему точеную фигурку в замшевом колете я уже видел… не далее, как четверть часа назад.
Это было настолько невероятно, что в первый момент я был готов поверить даже в случайное совпадение. И следующие полчаса у меня ушли именно на то, чтобы убедиться в очевидном – за Зориным следили эльфы. Точнее – молодые эльфы. Еще точнее – подростки.
Это было настолько невероятно… почти что противоестественно, что первая тройка топтунов, похоже, так и не засекла своих конкурентов, несмотря на то, что вели себя те исключительно по-дилетантски, сближаясь порой с «объектом» чуть ли не на расстояние вытянутой руки.
Правда, эльфов выручала численность – я насчитал целую дюжину юных эльфов, перемещающихся в одном с братом благочинным направлении. Еще одним сильным местом остроухих была связь – судя по их маневрам, они постоянно переговаривались между собой.
Валентин Зорин, пятница, 18 июня
– Валя, тебе не говорили, что ты настырный юнец? – пробасил Никодимов, затягиваясь очередной «беломориной».
– Говорили, Пал Кузьмич, – согласился я, пытаясь не закашляться. Хотя мы стояли на улице, вокруг моего старшего коллеги уже образовалось расплывающееся синеватое облачко. – А вам не говорили, что курение вызывает рак легких?
– Пф! – отмахнулся Никодимов, встрепенув ленивые дымные струи. – Скорее меня сведет в могилу язва. Так что тебе надо на этот раз?
Я бережно извлек из папки копию, снятую мной с двух страниц парамоновского блокнота. С тех пор, как дубликаторы перестали ставить только в закрытых институтах, за дверями из холодного железа, в столице с этим нет проблемы; тяжело было только точно уложить рамочку на страницу.
– Павел Кузьмич, помогите прочесть, – попросил я смиренно.
Никодимов, прищурившись, глянул на листки.
– Пошли на ковер, – предложил он. – Тут, я вижу, много… Записывать для себя будешь?
Я кивнул.
– А говорили тебе – учи науки, – ехидно заметил следователь.
Мы пристроились на краешке потертого нижегородского «половика», наспех и неловко перекрашеного из сине-желтого в черно-белый, на западный манер. Коверный отошел покурить, и нам никто не мешал – только эксперты в отдалении сосредоточенно вымеряли траекторию сглаза. Обычное дело – какая-то ведьма сгоряча окатила низко пролетавший ковер ненаправленным проклятьем; а то ему высоко лететь, когда гружен он стальными балками! У коверного, само собой, инфаркт, ковер – в стену, груз, само собой, сквозь стену и по квартирам раешных обывателей… хорошо, никого не зашибло…
– Это вообще, извини, что? – поинтересовался Никодимов, обдувая листки струей дыма, достойной мичуринских драконов.
– Улика, – кратко ответил я.
– Ну… молчи-молчи, дело твое. Карандаш взял?
Я кивнул, изготовившись над общей тетрадкой, купленной в той же канцтоварной лавочке, где я снимал дубликаты.
– Тогда слушай. – Никодимов прокашлялся.
Я еще в прежние времена заметил за ним интересную особенность – мой старший коллега очень выразительно читал. Вот и сейчас я будто наяву слышал голоса – немузыкальный тенорок Парамонова и звенящий от страха баритон его неведомого собеседника – хотя не был знаком ни с тем, ни с другим.
Парамонов: Добрый день, Дмитрий Никитич. Как и договаривались…
Собеседник: Да, да! У меня мало времени… вот-вот придет… минуты две…
Парамонов: Тогда – я правильно понял, вы хотели сказать, что выступления серкелуин поддерживаются…
Собеседник: Именно! Кормильцев их науськал. Это его идея. Я тут не при чем… Он уговорил Долина, но он и его подставит, я знаю!
Парамонов: Успокойтесь, Дмитрий Никитич, Христа ради!
На этом месте я сообразил, с кем беседует газетер – в его списке последним шел некий Дмитрий Никитич Карлин. А вот как он связан с бывшим орским (или все же оркским?) мэром, а с недавних пор – пермским губернатором Долиным, оставалось пока загадкой.
Парамонов: Никаких документов у вас, само собой, нет?
Карлин: Кого вы за идиота держите? Меня? Упыря? Он ведет с ними свои дела, а Долина приглашает снимать сливки… Я уже тогда понял, что пахнет керосином… (неразборчиво)
Парамонов: Дмитрий Никитич?
Карлин: Идет, скотина… Вот что – я слышал, что Хиргор отправляется в Москву на днях, и акция назначена на двадцать третье. Все. Потом созвонимся.
Никодимов замолк.
Я ошарашенно потряс головой. Расшифрованная, стенограмма больше порождала вопросов, чем давала ответов.
Кто такие Кормильцев, Упырь и Хиргор? Какие сливки предстоит снимать мэру? Что за акция в Москве? И что означает загадочное словечко «серкелуин»?
Впрочем, последнее вызывает хотя бы смутные ассоциации. Слово, похоже, эльфийское… хотя я не настолько хорошо знаком с древней речью, в академии нас больше гоняли по греческому и латыни.
– Ну что? – поинтересовался Никодимов, помолчав.
– Полезно, – неопределенно откликнулся я. – Спасибо, Пал Кузьмич.
– Ох, Валя… – Старик покачал головой. «Беломорина» окончательно изошла пеплом; Никодимов машинально выплюнул окурок, глянул недоуменно – что еще за гадость? – и растер каблуком. – Укатают тебя еще крутые горки… смотри…
– Остерегусь, – пообещал я уверенно.
Никодимов пожал плечами.
– Тут… – Он пошарил по карманам. – Спрашивали о тебе, между прочим.
Сердце зачем-то попыталось спрятаться за ахиллесовым сухожилием, потом решило, что благочинским трусить неприлично, и вернулось за грудину.
– Кто? – каркнул я.
Чего я боюсь, Господи? Кому я нужен? Не уроды же вчерашние пришли довломить мне недовломленное?
– Да… мужичок какой-то… – отмахнулся Никодимов. – Без особых примет, но по повадкам – газетер. Подлость так и прет из глазенок. Ну да ты у нас теперь звезда эфирных волн… – прищурился старик. – Смотри, чтобы слава в голову не ударила.
– Меня в голову только кулаками бьют, – пожаловался я. – Совсем расклеился на кабинетной работе.
– Да, приложили знатно, – согласился Никодимов. – Ну что, может, по старой дружбе заедешь к нам? Мы-то не погорельцы, можно и кофею погонять, и… этой… после службы… беленькой…
– Спасибо, Пал Кузьмич, но откажусь, – ответил я с сожалением. – Мне до дому знаете сколько переть?
– Знаю, помню, ты еще в отряде все уши прожужжал… Ладно уж, беги…
Старик осекся. Я понял, отчего – верно, хотел по старческой снисходительности назвать меня, как всех своих подчиненных, «щенком», да вспомнил, что этого слова я не терплю. А прежде знал твердо, и запинок таких не бывало. Время летит…
Я распрощался с Никодимовым и двинулся прочь, к остановке.
Идти пришлось мимо пострадавшей инсулы. Я отскочил с дороги здоровенного тролля, в одиночку тащившего на горбу балку толщиной с меня, а длиной едва не с энтобус, под дикие вопли темпераментного десятника-орка:
– Ы-ы-ы!… Лэвэй, лэвэй, тэбэ говорат, гагронк ша-кушдуг! А ты стой, галрог твой мама ымел!..
Случайно я натолкнулся плечом на встречного прохожего – молодого, ста лет не будет, эльфа, и был поражен тем, с какой ненавистью тот глянул на меня в ответ. Если бы скопившийся в глубине его синих очей лед взаправду обрушился на мою голову, думаю, меня бы и саламандра не отогрела. На мое растерянное «извините…» эльф даже не обернулся.
В злые времена мы живем. Даже эльфы, и те звереют понемногу.
Всеволод Серов, пятница, 18 июня
Быстро сгущающиеся сумерки сильно облегчили мне мою задачу – особенно с учетом того, что количество прохожих на улицах стремительно уменьшалось по мере удаления от портала. М-да, Подольск, это вам не столица. Хотя… тоже мне провинция – семь порталов от Царицына.
Как бы то ни было, мне снова пришлось освежить в памяти навыки скрадывания – благо редкие эльмовы огни общественных светильников давали света чуть ли не меньше, чем мелькавшая в разрывах мутных туч неровно обгрызанная луна. Я не теневик, я просто тень… просто тень, дергающая на стене в такт порывам ветра.
Зорин прибавил шагу – похоже, мы приближались к цели нашего путешествия. Я даже заранее зябко поежился, прикидывая, где можно будет обустроиться на ночь. Черт, как все-таки неудобно без личного ковра. Так бы сгонял домой, а с утра – обратно на пост. Тут же лету всего ничего.
Ага. Трудно жить в обители без боевого жезла, особенно отцу-настоятелю. Тем более, выпускать Зорина из-под колпака не хочется даже на ночь. Мало ли кто решит к нему в гости заглянуть.
Тропинка, по которой шел господин благочинный, резко свернула, выводя на узкую аллею, окаймленную молоденькими тополями и зарослями какого-то кустарника. Я замедлил шаг, осторожно глянул сквозь ветви… и время замедлило бег, растягивая минуты, точь-в-точь, как там, за речкой.
Что-то сверкнуло в дальнем конце аллеи, две алые точки в полутора саженях над землей. Я шагнул вперед, еще не осознавая толком, что увидел – дурак, не закапал вовремя эликсир, видел бы все, как днем – напрягая глаза, различил, как поднимается, горбясь, черная тень, рванул плащ…
Низкий, клокочущий рык волной прокатился по аллее, холодя кровь и заставляя рубашку на спине липнуть к позвоночнику. Черная как сама тьма, нечеловечески гибкая фигура метнулась вперед.
Ей надо было преодолеть сорок локтей, а мне – сделать три шага вперед и один вправо, и все-таки я едва не опоздал, потому что последние десять саженей тварь решила преодолеть одним прыжком.
Она словно бы плыла по воздуху, вытянув вперед отблескивающие когтями лапы, и я из-за всех сил жал на немыслимо туго поддававшийся спуск… просто наваждение какое-то!
А потом обрез рявкнул, изрыгнув из обоих стволов снопы пламени и оборотень отлетел назад, словно получив пинок гигантским сапогом.
Ух. Я вытер рукавом пот, едва не распоров при этом себе лоб курками обреза. Зорин все еще продолжал стоять соляным столбом, изображая из себя жену Лота. Я обошел его, на ходу пряча обрез в одну кобуру и доставая револьвер из другой.
Оборотень был еще жив, хотя заряды картечи разорвали его почти пополам. Тройка-прим, сталь, свинец и благословленное серебро в одинаковой пропорции, вообще-то ему после такой дозы полагалось склеить лапы на месте, но я не обольщался, памятуя о невероятно живучести этих существ. Может он… нет, она и не смогла бы выжить самостоятельно, но продержаться пару часов до квалифицированной помощи – вполне. Если, конечно, я предоставлю ей этот шанс.
При моем приближении оборотень издал хриплый полувой-полустон и завозился в луже крови, пытаясь приподняться. Ей пришлось наполовину оборотиться обратно – иначе серебро уже бы прикончило ее, но до конца стать человеком она тоже не могла и то, что балансировало на узкой грани между человеком и зверем, выглядело… отвратно.
– Ты… что…
Я не отвечал, занятый более важным делом – выясняя, которая из пуль в барабане имеет крестообразный надпил.
– Ты… где…
Она не могла видеть меня звериной составляющей, а для затуманеной болью человеческой я был всего лишь неясной тенью – и все же тварь нашла в себе силы приподняться и даже замахнулась на меня лапой.
Пуля «рекса» вошла ей переносицу – и голова оборотня лопнула, точно спелая дыня.
– Ну, вот и… – Начал я, оборачиваясь… и замер.
Его благочиние господство Зорин медленно надвигался на меня – чуть ссутулившись и низко, утробно рыча.
– Зорин, стоять! – Выдохнул я, старясь, чтобы окрик прозвучал как можно убедительнее. – Еще шаг и я стреляю!
Валентин Зорин, пятница, 18 июня
Я потряс башкой… нет, все-таки головой, отгоняя искушение обернуться. Солнце, солнце, меня озаряет ясное солнце, а не предательница-луна… Конечно, уличный фонарь мало похож на дневное светило, но, вперившись в него взглядом, я сумел-таки убедить бунтующий организм, что человеческий облик мне сейчас подходит больше звериного.
– Уф-ф! – выдохнул аквариумист.
Только сейчас я сообразил, что все это время он держал меня на прицеле – наверное, опасался, что я, не разобрав, брошусь.
Я перевел взгляд на перемолотое в фарш тело пантеры-оборотня. Интересные у него патроны… простая дробь не может повредить перекидышу до такой степени.
И вот тут меня начало трясти. Крупной дрожью. В тот момент, когда я осознал разом две вещи. Первое – что я только что чуть не поддался своей волчьей натуре. Окажись на месте Серова кто-то на самую каплю менее знакомый – и тот мог бы погибнуть под когтями и клыками смертельно испуганного, и потому смертельно опасного зверя. Аквариумист повел себя совершенно правильно. Когда имеешь дело с одиночным, случайным, не науськанным оборотнем – стой не двигаясь, говори повелительно, стреляй без колебаний. Но Серов, в конце концов, бывший егерь; навидался, верно, «за речкой» моих сородичей.
А второе – меня только что пытались убить. Безо всяких сомнений – убить, и именно меня. Один из немногих способов гарантированно расправиться с оборотнем – это натравить на него другого оборотня, крупнее и сильнее. Второй способ только что продемонстрировал Серов, но об этом я предпочитал не думать. В конце концов, не у каждого найдутся дома особые боеприпасы. Есть еще и третий способ – смертная магия, однако к ней перевертни до некоторой степени устойчивы.
Меня пытались убить. Эта мысль вновь и вновь билась в мой обронзовевший череп, заполняя мысли набатным гулом. Меня хотели уничтожить – тихо, надежно, страшно. Еще бабушка надвое сказала, осталось ли бы от меня хоть что-то, кроме пятен крови на мостовой и одного-двух мослов, не случись поблизости Серова – чтобы прокормить тело пантеры, нужно очень много мяса.
На подкашивающихся ногах я сделал два шага вперед. Смерть запустила процесс обратного превращения, и то, что лежало передо мной, с каждой секундой все более напоминало совершенно обычный изувеченный женский труп.
Впрочем, обычный – это сильно сказано. На человеке раны заживают не так. И уж во всяком случае – не затягиваются после смерти. Я обратил внимание на смуглую кожу, огрубелые руки, золотую серьгу на полуоторванном ухе. Одежды на оборотне, само собой, не было – у нас, в отличие от колдунов-перевертней, она не захватывается в нелюдское обличье, – а то, что осталось от лица убийцы, можно было показывать в музее ужасов, но и так было ясно – цыганка. И то правда – у кого еще в наших краях может найтись в жилах кровь леопардов, как не у ромалэ, чьи предки вышли из Индии?
Я перевел взгляд на своего спасителя. Серов медленно опустил револьвер.
– Вы в себе? – коротко спросил он.
Я молча кивнул.
И только теперь мне пришло в голову еще одно. Мой спаситель – не тот, за кого выдает себя. Потому что простые аквариумисты не ходят по ночному Подольску с обрезами за плечом. Даже если они шесть лет трубили в Афгане.
– Куда теперь? – поинтересовался Серов так же резко.
– Ко мне? – полувопросительно выдавил я – меня все еще трясло всего, вплоть до кончика языка.
«Афганец» поразмыслил секунду.
– Рискованно, – предупредил он.
– Деньги. – Я пожал плечами.
– А. – Серов кивнул. – Пошли.
Со стороны наш диалог, должно быть, напоминал сценку из бандитской комедии типа «Таро, талеры, два жезла». Аквариумист развернулся, быстрым шагом направившись в сторону моей инсулы. Я едва поспевал за ним.
По дороге мне пришла в голову еще одна мысль: откуда ему знать, где я живу?
И кстати – как он вообще здесь очутился?
– Брат Серов… – начал я невнятно.
– Потом, – отрезал афганец. – Когда оторвемся.
«За нами что – следят?», хотел было спросить я, но прикусил язык. Серов, видимо, шел по моему следу не хуже гончей от самой Москвы, так почему бы другому не повторить этот подвиг?
Всю дорогу я нервно озирался оттого, что в каждой тени мне мерещились рубины чьих-то глаз – к счастью, только мерещились, потому что слепая ярость, без которой моя жидкая кровь не позволяла оборачиваться, сошла, сменившись парализующим страхом. Но до самых дверей квартиры мы дошли без приключений.
– Стойте! – Я придержал за плечо уже намерившегося взяться за ручку Серова. Печати в углах проема уже начали тревожно посверкивать.
Я нашептал слово-шибболет (если кому интересно – «интенсификация»; только полные идиоты ставят паролем слово «пароль»), и защитный узор, вспыхнув напоследок, погас.
– Все. – Я распахнул дверь перед гостем. – Теперь можно.
– Сильно, – одобрил «аквариумист», по-хозяйски оглядывая мою гостиную, она же спальня и все остальные комнаты. – Где ставили?
– Сам, – коротко отозвался я, залезая в шкаф. Заначку я держал, по освященной временем традиции, в его задней стенке.
– Вы графомаг? – непритворно удивился Серов.
Я мотнул головой, не оборачиваясь. По комнате расползалось облако пыли.
– Готово? – осведомился «афганец» пару минут спустя.
Мне понравилась его манера – не сходя с места, осматриваться, чуть покачиваясь с пятки на носок. Совершенно наша, благочинская манера. Интересно, а в органах он прежде не работал?
– Погодите, – бросил я, переходя от шкафа к столу и углубляясь в недра его ящиков. – Прихвачу карандаши.
– Тогда берите все, – посоветовал Серов. – Может пригодиться.
Я хотел было ляпнуть «откуда вам знать?». Но не стал. Вдруг он и впрямь – знает? Человек бывалый…
Что за бред я несу? Откуда у этого типа, пусть даже бывшего егеря, уголовный опыт? Как в нем совмещаются нэпман-надомник – с убийцей оборотней, ворошиловским стрелком?
Стрелок.
В голове у меня с холодным железным лязгом сомкнулись половинки печати, вызывая демона Оккама.
– Вы! – воскликнул я невольно, оборачиваясь. – Вы – Невидимка.
Наверное, у меня был довольно нелепый вид – с вязанкой карандашей в одной руке и циркулем в другой. Но Серов не улыбнулся. Это мне очень понравилось. Потому что когда малознакомый человек с улыбкой наставляет вам в грудь дуло револьвера, в его улыбке сразу начинает чудиться нечто нехорошее. А если улыбки нет, то и глупости в голову не лезут.
«Афганец» кивнул. Один раз. Не сводя с меня взгляда – мол, заметил или нет?
Я заметил.
– Поторопитесь, – велел любитель тропических рыбок, опуская оружие. – И пойдем. Кажется, мы оба вляпались в очень неприятную историю.
Интерлюдия
Валентин Зорин
– Ну что, Осенев? – ласково поинтересовалась сестра Феврония. – Отвечать будем?
Осенев боднул воздух, но не промолвил ни слова. Сестра Феврония потеребила нарясный крест и благодушно улыбнулась.
– Так к каким категориям подданных Союзной Стройки относится уголовный кодекс? – переспросила она.
Уу, Хавронья!
Как эта кличка ходит среди студентов – ума не дам, потому что произнести ее вслух никто не решается, даже если сестры Февронии в универе нет заведомо. Только похрюкивают тихонько, или там пятачок покажут… медный. И все, что забавно, догадываются, хотя с лица наш преподаватель ничуть свинью не напоминает. Скорее уж лошадь. Скорбную поносом.
А Осенев тоже хорош. Попрут его, как пить дать, попрут после такого завала. Тут никакая «сильная рука» не поможет. Завалить семестровый зачет – это же надо! Хавронья, конечно, стерва изрядная, все жилы из тебя вытянет, стоит слабину почуять, но оценки ставит всегда справедливо. Во всяком случае, ее еще никто не поймал на том, что она валит знающего. А незнающим – не приходи. Премонитус, известное дело, премунитус.
– К людям… – выдавил из себя Осенев. – К нелюдям…
– Правильно, Осенев, и к людям относится, и к нелюдям, – подтвердила сестра Феврония. – А точнее?
Осенев обмяк.
– Ко всем подданным относится уголовный кодекс, – объявила Хавронья, словно приколачивая Христа к кресту. – Ко всем без исключения. Свободны, Осенев. Придете на пересдачу.
Мой сокурсник уныло поплелся к двери. Почти как в песенке про негритят – «и их осталось девять…». Нас, правда, осталось не девять, а девятнадцать, но суть от этого не менялась.
– Гармаш! – командирским голосом возгласила сестра Феврония. – Так почему уголовный кодекс относится ко всем подданным Союзной Стройки?
Мой сосед неторопливо поднялся с места.
– Потому, матушка, что подданным Стройки как раз и является тот, к кому относятся ее законы, – ответил он. Протяжный гоблинский акцент в его речи был почти незаметен. – А жители, к коим закон отнесен быть не может, подданными не считаются. Таковы суть нежить, равно как некрещеная и пришлая нечисть.
– Правильно, Гармаш, – одобрила Хавронья. – А исключения?
Голбин задумался.
– Частичными исключениями, матушка, – ответил он, наконец, – можно считать те случаи, когда жители, не являющиеся подданными, могут совершать преступления, караемые согласно уголовному кодексу. В таких случаях и превентивные либо карательные меры совершаются согласно законам, применяемым к подданным Стройки. Например, хотя вампиры, как любая нежить, не могут быть подданными какого бы то ни было государства, но за совершенное убийство вампир карается по тем же статьям Уголовного кодекса, что и любой живущий.
– Верно, – кивнула Хавронья. – А еще исключения?
Ну что ты человека… тьфу, гоблина, извини, Гармаш… торопишь, ведьма?! Весь курс знает – нельзя Гармаша гнать. Он, когда торопится, теряется и злится. Уже не один зачет так проваливал. Хотя умом, пожалуй, меня обойдет.
А Хавронья, зараза, валит его нарочно. Орденцы, они у нас такие – на словах все расы, конечно, равны, но только люди почему-то равнее других.
– А еще… – Гармаш намеренно делал паузы, чтобы собраться с мыслями. – Подданными Стройки не являются иностранцы любой категории, так что уголовный кодекс к ним относится ограниченно, в рамках соответствующих международных соглашений.
– Тоже верно, Гармаш… – Сестра Феврония дернулась и резко подняла голову. – Зорин, встаньте!
Да что же это делается? Я-то ее чем не устраиваю?!
– Зорин, сдайте немедленно шпаргалку, – потребовала Хавронья.
– Какую шпаргалку? – возмутился я.
– Не шутите со мной! – озлившись, монахиня хлопнула ладонью по столу. – Сдайте шпаргалку или покиньте авдиторию!
– Какую шпаргалку? – Я начинал потихоньку закипать.
Спокойно, Валя, только спокойно!
– Ту, с которой вы подсказывали своему другу Гармашу, – ответила Хавронья стальным голосом. – Которому по вашей милости придется ответить еще на несколько вопросов, и не самых простых.
Я глянул в сторону двери. Там подмигивал синеватыми рунами ларец, куда мы все перед зачетом складывали разное магическое барахло. Попробуй в магически чистом зале запустить «шпору» – вмиг засекут. Только у меня шпаргалок не было. Я же не зря четыре дня, не вылезая, зубрил курс основ права к этому, будь он неладен, зачету! Не нужна мне шпаргалка!
– И не пытайтесь отпираться, Зорин, – заявила монашка. – На вас детектор зашкаливает.
– Да где он зашкаливает?! – взвыл я. – Покажите мне этот детектор!
Не самая умная просьба – вот отправит меня Хавронья на пересдачу, и ничего я не смогу поделать. Не в студенческий же комитет идти. И не в хрисомольский – они там вроде филиала орденского совета. А сестра Феврония в ордсовете человек не из последних.
Монашка вытащила из-под стола маятник. Гирька моталась туда-сюда как оглашенная, и качания ее были устремлены точно в мою сторону.
Вся авдитория уже глядела только на меня, про Гармаша забыли. Да нет у меня шпаргалки! На что же так реагирует этот клятый детектор?
От обиды, от злости, от отчаяния я чуть не закричал. Страшно болели напряженные плечи, точно каждый взгляд в спину бил архангельским жезлом.
И тут я понял. Понял и тупо уставился на свои руки, на густой покров мелких светлых волосков на тыльной стороне ладони. Черт, сегодня же четверг, полнолуние! Не так мне много и надо сегодня…
– Матушка… – прохрипел я, совсем было собравшись объяснить, что это не на шпаргалку, это на меня зашкаливает детектор, но на лице сестры Февронии появилась такая гадливая усмешка, что вспыхнувшая у меня над сердцем злоба перешла предельную черту.
Сознание я, как обычно, потерял – к счастью, ненадолго. Похоже было, что приступ длился лишь несколько минут, а трансформация прервалась, не завершившись, иначе я бы помнил те минуты, что провел в ином облике. Полагаю, наша преподавательша приложила к этому руку – все же орденские молитвы имеют изрядную силу.
Взгляды снова охлестывали меня, но уже другие – испуганные, опасливые.
– Почему вы не предупредили деканат, что вы оборотень? – поинтересовалась сестра Феврония.
– Я на четверть оборотень, – ответил я заплетающимся языком. Иной облик давал о себе знать как никогда сильно – наверное, потому, что ему так и не дали выйти на поверхность. – Это происходит, только когда я очень зол… – Что-то толкнуло меня приврать: – И только в полнолуние.
Хавронья явно не знала, что сказать.
– Тогда… можете идти, – процедила она. – Я запишу, что вы не могли сдавать зачет по состоянию здоровья. Придете, когда остальные будут пересдавать. – После почти незаметной паузы она добавила: – И вы, Гармаш, давайте зачетку и идите.
Гармаш ушел. Я остался.
– Что же вы стоите? – раздраженно поинтересовалась Феврония.
– Я готов сдавать зачет, – ответил я.
– Только что после оборота? – вяло попыталась посопротивляться монашка.
– Ну, вы же знаете, что шпаргалок у меня нет, – ответил я, и улыбнулся.
Мне даже сначала не показалось странным, что она побледнела. И только потом я понял, что улыбнулся по-волчьи – приподняв уголки рта и обнажив клыки.
Всеволод Серов
Жара за шестьдесят. Точно, не меньше, что бы там градусник не показывал. Курорт для саламандр. Кираса уже, наверное, докрасна раскалилась, даром что под камуфляжем. А про каску и думать не хочется, да и нечем – мозги кипят уже давно!
Не, одна мысль все же осталась. Вода! Жидкость!!! Холодный, с лимонным привкусом чай, который заваривают наши эльфы для возвращающихся. За одну кружку этого чая любой из нас поменяет сейчас все сокровища мира, все на свете – не глядя. Пи-ить!
Б… прости мя, грешного, Господи, как же я хочу пить!
А во фляге осталось еще не меньше четверти. Вылакать бы – и гори оно все адским огнем! И плевать, сколько еще до колодца. И на то, что сначала – само собой – напоят всю скотину, а люди могут и потерпеть. Потому что если хоть один мамонт откинет бивни, его поклажу навьючат на нас, ослов.
Наверное, если бы не десятник, мы бы все уже давно все вылакали. Но присутствие командира дис-ци-пли-нирует. Хотя пить от этого меньше не хочется.
Мамонту впереди тоже жарко, бедолаге. Вон как ушами хлопает – только номера мелькают. Даром что южная разновидность, томского питомника. Да и нашему броненосцу несладко – чешуя на боках ходуном ходит.
Поймать бы того штабного воеводу, который это устроил…конвой этот г… нахватали, кто под руку подвернулся – два танка, три ящерки, ну и мы, грешные. На тридцать с лишним мамонтов – слезы, так, аппетит душкам раздразнить.
По-хорошему, делать это надо было, как месяц назад, под Хостом – звено грузовых ковров, звено ступ «прикрышки» – заняли высоту, пропустили колонну, снялись и вперед на пару верст. А то ползем – справа ущелье, слева гора и ждешь – то ли фугасом рванут, то ли файерболом приласкают, то ли просто каменюкой по каске долбанут!
В Бога, в душу, в мать, прости мя, грешника, Господи! Терпеть ненавижу!
Ездоков нынче развелось до хрена – драгуны, уланы, конногренадеры, какие-то амазонско-единорожные особые части с дикой текучестью кадров… Это окромя самой кавалерии. И все в Рай на чужой холке норовят въехать! А ножками только разведка и мы, грешники. Остальным все по х… Взгромоздил себя животине на загривок – и хоть трава не расти!
Глухой удар взрыва тряхнул дорогу.
Ну вот, накаркал, блин!
Хорошее место выбрали духи – всей дороги локтей шесть в ширину, да еще изгиб вокруг утесика. Небольшой изгиб, а все же… с нашего места головной танк еще видно, а задним уже – фигушки. Головному, кстати, похоже, повезло. То ли наш охранный призрак сработал в кои-то века, то ли ихний сапер поторопился – впереди рвануло. Впрочем, по нему тут же сразу двумя файерболами шибанули. Один даже попал. Китайские файерболы – трескучие, искр до хрена.
И сразу по колонне – стрелы, камни, гранаты. Из ружей не палят – берегут, гады.
Наши в гору ринулись, со мной только Лешка-мухобойщик остался.
Странно, что эти уроды сразу в атаку не помчались. Я одного шамана-файербольщика выцелил, только слабину у спуска выбрал – Лешка по нему врезал. От душка только брызги полетели – пятидесятка, это вам не фунт изюму.
Мой троллебой, впрочем, тоже. Ага, вот один с ружьем. Лешего ж ты так голову выставил – значит, не нужна она тебе!
Б… да у них картечница! Ладно, у нас тоже. Наша даже покрупнее будет.
Задний танк пальнул. Толку, правда – до половины склона долетело, там только камни в щебенку, и все. Крутой склон, ему так в жисть ствол не вывернуть.
Ага, а вот и второй посошок. Н-на, сволочь!
И мамонты ревут – спасу нет!
Б… какая гильза горячая… палец обжег… Я эти гильзы завскладом в жопу затолкаю! Дел у меня других нет в бою – гильзы его драгоценные ловить! Может, ему еще и пули из трупов выковыривать?!
Этот бой закончился так же быстро, как начался. Один из гренадерских ящеров сумел-таки добраться до гребня. Первым же плевком сшиб восьмерых, а ссыпавшийся с его спины десант дочистил склон.
А одного мамонта мы все же потеряли. И вдали, за нашими спинами, тоже что-то гулко ухало, стонало, поднимались в небо неестественно-ровные столбы пыли и мерцали рыжие сполохи, отражавшиеся прямо в безоблачном небе, потому что по нашим следам шла еще одна колонна, а за ней – еще одна, а прикрытия нам не будет, и разведки не будет, потому что все они – там, впереди, в укрепрайоне, до которого нам еще переть и переть, потому что ни пыли, ни сполохов, ни сиреневого пламени не виднеется впереди…
И страшно хочется пить!
Глава 5, или О противозаконных деяниях
Всеволод Серов, пятница, 18 июня
– На станцию идти бесполезно, – сказал я, роняя крошки в шахту подъемника. – Не успеем убраться. Когда там у вас ближайший портал?
– В два, по-моему, – неуверенно отозвался Зорин. – Правда, есть еще торговые караваны.
– Не успеем, – повторил я. – Они вот-вот хватятся своей зверушки.
– И что вы предлагаете? – язвительно осведомился благочинный. – Топать до Москвы пешкарусом?
В первый момент его ирония показалась мне неуместной, но спустя пару секунд я сообразил, что господство Зорин просто пытается прикрыть ею свою растерянность.
– Вы уголовный кодекс хорошо знаете?
– Ну… вообще-то это моя работа.
– В последнее время это отнюдь не показатель, – заметил я, доставая обрез.
Мы как раз подходили месту схватки с оборотнем. Вот уж никогда не думал, что вид обезображенного женского тела может доставить мне столько… нет, все же не удовольствия, а душевного спокойствия. Ибо от этого существа я был готов даже сейчас ожидать любой пакости – пока его пепел не развеян где-нибудь над текучей водой.
Шестое правило егерей – не оставляй никого за спиной.
Полагаю, Зорин придерживался схожего мнения – по крайней мере, на тело он косился столь же насторожено, и в кармане при этом судорожно сжимал нечто отнюдь не похожее очертаниями на молитвенник.
– Так что вы собираетесь предпринять?
– Что у нас полагается за угон транспортного средства? – осведомился я, пряча обрез обратно – на другом конце улицы показалась фигура случайного, судя по тому, как он резво перешел при виде нас на другую сторону, прохожего.
– Ну, зависит от обстоятельств, – начал брат благочинный. – Обычное хищение – от трех до семи лет каторжных работ. Если с отягощающими…
– А если группой лиц, состоящих в сговоре?
– Это уже хуже, – нахмурился Зорин. – Хотя… все зависит, как представят дело не суде. Можно отделаться и «недоносительством», это до полутора и обычно с отсрочкой, а то и вовсе условно. Но если по участию в преступной организации, то здесь, согласно уложению, можно и на весь четвертак «загреметь».
– Что ж, – отозвался я, добывая из кармана набор волшебных палочек, с виду похожий на шейное ожерелье какого-нибудь африканского шамана, – остается надеяться, что у вас есть хорошие связи в тех кругах, которые ведают дышлом от закона.
– Вы… – Зорин уставился на палочки с таким видом, словно к ним и в самом деле прилагалось разукрашенное торчащими из зада перьями Мумбо-Юмбо. – Но вы же теневик!
– Ах, вот что вас смущает! – Я оглядел вешалку, прикидывая, какой из вывешенных шедевров портно-ремонтного искусства в состоянии донести наши персоны до Москвы с наименьшим риском. Пожалуй, что вот этот «китеж» сойдет, по крайней мере, заплат на нем меньше всего.
– Как говорит один мой знакомый – магия умеет много гитик, – весело сказал я, перебирая палочки. Подошла четвертая, чей кончик, засветившись нежным малиновым светом, прошел сквозь древнее охранное заклинание, словно тролль через толпу.
– Вуаля.
– Эк вы! – озадаченно потер шею Зорин. – Чувствуется… рука мастера.
– Ну, положим, мастер из меня же тот… ломастер, – отозвался я, распутывая нити управляющего заклинания. Какие же они у «китежа», знал ведь, учил… склеротик! Красный, синий, голубой, не-пойми-еще-какой… ага, вот так.
Коврик под нами вздрогнул, дернулся пару раз и, взмыв на пару вершков, завис над вешалкой.
Отлично. Теперь эти нитки узелком…
– Ну, – оглянулся я на замершего в нерешительности Зорина. – Приглашения ждете? Проснитесь, мадемуазель, карета у подъезда!
Брат благочинный пробыл в раздумчивом ступоре еще несколько секунд, после чего пробормотал что-то вроде «а-а, была не была» и, махнув зачем-то рукой в сторону портала, взгромоздился на ковер. Я сразу же повел ковер вверх, развернулся «помелошным» виражом, едва не снеся при этом конек с навершия какой-то подольской крыши – ткань коврика при этом издала протестующий треск – и направился в сторону раскинувшегося на полнеба столичного зарева.
– Так вот, – продолжил я, переводя «китеж» в пологий набор высоты, – магия и в самом деле умеет много гитик. Особенно загнивающее западное чернокнижье. Оно, кашено, загнивает, но, согласитесь, какой аромат… а еще на этом загнивающем западе очень пекутся о всяческих инвалидах, к коим относят и теневиков.
– Усилитель?
– Именно. – Для пущей наглядности я продемонстрировал Зорину затянутую в замшевую перчатку правую руку. – Просто, как и все гениальное.
– То-то я думал, как вы с прицелом управляетесь, – пробормотал брат благочинный, привычно чертя пальцем по ковру знак второго зрения. – Но…
– Ха, – Мы уже летели в версте над землей и я, снова взялся за нити, выравнивая ковер. – Заклинания активизируется только при контакте с другим заклинанием, или по команде, на которую хватает даже моих способностей. Экономия заряда. А для меня еще и маскировка.
– Подобное изделие, – задумчиво сказал Зорин – должно стоить очень дорого.
– Ошибаетесь, – отозвался я. – Оно стоит зверски дорого. Но для меня окупается стократно.
– Ну да, – все так же задумчиво произнес Зорин. – Вы это себе может позволить… при вашей профессии.
– Да что ты… – Я стиснул нити так, что коврик протестующе взбрыкнул, едва не сбросив нас на землю. – Как будто я выбирал свою, с позволения сказать, профессию?!
– Сейчас вы скажете, что это сделал за вас тот офицер, что поставил в призывном листе пометку «спецчасть», – отозвался брат благочинный. – Но ведь другие сумели забыть, что их учили стрелять, колоть, жечь и взрывать. У меня есть друзья, побывавшие «за речкой». Им пришлось тяжело, не спорю, но они сумели с этим справиться. А вы, похоже, не навоевавшись, решили принести войну с собой!
– У других не было… – рявкнул я, сорвавшись на крик, осекся и неслышным шепотом закончил – …не было за спиной Черного Ущелья.
– Это – не оправдание! – отрезал Зорин.
Некоторое время мы молча неслись сквозь ночь. Я чуть ослабил защитное заклинание и встречный ветер тугой перчаткой ударил в лицо, ероша волосы и высекая слезы из глаз.
– Простите меня, – неожиданно сказал Зорин. – Я судил о вас… почти не зная… забыв о заповеди… мой грех, брат. Прости, если сможешь.
– Все… – я сглотнул подступивший к горлу комок. Не так уж часто у меня просят прощения. – Все в порядке, брат. Прости и ты меня. И поверь, что были… причины, что я стал тем, кто я есть. Только сейчас для этого не время и ни место.
– Согласен. – Кивнул Зорин. – Но я хотел бы сделать то, для чего сейчас по-моему, не поручусь за место, но уже время точно самое подходящее.
– И что?
– Попытаться разобраться в происходящем.
– Ха. – Шум ветра мешал говорить и я вернул нить на место. – Добро пожаловать в клуб любителей загадок. Лично я занимаюсь этим со вчерашнего утра и пока особенных успехов не достиг. Собственно, я как раз и хотел узнать, что вам удалось «накопать» по делу Сумракова?
– Сумракова? – Мой, казалось, вполне логичный вопрос поверг Зорина в недоумение. – Но я не занимаюсь Сумраковым. Там одна бригада с Петровки – зубр на зубре.
– Тогда какого… – я осекся. – То есть, вы хотите сказать, что и впрямь работаете Парамошу?
Благочинный недоуменно кивнул.
– А-а, почему, собственно, это вызывает у вас такое удивление? – спросил он.
– Так ведь именно это и было напечатано в газете. – Пояснил я.
– И?
– Первое правило чтения так называемой «свободной» прессы, – пояснил я, – понимать все написанное с точностью до наоборот. Особенно, когда речь идет об «информации, полученной от компетентных источников». Я был уверен, что вы слили этой репортерше чистейшую дезу.
– Хм. – Зорин выглядел несколько… пристыженным, что ли. – Дело в том, что мой опыт общения с прессой… не столь велик. Вообще-то я не ожидал появления этой статьи. По крайней мере, так скоро.
– Вот оно что. – Справа под нами сверкнули кольца пригородных порталов. – А я-то… называется, два лоха нашли друг друга.
– Высоту сбавьте! – неожиданно потребовал Зорин, вглядываясь в проносящиеся под ковром огни. – И возьмите чуть левее.
– А в чем дело? – осведомился я, изгибая ковер.
– Где-то здесь, – Благочинный озабоченно огляделся по сторонам, – проходит посадочная глиссада для порта Трех Святителей.
Черт! Мне стоило больших усилий не начать оглядываться в поисках надвигающейся черной туши междугороднего ковра. Впрочем, во-первых, у этих ребят целая иллюминация по краям, а во-вторых, даже если успеешь заметить, толку все равно немного – у суперковров опаснее всего не лобовое столкновение, а возникающее позади воздушное и магическое завихрение. Коли попадешь в такую струю, остается одно – цепляться за ремни и молиться о том, чтобы «танец осеннего листа» кончился раньше, чем запас высоты.
– Вы-то откуда знаете? У вас же ковра нет.
– У меня глаза есть! – огрызнулся Зорин. – Которыми я сводки читаю. Над этим местом каждые три дня кто-нибудь в лепешку разбивается. И, в основном, по ночам.
– Ладно-ладно, – проворчал я, выравнивая ковер над крышами и плавно снижая скорость. – Будем считать, что вы меня убедили… в преимуществах пешего хождения. Сейчас найду подходящую вешалку и начнем здоровый образ жизни.
Вешалка отыскалась аккурат возле вычурных арок метро, что устраивало меня как нельзя больше – тамошние порталы «рубят» следящие заклинания не хуже мага средней руки.
– А дальше? – поинтересовался благочинный.
– Дальше – ногами, – отрезал я. – Тут недалеко… ближе, чем мне хотелось бы оставлять угнанный ковер, ну да Бог с ним.
Зорин огляделся, и я невольно последовал его примеру. Вокруг не было никого, только в конце переулка, под лилово мерцающей буквой «М», двое изрядно пьяных мужичков пытались друг друга удержать от падения, точно пара криво вбитых шестов от вигвама. На всякий случай я все же сделал вид, что ставлю охранные чары – не ради того, чтобы уберечь чужой ковер, а потому, что оставить тряпочку без сигнализации на общественной вешалке может только круглый идиот. А идиоты привлекают внимание.
Валентин Зорин, суббота, 19 июня
Вывеска магазина – позолоченный вуалехвост, по-моему, в натуральную величину – совершенно скрывалась во мгле, с трудом разгоняемой уличными фонарями. Вдобавок перед домом мостовую размыло, судя по всему, давно, и неяркий, синюшный эльмов свет отражался в глинистой луже. Поэтому только когда мой провожатый сообщил «Добрались», я понял, что лавка его, а заодно, как выяснилось, и жилище, расположены в старинном, масонской постройки двухэтажном доме, невесть как уцелевшем во многочисленных перепланировках и перестройках, хуже войны изувечивших лицо Москвы. Невесть с чего вспомнился жуткий полуверстовой высоты храм святаго Владимира Симбирскаго, который собирались поначалу возвести на месте снесенных Валентиновых терм (ныне восстановленных по новому проекту; увековечиться архитектору помог образ страдальца – за градостроительные потуги князь Давид изгнал его из родной Грузии). До бронзового святого ростом в сотню локтей дело не дошло – решили, что проект попахивает язычеством, и идолище осталось на бумаге; зато приснопамятные мастерок и угольник на фасадах могли сохраниться разве что чудом.
Однако факт оставался фактом: по обе стороны промоины возвышались типовые раешные пятиэтажки, а между ними жался двухэтажный домик неопределимого в темноте цвета, обрамленный старыми, кривыми липами. За домом такой же лужей стояла чернота – земля круто обрывалась вниз, так что со стороны двора-колодца в доме было на этаж больше. В окнах смутно виднелись аквариумы. Я пригляделся и отпрянул – на меня из глубины пялились чьи-то пустые, серебряные зеницы.
Впрочем, сквозь матовые стекла входной двери пробивался теплый свет, отчерчивая силуэтами гравированные по трафарету буквы – «Декоративные аквариумные рыбки». Судя по всему, Невидимку ждали. Я попытался представить себе, с кем может сосуществовать эта пережившая свою эпоху ходячая смерть. Рыбки вряд ли станут зажигать лампу…
Серов возился с ключами добрую минуту, и только когда щелкнула собачка, обернулся ко мне.
– Вы, – промолвил он почти виновато, – не удивляйтесь только…
Чему – киллер не уточнил, а распахнул дверь настежь. Звякнул дурацкий колокольчик, какие обычно вешают при входе в лавку, чтобы не заклинать бесов-охранников.
– Ну, здравствуй, – бросил он нарочито-бодро.
Я не сразу разглядел, к кому тот обращается. В дверях стоял Кот.
Не простой Васька или Мурзик. И уж ни в коем случае не Пушок. Нет. Пожалуй, за такое обращение этот кот мог бы обидчику лицо располосовать.
Росту в коте было – не совру – больше локтя. В загривке. Когда эта тварь уставилась на меня огромными изумрудными глазами и неторопливо оскалила клыки в беззвучном шипении, я – каюсь – с перепугу зашарил по карманам в поисках жезла.
– Саша! – строго промолвил Серов. – Это гости.
Кот исподлобья оглядел меня, потом, прищурившись, перевел взгляд на хозяина.
– Мм-мря?! – осведомился он.
– Гости, гости, – подтвердил киллер. – Нечего тут гонор показывать.
Кот фыркнул и демонстративно отвернулся. Как и следовало ожидать, ряха у него была шире седалища. Обыкновенный дворовый кот – черный с белой манишкой и носочками, покрытый боевыми шрамами, корноухий, – только очень ухоженный.
И очень большой.
– Познакомьтесь – Александр Македонский, – представил киллер.
Я сначала подумал, что меня, подумал, что мой провожатый спятил, и только большим усилием мысли соотнес великого полководца с наглым четвероногим.
– Очень приятно, – только и выдавил я.
Удалявшийся кот при этих словах обернулся, смерил меня презрительным взглядом через плечо и отрезал:
– Мр.
– Не понравились вы ему, – извиняющимся тоном объяснил киллер.
– Меня кошки вообще не любят, – машинально отозвался я. – Знаете, порода у меня не та.
– А-а… – протянул Серов. – Ну, Македонскому должно быть стыдно – он ведь служебный кот. Просто он чужих недолюбливает.
– Погодите, – прервал я его, – так это саперный кот?
– Ну да. – «Афганец» недоуменно глянул на меня. – А какой еще?
Действительно. Ужасно хотелось спросить, берет ли мой собеседник кота с собой на дело, но я воздержался. Зато с таким постояльцем никакой охраны не надо. Саперные коты, как и любые другие, почти невосприимчивы к магии, зато сами чуют ее за версту. К тому же они умнее обычных… и сильнее. Я обратил внимание, что дверной косяк изнутри изрядно поточен когтями. Самые глубокие царапины уходили на полпальца в дерево.
– Ну, с одним моим товарищем вы познакомились, – радушно заметил Серов, запирая дверь изнутри, – а сейчас увидите и второго.
В торговом зале было темно, если не считать за освещение два-три подсвеченных аквариума, где копошилась, невзирая на время суток, какая-то мелкая живность. Замеченный мною теплый свет струился из подсобки.
– А я уж начал сам с собою держать пари, когда ты вернешься, – послышался оттуда непередаваемо певучий голос.
– По-моему, – ответил Серов, – к тебе должна была сегодня приходить Танечка. Или Лерочка?.. В общем, я решил задержаться, покуда тебя, страдальца, не обуходят по полной программе.
– В русском языке, – поправил невидимый эльф, – нет такого слова. Правильно говорить «окружат заботой, подобающей утонченному и цивилизованному существу». Кстати – меня подводит слух, или ты с гостями?
– Ничего тебя не подводит, – добродушно огрызнулся Серов, а мне шепнул: – Проходите, проходите…
Все это настолько не вязалось с образом хладнокровного убийцы, что я попытался разогнать наваждение короткой молитвой. Ничего, конечно, не вышло – и я который день не исповедан, да и что, в сущности, такого? Разве убийцы – не люди? Только когда они, в точном соответствии с Уложением, «нелюдь, нечисть альбо нежить».
То, что сперва я принял за подсобку, оказалось комнатой, причем довольно просторной. Половина ее, судя по всему, действительно использовалась для хранения всякой ерунды, которой в зале не выставишь, а тащить всякий раз со склада – лениво; на огромном столе громоздился, прикрытый марлей, лоток, в котором что-то мерзко шевелилось. В другом же конце комнаты стоял диван, напротив него – эфирник, а между ними – столик вроде кофейного.
Эльф сидел на диване, и с первого же взгляда я понял, почему он не вышел навстречу другу. У эльфа не было обоих ног. Ниже колена поблескивали серебром протезы; в нескольких местах покрытие сошло, обнажив низменную бронзу. К подлокотнику дивана был прислонен костыль. Новенький, непохожий на раешные рогульки, весь блестящий сталью и дорогим деревом, с валиком из настоящей пробки… но все равно – костыль.
– Прежде чем мой товарищ попытается в очередной раз изуродовать благородные звуки наречья Перворожденных своим неуклюжим языком, – промолвил эльф, когда я замер на пороге, – представлюсь сам: Шаррон ап Идрис ыд Даэрун Аыгвейн Отоэлариун, прозванный Наурлином Кулуремом.
От неожиданности и смущения – к обществу эльфов надо привыкнуть, а у меня такого опыта не было – я ответил ему так же, как только что коту:
– Очень приятно.
– Шарапов, – поправил товарища Серов. – Шарапов твоя фамилия по пачпорту. Игорь Дорофеич, если быть точным. С погонялом…
– Лучше не переводи! – взметнулся эльф. – Мое данное прозвище только на певучем наречии лесных эльфов звучит, э…
– Прилично? – ехидно поинтересовался Невидимка, хотя даже я, не обремененный познаниями в высоком эльфийском, понял, что в переводе кличка эльфа-инвалида звучит не столь похабно, сколь бессмысленно.
Шаррон удостоил товарища единственного презрительного взгляда.
– Не обращайте внимания, – посоветовал он, взирая на меня пристально и бесстрастно, словно на сложный, беспорядочный путь мотылька вокруг лампы. – Сева всегда со мной препирается. Хотите чаю?
Вообще-то я хотел жрать. Благодаря Парамонову с его дневником я остался без обеда, а стараниями цыганки-оборотня – без ужина. Желудок, давно отвыкший от аскетических подвигов времен студенчества, жаловался и извивался. Но… пустой чай на Руси хлестать не принято – не китайцы, слава Богу.
– Если можно, – вежливо откликнулся я, и без спросу опустился на стул. Ноги меня не держали.
Происходящее все больше напоминало чаепитие у Болванщика. Киллер проворно вытащил из шкафа одну жестяную коробку из-под датского печенья, открыл было, тут же захлопнул и полез за второй, где – на удивление – и впрямь оказалось печенье. Эльф, не вставая, поставил чайник на переносную клетку. За обернутыми асбестом прутьями лениво билась дряхленькая саламандра, давно из жарко-белой перекрасившаяся в насыщенный цвет холодеющих углей.
Я ожидал, что чай будет алановый, но инвалид Шарапов насыпал в заварник три ложки обыкновенных черных катышков, придирчиво обнюхивая каждую. Учитывая, что листья хранились в жестянке с криво налепленным ярлычком «Улитки декор.», предосторожность, на мой взгляд, излишней не была.
– Ну, Валентин Павлович, – промолвил Серов, когда священнодействие завершилось, и чай был разлит по внушительным кружкам. – Рассказывайте вы первым.
Ответил я не сразу, чтобы не подавиться печеньем. Эльф самодовольно покосился на меня, дикого примата, откусывая от своего кусочка крошки по одной. Ну и пусть!
– Даже не знаю, с чего начать, – признался я, отхлебнув чаю – изумительного, надо признаться.
– Вы говорите, что расследовали дело Парамонова, – заметил Невидимка.
– Да, – согласился я. – А вы его убили, так?
– Так, – не стал отпираться киллер-аквариумист. – А вы знаете, почему я начал следить за вами?
– Почувствовали угрозу? – вяло попытался атаковать я.
– Нет. – Серов покачал головой. – На меня вы бы не вышли… верно?
Я вспомнил, как инстинктивно отбросил зародившиеся было подозрения безумной позапрошлой ночью. И кивнул.
– Вы могли отыскать меня только через заказчика, – продолжал киллер. – И начали действовать в этом направлении. А вот чего вы не знаете… – Он помолчал, собираясь с мыслями. – Мой посредник убит.
Я оцепенел. Это могло оказаться и совпадением…
– Не подумайте, – словно прочел мои мысли Серов, – что это случайность. Он, – перед этим словом киллер запнулся, будто готов был назвать если не имя, то прозвище, и я мысленно поаплодировал его осмотрительности, – погиб следующей же ночью. Дом сожгли «огненным шмелем».
– Интересная получается цепочка. – Я понял, что говорю это вслух, только по тому, как напрягся эльф. – Убивают Парамонова. Потом сгорает участок, где хранились вещдоки по его делу. Потом убивают посредника, который нанял киллера. Потом кто-то обшаривает мои карманы, перебирает все в квартире… и, наконец, пытается убить.
– Кто-то заметает следы, – нарушил молчание Шаррон-Шарапов. Эльфийский акцент делал рубленые фразы еще более зловещими. – Кто-то не хочет, чтобы материалы Парамонова вышли на свет.
– Кто следующий в цепочке? – риторически поинтересовался я.
– По-прежнему вы, – ответил Серов. – А потом – я… если бы нас могли отыскать. Во что мне лично не очень верится. «Хвоста» за ковром не было. А дом, – он взглядом указал на черные коробочки талисманов на каждой двери, – экранирован надежно.
– Кто-то очень торопится, – продолжил эльф, будто не заметив паузы.
– Почему? – спросил я.
– Все очень грубо. Очень грязно, – объяснил Шаррон. – Слишком много следов. Тот, кто действует подобным образом, или самоуверен без меры, или не видит иного пути избавиться от угрозы куда худшей.
– Материалы Парамонова, – пробормотал я. – Все упирается в этот чертов ненаписанный репортаж.
– О содержании которого мы можем только догадываться, – закончил за меня Серов.
– Не совсем, – вырвалось у меня.
О чем я тут же и пожалел.
– Вам что-то известно? – Киллер, прищурившись, глянул на меня, и мне отчетливо представилось, что между нами стоит оптический прицел.
Какое-то мгновение я подумывал наврать, отговориться… но только теперь до меня дошло, что мы с удачливым убийцей в одной лодке. Игра в «казаки-разбойники» кончилась, сменившись новомодными гонками на выживание.
– Вот. – Я вытащил из папки дубликаты разчарованных рамкой страниц парамоновского дневника. – Ради этого меня хотели убить. Проблема в том, что я понятия не имею, что это.
Серов с Шарроном разом склонились над столом.
– Оркск, – раздумчиво пропел эльф. Как ему удалось настолько растянуть слово, в котором на одну гласную – четыре согласных, ума не дам. – Хм…
– Кленов, – с отвращением промолвил Невидимка. – ЗАО «Родина продакшн».
– Что-что? – Ни о чем подобном в заметках покойного не говорилось.
– Сева шутит, – мягко пояснил эльф. – Его не далее, как два дня назад, пригласили установить декоративные аквариумы в конторе ЗАО «Альгамейд Среднеруссия», входящей в концерн Кленова.
Внезапно Невидимка собрал листы в стопку и сунул мне обратно.
– Это ничего нам не даст, – бросил он. – Можем хоть до морковкина заговения перечитывать записи Парамоши – самое важное он, зуб даю, держал в голове. Так что если мы не хотим расследовать «дело века» вместо него, и кончить, как он – предлагаю плюнуть на причины, и сосредоточиться на выживании.
Все мои инстинкты – как приобретенные благочинские, так и врожденные волчьи – протестовали против такого решения, но умом я понимал, что киллер прав. Из поборника законности я стремительно превращался в изгоя и уголовника, и не видел решительно никаких способов избежать подобной метаморфозы, не отправившись притом на тот свет.
Мелодичное треньканье зеркальной рамки раздалось так неожиданно, что я вздрогнул, едва не расплескав при этом чай.
– Интересно, – пробормотал Серов, поднимаясь из кресла – кому это я мог понадобиться… в столь неурочное время?
На всякий случай я поставил чай на столик и встал – вряд ли, конечно, кто-нибудь сумел бы различить меня из зеркала, учитывая царящий в комнате полумрак и столь неудобный ракурс, но все же.
Правда, это имело и обратную сторону – чтобы разглядеть появившегося в туманном стекле, мне пришлось сильно изогнуться и вытянуть шею.
– Господин Серов?
Насколько мне удавалось различить, вызывавший был человеком – лет сорока, чуть лысоватый, золоченая дужка пенсне на переносице – из всех разумных рас только мы, великаны, да гномы добровольно соглашаемся таскать на носу подобную нелепицу.
В одном я был уверен совершенно точно – лицо в зеркале было мне абсолютно незнакомо.
– Это я, – отозвался аквариумист, – а чем, собственно…
– Я от Грома. – Поспешно сказал вызывающий.
Пытаясь различить происходящее в зеркале я, тем менее, сумел краем глаза уловить, как враз изменилось лицо Серова – и поразился этой перемене. Его черты заострились настолько, что будь мой спаситель оборотнем, я бы решил, что он собрался перекидываться.
– Слушаю.
– Брат Гром не может связаться с вами лично, – сообщил вызывающий, глядя при этом, насколько я мог судить, куда-то мимо Серова, словно пытаясь разглядеть нечто в глубине комнаты, на столе с лотками. – Обстоятельства… поэтому он попросил меня связаться с вами и передать…
– Простите, – перебил его аквариумист. – Прежде, чем мы продолжим разговор, я бы хотел увидеть… или услышать что-нибудь подтверждающее ваши полномочия.
– Да, разумеется. – Вызывающий озабоченно огляделся. – К сожалению, брат Гром… впрочем, моего удостоверения вам будет достаточно.
– Вполне.
– Прошу.
Я углядел на прижатой к зеркалу корочке нежное сияние креста и содрогнулся. Так вот кто были истинные хозяева Невидимки! Ходили слухи, что бывшая Орденская инквизиция, ныне по случаю секуляризации спешно перекрещеная в Службу государственной безопасности, пользуется услугами наемных убийц… но раз уж я такое разведал, шансов уцелеть у меня не больше, чем у снежинки в пекле.
– Городницкий Виссарион Николаевич, – нараспев прочитал Серов. – Полковник…
– Надеюсь, – чуть обиженным тоном осведомился его собеседник, убирая корочку от стекла. – Этого вам достаточно?
Городницкий, Городницкий… где-то я слышал эту фамилию, совсем недавно. Слышал… или читал.
– Так точно, брат полковник! – Серов вытянулся по стойке смирно, словно на плацу, и я с трудом подавил желание последовать его примеру. – Слушаю ваши приказания!
– Собственно, – Инквизитор в зеркале снова начал вглядываться куда-то за спиной Серова, – приказание пока только одно и очень простое. Оставайтесь на месте и не предпринимайте никаких действий. Ситуация нами контролируется… как только она будет взята под контроль окончательно, полковник Тандыров … то есть, брат Гром восстановит ваш канал связи.
– Так точно! – рявкнул Серов.
Господин Городницкий поморщился.
– Главное – ничего не предпринимайте самостоятельно, – настойчиво повторил он и погасил зеркало.
– С-сука! – выдохнул Серов в потемневшее стекло.
Он медленно развернулся – и я поразился полыхающей в его глазах ненависти. Будь мой товарищ по несчастью магом хоть сколь-нибудь малых способностей – наверняка бы сейчас по комнате с визгом носились мельчайшие осколки зеркала, ну а мне бы угрожала реальная участь быть зажаренным на месте.
– Шар!
– Да?
– Собираемся! – Аквариумист резким жестом захватил пятерней собственную шевелюру, словно собрался выдернуть ее в целях маскировки. – Быстро!
– А, – начал я, – что, собственно, произошло?
Все еще пребывая в позе памятника барону, Серов посмотрел на меня – и, словно из него выдернули скрепляющую шпильку – обмяк, опустил волосы – рука его при этом стекла по лицу – и обессилено опустился на край кресла.
– Полковник Гром, – устало произнес он, – не мог никому дать вызов этого зеркала. Потому что не знал его. Оно зарегистрировано не на мое имя, а на магазин, то есть на частное предприятие «Дискус-92».
По лицу эльфа скользнула улыбка – видно, с этим названием у него связаны были какие-то забавные воспоминания.
– Тогда как же…
– Они шли не от человека… – все тем же бесцветным тоном продолжил Серов, – а от места. Установили местонахождение, – он лениво махнул рукой в мою сторону, – скорее всего, ваше. Определили адрес, вызов к зеркалу… и только потом установили, кому именно принадлежит магазин.
– Но вы же говорили, что ваш дом надежно экранирован!
– Говорил, – кивнул Серов. – Потому что дурак был. Забыл, что на каждую хитрую скважину всегда может найтись отмычка… если очень надо. А этим ребятам, похоже, надо прямо позарез.
– И что вы собираетесь предпринимать?
– Нечто, – Серов мотнул головой в сторону зеркала, – прямо противоположное тому, что советовал господин полковник Городницкий.
И в этот момент я вспомнил, где мне попадалась эта фамилия.
– Список, – выдавил я. – Пункт третий.
Шаррон с запредельной ловкостью выдернул нужный лист из стопки.
– Действительно, – сделал он одолжение. – Тени сгущаются.
– Что? – не понял я.
– Так, – пояснил эльф, – принято говорить среди прорицателей – коротко, непонятно и зловеще. «Тени сгущаются», «Зло грядет»…
Серов отрывисто хохотнул.
– Так, – распорядился он. – Сматываемся. Быстро.
– Прихвати мою скатку, – попросил эльф, когда его товарищ ринулся к двери.
Мне собирать было нечего. Я упихал листы обратно в папку и принялся ждать.
Киллер вернулся быстро. В руках он нес по саквояжику: свой, едва ступив на порог комнаты, отправил метким броском к дальней стене, второй метнул Шарапову – эльф выхватил посылку из воздуха. Потом запустил руку в один из аквариумов и выдернул связку коряг. Я не заметил, что он сделал с ними, но только оглаженные водой сучья один за другим превратились в боевые жезлы. Один Серов сунул за пазуху, второй бросил другу, третий – чуть промедлив – мне.
Я поймал тяжелую, мокрую палку с хрустальным набалдашником. Мельком глянул на резной узор, считывая древние символы; «пламень верхнего мира», седьмой уровень – обычный благочинский жезл, с какими еще в войну ходили офицеры. Себе, как я заметил, киллер выбрал модель помощнее. Но лучше такой, чем вовсе без оружия. После встречи с пантерой-оборотнем я не слишком доверял своим способностям перекидыша.
Оставшийся набор коряг киллер запихнул в саквояж. Что это было на самом деле, я не рискнул спрашивать – одна коряга была очень длинная.
– Сюда, – махнул рукой Серов. – Черным ходом. Улицей опасно. Македонский! – окликнул он.
Дотоле, невзирая на суматоху, дрыхший в углу кот приподнял голову.
– Ноги уносим, – объяснил ему Невидимка, – мон шер.
– Мрр, – буркнул кот, поднимаясь и стряхивая с лап невидимые пылинки.
За подсобкой оказалась лестница. Ступеньки уходили в полутьму вверх, на второй этаж, и вниз, в полуподвал, откуда, как коротко пояснил Серов, можно было выйти во двор.
Лестница казалась мне страшно длинной, хотя в менее подавленном настроении я бы скатился с нее вмиг. Но нам приходилось подлаживаться под инвалида Шарапова, а тот не торопился – сильно подозреваю, чтобы сохранить эльфийское изящество походки, которого не так-то просто добиться на протезах и с костылем. Даже кот с нелепой кличкой Македонский по временам останавливался и с укоризной смотрел на серовского друга.
Поэтому у меня было время обратить внимание на странное поведение саперного кота. Когда до двери нам оставалось четыре смутно видимых в мерцании волшебного огонька ступеньки, Македонский забеспокоился. И без того не маленький, он вздыбил шерсть, став похожим на некрупного черно-белого тигра, и, припадая к земле, зашипел. От его шипа у меня мурашки побежали по коже. Слышалась в нем древняя кошачья ярость. Должно быть, так последние саблезубые тигры приветствовали охотничий отряд первобытных эльфов – единственную непреодолимую силу на своем пути.
– Кот, вы что? – глупо спросил я.
Я не мог обратиться к этому животному на «ты», и тем более кликнуть «Сашкой» – слишком уж разумно оно себя вело, – но называть кота Македонским, как это делал Серов, казалось мне совсем уж диким.
Напрягшееся мохнатое тело исторгло гулкий, рокочущий звук. Я не сразу осознал, что кот рычит, потому что до сих пор не сталкивался с рычащими кошками. Белая кисточка на хвосте моталась туда-сюда.
– Назад! – приказал Серов враз осипшим голосом. – Все назад!
И тут я понял. Македонский был саперным котом.
За дверью нас ждала мина.
– Медленно! – скомандовал Шаррон ап Идрис. – Там может быть датчик движения.
Я сделал шаг назад. Македонский не двигался с места, только рокотал тихо и мрачно, не сводя немигающего взгляда с точки за дверью.
Еще шаг. Еще. Черт, как же трудно идти по лестнице спиной вперед.
– Кто мог подсунуть вам под двери мину, Всеволод Арсентьич? – спросил я негромко.
– Сейчас это неважно, – отмахнулся Невидимка. – Нам бы ноги унести. Когда мы заходили, мины, как вы понимаете, не было. Значит, ее заложили от силы час тому обратно.
– Знать бы, какой там взрыватель… – пропел Шарапов мягким эльфийским говорком.
За это время мы кое-как одолели полпролета.
И тут кот Македонский с оглушительным мявом ринулся вверх по лестнице, едва не сбив меня с ног.
– Наза-ад! – заорал Серов в полный голос, хватая товарища за плечо и буквально швыряя на площадку.
Мина взорвалась.
Сильней всего мне запомнился звук – не грохот, как от боевого файербола, и не гром, а шипение, точно внизу выкипал огромный чайник. Полыхнуло багровым огнем, и с дробным оглушительным треском вдарил по стенам заряд каменной шрапнели. И все затихло. Снизу потянуло сквозняком, горячей лавой и тухлыми яйцами.
– Хорошая была мина, – грустно сообщил Шаррон, пытаясь встать, опираясь на костыль. – «Толбачик-15».
– Не «десятка»? – с сомнением переспросил Серов. – Что-то слабо жахнуло.
– Это потому, что глупцы ставили, – авторитетно заявил эльф. – Истинный мастер-подрывник направил бы всю силу взрыва в проем. Тогда было бы понятно, что это, несомненно, «Толбачик-15». Увы нам – мы живем в печальное время, оскудевшее талантами.
Я принюхался. Мне упорно казалось, что к многообразию ароматов примешивается запашок паленой шерсти. И только оглядев себя, я понял, откуда он исходит. Осколок вулканической мины зацепил мой рукав, и теперь сукно тлело.
– Эй! – спохватился Серов. – А где Македонский? Эй, Македонский!
Я хотел присоединиться, но подзывать того, кто только что спас тебе жизнь, банальным «кис-кис», показалось мне непристойным.
Кот выглянул из-за двери. Я готов был поклясться, что выражение лица у него виноватое.
– Мр-р-р-р-мур, – пробормотал он, подходя к Серову и тыкаясь носом в колено. – Мря?
– Да ладно уж, – ворчливо буркнул Невидимка, и потрепал неприступного кота по широкой приплюснутой башке. – Замнем.
– Мрр, – одернул его кот.
– Так его, сапер! – ухмыльнулся Шаррон. Выражение это так не вязалось с его благородной эльфийской физиономией, что я чуть не фыркнул.
– Скорешились тут на мою голову, – пробурчал Серов. – У кого есть идеи?
– Какие? – все так же глупо поинтересовался я.
– Как будем отсюда выбираться?! – рявкнул Невидимка.
Мне пришло в голову, что я вообще-то до сих пор показывал себя далеко не с лучшей стороны. Особенно в том, что касается интеллекта.
– На мой взгляд, – заметил я, – если мина подложена недавно, то ее владельцы могли устроить засаду с любой стороны, хоть в дверь ползи, хоть в окно.
– И что нам это дает? – Шаррон покосился на меня, подняв изломанную бровь, что у менее утонченных рас соответствовало примерно полутора часам изощренных насмешек.
– А что как ни ползи, все равно можно нарваться! – отрубил я.
Серов хотел было возразить, но, раскрыв рот, замер.
– Верно, – проговорил он, наконец. – Если заминирован черный ход… то и парадное – тоже, и дом, полагаю, обложен. Поэтому… выждем.
– А если нас возьмут здесь? – надменно поинтересовался эльф.
– Не возьмут, – уверенно отозвался Невидимка. – Не осмелятся. И так уже мина грохнула. Сейчас начнут выяснять по хрусталикам – подорвался ли кто, и что делать. Эфир звенеть будет. Выждем часа два-три, но не до самого света… а там… есть у меня задумка. Если время позволит…
Всеволод Серов, суббота, 19 июня
– Ладно. – Я в очередной раз предпринял неудачную попытку лишить себя скальпа. – Не получилось уйти по-хорошему, будем уходить по-нашему. В смысле – старыми егерским методами. Шар, ты чего так пристально ушами шевелишь?
– Слушаю, – лаконично отозвался эльф.
– Что?
– Слушаю, не летят ли пожарные, – снизошел до пояснений мой компаньон. – Ведь, полагаю, даже ты согласишься, что взрыв «Толбачика-15» не самое типичное явление для московских широт.
– В последние годы, – буркнул Зорин, – гораздо более типичное, чем хотелось бы.
Я попытался последовать примеру Шара. Единственным доносящимся с улицы звуком был истошный вой всполошенного взрывом демона-охранника квартала за два от нас.
– Кстати, – заметил благочинный. – Дымом не пахнет.
– Еще бы, – вздохнул я. – Чему там гореть? Кирпичам? Зато ремонт в та-акую копеечку влетит… хорошо хоть, не фасад.
– Это, – холодно произнес Шар, – одна из последних вещей, о которых я бы стал волноваться, будучи на твоем месте.
– Можно подумать, твое место от моего за тридевять земель! – огрызнулся я.
– Если пожар не начался, – Зорин, похоже, решил проигнорировать нашу «семейную» перебранку, – то, полагаю, нам не стоит ожидать пожарных, равно как и моих коллег раньше утра… если кто-нибудь вообще соблагоизволил отзеркалить о происшедшем.
– Раньше утра… – задумчиво повторил я. – Утро… утро – это хорошо. Народ на улицах появиться… какие никакие, а свидетели.
– Это если нам позволят спокойно его дождаться, – с сомнением в голосе произнес Шар. – Я лично, в противоположность тебе, с трудом верю, что наши оппоненты, кто бы они ни были, пожелают предоставить нам возможность еще раз насладиться оттенками солнечной зари.
– А я верю в общевойсковую тактику, – огрызнулся я. – Эти самые «они» должны знать, что в доме находятся минимум трое вооруженных… разумных. Если пытаться штурмовать нас по всем правилам, тут будет вселенский галдеж. И руины на полквартала вокруг.
Шар осторожно прислонил костыль к спинке кресла, оперся на стену и, прижавшись к ней, плавно перетек к окну.
– Один на крыше напротив, – сообщил он. – С арбалетом.
– Это сколько угодно, – ухмыльнулся я. – Хоть с простыми стрелами, хоть с заговоренными. Для того, чтобы по нашим окнам лупить, армейская бомбарда нужна.
– Так что же вы все-таки предлагаете? – спросил Зорин.
– Есть одна забавная идея…. – Я окинул фигуру брата благочинного скептическим взглядом. Расстаться со своими служебными прибамбасами он вряд ли согласиться… ну да ладно, и так сойдет.
– Откройте ящик в секретере, – попросил я. – Справа от вас, второй сверху. И достаньте оттуда ошейник. Такой черный, кожаный, с медными треугольничками. Он там прямо сверху лежит… первое, что в глаза бросается.
– Этот?
– Он самый. Нет-нет, мне его протягивать не надо. Это вам.
– Мне? – недоуменно переспросил Зорин. – Но… даже если я перекинусь, он все равно никоим образом…
– Просто нацепите его на руку, – предложил я. – Или лучше на ногу, тогда, может, спадать не будет. Я, конечно, заранее приношу вам свои извинения за возможные неудобства, но это единственный маскирующий талисман, оставшийся незадействованным.
– А дальше что? – осведомился благочинный, закатывая штанину и подозрительно косясь на Македонского. Должно быть, опасался, что кот не согласится одолжить обновку.
– Кажется, – слабо улыбнулся Шар, – я догадываюсь, что собрался предпринять Сева. Ты хочешь устроить засаду на охотника, не так ли?
– Именно, – кивнул я. – Мина сработала… и если они достаточно долгое время не смогут засечь наше присутствие, им придется предположить, что они осаждают морг.
– Тогда предлагаю перейти наверх, – сказал Шар.
– Зачем?
– Потому что в стоящих там валлонских креслах мы сможем расположиться куда большим удобством, чем на имеющихся здесь колченогих творениях раешного столярного искусства, – пояснил эльф. – И сделать это я настоятельно рекомендую как можно быстрее, пока они окончательно, – он вытянул руку, указывая на тлеющую под карнизом бирюзовую нить, – не сломали нашу защиту от прослушки.
– Ну, – с явственным сомнением в голосе произнес Зорин. – Не могу сказать, что эта ваша идея мне по душе, но поскольку ничего лучше сам предложить не могу…
– Короче, принято единогласно, – перебил я его. – Тогда тихонько поднимаемся наверх, располагаемся в креслах – и сидим как мышки в норке! К тебе, хвостатый, это особенно относиться, понял? Сидеть тихо! Тихо сидеть!
– Мяв, – недовольно отозвался Македонский.
– Будешь много выступать – уши бантиком завяжу! – пообещал я.
– Мя-я, – презрительно процедил кот и, недобро прищурившись напоследок в мою сторону, развернулся и двумя гигантскими скачками преодолел ведущую наверх лестницу. – Мр-мряв!
После долгих часов, заполненных вязкой тишиной, треньканье зеркальной рамки прозвучало подобно грому небесных литавр.
– Кажется клюнуло, – старательно проартикулировал я, разевая рот подобно выброшенной на берег рыбе. – Проверяют.
– Не думаю, – отрицательно качнул головой эльф напротив. – Это было слишком глупо… даже по людским меркам.
– Здравствуйте, – донесся из зеркала сонный голосок бесенка-ответчика. – К сожалению, никто из хозяев этого зеркала не может сейчас ответить на ваш вызов. Пожалуйста, продиктуйте мне все, что вы хотели бы им сообщить, и я непременно передам этим козлам ваше сообщение при первой же возможности.
– Сева, привет! – При звуках девичьего голоса меня бросило в дрожь. Зорин тоже напрягся, не сразу, видно, осознав, что появившееся в туманном стекле личико принадлежит не Арине Валевич, а её сестре. Интересно получается: я путаю девушек на вид, а он – на слух. – Извини, что беспокою ни свет ни заря… просто…просто мне очень захотелось поговорить с тобой.
Я за хвост выдернул бесенка из зеркала, мысленно пообещав, что за козла он еще ответит. Стекло пошло мелкой рябью, потом застыло вновь.
– Я не сплю, – ответил я громче, чем хотел: приходилось перекрикивать обиженное верещание беса. Зорин украдкой показал тому крест, и нечистый обморочно повис у меня в руке. Иногда мне кажется, что эти самоответчики обходятся куда дороже, чем мы за них платим!
– Ой, – смутилась Марина. – Ты извини, что я тебя подняла…
– Говорю – не спим мы, – я попытался напустить на себя разудалый вид. – Македонский, подтверди!
– Ммря, – односложно ответил кот.
– Да мы с Аришей тоже, – смутилась девушка. – Она меня подняла… теперь обе мечемся, куры безголовые. Что-то нехорошее в воздухе висит.
– Как так? – не понял я.
– Глаз дурной, – объяснила Марина. – Мы, конечно, ведьмы недоученные, с третьего курса ушли… но уж настолько-то нас успели просветить. Смотрит кто-то дурным глазом, да так злобно – мурашки по коже. А кто – не знаем.
«Зато мы знаем», мелькнуло в голове. Но как люди Городницкого вышли на сестер? Через меня?… Или вели слежку за благочинским господством еще со среды, с нашей гусарской пирушки?
– Сидите дома, – жестко проговорил я. – К окнам не подходите. Ждите нашего звонка.
– Сева? – недоуменно переспросила девушка. – В чем дело? Что-то случилось?
Ну и как я буду объясняться? Проклятие, сколько лет прошло, как я вернулся из-за речки! Почему осталось при мне убеждение, будто приказы – не обсуждаются?
– К сожалению, случилось. – Зорин отодвинул меня плечом. Благочинский решительно выдернул корочку и подчеркнуто оправил рукав там, где его прожгла раскаленная лапилля. Физиономия его закаменела по-служебному.
– Видите ли, Марина Станиславовна, – вкрадчиво начал он, приведя меня попутно в совершенное недоумение: я и не знал, как ее звать по отчеству! – мне очень жаль, что так вышло, но вы оказались впутаны в неприятную историю из-за меня.
– Вас?! – недоверчиво переспросила девушка.
– Увы. – Благочинский развел руками. – В ходе расследования убийства Парамонова мы столкнулись с противодействием… ээ…
Шар открыл было рот – подсказать, но я наступил ему на ногу.
– …Весьма влиятельных группировок, – выкрутился Зорин. – К сожалению, мы не сразу поняли – насколько. В результате под угрозой оказались жизни и здоровье всех, с кем я встречался в последние дни.
Марина зажала рот ладонью. Мне хотелось думать, что от ужаса.
– . Это, как видите, относится и ко Всеволоду Арсентьичу, чей помощью я заручился, – вел свое благочинный. – Боюсь, что в отношении вас с Ариной придется задействовать программу защиты свидетелей. Так что, действительно, я бы просил вас оставаться дома и ждать звонка. Незнакомым людям не открывайте. И не волнуйтесь – мы непременно переправим вас в безопасное место. Это ненадолго – расследование близится к концу.
Судя по выражению лица, Валевич-старшая была близка к обмороку. В зеркале наметилось шевеление, потом одно девичье личико сменилось другим, куда более решительным.
– Все понятно, – проговорила Арина. – Ждем звонка. – Она ослепительно улыбнулась, и я ощутил мгновенный укол бессмысленной ревности: почему мне не досталось такой улыбки? – До скорого. Приезжайте, как только сможете!
Зеркало погасло.
– В бога, в душу, в мать и царствие небесное! – выдохнул я в полный голос, вскакивая из кресла. – Вот ведь… женщина!
– Которая из? – меланхолически поинтересовался Зорин, убирая берестяной свиток с глаз и видимо мягчая лицом.
– Обе! – рявкнул я. – Да и вы хороши! Программа защиты свидетелей…
– А чего вы хотели? – Благочинский поднял брови. – Чтобы девушки бегали по потолку, да вдобавок, обидевшись, не пустили нас в квартиру… да еще, чего доброго, моих товарищей вызвали? Кроме того, все остальное – чистая правда. Семинар по белой лжи, четвертый курс юрфака…
Я перевел дыхание, и понял, что Зорин прав. В моем невольном товарище обнаруживались неожиданные глубины.
Однако ярости моей это не уняло.
– Спокойно, Сева, – предостерегающе вскинул руку Шар. – Не поддавайся эмоциям.
– Легко сказать…
Вдох-выдох, вдох-выдох. Я зажмурился, представляя в руках ласковую холодную тяжесть винтовки. Вдохнул-выдохнул, собрался…
– А если зеркало прослушивается? – осведомился я сдавленным шепотом. – Сколько у них… у нас времени?
– Интересный вопрос, – задумчиво пропел эльф. – Зависит от множества факторов. Например, где находится существо, принимающее решения – в непосредственной близости от нас, или же предпочитает руководить событиями из безопасного удаления.
– Короче. Час у нас есть?
– Возможно.
– Звучит почти как «да», – усмехнулся я. – Ладно… Придется задействовать план «ять»… минуя план «буки», «веди» и остальную кириллицу. Шар?
– Что?
– По-моему, это в твоем чемодане. Меленькие черно-красные пилюли в коробочке из-под…
– Нет!
Судя по удивленному лицу Зорина, брат благочинный впервые столкнулся со столь непосредственным проявлением эмоций со стороны эльфа.
– А в чем, собственно, дело? – осведомился он.
– Меня, – с нажимом произнес Шар одновременно с ним. – Ты туда идти не заставишь. Ни-ко-гда.
– Пойдешь-пойдешь. Как миленький.
– Да объясните вы, орк вас задери, в чем дело?! – не выдержал Зорин. – Что это за пилюли, и какого…
– Пилюли, – холодно произнес Шар, откидываясь в кресле, – напрочь отбивающие обоняние.
– Надолго?
– Минут на десять-пятнадцать, – примирительно произнес я. – Больше и не понадобится.
– Я! Туда! Не пойду! – отчеканил эльф.
– Куда «туда»?!
– Ми пойдем через Уморию, – замогильным тоном произнес я, небезуспешно – как мне показалось, – подражая голосу популярного актера в не менее знаменитой комедии. – Через шахту…
– Канализации. – Шар не произнес это слово, а будто выплюнул сквозь плотно стиснутые губы. – Я туда не пойду! – в третий раз повторил он.
– Длинноухий, я что, мать твою, голосование объявлял? – рявкнул я. – Или совсем страх на гражданке потерял? А ну, встать, когда с тобой старший по званию разговаривает!
Должно быть я в этот миг выглядел и впрямь жутковато, потому от меня отвел глаза не только Шар, но и бывший, в общем-то, не при чем Зорин, а также устроившийся на столике в углу Македонский.
– Раздаешь всем пилюли, – продолжил я тоном ниже. – И ведешь вниз. Там ждете меня.
– А ты?
– А я… я тут немного пошумлю. Чтобы нашим друзьям было о чем поразмыслить… Отвлечься… от лишних мыслей. Им, падлам, думать вредно, – убежденно отозвался я.
Собственно, шуметь пришлось бы по любому – когда я осторожно отвел стволом штуцера занавеску, две приземистые серые фигуры как раз пересекали двор. Зашевелились, значит… ну да для вас же хуже.
У арбалетчика напротив были неплохие рефлексы – услышав звон разбиваемого стекла, он успел вскинуть свою дуру и даже нажать на спуск. Стрела – заговоренная, судя по противному визгу – улетела куда-то за дом, дабы устроить на чьем-то балконе локальную Хиросиму, а стрелок, обзаведшийся третьим глазом во лбу, плавно рухнул на черепицу.
Следующая пуля влетела точно между глаз типу, высунувшемуся из-за дождевой бочки на углу дома напротив. Затем в стену дома рядом с моим окном влепили что-то мощное – судя по вспышке, грохоту и брызнувшим кирпичам, «радужную молнию» – заставившеё весь домик забиться в падучей. Едва только я поднялся с пола и начал отряхиваться от штукатурки и осколков стекла, как все повторилось снова – на этот раз я сумел разглядеть догорающие в полете обломки кирпичей. Файербол, этак пятого уровня мощности. Неудивительно, что этот олух никак не может попасть в цель размером с окно – привык работать по площадям. Представляю, однако, что творится в магазине… бедные рыбки!
Мысль об разбитых аквариумах настолько разозлила меня, что я совершил действие, в корне противоречащее всем писаным и неписаным снайперским правилам – вместо того, чтобы тихонько уползти с дважды засвеченной позиции, встал во весь рост и подошел к окну.
Разумеется, гад и не думал скрываться – спокойно стоял себе у подъезда, в малиновом гильдейском кафтане, и любовался на дело рук своих, а посох начал поднимать, лишь разглядев меня, да и как-то неторопливо.
Верно, его не предупредили, с кем придется иметь дело. По крайней мере, когда он падал, на лице у него было выражение крайнего удивления.
В этот момент загремело внизу. Видимо, та первая, сумевшая преодолеть двор пара, то ли получив нагоняй от вышесидящего командования, то ли по собственной инициативе пошла на штурм черного хода – благо тамошняя дверь отсутствовала как таковая, снесенная взрывом «толбачика». Это была плохая идея, но они об этом не догадывались… пока.
Впрочем, начали они неплохо, закинув в проем ручную бомбу – от нее и пошел грохот. Разумно. Иначе минимум один из них познакомился бы с «арранской ловчей сетью» – охранным заклинанием, вообще-то запрещенным к использованию в Россиянии из-за повышенной негуманности. Полная реабилитация пострадавшего занимает два года… если повезет с лекарем.
На самом деле,можно даже позволить им побродить по дому. Кроме «ловчей сети» у нас было активировано еще штук пять ловушек, которые легко снимет мало-мальски понимающий маг, зато с легкостью могли бы вляпаться олухи вроде них. Можно было бы… но один из них начал подниматься на второй этаж.
Я подождал, пока осторожные шаги по ступенькам достигнут середины пролета и ударом ноги распахнул дверь. В косяк тут же вонзились две стрелки ручного самострела – судя по маслянистому отблеску наконечников, отравленные – а их хозяин отправился в полет к подножью лестницы.
Секунду спустя из соседнего помещения донесся вопль, звон бьющегося стекла, плеск, а затем еще один, куда более жуткий, вой. Он почти сразу же затих, сменившись хрустом и чавканьем. Ловушка, но не магическая – привязанная к стойке аквариума леска иногда может сработать не хуже. Все зависит от того, кто в теремочке, то есть в аквариуме, живет. Не гуппи едиными жив человек…
Меня немного беспокоило видимое отсутствие у типа внизу дыры в груди, которую, по идее, должен был проделать выстрел в упор. На всякий случай я сменил штуцер на жезл – зря, как выяснилось. Надетая бандитом мифрильная бронежилетка удержала пулю, но затылок, а заодно, похоже, и шейные позвонки, не перенесли удара о стену.
Должно быть, моим товарищам по несчастью эти минуты ожидания обошлись дороже, чем мне – раздававшиеся наверху звуки трудно было назвать способствующими душевному спокойствию. По крайней мере, мое появление живым и даже относительно – если не принимать во внимание порезы от стекла и безнадежно испорченную штукатуркой одежду – невредимым было встречено дружным вздохом облегчения, к которому присоединился даже Македонский.
– Что вы там устроили? – с раздражением осведомился Зорин. – Битву за Прохоровку?
– Ну что вы, – усмехнулся я, – мы люди скромные. Я всего лишь отыграл для нас лишние десять минут… до следующей попытки штурма.
– Целых десять минут? – недоверчиво переспросил Шар.
– Семь точно. Привести в порядок расстроенные ряды, – я всухую заглотал протянутую эльфом пилюлю и скривился, – поднять кнутом и пряником упавший моральный дух воинства. И давайте не терять их понапрасну. Ну-ка, на раз-два… взяли!
Действие зелья сказалось не сразу – я успел почувствовать хлынувшую из-под приподнявшейся плиты тяжелую волну смрада. Может, это и впрямь было не самой лучшей мыслью…
Первый в черный зев соскользнул Шар. Следом отправились его костыль, его сумка и неодобрительно порыкивающий Македонский. Зорин, прежде чем спрыгнуть, пробормотал себе под нос что-то вроде «раньше надо было предлагать…». Затем в черноту ухнул мой саквояж, на что тьма внизу отреагировала чьим-то придушенным богохульством. Я сел на край, одной рукой упершись в плиту, а второй – вцепившись в подпорку. Набрал полную грудь воздуха, качнулся вперед… приземлился на полусогнутых, а над моей головой с глухим лязгом встала на место плита.
– Куда теперь?
– Хороший вопрос, – отозвался я, озабоченно оглядывая правый башмак – в момент прыжка из-под него раздался какой-то подозрительный чавк. Похоже на остатки… нет, лучше об этом сейчас не думать. Все равно ничего толком не видно.
– Шар, ты скоро там?
– Уже, – лаконично отозвался эльф, приподнимая перед собой пылающий мягким зеленоватым светом камень в кожаной сеточке.
– Камень Люцифера, – неодобрительно вдохнул Зорин. – Вы что, не могли взять простую эльмову лучину?
– Эти базарные наговоры от первого же ветерка гаснут, – отозвался я. – А камень еще и высвечивает кое-каких местных обитателей. Вам же не хочется вляпаться… ну, скажем, в гнездилище холерчиков?
– Не хочется, – кивнул Зорин. – Но все равно…
– Да бросьте! Там той черной магии – плюнуть и растереть.
– Если кто-нибудь возьмет у меня саквояж, – прорвавшаяся в голосе Шара толика раздражения была эквивалентна визгливому воплю минут на пять, – то я…
– Ш-ш-ш-р!
Я успел подумать, что последний раз Македонский издавала такое шипение на лестнице черного хода… и что в замкнутом пространстве тоннеля мина выставленная сколь угодно неопытным подрывником имеет очень хорошие шансы порвать нас на кровавые тряпочки.
В этот момент на нас напали.
Тварь двигалась бесшумно и очень быстро. Я едва успел засечь краем глаза движение впереди, на самой границе мрака и призрачного зеленого света, испускаемого камнем Люцифера… крутанулся, наводя жезл… но тварь была уже рядом с эльфом и никто не успевал ничего сделать.
Никто, кроме кота. Вытянутая черная тень метнулась наперерез грязно-желтому пятну, сбила его наземь, и отскочила в сторону. Серебристой рыбкой блеснул нож, пригвоздив тварь к полу, но это было уже лишнее – из распоротого брюха гротескной полуптицы-полуящерицы вовсю хлестал дымящийся ихор.
Македонский неспешно обошел тело поверженного врага по кругу, презрительно фыркнул, сел и, как ни в чем ни бывало, принялся умываться.
– Вот тебе и семь минут, Сева. – Шар, осторожно наклонившись, вытащил свой нож из горла твари, несколько раз воткнул его в пол, после чего выудил из кармана изящный белый платочек и принялся старательно протирать лезвие. – Они знали про этот ход, просто не захотели мараться сами. Решили ограничиться стражем.
– Лень в сочетании с брезгливостью, – заметил я, – не самые полезные в жизни качества.
Зорин осторожно наклонился к твари. Та еще шевелилась, пытаясь подняться на переломанных крыльях, и только когда благочинный прочел над ней «Отче наш», выводя замысловатые знаки служебным крестом, затихла. Уродливая тушка тут же начала распадаться на составные органы, те превращались в гниющую слизь. Ихор поддерживает жизнь гомункулов почти до бесконечности, но когда тварь убита, кровь богов становится ядом, растворяющим тело не хуже алкагеста.
– Ножки Буша приспособили, – вполголоса заметил благочинный. – Ну, умельцы…
– Македонский, – поинтересовался я для проформы, – больше тут никто не ошивается?
Кот глянул на меня с укоризной и отрицательно повел хвостом – мол, обижаешь, начальник, что мы – службы не знаем?
– Они сумеют перехватить нас? – озабоченно спросил Зорин, поднимаясь с колен.
Я отрицательно мотнул головой.
– Не думаю. Могут разве попытаться перекрыть пару-тройку окрестных люков… потому мы к ним и не пойдем. Здесь много путей и прямые – далеко не всегда самые короткие.
Московские катакомбы – это особый мир, большая часть которого создавалась не людьми и не для людей. Начало свое они берут с тех незапамятных времен, когда московские великие князья, следуя тогдашней европейской моде, запрещали «поганым подземным карлам посередь людев жилище налаживать». С тех пор кто здесь только не селился – от тех же гномов до беглых этапников… а уж легенд понасочиняли! Миф о подземных тоннелях, протянувшихся до самой преисподней, среди них едва ли не самый обыденный.
– Вы так хорошо ориентируетесь здесь, – промолвил Зорин осторожно. – Любите бродить под землей?
– Ненавижу, – признался я, подхватывая саквояж Шара – Но… в раешные времена это называлось «производственной необходимостью». Мало кто решается преследовать скрывшегося по катакомбам.
– Резонно.
– А вы жезл-то за пояс не затыкайте, – сказал я. – Здесь оружие лучше держать наготове.
– Гигантские крысы? – понимающе осведомился благочинный.
– Возможно. – Я надеялся, что в бледном свете люциферова камня Зорин не сумеет различить возникшую на моем лице ухмылку. – Возможно, они тут тоже водятся. Но я больше опасаюсь гномов-бомжей.
– Сева, куда дальше? – окликнул меня Шар, останавливаясь перед чернеющим в стене отверстием поперечного хода.
– Пока прямо, – скомандовал я. – Нужная нам дыра следующая слева… и там тебе придется поднапрячься.
– Только не говори, – простонал Шар, – что ты заставишь нас ползти по крысиной норе!
– Нет! Я не настолько злопамятен.
– А что… – начал было Зорин и, нелепо взмахнув руками, начал валиться на спину – я едва успел подхватить его.
Нечто черное, красноглазое, громко хлопая кожаными лоскутами – то ли ушами, то ли крыльями – взвилось из кучи рядом с благочинным и, пронзительно каркнув, скрылось в коридоре.
– Ну и куда ты смотрел? – сурово осведомился я у Македонского.
– Мур-ря! – виновато отозвался он. – Мряв!
– Что это было?
– Полагаю, какой-нибудь не слишком удачный гомункулус, – сказал Шар, вглядываясь в темноту всепроницающими эльфьими очами. – Я успел немного рассмотреть это, без сомнения достойное жалости, создание. Не думаю, чтобы создателем подобного уродца мог бы быть кто-либо кроме людей.
– А само по себе оно, значит, вылупится не могло? – возмутился я. – Знаешь, сколько всякой алхимической дряни в канализацию сливают? Еще и не такое из дерьма повылупляется.
– Порожденные стихийной магией твари, – холодно отозвался эльф, – при всей их внешней неэстетичности обычно все же более… устрашающе функциональны. Кстати, мы, как я понимаю, пришли?
–Угадал.
– Вы говорили «следующая дыра», – напомнил Зорин. – А не «дубовый люк».
– Будет вам и дыра, – я задумчиво уставился на резные узоры, пытаясь припомнить, на какой из резных завитков нужно было давить, а какой – отводить в сторону. Кажется так… ага!
Люк соорудили гномы лет полтораста назад – по крайней мере, в этом уверял меня профессор, которому я принес перечерненный узор. Он же порекомендовал книгу, в которой описывались применявшиеся тогда ими «секретки» – а то бы я даже с «сквозь-взглядом» состарился, пытаясь разобраться в бесчисленных рычагах, пружинах, противовесах, отравленных иголках и прочей хитроумной начинке.
За люком начинался спуск – саженного поперечника труба с идеально гладкими стенками, представлявшая собой цельновыдолбленный древесный ствол. Как гномы сумели затащить его под землю – ума не дам.
– Мне бы хотелось,– вкрадчиво произнес Зорин, – все же знать немного больше, чем сейчас… прежде чем вот так нырять вниз головой неизвестно куда.
– Ну, во-первых, никто не заставляет вас лезть туда вниз головой, – улыбнулся я. – Скорее наоборот, я бы рекомендовал отправляться в этот путь вперед ногами, а не рогами, которые у вас отсутствуют. Что же касается вашего вопроса – отвечаю: в тридцати саженях под нами находиться один из узлов… короче, нечто, с помощью чего я надеюсь добраться до наших сестриц раньше, чем это сумеют проделать наши оппоненты.
– Подземные Чердачки? – удивленно воскликнул благочинный. – Я думал, что это очередная легенда…
– Могу вас заверить, что эта легенда имеет в своем основании вполне реальные факты, – чопорно произнес Шар.
– Но ей же лет двести!
– Полагаю, триста двадцать два будет более близкой к истине цифрой, – пропел эльф. – Именно к этой дате относится первое упоминание в хрониках, гномьих, разумеется. Транспортная система, основанная на магии домовых… активно использовавшаяся московской общиной гномов более двухсот лет… и уничтоженная Инквизицией перед началом метростроительства… якобы. Тогдашние маги пришли к выводу, что гармоника этого заклинания может помешать нормальному функционированию станционных порталов.
– Она работает, – заверил я Зорина. – Я уже несколько раз пользовался ею. Очень старое, но кто-кто, а гномы умеют делать вещи на века.
– Но как же она уцелела?
– Братья-инквизиторы, – на этот раз в голосе Шара звучали поучающие нотки, – были куда более практичными существами, чем принято считать… в обществе. Зачем уничтожать то, что можно успешно использовать? Избранным, разумеется. Подземные Чердачки всерьез рассматривались в качестве пути эвакуации из Кремля во время войны, когда передовые дивизии Сынов Сатаны подошли к Москве – орденский совет счел тогда, что времена первых христиан давно прошли, и мученичество больше не в моде. В тот раз – не пригодилось…
– Тогда – понятно, – процедил Зорин. – И понятно, откуда вы про неё узнали.
– Главное – не пытайтесь тормозить самостоятельно! – сказал я, усаживаясь на край. —Там, внизу, есть для этого особое… ну, короче, там вы эту скорость и потеряете, а в трубе просто застрянете.
– Ты бы лучше кота с собой взял, – посоветовал эльф. – Саквояжи и сами доехать смогут.
– Разумно, – я поставил саквояж и поманил к себе Македонского. Кот с подозрением покосился на дыру, но на колени все же запрыгнул – и хорошо, потому что поднимать этот пуд когтей, зубов и мышц против его желания я бы лично не осмелился.
– Хороший кот, хороший, – пробормотал я, – Когти только убери… ага, вот так… и скалиться на меня перестань. Хороший кот… а сейчас мы с тобой немного покатаемся. Ты ведь на коврах летал… – Кажется, это было неудачный довод, потому что кот сразу напрягся и принялся яростно подергивать кончиком хвоста – с коврами у него были связаны далеко не самые лучшие воспоминания. – Спокойно, спокойно…
Полезная штука – военная дисциплина. Полагаю, именно благодаря ей Македонский, проваливаясь вместе со мной, ограничился возмущенным мявом и не стал запускать в меня когти.
Валентин Зорин, суббота, 19 июня
– Побыстрее нельзя? – недовольно осведомился эльф, пытаясь дышать ртом. Выходило некультурно, но сочащиеся из-за наших спин миазмы не позволяли втягивать воздух через нос. Меня лично и без того вело на сторону после головокружительной поездки через Подземные Чердачки – увы, не столь быстрой, как обещал самоуверенный Серов. Загадочные таблетки перестали действовать минут пять тому обратно, и каждая секунда из трех сотен истекших казалась мне смрадной вечностью.
– Я и так стараюсь, – огрызнулся Невидимка. – Кто же знал, что дверь запрут с той стороны?
Замок подался неожиданно. Дверь с потусторонним скрипом распахнулась настежь, и мы гурьбой вылетели на свежий воздух – в тесную, заставленную полками кладовую.
– М-да, – заметил Серов, оглядываясь, – все сильно изменилось с тех пор, как я тут был в последний раз…
– Я вам, брат, могу, не глядя, объяснить, что изменилось, – отозвался я, пытаясь энергичными телодвижениями разогнать застоявшиеся в складках мундира комья густого клоачного воздуха. – Раньше тут был пустой подвал, верно? А теперь в подвале устроили лавку. Хорошо еще, что не заложили вашу потайную дверь кирпичом – обошлись бумагой заговоренной… ляхремонт, чтоб его…
– То-то я думаю – что она так открывается тяжело… – задумчиво промолвил киллер.
– Лучше давайте подумаем, как отсюда выбраться, – предложил я.
– А что тут думать? – Серов распахнул дверь в торговый зал. В лавке было темно, но сквозь окошки под потолком сочился с улицы потусторонний свет эльмовых фонарей, смешиваясь с мерцанием камня в руках Шаррона. – Открываем…
– И через полчаса сюда явятся мои товарищи, – закончил я. – Злые от недосыпу. И вяжут нас по руками и ногам.
– Почему? – удивился киллер.
Я вздохнул. Вот что значит узкая специализация.
– Потому что сигнализация сработает непременно, – объяснил я. – Но хозяева лавок на нее не больно-то полагаются, поэтому на двери висит амбарный замок. Поверх листового железа. С той стороны.
Серов подозрительно посмотрел на меня.
– Не далее, как две недели назад, – добавил я, – такое дело проходило через наш участок. Только воришка выбил окно. В лавку залез…покрутился, да и застрял. – Я показал под потолок. – Точно такие были окошки. Узенькие, высоко – не допрыгнуть. А пока он прилавок подтаскивал, да мешок пропихивал, тут и наши подоспели.
Я не стал уточнять, что главный герой этой истории уже пользовался славой самого безмозглого воришки за всю историю сыска – во всяком случае, его только на моей памяти ловили трижды, и всякий раз – на такой вот глупости.
– Сигнализацию можно отключить, – подал голос Шарапов.
– Иногда можно, – признал я. – Но…
Я приподнялся на цыпочки, чтобы получше разглядеть прибитый к косяку кожаный футлярчик.
– Не в этом случае.
Тянущиеся от талисмана нити светились для колдовского зрения первозданной синевой, по ним пробегали волны белокалильного жара. Почти физически ощущалась грозная мощь, что водила рукой писца, начертавшего древние символы на пергаменте.
– Я бы лично не рискнул трогать мезузу руками, – добавил я, отходя подальше.
Серов согласно кивнул. Что бы там не утверждали агент Фишер со своим создателем, каббалистическая теургия склоняется не к боевой магии, а к оборонительной. Даже простенькие гематрические талисманы считаются наиболее надежными из охранных средств, что уже говорить о настоящей мезузе, таящей в себе строки Пятикнижия Моисеева? Дернуло нас угодить в такую кошерную лавку!
– А может… переборем? – Серов неуверенно перекрестился.
Я покачал головой.
– Вы правда хотите помериться крепостью веры с тем, кто это ставил? – риторически поинтересовался я.
Если бы истинную веру можно было распознать по величию совершенных ею чудес, религиозные войны не раздирали бы человечество от сотворения мира. Сейчас модно приводить в пример злодеяния Ордена, но мне ближе примеры из школьной программы – немецкие концентрационные алтари, где миллионы людей и нелюдей питали невинной кровью демонов преисподней, и вызванные не верой, но низменным чародейством гиперсаламандры Хиросимы.
Поэтому я не рискнул бы незваным ступить на порог этой лавки. Не думаю, что на меня обрушатся пламень и сера – смертельные охранные ловушки запрещены законом, в конце концов…
– Давайте лучше через окно, – помедлив, согласился Серов.
Пока мы с Невидимкой волокли прилавок к окну, с нас сошло семь потов. Эльф по причине инвалидности участия не принимал, а Македонский и вовсе норовил пристроиться поверх нашего груза, за что был с руганью изгнан.
В конце концов мы, все четверо, оказались на улице – как и обещал киллер, за три квартала от парамоновского дома.
– Как думаете, откуда следят за квартирой? – поинтересовался я, прибавляя шагу. – И как?
Шарапов подчеркнуто застучал костылем по асфальту.
– Двое в подъезде, – не раздумывая, ответил Серов, – и наблюдатель в доме напротив. Какой там этаж – третий? Тогда, возможно, еще один прикрывает окна, хотя вряд ли. Подвоха не ждут. Это если им не сообщили еще, что мы ушли. Тогда девушки уже, скорей всего, в заложницах.
– Раз так… – Меня охватило какое-то странное возбуждение. – Игорь Дорофеич…
– Шар, – коротко поправил меня эльф.
– Хир Шаррон, вон там впереди зеркальная будка – я позвоню девушкам, потом вызывайте такси и ждите здесь. А мы с Всеволодом Арсентьичем…
– Брат благочинный, – не выдержал Серов, – вам не надоело политесы разводить?
Я махнул рукой.
– Привычка. Короче, мы идем вызволять пленниц.
– Не торопитесь, – попытался урезонить меня Невидимка. – Переть напролом…
– Православный люд, – процитировал я лозунг времен раешной юности, – легких путей не ищет.
Зеркало было египетское – из полированной бронзы, но и его хулиганы исхитрились процарапать гвоздем. Изображение Марины Валевич слегка подрагивало в мутно-желтой толще.
– Вы уже здесь? – всхлипнула она. – Мы уже извелись…
– Ни слова больше! – Я предупреждающе вскинул руку. – Ждите.
– Что дальше? – осведомился Серов, когда мы подошли к дому.
– Идите, – подтолкнул я его. – Никогда в органах не работали?
– Нет, – недоуменно ответил Невидимка.
– Идите-идите.
Я распахнул дверь подъезда, свободной рукой выхватывая корочки. Серов от удивления едва не выронил люциферов камень. Двое накачанных парней в черных куртках, склонившихся к мобильнику, словно по команде, обернулись к нам.
– Пропустите! – командирским голосом гаркнул я.
– Э, мужик… – неуверенно начал один.
– Благочиние! – выпалил я. – Не препятствуйте следствию.
– Э… – еще более неуверенно протянул второй громила.
– Херувим, – бросил я Серову через плечо, – задержите этих двоих до выяснения.
Слова эти оказали действие почти магическое. Громилы вынеслись из подъезда рысаками, едва не сбив моего напарника с ног. Конечно, через пару минут они придут в себя, заметят, что в виду нет казенного ковра, а нет – так им по мобильнику подскажут… Хотя почему, собственно? Кто сказал, что следившая за мной команда и те, кто напал на дом Невидимки, работают вместе? Возможно, никто и не догадывается, что вместе с особо опасным киллером действует благочинец-ренегат.
– Стойте здесь, – шепнул я Невидимке на ухо, – если что – стреляйте!
В темноте ступени подворачивались под ноги, откуда-то вырастали углы, и тут же прятались в стенах – должно быть, здешний домовой крепко недолюбливал ночных гостей. Я забарабанил в дверь, рискуя выломать плохо заклятую фанерку.
– Сева? – послышался дрожащий голосок.
– Нет, это я. Выходите, скорее!
Корочку я спрятал, вытащив взамен из-за пазухи жезл; подумав, снял с предохранителя – в набалдашнике закрутились режущие глаз белые искры, отчего на лестнице стало чуть светлее.
Арина едва не за руку вытащила старшую сестру из квартиры. Я молча поволок обоих вниз, к выходу. И уже на последних ступенях вверху, за нашими спинами – жахнуло.
В первый момент мне показалось, что невидимый стрелок влепил огненным шаром в окно квартирки сестер. По лестнице явственно потянуло гарью.
Люциферов камень блеснул нездоровой зеленью из стиснутых пальцев Серова.
– Проклятие! – Невидимка помотал головой. – Если дом под обстрелом, как же мы выйдем?
– А прикрытие?.. – начала Арина, и осеклась.
– Никакого прикрытия нет, – выпалил я, внутренне сжавшись. – Наш товарищ на улице ждет транспорта…
И если по выходящим из подъезда кто-нибудь вздумает шмальнуть файерболом, от нас только пепел на мостовой останется. Сверху уже доносились возбужденные голоса, кто-то шлепал тапками по лестнице, истерически верещал – непременно вызвали благочиние, и пожарных. Счет времени шел на минуты; если нас не стопчут жильцы, так непременно загребут до выяснения. А уж если мою физиономию припомнит дотошная баба Клава…
Я скинул мундир, и принялся расстегивать рубашку, мучительно припоминая все прошлые обиды. Как назло, накатило вялое толстовство. Ну, обошли… ну, выперли… ну, премии не дали… ну их.
– Брат Серов, – попросил я недоуменно взирающего на меня киллера, – ударьте меня.
– Что?
– Приложите от души, – повторил я.
– Зачем? – истерически хихикнула Марина Валевич.
– Для маскировки, – успел я выпалить прежде, чем Невидимка врезал мне под дых.
Было больно, и очень обидно. Я подхватил эту обиду, и переплавил ее в ярость, затмевающую сознание и…
В толпе выбегающих из подъезда жильцов никто не обратил внимания на двоих девушек, бережно поддерживающих мужчину в небрежно накинутом на плечи благочинском мундире – верно, раненого. Уж если что и привлекало внимание, так это носившаяся вокруг огромная серая псина неопределенной породы. Люди всегда видят только то, что хотят видеть.
И уже потом, когда я перекинулся обратно, Серов смог рассказать мне, что увидел, подняв на миг голову. Взрыв грянул не у сестер, а этажом выше – в опечатанной квартире покойного Парамонова, испепелив все внутри. Значит, стрелок полагал, что мы направляемся туда. Все нити снова и снова приводили нас к орскому «делу века».
Интерлюдия
Валентин Зорин
Сверху причудливо раскинувшиеся в стороны хвосты очередей отчего-то напомнили мне Горынычей – еще тех, древних, чуть ли не диких драконов южнорусской породы, изображениями которых так любят иллюстрировать учебники истории. Дело даже не в характерном змеином извиве, а в том, что очереди эти столь же безмозглы и столь же бессмертны – они были всегда, сколько я себя помню, и с распадом Стройки не изменилось абсолютно ничего – ну: разве что они стали еще длиннее.
Дежурная бригада сиротливо скучилась в сторонке, около служебного «горбунка» – Женька Дробин, стажер и двое херувимов.
– И чего ждем-с? – осведомился я, подходя.
– Гапона, – бодро отозвался Женька. – Генерального, со-от-ветственно, архипастыря особого назначения.
– А самим, значит, слабо? – кивнул я в сторону плаката «Слава московским гномам-метростроевцам – строителям Рая на Земле!»
– Да ну их! – окрысился Женька. – Мы уже было сунулись – такой гам поднялся. Ясно ведь, что по служебной надобности… Да что там… Мона подумать, мне больше всех надо.
– Но-но, – шутливо предостерег я. – Ты мне тут не разлагай, при подчиненных.
– По-моему, они от нас какого-то подвоха ждут, – вмешался стажер.
– И правильно ждут, – заметил я, извлекая корочку. – Когда это народу от нас добро выпадало? Вот гадость какую простым раешным обывателям… А ну, расступись! Благочиние! Расступитесь, добры люди-нелюди!
Очередь – я успел приметить в ней несколько потомков великанов и даже трех троллей – встретила нас угрюмым ворчанием.
– Куды прут, куды прут?!
– В очередь! Всех в очередь!
– Знаем мы их!
– У-у, ироды!
– Нонеча вам не Стройка! Нонеча все истинно равны!
– Ага, как же! Депутатам расскажи!
– Или колдуну какому черному! Он как рассмеется, глядишь, и убивать не станет – токмо в жабу превратит!
– Или этим!
– Ну куды преш-то!
– Благочиние, господство Зорин! – проорал я, размахивая корочками.
До охранника у чарной лестницы оставалось сажени три, и большую их часть занимал собой здоровенный амбал с явной толикой орочьей крови. Впрочем, острота слуха с этой толикой явно не передалась.
– В очередь их! – провизжал откуда-то сбоку истошный женский голос.
– Меня, меня пустите! – завопил кто-то. – Я им покажу!
Один из херувимов схватился за эфес служебной шашки (как и положено, огненной).
– Расступитесь, чада! – донесся из-за моей спины зычный рев. – Ибо дело у нас воистину праведное и срочное.
– Ух, как вы вовремя, отец Иннокентий, – приветствовал я гапона. – А то подавили бы нас…
– Увещевать-то надо, – прогудел гапон. – Слово доброе – оно ведь великую Силу имеет.
Служебный крест он при этом держал наизготовку, и сомневаться не приходилось – если кому доброго слова окажется мало, попотчует промеж глаз, да так, что следующим, кого эти глаза узрят, будет благообразный дедушка с нимбом и связкой ключей.
– Прахадытэ скорее, – взмахнул лапищей охранник. – Нэ скальпливайтесь.
Ступая на самобеглую лестницу я, скорее по привычке, нежели по нужде, затаил дыхание. Шаг – мимо пронеслись, сливаясь в полосу эльмовы огни на стенах тоннеля – второй, третий, и я уже стоял на гладком граните портала.
– Интересно, – рядом со мной материализовался Женька, еще более встрепанный, чем наверху. – Этот орк наверху имеет в виду, что он всех скальпировать будет или просто скальпелем резать?
– Он – орк, – угрюмо отозвался я. – Он просто всех имеет. В виду.
Завеса портала впереди брызнула синевой – и выплюнула в нас поток столичных жителей, дружно устремившихся к фиолетовому сиянию второго портала.
– Так, – озабоченно сказал Женька. – А который-то из двух?
– Наш – тот, который на Свято-Георгиевскую, – сориентировал я подчиненных. – Эксперты сейчас прибудут.
– А что, собственно, произошло? – не выдержал Женька. – Нам в дежурке так ничего толком не сказали. Есть подозрение… косвенные данные… Из-за чего такой шорох?
– Не подозрение. – Я выдержал внушительную паузу и ткнул пальцем в потолочную фреску. – Мнение. Есть мнение…
– Да какое, прости Господи, мнение?
– Сегодня, в районе полудня, в этот портал вошел сын, – я воровато оглянулся по сторонам и продемонстрировал Кольке обрывок газетной карикатуры, – вот его. Вошел и не вышел.
– Да ну?! – оскалился Женька. – Не может быть! Что б такие эльфы – и без конвоя?..
– Ковер у него расколдовался, – пояснил я. – Хорошо так расколдовался, о тотемный столб у ресторана «Вигвам Маниту». А наш то ли торопился куда-то, то ли… Короче, тревогу подняли почти сразу, у него амулет был на симпатической связи. Личный маг самого, – я кивнул на потолок, – проследил его до входа в этот портал. И все.
– Он хоть жив-то еще?
– Маг говорит «жив». Только, – я попытался дословно припомнить слова дрожащего кругленького человечка в зеленом кафтане, – до жути испуган.
– Час от часу не легче, – вздохнул Женька.
– Воистину тяжка наша стезя, – молвил отец Иннокентий. – Но се был выбор наш…
– Когда стали проверять архивы, – продолжил я, – отрыли еще несколько случаев, которые вполне могут оказаться картами из той же колоды. Семеро пропавших без вести, все – за последние полгода. Медиумы утверждают, что все семеро живы, но вот указать точное местонахождение…
– Зиндан какой-нибудь оркский, – буркнул один из серафимов. – У них под Грышнак-Юртом…
– Ляд их знает, – пробормотал я. – Уж направление-то должны были взять.
– А что еще? – требовательно осведомился Женька.
– Еще есть две какие-то странные заявы. Купчина первогильдейский утверждал, что на важную встречу опоздал, потому что в этот, – я ткнул пальцем в сторону фиолетового мерцания, – портал вошел двенадцать нуль семь, а вышел в двенадцать двадцать три, восемь открытий спустя. И схожая заява от уральского гномуса – тоже имеет привычку поминутно с брегетом сверяться.
– Ну да, – хмыкнул Женька. – Случаев-то, может, и поболе набежит, да вот беда – хронометры у нас пока что в диковину-с!
– Однако же, – задумчиво сказал я. – Крайне занятно бы выяснить, где они эти четверть часа пребывали. Чует мое сердце, что и сын нашего славного самого где-то в тех же местах и обретается.
– А может, это просто портал того – глючит? – радостно предположил Женька. – Это, как его… самопроизвольно?
– Ох, не верю я в такие самопроизвольные штучки-дрючки, – вздохнул я. – Когда портал глючит, пассажиров в закрытых гробах хоронят. А вот в чьи-нибудь шаловливые ручки… или лапы… или щупальца – верю!
– Не, ну бывает же! – не сдавался Женька.
– Всякое бывает, – согласился я. – Вот мы у экспертов сейчас и спросим, чего бывает, а чего быть не может по определению.
Прямо перед нами вспыхнул алый овал служебного портала. Задача не из простых, учитывая, какие помехи должны были давать два огромных постоянных портала станции.
– День добрый.
– Здоровеньки булы, панове! – тряхнул оселедцем в мою сторону старший эксперт Остап Андреевич Хольмский. – Ну, що за лихо тут зробылось? Пациент скорише жив, чи вже холодный?
– А вот это, – сказал я, – нам и хотелось бы выяснить.
Остап Андреевич – чистокровный гном, воспитанный в семье потомственных запорожских казаков. О детстве своем он вспоминает неохотно, зато из других его реплик можно заключить, что, прежде чем осесть в стольном граде Москве и остепениться, пан Хольмский неплохо погулял на охваченной пламенем Гражданской Украине. По крайней мере о таких легендарных личностях, как Махно и Котовский, Остап Андреевич упоминает вполне панибратски.
– Ща все выясним! – бодро пообещал пан старший эксперт и, насвистывая в усы какую-то затейливую мелодийку, повернулся к подчиненным – худощавому астрологу в потертой синей мантии и двум молоденьким послушникам в форменных сутанах. – А ну, хлопцы, живо за работу.
И работа закипела. Закипела в прямом смысле слова, потому что среди прочего эксперты установили портативный треножник на спиртовке, в котором сразу же начало булькать нечто желтое и очень вонючее. На нас же с ангелами выпало обеспечивать магам место для работы – задача вельми нелегкая, учитывая, что приближался конец рабочего дня, и валившие из порталов толпы стремительно густели. Особенно доставалось астрологу, на чертимые которым линии все время заступал кто-то из оттесненных толпой. При каждом таком случае маг багровел и принимался тихо шипеть – как я подозревал, отнюдь не «Богородице, дево, радуйся».
– Эге, – выдохнул наконец Остап Андреевич, поднимая вверх пробирку с крохотной бело-синей ящеркой. Тварюшка извивалась, точно ее собирались резать. – Вот те раз!
– Что-то нащупали? – нетерпеливо спросил Женька.
– В точку! – отозвался Хольмский. – Как есть нащупали. Явный след чужеродной магии, причем, – гном наставительно поднял палец, – есть мнение, не, подозрение, що не просто магии, а темной. Що в таком разе надлежит робыть, – он резко развернулся к споим помощникам, – а?
– Э-э… погасить портал? – неуверенно предположил один из послушников.
– Бунчуком тебя по лбу гасить, дурья башка! – В подтверждение своих слов, Остап Андреевич отвесил подчиненному звучный щелбан. – Во-перших, хтож тоби це позволить – таке дороге чародейство портить, да еще у самый трефовый, не, пиковый час? А у-отрих, ежели мы цей портал закроем, де гарантия, що та паскудина, котора нам тут холеру вчинила, кудысь в другое место не переберэтся? А? Мовчишь, вражина? То-то и оно. Не, гасить портал ни в коему рази ни потрибно. А от зробыть так, щоб по нему нияка дурна тварина не шлялясь…
– Я к начальствующему, – озабоченно промолвил отец Иннокентий. – Вас он может и не послушать, а вот меня… пусть только попробует! – И в подтверждение своих слов перехватил поудобрее казенный крест. Добрый фратер Тук в сравнении с нашим гапоном сошел бы за Махатму Ганди.
– В самом деле, – нахмурившись, сказал Женька, – скоро самое половодье хлынет. Как же…
– Та не забивайте головы, хлопцы, – беспечно обронил Остап Андреевич. – Вы що думаете, що вы одни таки вумные? Перемкнут два соседних портала друг на друга. Не впервой.
– Порталы-то ладно, – задумался Женька. – А толпа, что сверху валит?
– О. – Вздохнул гном. – Вот то таки да, проблема.
– Вот что, – решительно сказал я. – Бери, Евгений, обоих херувимов и быстро – наверх. Как только придет приказ закрывать вход – становитесь рядом с привратниками и начинаете работать демонами Максвелла.
– Кем-кем? – скривился Женька.
– Максвелл… это же что-то из магодинамики? – неуверенно сказал стажер.
– И чему тебя только в университете учили? – вздохнул я. – Короче – всех выпускать и никого не впускать! Теперь ясно?
– Так точно.
– Э-э… ваше господство, – замаялся вдруг один из херувимов. – А, может, того…
– Ну, говори. – Подбодрил я его.
– Там же щас наверху, – мотнул головой ободренный херувим, – почитай, ад кромешный. Народец с работы ломится, злой, уставший. Ежли просто им дорогу загородить, они ж нас в гранит втопчут – и брызг не останется. А вот ежли…
– Ну-ну…
– Ежли, скажем, объявить, что бонба обнаружена, – выдохнул херувим, – али демон какой на свободу вырвался… тут-то народец и порскнет в разные стороны. Он нынче пуглив, народец-то.
Я задумался. Вообще-то, конечно, соблазнительное предложение. Херувим прав – народ сейчас прессой накручен сверх меры, и при первом же намеке на теракт бросится, как нечистый от ладана. Но, с другой стороны, отвечать потом за «провоцирование панических слухов»… а, если, упаси Боже, опять погром с перепугу устроят, как после взрыва на Малой Успенской?
– Нет, – решительно заявил я, – объявлять заведомо недостоверную информацию запрещаю! Но, – уже тише продолжил я, наклоняясь к херувиму, – если подобный слух возникнет сам по себе… в конце концов, пресечение слухов не является нашей первоочередной задачей.
Несколько секунд херувим старательно переваривал мой шедевр казуистической канцелярщины. Затем лицо его прояснилось и он, рявкнув «слушаюсь!», устремился к лестнице, придерживая правой рукой шашку.
Я вздохнул, хотя, каюсь, прозвучало это слегка лицемерно.
Если вы желаете донести какую-либо информацию до толпы, вовсе не обязательно надсаживать глотку. Как раз наоборот, если толпа изначально настроена к вам негативно – а народ наверху будет настроен крайне негативно – ваша информация будет отвергнута на спинномозговом уровне. А вот если почти такой же, как ты сам, простой раешный брат-благочинный, воровато оглянувшись, прошепчет – куды прешь, дурило, БОНБА там! – можно не сомневаться, на толпу эта весть подействует не хуже искры на порох.
Ох, прости Господи, мя, грешного. Не для себя ведь.
Как бы то ни было, через четверть часа в огромном подземном зале остались только мы.
– Ну вот, – довольно потер руки Хольмский. – От зараз ми займемся нашим больным вплотную.
Гном не шутил – добыв из внутреннего кармана камзола квадратные очки, он придвинулся к фиолетовому овалу и принялся старательно изучать таинственные переливы.
– Тинаику, – потребовал он, не отводя глаз от портала.
Послушник мигом вложил в протянутую руку маленькую черную палочку, изрезанную затейливой витой резьбой. Гном осторожно коснулся ею мерцающей пленки – раздалось тихое шипение и вверх поползла струйка ядовито-зеленого дыма.
– Та-ак, – зловеще выдохнул Хольмский.
Он привычным жестом задвинул начавшие было сползать очки обратно к переносице, подергал себя за левый ус и, обхватив подбородок, задумчиво уставился на портал.
– Викентий, – окликнул он астролога, не отводя глаз от фиолетового сияния.
– Да?
– Будь ласка, проверь мне пятый и седьмой круги второй ступени.
– Полная проверка? – переспросил маг.
– Самая полная, – кивнул гном. – И… особое внимание обрати на трещины.
– А вы – обернулся он к послушникам – живо готовьте эликсир Калеорна. На две трети.
– Но… – начал было один из послушников. – Остап Андреевич, где ж мы шальмугру возьмем.? Она же в стандартный набор не входит.
– Ох, чума на мою седу голову! – вздохнул Хольмский. – Всему вчиты дурнив треба. Ну возьмите пятый универсальный декокт, там же чорним по белому намалевано – «у тому числи може замениты и сок шальмугры». Дурни пустоголови!
– Что-нибудь нащупали, Остап Андреевич? – спросил я.
– Есть трошки, – неохотно отозвался эксперт – узор цей. Видев я такий узор… один раз… в 43-ем пид Харькивом. Почекай, сейчас точно вызнаем.
Ждать пришлось недолго. Холмский мельком глянул протянутую астрологом дощечку, удовлетворенно хмыкнул, обмакнул стеклянную палочку в поднесенный послушником сосуд и резким движением стряхнул несколько капель на портал.
В тех местах, где капли соприкоснулись с пленкой, цвет портала вдруг начал стремительно меняться с обычного фиолетового на серый с черными прожилками. Пятна стремительно расширялись… слились… затопили всю поверхность портала… потом в тех же местах снова возник прежний цвет, и через несколько мгновений портал снова засиял привычными красками.
– О! – довольно осклабился гном. – Усе бачилы?
Вопрос был явно риторический.
– Значить, от шо я тебе скажу, хлопче, – молвил эксперт. – Радуйся – це ни тварина из аду, ни природне явление и даже не терористови происки. Це просто якась людина, притом дюже дурна.
– Ы?
– Как я вже сказав, – продолжал гном. – Цей узов я вже бачив… в войну. Прозывается сия холера Серым Кругом, или Серым Лабиринтом, и представляет из себе одну из тих ловушек, яки зроблены Сатаною на погибель тем, хто не хоче вчитыся, а хоче усе и сразу. От. Серый Лабиринт, – Остап Андреевич подергал правый ус, – это испытание. Кто его пройдет – получает силу мага третьего-четвертого, а то и пятого ранга.
– А подвох в чем?
– А подвох в том, – усмехнулся гном, – что, ступив на этот путь, вернуться уже нельзя – згинешь. Только вперед. А вперед идти тоже может далеко не всякий.
– Что-то я такое слышал, – задумчиво пробормотал Женька. – Где-то когда-то…
– И от кака засада, – продолжил эксперт, – чтобы путь сей пройти до конца, такие силы в душе нужно иметь, яки не у всякого мага есть.
– То есть, – расшифровал я, – если кто-то и сможет пройти до конца, значит, он уже настолько крут, что ему эта сила уже ничего толком не прибавит?
– Розумиешь, хлопче, – одобрительно кивнул Хольмский. – Але тут-то и постарався враг рода человечьего. Коли сил идти нет, а погибать в цвете лет ох как не хочется, тут-то нога сама тебя на Трещину и потянет.
Нет, точно, где-то я это слышал! На уроках закона Божьего, что ли?
– А Трещина, – продолжил Хольмский, – о-о, это очень подла штука. К средоточию она тебя выведет, и силу ты получишь. Да только взамен она по мыслям твоим проляжет.
– М-да.
Я начинал понимать, с чем нам предстоит иметь дело. Сумасшедший маг-самоучка. Малоприятно. В принципе, большинство магов не назовешь психически здоровыми существами, но если уж его считают больным собственные же собратья…
– Так от я и бачу. – Остап Андреевич добыл из кармана шаровар свою знаменитую «запорожскую» трубку и, запалив ее кончиком пальца, с видимым наслажденем затянулся – Немцы тоже спервоначалу решили настругать эрзац-магов, числом поболе, ценой подешевле.
Если бы только немцы! Я вспомнил рассказы деда об их училище. Трехмесячные курсы, полтора десятка основных заклинаний первого уровня – и на фронт! А потом их огненные шары рассыпались по щитам немецких некромантов, точно стакан – о рыцарские латы.
– Мол, истинный ариец этот вшивый Лабиринт пройдет, стеком по голенищам похлопывая, да «Хорста Весселя» насвистывая. Собрали роту добровольцев из всяких там СС, прогнали через Круг и направили на Восточный Фронт – на испытания. Две недели поиспытывали, а потом загнали всю ораву в овраг и, – гном звучно хлопнул ладонями, – в пыль.
– Ясно, – кивнул я. – Ну а с порталом-то что?
– Осади! Зараз все поведаю! – Остап Андреевич, наклонившись, выбил трубку о каблук, нисколько не смущаясь образовавшейся при этом на полу дымящейся кучки.
– Урод этот, Трещиной меченый, – сказал он. – В ткань портального заклятья свое вплел. Хитрое заклинание, соткано замысловато. Всех, кто через этот портал шагает, оно на вкус пробует и тех, кто понравится, – хвать! – Гном закашлялся. – И в неведомую даль.
– Так, – задумчиво сказал я. – А проследить его можно?
– Можно-то можно, – отозвался Хольмский. – Да только для этого активировать его надобно, а для этого…
– А для этого придется ему кого-нибудь скормить, – закончил я.
– То-то и оно, – развел руками Остап Андреевич.
– Ну так зачем дело стало? – недоуменно спросил Женька. – Щас пойду, поймаю дворнягу…
– Э-э, не все так просто, – вздохнул гном. – Собака тут не помощник, хоть весь наш питомник пропусти.
– Думаете, человек нужен?
Человек, гном, эльф… эх, знать бы, какие у него параметры поиска?!
– Гном в него попадал, – напомнил Женька. – Помните заяву?
– Конечно… – Хольмский словно бы размышлял вслух. – Если так, то и заклятье прослеживать не надо. Амулет в зубы и вперед.
– У этого… сына… амулет был, – напомнил Женька. – А толку с него?
– А-а, – отмахнулся от него гном. – Амулет амулету рознь. Мы на «живца» вот что, – Хольмский метнулся к мешку и несколько секунд ожесточенно рылся в нем, после чего с радостным возгласом продемонстрировал собравшимся свою добычу – небольшой, с пол-ладони серебряный амулет в который были несимметрично заделаны три крупных розовых камня, – наденем. Сейчас. – Он чем-то щелкнул и от амулета отвалилась серпообразная пластинка. – К этому портал можно куда угодно открыть, хоть в рай, хоть в преисподнюю.
– Ну, будем надеяться, что последнее нам все же не понадобится, – улыбнулся я. – Давайте ваш амулет.
– Эй, Зорин, ты чего? – озабоченно воскликнул Женька. – Мало куда эта хрень забросит.
– А ты, – повернулся я к нему, – давай, вызывай дежурку – пусть СОБОР готовят. Нашими черта с два обойдемся.
Особенно если учесть, что наши все, как назло, сорвались брать ополоумевшего уголовника, захватившего полный ковер детворы. Что же, пусть и у соборного отряда быстрого отеческого реагирования будет свой праздник.
– Валь, ты это… – неуверенно произнес Женька. – Голос у него срывался. – Поосторожнее там.
– Преклони колени, чадо, – могуче прогудел отец Иннокентий и, воздев пред собой крест, размашисто перекрестил меня. – Благословен будь, воин Валентин, на подвиг ратный.
– Да что батюшка, какой уж тут подвиг, – пробормотал я, но гапон, не обращая внимания на мой лепет, ткнул мне в губы крест.
– Ступай с Богом!
– Вообще-то есть у меня еще один хороший камушек, – задумчиво пробормотал Хольмский. – На тот случай, если амулет по дороге потеряется. Только его глотать надо.
– Нет уж, – выдохнул я, подходя к порталу.
Фиолетовый покров мерцал как-то по особенному – или мне просто показалось. Вот он начал наливаться синевой… я, затаив дыханье, бросился вперед – и вылетел из портала на противоположной стороне зала. Ну да, сейчас порталы станции замкнуты сами на себя.
Фигурки на противоположном конце замахали мне руками. Я махнул в ответ и, снова набрав полные легкие воздуха, шагнул обратно в портал, благо он еще не закрылся.
– Ничего, – разочарованно сказал Женька. – Ровным счетом ничего.
Мы поэкспериментировали еще два открытия. За время последнего я умудрился проскакать туда-сюда целых восемь раз и пришли к неутешительному для меня выводу – в таинственные параметры я не попадал.
– Ладно уж, Валя, – вздохнул Женька, когда я в очередной раз вылетел на него из портала. – Кончай. Ежу уже понятно, что «живец» из тебя никудышный. Давай сюда эту побрякушку.
Он привычно преклонил колени для благословения, звучно чмокнул крест, поправил амулет и, улыбнувшись напоследок, шагнул в портал.
Мы дружно обернулись к противоположной стене. Крохотная фигурка Женьки помахала нам рукой, шагнула назад… и исчезла.
Мне потребовалось несколько томительно-долгих секунд, чтобы сообразить, что заклинание, наконец, сработало.
– НУ!
– Сейчас, сейчас. – Хольмский медленной водил ладонью над лежащей на второй руке пластинке. – Сейчас… есть.
Изогнутая пластинка полыхнула ослепительно-белым. Хольмский, сложив ладони «лодочкой», словно бы выплеснул этот свет вперед – и перед нами засиял алый овал служебного портала – такой же, как и в двух саженях позади нас.
– Пошли! – заорал я в карманное зеркальце. – Пошли!
СОБОРовцы не подвели. Один за другим – две пятерки в полном боевом облачении, —гремя металлом, они выскакивали из одного портала и через четыре шага, мощно оттолкнувшись «рыбкой», ныряли во второй.
На всякий случай я досчитал до пяти – вдруг появится еще какой-нибудь опоздавший и, взведя курки пистолета, шагнул следом.
Все было уже кончено. Я едва успел глянуть, кого волокли к порталу двое дюжих пастырей – молодую черноволосую женщину, всю одежду которой составляли несколько обрывков черной кожи и многочисленные перекрещенные ремни, а лицо было явственно отмечено печатью безумия. Она что-то выкрикивала что-то яростно-бессвязное до тех пор, пока не скрылась в портале.
– Блин! – всхлипнул стоящий справа – хвала Господу, живой и невредимый – Женька. – Я еле отскочить успел. Вы, блин, как ломанулись.
– Ну так нас же накрутили! – огрызнулся рослый десятник. – Мы уже думали, тут прям филиал преисподней, а не этот, – он брезгливо повел рукой, – тараканий питомник.
– Да уж. – Я обвел взглядом помещение, подозрительно напоминавшее обычный московский подвал, самую малость подреставрированный, ну и наверняка, хорошо заэкранированный. Тараканов тут было много, причем необычайно крупных – в палец длиной. Хорошо еще, что эти твари отчего-то не спускались на пол, зато на стенах местами образовывали сплошной шевелящийся ковер. Особенно много их было на стене напротив портала, где наличествовало некое седалище, долженствующее, по-видимому, изображать трон. А на противоположной стене…
– Вот она, пропажа, – до бестактности громко сказал Женька.
Я скользнул взглядом по подвешенным телам, натолкнулся на выкаченные, наполненные ужасом глаза молодого – лет двадцати – парня. Смотрел я не дольше секунды – уж больно жалко выглядел сын самого.
– Как слышишь? – Командир СОБОРовцев был настроен на более деловой лад. – Слышишь? Мне нужна одежда. Да, обычная одежда, комплектов десять. Где взять? Я что, обо всем думать должен? В каптерке десяток ряс подбери…
– Слышь, Валь, – тихонько прошептал Женька. – Когда будем нашим в участке рассказывать… давай без подробностей, а? Засмеют ведь.
– Засмеют, – согласно кивнул я.
Всеволод Серов
– Ну как, видишь чего-нибудь? – придушенным шепотом осведомляется Ладога.
– Вижу, – отзываюсь я.
– Что?!
– Горы. Луна почти полная.
– Ишак ты недорезанный! – обиженно шепчет Ладога, – Я ж серьезно.
Мы сидим в засаде больше трех часов и уже я успел отойти от сумасшедшего пролета по ущелью, когда каменистые склоны проносятся рядом – руку протяни! – от борта ковра, летящего со скоростью больше сотни верст в час. Но – Бог миловал, а умения нашим ковролетчикам не занимать. Если надо, они любой ведьме сто очков вперед дадут.
Сегодня нашей группе повезло – в том смысле, что нас послали не «вверх». Вверх – это значит, в горы окружающие плато, потому что там уже через пару часов начинаешь думать не о басмачах, а о том, как бы не окочуриться к утру от холода. И как добыть хоть каплю воды из промерзшей насквозь фляги.
Хотел бы знать, какой вообще смысл в этих засадах? Перевалы зимой завалены снегом. За три недели «блошиных прыжков» по этим проклятым горам мы еще не «завалили» не одного каравана. Притом, что на равнине результат «давал» порой каждый пятый выход.
Дорога, на которой мы сидим, идет с равнины вглубь горного массива. На самом деле дорог из кишлачной зоны две и по какой пойдет караван – если он вообще пойдет сегодня – ведает только его старший, да еще аллах. Но группа у нас маленькая, а потому вторую дорогу командир приказал просто заминировать.
Плохо то, что то места засады до ближайшего кишлака верблюд доплюнет – меньше двух верст. А по окрестным горам наверняка шастает пара-тройка банд.
– Ну, чего там?
Ладога нервничает и я знаю, в чем заключается причина его нервозности – в крохотной склянке эликсира, которую он судорожно зажимает в левом кулаке. Снадобье, дарующее колдовское зрение – штука ох как недешевая, а потому командование, в великой мудрости своей, приняло решение об экономии столь ценного продукта. О том, как весело сидеть в чужих горах, пялясь в непроглядную тьму перед собой и надеясь лишь на то, что сидящий рядом друг успеет вовремя подать сигнал – ибо эликсир действует отнюдь не мгновенно – в высоких штабах как-то не думается.
Я искренне сочувствую Ладоге, но помочь ему ничем не могу. Из высохшего русла ручья, где устроилась наша подгруппа, дорога просматривается отлично до самого входа в ущелье и на ней нет никого. О чем я ему и сообщаю.
– Ч-черт, – выдыхает от и, тут же спохватившись, осеняет себя крестным знамением. – Прости Господи, вырвалось… хоть бы рассвет поскорее настал, а?
– Да брось ты дергаться, – шепчу я. – Вон, с Гимли пример бери.
Третий в моей подгруппе – рыжебородый сержант-гном тоже лишен ночного зрения, но кажется, это его нисколько не беспокоит. Равно как, впрочем и много еще чего. Свою склянку с эликсиром он небрежно сунул куда-то в карман, арбалет положил на землю. Озабочен же наш с Ладогой напарник состоянием большого пальца своей правой ноги, который он и пытается разглядеть в зыбком лунном свете.
– Гимли.
– Ну?
– Одень носок обратно, – шепотом приказываю я.
– Зачем?
– Он распространяет вокруг настолько неповторимый аромат, – поясняю я. – Что на этот запах скоро сбегутся все окрестные гоблины.
К моему удивлению, гном подчиняется и лишь начав шнуровать мокасин, бормочет себе под нос что-то вроде «интеиллихент хренов».
– Как-как ты меня назвал? – переспрашиваю я, догадываясь, впрочем, что именно пытался выговорить гном. «Инатерилериутелиен»… это свое прозвище я и сам без подготовки разве что с третьей попытки произнесу.
За горами на северо-востоке ночное небо на миг озаряется багровой вспышкой. Долгие мгновения мы ждем грохота – но его все нет и нет.
– А земля-то дрогнула, – авторитетно заявляет Гимли. – Не иначе, как «Огненным смерчем» врезали.
– Скажешь тоже, – недоверчиво мотает головой Ладога. – Делать нашим боль нечего, как «смерчем» по хребту наобум лупить.
– Ну почему же наобум, – возражает сержант. – В той стороне как раз трасса проходит. Я как раз по ней в прошлый раз конвой сопровождал… три дня, жара за сорок… думал, сдохну на солнцепеке. Там на блокпостах такие сопляки сидят – подходы минами завалили, сами за частокол нос высунуть боятся. В них из темноты одну стрелу пустят – сразу поддержку запрашивают. Я одного отловил, спрашиваю: «Вы хоть один секрет выставляете?», так он на меня та-акими глазами посмотрел. Днем-то они храбрые – сигареты у погонщиков клянчить, да мирных декхан трясти.
– Да какие они тут мирные? – огрызается Ладога. – Еретики, одно слово. Пока ты на него ствол наведенным держишь, он тебе и лыбиться и кивает, а стоит отвернуться – и сразу кинжал под лопатку.
– А нехрен кирасу снимать, если по дувалам бродить собрался, – говорит Гимли.
– Угу. В ней же два десятка фунтов. В полдень самое то.
– Если ты такой хиляк, хрена в егерях делаешь? – презрительно замечает гном. – Я вот еще и кольчужку дедовскую под панцирь подсунул – и сижу спокойно, а ты, сын ишака, трясешься, как зомби на танцах.
– Слышал, а? – разворачивается ко мне Ладога.
– Слышал.
– Ну так скажи чего… ты ж у нас, типа, старший… по званию. Чего этот недомерок тут разоряется.
– Во-первых, рядовой, – говорю я. – Брат сержант тебе не разоряется, а разговоры разговаривает, а во-вторых, правильно он все излагает. Если ты сам…
– Чу, – перебивает меня Гимли. – Слышу.
Слух у гнома тоньше моего… но на дороге чисто до самого входа в ущелье, а потому я без лишних слов разворачиваю винтовку в сторону кишлачной зоны и приникаю к прицелу.
Вскоре звук доносится и до меня. Противный, дергающий нервы скрип арбы, которую, наверное, лет пять не смазывали… или эта арба везет чего-то совсем уж неподъемное.
– Одна, – шепчет мне гном.
Я коротко киваю, не отрываясь при этом от прицела – ибо как раз в этот момент арба показывается из-за поворота. Она и впрямь перегружена по самое немогу – чем-то габаритным, заботливо укутанным брезентом.
– Ну? – горячо шепчет Ладога и, не дожидаясь моей команды, опрокидывает склянку себе в горло. – Че там?
Я коротким жестом показываю, чтобы он заткнулся – время разговоров кончилось!
Арба приближается к нам очень медленно – я успеваю во всех подробностях рассмотреть морду переднего вола, мало чем отличающееся от него рыло сидящего на передке гоблина и лицо сидящего рядом с ним человека, небрежно придерживающего длинный и тонкий – похоже, китайский – посох.
Амулет в нагрудном кармане молчит – и значит, командир группы не считает нужным отступать от первоначального плана. По нему головная или единичная цель должна пропускаться – для поражения средствами подгруппы, дальней по маршруту движения.
О… задергался…
– Слушаю, брат лейтенант.
– Продолжайте наблюдение за окраиной, – доносится до меня сквозь характерное каменное потрескивание. – Если посвятится еще что-нибудь – сообщайте.
– Понял.
Арба неторопливо проезжает мимо нас. Снова текут минуты… наконец, удаляющийся скрип прерывается щелчками разряжаемых арбалетов, хриплым вскриком – и характерным треском файербола. Короткая суматоха боя длится буквально несколько секунд, после чего на дороге вновь воцаряется тишина.
– Уй-е, – разочарованно бормочет Ладога. – Нашумели-таки.
– Не каркай, – одергивает его Гимли. – Один бабах – еще не шум. В этих горах по ночам часто стреляют.
В моем кармане вновь начинает дергаться амулет.
– Слушаю, брат лейтенант.
– В вашу сторону, – в этот раз помехи меньше и голос командира группы слышен достаточно отчетливо. – Движется один.
– Понял.
Я разворачиваюсь в сторону ущелья, как раз в тот момент, когда уцелевший басмач, решив, очевидно, что он достаточно удалился от места засады, вылезает обратно на дорогу. Впрочем, движется он осторожно, а в руках у него… в руках у него, похоже, давешний китайский посох, хотя сам басмач не тот, что сидел рядом с гоблом-погонщиком.
– Брать живым, брат лейтенант?
– Нет! – после короткой паузы сообщает мне амулет. – Валите… только тихо.
Тихо – это не ко мне.
– Гимли, – шепчу я. – Видишь гостя? Надо бы его успокоить без лишней пыли.
– Я таких гостей, – бормочет гном, поднимая арбалет. Несколько секунд старательно целится… затем, пробормотав нечто, совершенно не поддающееся переводу со Старой речи, осторожно кладет арбалет на землю и, прежде чем я успеваю что-либо сказать, исчезает впереди.
Мы с Ладогой обмениваемся недоуменными взглядами.
– Ну… – шепчу я, поднимая арбалет. – Гимли, сын Гвалина… инициативный, блин. Ты мне еще…
До басмача с посохом остается не меньше двух десятков шагов, когда темная пятно рядом с дорогой резко дергается – и получавший тяжелый гномский нож в горло человек беззвучно падает в дорожную пыль.
Глава 6, или Об удачной маскировке
Всеволод Серов, суббота, 19 июня
– Значит так, – сказал я, взгромождаясь на вычурно выгнутую спинку скамейки – дурацкая мальчишеская привычка, от которой, видимо так и не излечусь. – Первое, что нам нужно сделать – это замаскироваться.
– Да уж, – иронически заметил Зорин. – В своем нынешнем составе мы являемся достаточно… заметной целью.
Последние его слова вызвали у сестриц очередной приступ бледности.
– Начнем с… – я пару раз качнул перед собой указательным перстом, запоздало сообразил, что копирую адского посланца из «Ангела Смерти-2» и обвиняюще ткнул в сторону эльфа. – С тебя!
– Логично, – едва заметно усмехнулся Шар. – Ты, Сева, как всегда начинаешь с самого трудного.
– Вовсе нет, – качнувшись вперед, я подхватил костыль прежде, чем эльф успел убрать его за пределы моей досягаемости. – Видишь его?
– Вижу, а чем дело?
– Смотри внимательно, потому что, – я попытался как можно точнее скопировать интонацию известного барда, – «видишь ты его в последний раз»!
– Сева!
– Поздно, барышня, – заметил я, проследив за траекторией полета костыля, завершившейся, как я и планировал, в гостеприимно распахнутом зеве мусорника в пяти саженях от нашей скамейки. – Прокомпостировали.
– Позволь осведомиться, – холодно произнес эльф, – таскать меня на шее будешь лично ты, или возложишь эту неприятную обязанность на кого-либо другого?
– Ну почему же неприятную? – удивился я. – Ты слишком низкого о себе мнения, мой друг. Думаю, наши дамы с радостью согласятся заменить тебе эту холодную железяку. Не так ли?
– Разумеется. – К моему удивлению, первой по достоинству оценила мою идею не Марина, а её тихоня-сестра. – Что может быть естественней девушки, прогуливающейся под руку с эльфом?
– Но вам же будет тяжело, – попытался было протестовать Шар.
– Вовсе нет, – парировала девушка. – Вы, эльфы, легче человека, не так ли? Как там древние греки говорили – «легкокостные лучники, стрелы метавшие в толпы свирепых ахейцев…»? И уж точно вы легче того дивана, который мы вдвоем – помнишь, Мариш? – затащили к себе на этаж без всякой посторонней помощи.
– К тому же, – добавила Марина, – мы будем меняться.
– Вот и договорились, – игнорируя протестующее восклицание эльфа, заключил я. – Теперь вы, брат Зорин…
– Полагаю, – задумчиво сказал благочинный, – я могу ограничиться снятием форменного кафтана. – Он встал со скамейки и принялся неторопливо расстегивать крючки. Можно было понять его неохоту: оборотню только что пришлось пережить несколько исключительно неприятных минут, пока он торопливо одевался в подъезде, а мы караулили случайных прохожих. Кроме того, я не дал ему перегрызть глотку таксисту, который не хотел брать на ковер собаку, а это не способствует хорошему настроению. – Благо сегодняшняя погода позволяет. А без формы меня навряд ли сумеют узнать три четверти моих собственных знакомых. Не считая, разумеется, сослуживцев.
– Почему «не считая»? – спросил я.
– Умение запоминать физиономические особенности разыскиваемого, – пояснил Зорин, – входит в требуемые от нас профессиональные навыки.
– Допустим, – я скептически оглядел синюю рубашку благочинного, на мой профессиональный взгляд не менее форменную, чем кафтан, но решил придержать свои комментарии до лучших времен. В смысле – до ближайшего магазина готового платья.
– Еще один выдающийся… э-э… часть нашего дружного коллектива…
– Мяв!
– Правильно! Именно ты!
– Мяур! – подтвердил Македонский, зевнул, продемонстрировав всем желающим белоснежно-сверкающие клыки и, отвернувшись от меня, принялся сосредоточенно наблюдать за прогуливающейся около соседней скамейки парой голубей.
– Не представляю, как можно замаскировать такого зверя, – призналась Арина. —Разве что сделать его невидимым.
– Как раз этим мы вернее всего привлечем к себе внимание, – возразил Зорин. —Сейчас детекторы заклинаний висят на входе в каждую лавку…
– У нас, – вставил Шар, – не висели. Мы доверяли своим покупателям.
– В каждую хоть немного уважающую себя лавку, – продолжил Зорин. – Не говоря уже об античарных амулетах на патрульных коврах… да что там, любой маг средней руки…
– Хватит, хватит, – прервал я тираду брата благочинного. – Конечно же, вы правы. Но кто вам сказал, что для того, чтобы сделать кота невидимым, надо обязательно использовать магию?
– Вы знаете другой способ?
– Знаю, – кивнул я. – Да и вы знаете, только пока еще об этом не догадываетесь.
– Ну-ну, – неопределенно произнес Зорин.
– Кстати, – спохватился я, – у кого из нас самый разборчивый почерк?
– У меня, – сказал Зорин, заставив начавшего было открывать рот для произнесения очередной напевной фразы Шара замереть с забавной полуулыбкой на лице. – Я, как-никак, начертатель. Да и на службе… начальство, знаете ли, предпочитает, дабы протоколы были удобочитаемы, а пишущая машинка – одна на весь отдел, да и то… была.
– Значит, – резюмировал я, – вы и будете писать список покупок?
– Каких покупок?
– Необходимых, – отрезал я. – За которыми после пойдете с Ариной, в то время, пока Шар, Марина и Александр будут изображать на этой скамейке скучающую пару с домашним любимцем в придачу.
– А ты чем в это время будешь заниматься? – с подозрением осведомился эльф.
– Я, – тоскливый вздох, выданный мной, привел бы в восторг моего репетитора по актерскому мастерству – ибо был на девять десятых искренним. – Пойду совершать насилие… как только наши дамы сообщат мне координаты ближайшей парикмахерской.
Над кем я собираюсь совершить акт насилия, уточнять никто не пожелал, решив, по все видимости, не отягощать душу грехом недоносительства. Правда, в данном конкретном случае им ничего не угрожало, ибо насилие я собирался совершать над собой. Точнее – над своей внешностью.
– Как стричь будем? – спросила парикмахерша, – высокая блондинка, чьи ухоженные локоны, без сомнения, служили самой лучшей рекламой заведения – заворачивая меня во вкусно хрустящее покрывало. – Коротко, полубокс?
– А скажите, – стоило мне положить руки на подлокотники, как по лицу начал немедленно путешествовать зуд – от шеи справа вверх к уху и дальше в сторону подбородка. – Можно из моей шевелюры изобразить что-нибудь эдакое… курчавое? Как у юного Пушкина?
– Вы серьезно? – удивленно осведомилась у моего отражения девушка.
– Угу. Можно ведь?
– Ну, – неуверенно сказала парикмахерша, – Я могу попробовать сделать что-нибудь в стиле афро. Правда, придется использовать алхимию…
– Нормалек, – довольно кивнул я. – Валяйте. Хай пацаны пасти поразевают.
Блондинка вздохнула и, сокрушенно качнув напоследок головой, принялась за работу. Я зажмурился. Ну, алхимия – не магия, должна на мою колдоустойчивую шевелюру подействовать…
– Готово.
Я осторожно поднял правое веко. Затем левое.
Что ж, это был еще не самый худший вариант из тех, что проплывали перед моим внутренним взором за последние минуты. Не самый… но один из них.
– Во! – Чтобы издать этот радостный возглас, мне пришлось очень старательно разжимать кривящиеся губы. – Шо надо! Сколько?
– Семьдесят два рубля, – оттарабанила парикмахерша.
– Держите без сдачи. – Улыбка выходила более-менее натуральная, только вот уголок рта как-то нехорошо подергивался. – Да, это… у вас тут типа почта где?
– За углом. Почта и междугородка.
– Угу. Самое то.
Мне повезло. Кабинка междугородней связи пустовала, хотя, как я помнил, обычно к ней выстраивалась очередь голов из трех минимум. Впрочем, последнее мое воспоминание относилось чуть ли не к строечным временам.
В кабинке я секунд двадцать тупо пялился в зеркало, с трудом удерживаясь от того, чтобы не раздолбать изображение чем-нибудь тупым и тяжелым – собственным лобешником, например. Потом приступ отвращения мал-помалу сошел на нет и смог сосредоточиться на первом деле, из-за которого, собственно, и зашел сюда.
– Внимание… соединяю.
– Сева? – Судя по слою пыли с той стороны стекла и трещине в правом углу, мой бывший однополчанин не очень-то часто пользовался этим зеркалом. – Сколько лет, сколько зим… мать моя скала, что ты с собой сотворил?!
– Привет, Макс. – Я постарался, чтобы мой голос звучал как можно беззаботнее. – Ты не волнуйся, я не тронулся. Ну, разве что немного. Это нынче в столице мода такая. Последний псих, то есть, писк. Как у тебя?
– Да все по-старому. Копчу небо потихоньку. У нас же провинция, что тут случиться может? Тишь да гладь… тоска да болото.
– Скучаешь, значит, – усмехнулся я. – Слушай, а тебя сильно напряжет, если я к небе на днях заявлюсь? И не один?
– Без вопросов, Сева, – отозвался мой собеседник. – Хоть роту привози – расквартирую. Я ж в этих хоромах один, аки перст. Со жратвой, правда, может напряг выйти…
– Ну, эта проблема – не проблема, – сказал я. – Значит, договорились?
– В любое время. Я сейчас из дома ни ногой. Ну, разве что до лавки и обратно. Минут десять, если что, подождешь?
– Нет, развернусь и в обратно Москву двину! Лады, тогда до встречи.
– До скорой встречи, – поправил меня Макс и отключился.
Я тоскливо посмотрел на вновь возникшую в стекле кудрявую голову. Тяжело вздохнул и полез в саквояж за тюбиком.
Главное – не жалеть крема. Руки по локоть, шея… фиг с ней, с рубашкой. От крема её, если что, потом отстирать можно будет запросто, а вот от крови – уже нет.
Прежде, чем уйти, я позвонил еще в справочную. Там меня не обнадежили. Ближайший портал на Владимир открывался через полчаса – не добежать никак, хоть пуп надорви. Я бы один не успел, а с мной будут девушки с Шаром, и Македонский в маскировке. Следующие два распахнутся только вечером, с интервалом в полчаса. Видимо, такое расписание осталось еще с последних раешных и первых послеразвальных лет, когда колбасу вначале везли грузовыми порталами в столицу из дальних епархий, а потом – обратно по провинциям в авоськах. Так что нам предстояло скоротать день в Москве.
– Would you be so kind to tell me where’s the library?
– What library are you… – начал было Шар и осекся, потрясенно глядя на мою ухмыляющуюся физиономию.
– Сева?!
– Какая сева? – удивился я. – Моя не знать никакая сева. Моя хотеть библиотека!
– Севка?! – Кажется, для Марины мой новый облик стал куда большим потрясением, чем я предполагал. Только свернувшийся на скамейке Македонский удостоил меня единственного взгляда из-под прищуренных век, после чего продолжил наблюдать за потерявшими всякий страх голубями.
– Это заклинание такое, да?
– Нет, это тюбик камуфляжного крема и алхимическая завивка, – гордо сообщил я. – Ну как, похож я на арапа Петра Великого?
– Не очень, – Шар внимательно оглядел мой новый прикид – красно-желто-синюю рубашку с короткими рукавами и стол же попугайской расцветки шорты. – Черты лица у тебя все же славянские, а не негроидные. Так ты сойдешь разве что за какого-нибудь сына фестиваля Дружбы Юных Верующих.
Мой товарищ просто замечательно умеет опускать ковры с небес.
– Представляю, чтобы ты сказал, – вздохнул я, – вздумай я замаскироваться под гоблина.
– Гоблин – это не только и не столько раса, – наставительно заметил эльф. – Это образ мысли. Если бы тебя стало на подобный идиотизм, мне бы пришлось признать, что ты этому образу соответствуешь.
– Спасибо, напарник, – сдернув с головы воображаемый колпак с погремушками, я изобразил шутовской поклон. – Спасибо, о мудрейший из эльфов, что поделился с недостойным человеком крупицей твоей драгоценной мудрости.
– Сева, – строго-утомленным тоном учительницы начальных классов произнесла Марина. – Перестань паясничать.
– Слушаюсь и повинуюсь, моя госпожа.
– Сева!
– Не обращайте внимания, – сказал Шар. – Он таким образом пытается разрядить нервное напряжение. У него «за речкой» даже одно из прозвищ было соответствующее, «инатерилериутелиен», в переводе с благородного языка – Тот, с чьего языка срываются разящие без промаха стрелы.
Кроме Шара и еще четверых эльфов выговорить это без запинки не мог никто.
– Ага, – сказала Марина – а вот и Аринка с Валентином.
– Позвала бы ты их, что ли? – посоветовал я. – А то они, по-моему, глядя на вашу оживленную беседу с послом людоедского племени, подходить бояться.
– М-да, – только и выдавил благочинный, присмотревшись. – Вас же вроде бы магия не берет?
Пришлось вторично объяснить, как я добился столь выдающихся результатов.
– А плохая новость, – закончил я, – заключается в том, что нам придется кантоваться по городу до владимирского створа.
– Зачем нам во Владимир? – подозрительно полюбопытствовал Зорин.
– Не во Владимир, а в Ковров, – поправил я. – Там живет один наш старый друг, который приютит нас на время…
Я не стал уточнять, что приют требуется скорее девушкам и, может быть, Шару. Господство Зорин, на мой взгляд, при всей наивности мог за себя постоять.
– И что такого? – поинтересовалась Марина. – Погуляем…
– Нас будут искать, – объяснил благочинный терпеливо. – Наша маскировка обманет невнимательного наблюдателя, но не магический глаз… и не демона-ищейку. Сидеть на месте и метаться по городу одинаково рискованно. Если бы мы знали, где нас не станут искать заведомо…
– Кажется, я знаю, – сорвалось у меня с языка.
Все разом обернулись ко мне. Так… если я забыл драгоценную бумажку в разгромленной лавке…
– Вот! – Заветный пропуск оказался там, куда я его запихнул – во внутреннем кармане кафтана. – «Настоящим разрешается доступ в помещения ЗАО “Альгамейд Среднеруссия”: Всеволоду Серову, представителю фирмы “Дискус-92”». И я совершенно уверен, что нас не будут искать в пустующем офисе одной из компаний кленовского концерна.
– Если только ориентировка на нас еще не ушла охране, – пессимистично дополнил Зорин.
– С какой стати? – Я пожал плечами. – Одно дело – наемники, открывшие на нас охоту, и совсем другое – вневедомственная охрана. И… мне почему-то кажется, что кленовцы еще не соотнесли аквариумиста Серова и… мое второе «я».
– Тогда вперед, – Благочинный поднялся было со скамейки, но я его остановил.
– Подождите. Давайте переложим покупки. Все равно надо будет зайти еще кое за чем для антуража.
В магазине канцелярских принадлежностей наша пестрая компания произвела некоторый фурор и изрядное опустошение. Когда намереваешься создать видимость бурной деятельности, нужно очень много бумаги. Оттуда мы направились прямо к метро-порталу на Великомученической.
Проходя мимо книжного развала чуть ли не у самой арки, Зорин вдруг резко дернулся вбок, чтобы застыть в нелепой позе у прилавка. Я открыл было рот, но благочинный остановил меня взмахом руки.
– Это у меня уже есть… это я читал… Скажите, – обратился он к патлатому лоточнику, – нового Иверсона не было?
– Иверсона? – переспросил продавец. – Это который про агента Фишера? Нет, последний месяца два как вышел – «Дело о тотемных столбах». Уже взяли?
– Ага, – печально вздохнул Зорин. – Сразу же. Я их все собрал. Когда следующий – не слышно ничего?
– Откуда ж мне знать? – развел руками лоточник, и тут же переключился на следующего клиента: – Девушка, девушка, вам любовного?
Я только головой покачал. Доселе я полагал свои литературные вкусы низменными, но узнав, что мой невольный спутник хранит дома стопу макулатуры, равную той, что лежала на прилавке – весь набор похождений заморского агента-теколога, начиная с «Дела о свалке отравных заклятий», – несколько упрочила мое самомнение.
– Любезнейший, – внезапно вмешалась Марина Валевич, – а Покрышкиной новой у вас нет?
– Это которой? – снова сфокусировался на нас продавец. Уши его встали торчком. – «Брэнд сивой кобылы»? Есть, а как же…
– Нет, следующей, – высокомерно поправила его моя шляхетка. – Как там ее…
– Не-е, – протянул лоточник, – куда там. У нее же график – по книге в месяц, а прошлая две недели как…
– Ну, неважно, – отмахнулась Марина.
Чувствуя, что добыча ускользает, лоточник пошел на крайние меры. Лиходейская его физиономия осклабилась по-орочьи, что, верно, следовало понимать как жизнерадостную улыбку; разведя плечи, продавец забормотал под нос что-то безнадежно изувеченное рязанским говором, одновременно пытаясь торопливо начертить на книге тринадцать полосок.
– Странно, – вполголоса заметил Шар, – я и не думал, что кто-то еще пытается колдовать по Карнеги…
Лоточник покраснел и нарочно скорчил кислую мину.
Я отвернулся, и едва не сбил с ног молодого эльфа в коротенькой кожаной курточке. Мелькнули ледяные синие глаза, я пробормотал что-то вроде «пардон», а затем толпа разнесла нас.
– Заметили? – вполголоса поинтересовался Зорин, когда мы миновали турникет.
– Серкелуин, – ответил Шар коротко. – Идиоты.
Благочинный побледнел.
– Что такое «серкелуин»?
– На высоком эльфийском это значит «голубая кровь», – пояснил мой товарищ, неловко ступая на самобеглую лестницу. Здесь, ближе к центру, порталы по избежание интерференции заглублялись надежно – не то, что в новых районах, где вблизи ворот магическое поле ходуном ходит. – «Голубая» – в смысле «холодная». Так называют себя радикальные борцы за независимость Биармии.
– Террористы, значит, – процедил благочинный.
– Не всегда, – поправил педантичный Шар. – Но в большинстве своем. Серкелуин поддерживают контакты с ирландской Армией освобождения сидхе, уэльским Западным Фронтом, польской божетарней, белорусской Дивьей сябранней… хотя это вы и без меня знаете.
– Я не знаю, что им от нас надо, – пробурчал Зорин.
– Кленов – эльф, – заметила внезапно Арина Валевич.
В голове у меня завертелись шестеренки, перещелкивая варианты один за другим.
– И что это нам дает? Помогает он соплеменникам, или ставит палки в колеса?
– Трудно сказать, – по обыкновению преуменьшил Шар. – Но из людских городов серкелуин наиболее активны в Перми и Оркске.
Впереди, внизу, завиднелись сине-лиловые вспышки затворяющихся и отворяющихся порталов.
– Как думаешь, он меня узнал? – мрачно поинтересовался я.
– Едва ли, – утешил меня Шар. – Неловко об этом говорить… но для большинства эльдар все вы, люди, на одно лицо. А мальчик еще не набрался опыта вас различать.
– Почему ты так думаешь? – невольно спросил я.
– У него на рукаве был вышит старинный иероглиф, – охотно пояснил мой товарищ, – из тех, какими мы пользовались прежде, чем заимствовать даэроновы руны. – Я вспомнил, что консервативные биармийцы так и не перешли на общеэльфийскую письменность – тенгвар, – по преданию восходящую чуть ли не ко временам самого Феанора. Впрочем, по тем легендам эльфы до Четвертой Эпохи жили едва ли не вечно, так что доверия у меня к ним не больше, чем к неправдоподобным генеалогиям из книги Бытие.
– Символ «алир», – продолжал Шар, – означает «росток», верней сказать, «саженец дерева высотой не более четырех ладоней». При том, что у людей в на этом месте принято размещать знаки различия, я бы предположил, что иероглиф исполняет ту же функцию.
Я тоже заметил, что борцы с чем-либо особенно охотно перенимают черты противника. Взять хотя бы охотников за драконами…
Толпа вокруг нас замерла на секунду. Потом впереди вспыхнула на миг стена синего пламени, и в проеме портала, только что уходившем в никуда, завиднелся перрон следующей станции. Потоки людей потекли в обоих направлениях, торопясь проскочить массивную арку до того, как потусторонний голос рявкнет: «Осторожно, порталы закрываются!». Из застекленной будки на прохожих подозрительно зыркала смотрительница-троллиха.
– Будем надеяться, – проворчал благочинный, когда мы, удачно пристроившись вслед согнутому в три погибели волоту (на станциях раешные строители не экономили, а вот сами порталы в целях экономии делались невысокими), проскочили обсидиановую арку, – что в вашей «Родина Продакшн» окажется хоть одно зеркальце. Я хочу разобраться в этой истории.
Его широкая, скуластая физиономия вдруг приобрела жутковатое сходство с мордой гончей. Или, напомнил я себе, идущего по следу волка.
Впереди уже разгорался синим пламенем следующий проем.
Бывший институт экклезиологии стоял на Явлинской улице – при Стройке, понятное дело, Христоявленской, но после развала переименованной в духе воинствующего атеизма. Охранник в будке на первом этаже изучал наш пропуск так долго, что я уж было начал сомневаться в его читательных способностях. Конечно, пока среди людей трудно сыскать неграмотного – спасибо «дурному наследию Стройки», не жалевшей сил на то, чтобы каждый мог лично припасть к источнику мудрости, мутным потоком лившемуся из-под перьев святых отцов. Вот лет через десять-пятнадцать… если предлагаемые нынешним министром просвещения реформы пойдут в ход…
От скуки я принялся пристально изучать криво нашитую на рукаве черного мундира доморощенного цербера эмблему – на красном фоне грозно растопыривала капюшон изготовившаяся к атаке кобра. Рисовавший то ли никогда в жизни не видел данную разновидность змей, то ли решил польстить своей модели – клыками такой длины мог бы гордиться любой вампир. Вокруг змеюки колечком свивалась надпись «Охранное агентство “Эфа”».
– Я, эта, – произнес, наконец, страж. – Не понимаю.
– Что именно?
– Тут эта, – охранник ткнул коряво обгрызенным ногтем куда-то в середину листка. – Сказано «Всеволод Серов, представитель фирмы “Дискус-92”». Во, – охранник оторвался от листика и обвел нашу странную компанию торжествующе-подозрительным взглядом. – И кто из вас Серов?
– Вы, эта, – смиренным тоном попросил я, – следующую строчку прочитайте.
– Чего?
– В следующей строчке, – сообщил я, – черным по белому прописано «А также необходимый для производства работ персонал и оборудование».
– Ну?
– Это и есть мы, – старательно выделяя каждое слово, произнес я. – Необходимый для работы персонал. Он, – кивок в сторону Шара, – мастер-декоратор, специалист по интерьеру. – Я решил что столь мудреное заморское словечко как нельзя лучше совпадет с представлениями охранника о возможных занятиях эльфа. – Две стекольщицы и мастер по компрессорам. И… – на этот раз кивок был адресован черной как моя рожа цилиндрической штуковине, которую с видимым напряжением удерживал в руках Зорин. – Необходимое оборудование.
– А ты?
– А че, непонятно? – усмехнулся я. – Специалист по тропическим рыбам. Не по пингвинам же.
– Ню-ню, – скептически прищурился охранник, возвращая мне пропуск.
– Можно нам пройти.
– Проходь… стой! – внезапно спохватился он, когда я уже взялся за вертушку. – Фигню-то вашу, эта, открой.
– Дядя, ты чего! – Думаю, вытаращенным мной буркалам мог бы позавидовать настоящий арап. – Там же гидаспнутый светильщик. Стоит, как бахрома от нового «слейпнера». Спецом из Индонезии притаранили, лично для Туруханова.
– Ну и че?
– А то, что рыбина эта глубоководная! Выше полутора верст не поднимается! Хочешь, чтобы тебя струей по потолку размазало – валяй, открывай.
– Ва-ась!
На этот трубный зов из свежеокрашенной белой краской фанерной будочки выбрался второй охранник и не торопясь зашагал к нам, отряхивая по дороге черный мундир от многочисленных хлебных крошек.
– В чем проблемы?
– Ну и какого орка ты меня дергал? – возмутился он, выслушав сбивчивое объяснение напарника. – Тебе шо, больше всех надо? Пропуск в порядке – в порядке. Сам Вальтер подписал. Че людей зазря дергаешь?
– Так ведь это, – замялся его партнер. – Слышал же… сам Кормильцев вчера примчался. А ну как проверка какая…
– А третьего дня сам Кленов прибывал, – фыркнул Вася. – И шо с того? Делать больше Упырю нечего, окромя как привратникам ревизии устраивать. Ты бы, Митяй, не о верхах думал, а о том начальстве, что к нам поближе. А то вон Петрович на позатой неделе ворчал, что, дескать, были жалобы – не здоровается охрана, зад лишний раз от табурета поднять лениться.
– Так а эта, чего с этим-то делать?
– Что, думаешь, бомбу тащат? – отвернувшись от напарника, Вася по-приятельски подмигнул мне. – Тады вот шо. Сгоняй в дежурку и позови Никодимыча.
– А че я, – сник Вася. – Я ж тока…
– Давай, давай, – подбодрил его напарник. – Взялся за гуж… одна нога здесь, другая там.
– Молодой еще, – доверительно сообщил он мне, дождавшись пока враз ссутулившийся Митяй скроется за углом. – Службы не знает. Вот и приходиться… учить на примере.
– И как, поддается обучению?
– Да куды ж он денется, – Вася с задумчивым видом сунул указательный палец за правую щеку и принялся сосредоточенно скрести им о зубы. – Научится, – невнятно прогудел он. – А не научится, дык на его место желающих – пруд пруди, хош в чинах, хош с крестами.
Митя появился полминуты спустя в сопровождении высокого сухощавого мужчины лет сорока в темно-синей мантии, на груди которого также наличествовал красный кружок с коброй-вампиром.
– Там живое существо, – процедил он сквозь зубы, удостоив черный цилиндр одного-единственного небрежного взгляда. – Без магических способностей. Это все?
– Ага, – радостно кивнул Вася, – проходите, господа. Ты уж звиняй, Никодимыч, что потревожили… ну, померещились молодому террористы, с кем не бывает.
Долгий взгляд, которым маг наградил судорожно сжавшегося Митяя явно не сулил последнему безоблачной жизни в самом ближайшем будущем.
Валентин Зорин, суббота, 19 июня
Парадная лестница бывшего экклезиологического института громоздилась перед нами застывшей лавиной. Смотреть на нее было страшно – казалось, что груда исшарканого тысячами подошв мрамора вот-вот сорвется, чтобы обрушиться на нас неподъемным грузом. Вездесущий ляхремонт еще не добрался до парадного, и лики новосвятых презрительно и грозно взирали с потолка на суетящихся внизу чернокнижников.
К счастью, не склонные к самоистязанию новые владельцы дома врезали в прорубленный от крыши до подвала колодец новенький, ужасно не подходивший к обстановке, зато очень удобный подъемник. Не старый раешный – каменная плита, что болтается в трубе вверх-вниз, повинуясь воле заклятого сильфа, – а импортный.
– Патерностер, – щегольнул мудреным словечком Серов, когда мы, преодолевая неохоту, шагнули в колодец, и сгустившийся воздух понес нас ввысь.
– Почему так? – полюбопытствовала Марина.
– Потому что если над вами летит молодая особа в короткой юбочке, – снисходительно объяснил Шар, – а вы случайно подняли голову, то можно начинать молиться: «И не введи меня во искушение».
Я-то подумал, что это единственное, что успевает выговорить падающий с верхнего этажа, если сильф выйдет из-под контроля. Печать заклятия сияла на дне колодца, ничем… хотя нет: глаза мои уловили неясный блеск стекла. Ну и слава Богу – а то вдруг какого-нибудь слабонервного купчину стошнит прямо на тонкие линии Знака…
Секретарша в старой конторе «Альгамейда», замотанная до полной потери искусственного загара, выдала нам ключи от нового офиса, едва глянув на пропуск, а заодно пояснила, что евреев-ремонтников по случаю субботы сегодня нет: нежданая удача. Контора находилась в полном нашем распоряжении до самого вечера, если только не явится вдруг господин Туруханов, чтобы лично осмотреть плоды дизайнерских усилий. Для надежности я переставил стремянку и портативный алтарь к дверям, чтобы, не запираясь, иметь несколько минут на подготовку, если кому-то придет в голову проверить, чем занята разношерстная компания аквариумистов-любителей.
Зеркало обнаружилось в углу – недешевое, на пятнадцать дюймов, но видимо, перенесенное из старой конторы: рама пообтерлась, и амальгама в уголке отошла. Я в одиночку переволок его на подоконник, стараясь не запутаться в силовых линиях, для чего мне приходилось поминутно откладывать свою ношу и подновлять заклятье колдовского зрения, выводя печать пальцем в белой известковой пыли, густо покрывавшей все, что не присыпала обычная серая. По стенам еще теплились остатки старинной институтской ауры, почти сплошь грязно-желтой от лицемерия, с редкими темными и светлыми прожилками.
– И как вы собираетесь расследовать это дело? – полюбопытствовал Серов, в компании девушек оживленно создававший атмосферу делового беспорядка. Эльф Шарапов пристроился на подоконнике рядом со мной, глядя в одну точку. Можно было догадаться, что марш-бросок по городу дался бывшему егерю тяжелее, чем тот готов был показать. Выпущенный из канистры кот уселся рядом и занялся туалетом.
– Очень быстро, – ответил я, тщетно пытаясь обнаружить среди ведер из-под краски завалявшийся телефонный справочник. Справочника, конечно, не было. Что ж, придется обойтись подручными средствами.
– Обычно, – пояснил я, выкладывая перед собой блокнот, пару самопишущих перьев и копии разчарованных страничек парамоновского дневника, – расследование дел подобного масштаба занимает месяцы, а то и годы. Но только из-за волокиты. Если не придерживаться формальностей… управишься быстрее. Смотрите…
Я разложил странички веером и принялся натягивать изрядно помятый мундир.
– В стенограмме разговора с Карлиным упоминаются серкелуин, пермский губернатор Долин и какой-то Кормильцев…
– Который проверяет здешних охранников? – не вставая, поинтересовался Шар.
В голове у меня взорвалась бомба.
– Точно, – прошептал я. – «Делать больше Упырю нечего…» – тут и про Упыря сказано. Вот и выясним заодно, кто такой господин Кормильцев, и как связан с охранным агентством «Эфа».
Старая, потасканная бесовка из справочной смерила меня смурным взглядом.
– «Эфа»? Явлинская улица, дом 13, зеркало 5364-819.
Зеркало погасло.
– Как интересно, – заметила Арина Валевич, заглядывая мне через плечо. – В этом же доме?
Я вновь скинул форменный кафтан и решительно набрал поспешно записанный номер. Некоторое время стекло оставалось темным, в глубине его пробегали сполохи; потом мгла рассеялась, и смутно видимую дальнюю стену небольшого кабинета заслонила слегка затасканная физиономия немолодого, капелланского вида мужичка в таком же, что у охранников внизу, мундире. При виде его на память сразу шли опереточные генералы из банановых республик.
– Ну и х… Агентство «Эфа», – поправился он, сообразив, что физиономия моя ему незнакома. – По какому делу?
– Добрый день, – радушно приветствовал я его, игнорируя нелюбезный тон. – Фирма «Дискус-92», – Серов беззвучно зашипел, – старший менеджер Печенкин. Могу я ознакомиться с вашими расценками?
– К-какими расценками? – «Генерал» отупело воззрился на меня.
– На охранные услуги, – объяснил я. – Вы ведь охранная фирма?
– Э-э… – Мужик замялся. Похоже, вопрос находился за пределами его умственных способностей. – Ну, да.
– Так какие у вас расценки? – повторил я с отработанной интонацией «скорее-смирения-нежели-гнева». При допросах очень помогает.
– А… это… мы посторонних клиентов не обслуживаем, – выдал мужик, просветлев лицом. – Строго… – Кто-то на заднем плане устало подсказал: «Эксклюзивное». – …Эксклюзивное предприятие!
– Понятно, – протянул я. – Что же, извините за беспокойство.
Зеркало потемнело вновь.
– На что ставим, – поинтересовался Серов, – эта змеюка и есть отдел безопасности концерна Кленова?
– Без сомнения, – согласился я. – Но это нам не слишком поможет. Что ж, воспользуемся тяжелой артиллерией…
Я зажмурился, стискивая в пальцах перо, позволил руке самой выводить цифры на чистом листке. Память мышц, натренированная графомагическими опытами, крепче, чем память рассудка.
– Все молчим тихо, – предупредил я, напрягшись. Эта серия номеров вся зарезервирована за федеральными службами, если я вдруг перепутал пару цифр…
– Федеральный реестр предприятий, статистический отдел… Валя? Валя Зорин?!
– Он самый, – смущенно улыбнулся я. – Привет, Танюш. Как поживает ваша картотека?
– Отлично! – Танечка Слямзина поправила пергидрольную прядку и скосила взгляд на собственное отражение в зеркале. Я бы сказал, что к ее зеленоватым щечкам прическа «а-ля Галадриэль в молодости» подходила не больше, чем потеки радужной эльфийской пудры под глазами, но критиковать внешность гоблинки у меня храбрости не хватало. Кроме того, сердечной доброты у моей бывшей сокурсницы хватало на три батальона эльфийских красавиц. – Ты бы лучше про детей спросил, ирод!
– И как твои оба? – послушно спросил я.
– Мои трое, – победно поправила гоблинка, – великолепно.
– Поздравляю, – искренне вставил я.
– Так что тебе надо? Опять справку вне очереди?
Я покачал головой.
– Хуже. Ты сможешь выяснить для меня кое-что… не проводя по документам?
– Валя! – вскричала Танечка. – Ты никак решил заняться частным промыслом? Нет, не отвечай! Не желаю знать! Что тебе надо, конспиратор?
– Меня интересует охранное агентство «Эфа», – ответил я. – Физический адрес…
– Не надо, – отмахнулась гоблинка. – Если название указано правильно, бесы найдут.
– А еще… не фигурирует ли где в качестве учредителя или акционера некто Дмитрий Никитич Карлин, – добавил я, спохватившись.
Таня подозрительно глянула на меня.
– Но ты понимаешь, Валя – конфиденциальных данных…
– Ни в коем случае! – Я замахал руками. – Только общедоступные. Главное, поскорее… И посмотри, где еще проходит руководство этой «Эфы».
– Четверть часа тебя устроит? – хитро прищурилась гоблинка.
– Быстро, – с одобрением заметил я. – Что, запросов мало?
– Нет, нам базу данных обновили, – объяснила Танечка. – Раньше у нас какие-то азиатские бесы стояли, чуть ли не с самой Явы, а теперь – конкретный такой малый дельфийский оракул. – Она вздохнула. – Только лавром паленым очень несет, и девочкам аполлоны всякие по углам мерещатся…
– Тогда я перезвоню. – Я взмахом руки стер изображение с зеркала, и опять оказался нос к носу с собственной унылой физиономией.
– У вас довольно обширные знакомства, брат Зорин, – заметил Серов не то одобрительно, не то насмешливо.
– Крутимся помаленьку. – Я пожал плечами. – А чем вы там, собственно, заняты, брат?
– Да… – Киллер-аквариумист покраснел. – Увлекся… думал, как тут взаправду аквариумы расставить.
Мы впятером (включая Македонского) посмотрели на него, как на идиота.
За время ожидания я успел выяснить через справочную еще несколько телефонов. Номер статистического отдела я набирал с некоторым трепетом.
– А, опять ты, сукин сын! – жизнерадостно приветствовала меня Танечка, продолжая наводить марафет. – Записывай.
Я взял перо наизготовку.
– Охранное агентство «Эфа». Адрес регистрации…
– Пока не надо, – перебил я.
– Закрытое акционерное общество, исполнительный директор – Кормильцев Илья Борисович.
– Замечательно, – пробормотал я. – А владельцы у этих акций есть?
– Ну… – неопределенно протянула Танюша.
– Хотя бы примерно! – взмолился я.
– Оэларион Гиладрелиен, – начала было гоблинка, но я прервал ее:
– Спасибо, хватит. А сколько акций принадлежит Кормильцеву?
– Нисколько, – пожала плечами Танечка. – Лицо, ограниченно дееспособное.
Я придержал челюсть.
– А Карлин? – Голосовые связки мои сработали независимо от мозга.
Оказалось, что Дмитрий Никитич является мелким акционером нескольких предприятий кленовского концерна. Ситуация прояснялась: таким способом наши олигархи часто поощряют сговорчивых чиновников.
– Спасибо, Танюш. Бывай.
– С тебя шампанское, – напомнила моя бывшая сокурсница. – Восьмая бутылка.
– А что значит «ограниченно дееспособное лицо»? – наивно поинтересовалась Марина Валевич, когда зеркало потемнело. – Дебил?
– Нет, милая, – проронил Серов в наступившей тишине. – Боюсь, что гораздо хуже.
– Юридически недееспособными, – объяснил я, – считаются не только идиоты и безумцы, но и все, кто не может отвечать за свои действия, или быть привлеченными к ответственности за них. Это нечисть и нежить.
– А если учесть имя и прозвище господина Кормильцева… – вставил Шарапов.
Я кивнул.
– Да. Он, скорей всего, вампир.
Следующим в моем списке стоял Карлин – как мне удалось выяснить без особых сложностей, лицо высокопоставленное: помощник губернатора Долина. Поэтому на месте его не оказалось. Миленькая остроухая секретарша прощебетала, что Дмитрий Никитич будет после обеда. А это значило, что расспросить его мы сможем не раньше, чем через пару часов.
Время ожидания мы провели безо всякой пользы – в спорах, где истина, против общепринятого, не рождается. Рождались и рушились схемы изощреннейших заговоров против людей, эльфов, государства российского и злокозненных конкурентов. Я бы предпочел следовать заветам Исаака Ньютона и не измышлять гипотез – великий теолог и чародей оставил потомкам немало полезного, но этот принцип я бы назвал главным, особенно в благочинской работе. Однако же спорщики поминутно интересовались моим мнением, так что я ахнуть не успел, как с пеной у рта доказывал, что серкелуин не могут быть связаны с госбезопасностью никаким боком: во-первых, из абсолютного презрения ко всем человеческим институтам, а во-вторых, потому что ни один человек в своем уме не станет связываться с эльфами-террористами. Не питая особенных иллюзий в отношении бывших инквизиторов (после брата Городницкого – трудновато), я все же полагал, что с головой у них все в порядке.
Поначалу мы переругивались вполголоса, опасаясь привлечь внимание, но потом незаметно осмелели, и под освященными некогда сводами гуляло эхо. К обеду мы настолько уже одерзели, что я отправился в офис напротив поинтересоваться, как в здешних пенатах насчет пожрать.
Секретарша посмотрела на меня странно, но сообщила, что в подвале находится бывшая институтская столовая, а ныне – кафетерий «Синяя птица», излюбленный сотрудниками обретавшихся в здании фирм и фирмочек. Так что ежели у господ аквариумистов возникнет желание…
Желание было. Мы скатились по лестнице не хуже отпущенных с урока семинаристов, и уперлись в негостеприимно закрытые двери столовой, откуда тянуло перекаленым жиром и ароматным, но невкусным кофе из кофеварки.
Очевидно, из уважения ко вкусам основных посетителей – купцов, подкупчиков и приказчиков средней руки, да чародеев с золотыми цепями – столики в «Синей птице» были рассчитаны самое большее на троих, чтобы не стеснять почтеннейшую публику, и заполнялись, само собой, по шахматному принципу. В результате нас разметало по всему залу, и Невидимке, которому выпало за всех расплачиваться (я уже начинал волноваться за финансовое положение небольшого нашего отряда), долго пришлось убеждать домового в черном костюме, что вон там тоже сидят наши, и там… Домовой требовал называть себя половым, и делал вид, что не понимает. В конце концов его удалось усмирить, потребовав жалобную книгу, и со стороны кухни поплыли вместе с неаппетитным дымком и звоном посуды тяжело груженые подносы. Слава богу, застиранные до дыр, и все равно неизменно замаранные жиром, какао и почему-то смазкой скатерти-самобранки раешных времен остались в прошлом, хотя ляхремонт, после которого, надо полагать, заведение и обрело свое гордое имя, затронул только зал – в полуоткрытых дверях мелькали мятые казаны с инвентарными номерками на боку.
Смолотив тарелку солянки – дежурного блюда всех послераешных едален, – я вернул способность воспринимать окружающее не через призму острой мизантропии, и в ожидании перемены блюд принялся прислушиваться. Народу было много, места уходивших посетителей тут же занимали новые, и острый слух мой вырывал из многоголосицы то одну, то другую фразу:
– Прикинь, этот муфлон мне впаривал, что персидские ковры хуже японских! В них, говорит, моль не заводится! Я его развел по Кольцевой прошвырнуться…
– В общем, скажи, что, согласно модельному анализу по Дамблдору… Что? Записываешь? По буквам тебе? Де-а-ме-бе… Короче, наплети ему что-нибудь позаковыристее!..
– Нет, с этими, из «Волхва Велимудра», дела иметь нельзя. Они же отмороженные там все, волчий хвост. Тут «Маги-банк» с ними пытался разобраться, так они благочинных с лестницы спустили, с ребятами Гырмаша – знаешь таких? клыки длинней хера – на стрелку выехали, так от тех только половина вернулась. Говорят, у велимудровцев большой блат в нижних сферах, чуть ли не у самого Азрамаила…
– …Ну и впаяли ему шесть лет строгой епитимьи…
– Тут вчера просто анекдот был. Приходит один, торгует контейнер с эфирниками. Шеф размахнулся – ну как же, японская полировка! гравировка! фирма! А у нас работает один парень, въедливый такой, он копнул поглубже – мамочки родные, эти эфирники ближе, чем на сто верст, даже у японского консульства не бывали, обточены чуть не каменным топором…
– Этого мастера-магипулятора, типа, ты гони в три шеи, таких сразу убивать надо, еще до рождения…
– А я вчера ковер помял, представляешь? Сдуру на желтый рванул, а слева на меня – грузовик! Я – в штопор, а там дерево. Весь корд менять теперь, и узор штопать… блин, обдерут как покойника…
Веселая, однако, жизнь у новорусских колдунов.
Через столик налево от нас молодой, школярского вида чародейчик что-то оживленно обсуждал по-французски со старым негром в одеянии жреца вуду. Тот солидно помахивал погремушкой, увешанной крысиными черепами, и многозначительно кивал. Я заметил, что с погремушки в тарелку молодому сыплется мелкий серый порошок, но предупреждать чародейчика не стал. Сам знает, с кем связался. А если нет – глупость должна быть наказуема в уголовном порядке, я всегда так считал.
– Мы ходим по кругу, – пробормотал я, поглядывая на Серова. – Все эти измышления… пустое. Пока мы не узнаем, отчего заварилась эта каша, толку от наших трепыханий не будет.
– Отчего и для чего, – так же вполголоса отозвался аквариумист-убийца.
Я покачал головой.
– Нет. Только «отчего». Вы, наверное, в армии привыкли, что любой приказ отдается для чего-то. Преступления сплошь и рядом совершаются… без цели. Но вот причина есть всегда.
Мы помолчали.
– Все упирается в ненаписанный репортаж Парамонова, – продолжил я, пытаясь собраться с мыслями. К концу девушки вошли в раж, и выдвигали самые дикие предположения: концепция «предварительной фазы Апокалипсиса» казалась еще вполне разумной в сравнении с ними. – Но те материалы, что достались нам, не позволяют восстановить всю цепочку событий… а я даже не могу выдать Карлину своего незнания, потому что он тут же струсит! Заметили, как он с Парамоновым беседовал – коротко, нервозно? Не знает, чего больше опасаться – благочиния или бывших соратников. Мечется между двух стульев.
– Мы постоянно упускаем из виду фактор времени, – заметил Невидимка. – Вся эта афера – устранение Парамонова, потом – свидетелей, – носит отпечаток дикой спешки. Похоже, что…
– Двадцать третье, – перебил я его. – Акция назначена на двадцать третье – так сказал Карлин. Осталось четыре дня.
Мы уставились друг на друга.
– Акция серкелуин, – не спросил Серов.
Я кивнул.
– Помните взрыв на Манежной? Будет хуже.
Киллер ожесточенно потер виски.
– Надо что-то делать. Сообщить, что ли…
– Куда? – язвительно поинтересовался я. – В благочиние? В инквизицию? Да кто нам поверит? Извините, мы тут случайно наткнулись на следы подготовки теракта, покуда ваши коллеги пытались наделать в нас дырок… да, кстати, мы – это бывший «вихряк», раскаявшийся убийца и трое совершенно посторонних лиц, заслуживающих непременного доверия! Кащенко по таким плачет… вечно у него надгробие мокрое…
Серов глянул на меня исподлобья.
– И что вы предлагаете? Изобразить американский боевик среди родных осин?
– А есть выбор?
Киллер выразительно помыл руки под невидимой струей. Я так же молча продемонстрировал ему средний палец – жест, давно уже не связанный с ритуалами плодородия.
Сидевший через столик Шар воззрился на нас круглыми глазами. Никогда не думал, что увижу ошарашенного эльфа.
Серов смешался.
– Ч-черт, забыл пакетик прихватить, – пожаловался он. – Надо ведь будет Македонскому что-нибудь принести, а то он там голодный… – Киллер вдруг вскинул голову. – Погодите, так вы служили в «Вихре»?
– Да… Служил. Не «Вымпел», конечно, не «Альфа»…
– Но спецотряд быстрого реагирования МВД, – закончил за меня Невидимка, – тоже неплохо. Как же вы оказались в районной благоуправе?
– А как вы стали… – Я устыдился собственной резкости. – Простите. По несдержанности оказался. Как раз после Манежной.
– И вы меня извините, – неожиданно откликнулся Серов. – Не хотел показаться сволочью… только я, как заметили, человек военный, и первое правило ветерана затвердил накрепко.
– Это которое? – невольно заинтересовался я.
– Никаких авантюр.
Я беспомощно расхохотался. Ничего смешнее не мог сказать человек, зарабатывавший на хлеб с маслом убийствами бизнесменов с подпорченной репутацией.
– Можете веселиться сколько влезет, – заметил Серов, верно истолковав мое поведение, – но моя основная профессия требует жестко соблюдать эти… как их… нормативы. Шаг вправо, шаг влево – ты труп. Как на тропе по минному полю.
– Могу представить, зачем вам саперный кот, – фыркнул я.
Аквариумист покачал головой.
– Да нет, просто он тоже инвалид войны. Как мы с Шаром.
Я не осмелился бы спросить, как пострадал Невидимка, но он, помедлив, объяснил сам:
– Шару оторвало ноги. Македонскому – отбило чутье. А мне… перешибло судьбу.
Уточнять я не стал.
Завершив трапезу, мы еще немного поваландались, досасывая приторную шипучку (на спиртные напитки мы, не сговариваясь, наложили негласное табу), прежде чем двинуться наверх.
Проходя мимо вахтерской будки, я вдруг остановился, как вкопанный. Серов хотел было дернуть меня за рукав, но проследил направление взгляда, и тоже застыл на манер жены Лота. На столе у дежурного стоял портативный эфирник – изображение в глубине кристалла впору было под микроскопом разглядывать, но голоса разносились по вестибюлю вполне отчетливо.
– …Убит стрелой в глаз. По предварительным данным, лучник стрелял с крыши дома за полтора квартала от места гибели Дмитрия Карлина, что практически исключает версию о криминальных разборках, в которых мог быть замешан помощник пермского губернатора. Явно совершенное эльфом преступление носит отчетливо политический характер. Пока трудно сказать, чего добивалась этим Армия освобождения Биармии, однако представитель Малахитового чертога от лица Хозяйки Медной горы уже обвинил в преступлении террористов из этой организации. А теперь международные новости. Туркменский парламент единогласно наградил президента Ыгрзмука Углуковича почетным званием верховного саурона…
– Карлину, – мрачно промолвил я, когда мы поднялись на второй этаж, – можно не звонить.
– Думаешь, это как-то… – начала Арина, но я покачал головой.
– Скорей всего, серкелуин проверили, с кем связывался Парамонов во время командировок. Просто так совпало…
– А может, и нет, – заметил Шарапов. – Мы загнали себя в ловушку, понимаете?
Услышав щелчок замка, за дверью угрожающе зашипел Македонский. Мы ублажили его отбивной из пакетика, и эльф продолжил:
– Все, что мы делаем, только убеждает наших противников в том, что мы наложили руку на парамоновское наследство и знаем, на что его употребить. В обратном они уверятся, только когда отправят нас на заокраинный Запад, – человек сказал бы «на тот свет», но я понял идиому, – а тогда будет поздновато, не находите?
– Ничего, – попытался я утешить не то себя, не то девушек, – нам осталось продержаться четыре дня.
– Не получится, – хладнокровно возразил Серов. – Это дело останется миной под чьей-то репутацией еще долго. Или мы докопаемся до сути, или нас закопают самих. Второе вероятнее.
Арина, подойдя к столу, принялась рассеянно перебирать листочки с записями.
– Консультант по запретной магической деятельности, – прочитала она вслух. – Интересно…
– Где? – вскинулся я.
– Вот. – Девушка показала. – Номер шестой, преподобный Лукиан.
– Запретной. – Я покатал слово на языке и, обжегшись, сплюнул.
– И как это понимать? – полюбопытствовал Серов. – Кто у нас балуется высшей некромантией? Серкелуин или сам Кленов?
– Не обязательно некромантией, – безмятежно откликнулась Марина. – К запретным областям магии относится вызов демонов Седьмого, Восьмого и Девятого круга, двойникование, а также заклятия и печати массового поражения.
– Потрясающе, – резюмировал аквариумист. – Только демонов Восьмого круга в центре Москвы нам не хватало для полного счастья.
– Некромантию, – заметил Шарапов, – отбрасываем. Могли бы усвоить за тысячелетия, что эльфы никогда не опускались до того, чтобы использовать магию смерти.
Серов пожал плечами.
– Сказание об Эолатаниэль? – предположил он.
– Во-первых, это сказание, а не летопись, – с достоинством возразил эльф, – а во-вторых, Беолна не поднимали из мертвых, а возвратили к жизни. Большая разница. Впрочем, что там было в первоисточнике, соглашусь, никто не знает, ибо изначальный текст «Песни о Лейтиан» утерян…
– Вернемся к нашим баранам, – предложил я. – Давайте пойдем с другого конца. Чем может концерн Кленова снабдить серкелуин?
– Да чем угодно, – фыркнул Невидимка. – Это же военка, у них…
– Не совсем так, – поправила Марина. – Большая часть арканов запретной магии требует или соблюдения очень специфических условий, или особенных ингредиентов, производство которых, в свою очередь, находится под строжайшим контролем. Этим занимаются особо секретные лаборатории, а не промышленность в прямом смысле слова. Мы говорим о чем-то крупнотоннажном.
– Ждите здесь. – Невидимка вскочил на ноги. – Я скоро.
Вернулся он минут через двадцать. Лицо его сияло из-под слоя камуфляжного крема.
– Вот, – объявил он, вываливая на подоконник охапку каких-то проспектов и прейскурантов. – Получите. Полный ассортимент продукции концерна, поступающей в свободную продажу. Думаю, остальное нас волнует меньше – все же строгий учет.
– Я попробую разобраться, – вызвалась Арина, отчего в груди у меня сладко потеплело.
– Как вам это удалось? – поинтересовался я вполголоса, когда девушка отобрала у меня перо и блокнот.
Аквариумист пожал плечами.
– Я попытался закупить материалы для террариума с саламандрами.
Видимо, недоумение отразилось на моем лице, потому что Серов, сжалившись, пояснил:
– Понимаете, в обыденном языке саламандрами называют стихийных духов огня, но это неправильно. В науке тем же словом обозначают огненных ящерок. Их среда обитания – расплавленная лава. К сожалению, жидкий камень непрозрачен, поэтому в неволе их обычно помещают в расплавленный хрусталь. Согласитесь, материалы для такого террариума требуются тоже… специфические. Оказалось, что концерн Кленова обладает фактически монополией на производство вольфрама и других тугоплавких металлов. Ну вот, потом мы с этой приказчицей разговорились – очень милая особа, жаль, я Шара с собой не взял, – и я вскользь упомянул о понтовых и безбашенных клиентах, которым вынь да положь, чтобы было дорого. Всякие особенные редкости там… Ну, а эту публику хлебом не корми, дай продать что-нибудь. Она мне едва не насильно эти бумажки всучила.
Усмехнувшись, киллер отошел, чтобы о чем-то переговорить с Шараповым. Кот сидел у его ног и время от времени вставлял в разговор свои «мря» и «мррр». Без дела остались только мы с Мариной.
– А откуда вы столько знаете о запретной магии? – поинтересовался я, чтобы как-то завязать беседу.
– В институте учила, – Валевич-старшая повела плечиками. – Военные кафедры еще никто отменить не додумался… вот и готовят армейских чародеев. Я-то думала, это сугубая теория… демоны низших кругов, мегасаламандры, поражающее действие чар мощностью от двадцати мегагейст… В голову придти не могло, чтобы кому-то в голову придет этим пользоваться.
– Надо же, – я покачал головой. – Я сам немного увлекаюсь печатной магией, но в другие области волшебства никогда глубоко не вдавался.
– Правда? – Марина вскинула ресницы. – Может, хоть вы мне объясните – как выглядит настоящая печать Соломона? У нас в учебнике почему-то не было рисунка, только описание.
– Истинную печать Соломона, – объяснил я, – невозможно воспроизвести типографским способом. Странно даже, что вам этого не объясняли.
– Почему? – полюбопытствовала девушка.
– Это чрезвычайно могущественный символ, и предназначен он для того, чтобы удерживать сверхъестественных существ, – пояснил я. – Самим фактом своего существования печать сворачивает пространство в логически – и тем самым топологически – замкнутой области. Но для этого… печать должна быть начертана правильно. А для получения оттиска нужно ее зеркальное отображение.
– Ну и? – не поняла Марина.
– Оно идентично печати Соломона, видимой изнутри ловушки, – мягко объяснил я.
Секунду девушка глядела на меня непонимающе, потом лицо ее исказилось от ужаса.
– Так она…
– Угу, – кивнул я. – Такая типографская форма свернула бы пространство вокруг себя, превратившись в маленькую «черную дыру». А так как логически замкнутой областью это пространство обычно не является, то такая дыра подвержена рассеянию по законам квантовой магии. На этом принципе основаны современные печатные бомбы.
– Я думала, ими вызывают стихийных духов, – пробормотала Марина.
– В основном саламандр, – согласился я. – Это старинный общеизвестный способ, думаю, поэтому о нем решились упомянуть в учебниках… но тут возникают проблемы технического порядка. – Я чувствовал, что меня заносит, но так редко мне удавалось поговорить о чем-то душевно близком, что остановиться не мог. – Печать должна продержаться достаточно долго, чтобы дух завершил манифестацию – хотя бы полсекунды – но преддействовать она начинает до того, как ее части сомкнутся. Поэтому их приходится гравировать на пластинах из тугоплавкого металла, по отдельным элементам узора, а если не выдержан хоть один допуск – все заполировывать и делать наново. Обычно для этого используют…
И вот тут у меня слова рыбьим хребтом застряли в горле.
– Вольфрам.
– Вольфрам, – повторила Арина, сметая груду проспектов с подоконника. – Все остальное – ерунда, пригодная разве что для талисманов и ведьмовских заговоров. «Покупайте родонитовые талисманы с Урала» – ага, от пьянства они защищают, только вызывают при этом паркинсонизм по сродству с марганцем… аметистовые куда безопаснее.
– Ариша, – проникновенно заметила ее сестра, – мы все знаем, что ты умная.
Всеволод Серов, суббота, 19 июня
– Твой друг живет здесь, во Владимире? – с любопытством спросила Марина, оглядываясь вокруг.
– Нет, – ответил я, с облегчением ставя контейнер с Македонским на перрон вокзала. Вот уж не думал, что моя домашняя зверюга так отожралась за последние годы. Может, выпустить его уже? Вроде бы эльфов поблизости не видать, даже Шар запропастился куда-то…
– А где?
В короткой черной кожаной курточке и раскраске стиля «вампирша» моя спутница выглядела просто чертовски соблазнительно, а поэтому вместо ответа я просто обнял её. Кажется, такие губы называют «зовущими»… ярко-алые, призывно полураскрытые… краем глаза я заметил, как проходящая мимо старушка в ужасе шарахнулась от нас, размашисто перекрестилась, трижды сплюнула и только после этого продолжила свой путь, бормоча – так, что слышно было на пол-улицы – что-то про «окаянных арапов» и прочих «бусурманей».
– Так все-таки, где живет твой друг? – повторила Марина свой вопрос минут пять спустя, когда мы, наконец, сумели отклеиться друг от друга и даже привести себя в относительный порядок.
– В Коврове.
– Никогда о таком не слышала, – призналась девушка. – Это село?
– Обижаете, барышня, – улыбнулся я. – Вполне достойный город, на правом берегу Клязьмы. От столицы всего-то две с хвостиком сотни верст.
– А откуда такое название? Там ковры делают?
– Ага, коврики, – пошутил я. – Точнее, метлы, а еще точнее, летающие веники для подрастающего поколения. Делают… на заводе имени Дегтярева.
– Сева, я серьезно!
– Я тоже… почти серьезно, – сказал я. – В Коврове действительно есть завод имени Дегтярева и на нем действительно сейчас делают мини-метлы… хотя вообще-то он специализируется на боевых посохах.
– Тогда почему город так называется?
– Понятия не имею, – признался я. – Вроде бы им, еще в бытность его селом владели князья Ковровы… а вообще – приедем, надо будет у Макса спросить. Уж он-то точно все эти легенды наизусть помнит.
Я не преувеличивал – в последний мой визит Макс пытался поведать мне одну из местных легенд. Кажется, там поминался сын Юрия Долгорукого, зверолов Елифанко, двое леших и еще полдюжины персонажей, упомнить которых я не сумел – дело было ночью, уже переходящей в утро, а в качестве аккомпанемента Макс выбрал «Песню о диком вепре», которою с большим воодушевлением отбивал на опустошенном нами пивном бочонке.
– О, а вот и остальные, – воскликнула Марина, попытавшись – не очень, впрочем, настойчиво – высвободиться из моих объятий.
– Прошу простить за задержку, – мрачно сказал Зорин, подходя вплотную. – Но у меня возникли некоторые проблемы.
– С перекидкой? – сочувственно осведомился я. Сейчас, глядя на хмурого брата-благочинного, идея с волком-поводырем для слепого эльфа уже не казалась мне столь гениальной, как в Москве. Перестраховка, да…
– С переодеванием. – Зорин смерил нас с Мариной мрачным взглядом и, так и не удостоив ответом, развернулся к младшей из близняшек.
– Поведение господина Зорина, – пропел Шар, – я, учитывая сопутствующие обстоятельства, должен признать заслуживающим самой высокой оценки.
– А сам ты как?
– Лучше, чем некоторые, – ответил эльф, аккуратно складывая большие зеркальные очки в нагрудный карман. – Даже сумел обойтись без помощи мадемуазель Арины – одна моя юная соплеменница установила надо несчастным инвалидом опеку. Весьма деятельную опеку, – добавил он после секундной паузы. – Наш товарищ по несчастью едва сумел найти место, чтобы переоблачиться.
– У неё случайно не было вышитого иероглифа на рукаве? Или там на воротничке?
– Представь себе, нет, – холодно отозвался эльф. – Сочувствующих экстремистам среди нашей молодежи вовсе не так много, как это кажется со стороны.
– Угу, – кивнул я. – Если верить новостям, то делу серкелуин сочувствует каждый второй эльф, не считая каждого первого.
– Ты, – медленно спросил Шар, – расписание узнавал?
– А как же. Ближайший портал на Ковров открывается через, – я покосился на угрюмо чернеющие на вокзальном фасаде часы, – уже через семнадцать минут. Как раз хватит времени, чтобы дружными усилиями нашего коллектива отдраить с меня камуфляж.
– Вообще-то, – негромко заметила Марина. – Не знаю, как вы, а лично я была бы не прочь перекусить.
– Не советую, – развернулся к ней Зорин. – Я, прежде чем сумел перекинуться, нанюхался ароматов из местного буфета вдоволь. Поверьте мне на слово, лучше туда вовсе не заходить, не говоря уж о том, чтобы вкушать приготовленную там пищу.
– Что, все настолько плохо? – удивился я. – А мне казалось, что после корма для упырей под названием «колбаса останкинская» бывших раешных жителей уже ничем не напугаешь.
Очередной мрачный взгляд Зорина заставил меня изменить свежевысказанную точку зрения… равно как и убедил в том, что тему эту лучше не развивать.
– А может, попробуем поискать какой-нибудь ресторан? – неуверенно предложила Марина. – Вокзал ведь в центре города… А портал пропустим.
– Следующего придется ждать почти до темноты. Лучше попробуем потерпеть еще каких-нибудь час-полтора, – попросил я. – Стоит нам добраться до Макса и нас непременно накормят.
По крайней мере, я на это не без оснований рассчитывал. Правда, Макс упоминал о возможном «напряге со жратвой», но по его понятиям это состояние начиналось в тот момент, когда он не чувствовал себя способным накормить досыта десяток-другой саблезубых тигров.
– Предлагаю компромисс, – сказал Шар, сдувая с плеча уже третью за минуту несуществующую пылинку. – Пусть дамы прогуляются до ближайшего ларька на привокзальной площади и приобретут там себе по паре стаканчиков мороженного, а заодно – бутылку «Мистики».
– «Мистики», – переспросил я. – Зачем нам эта алхимическая отрава? В ней разве что алкагеста не содержится… и то по действию она ему не сильно уступает.
– Именно за этим, – серьезно сказал эльф. – Если ты не сумеешь за двадцать минут вернуть себе свой естественный окрас…
– Тогда, – перебил я его, – берите лучше «Золотой вереск»! К неграм или китайцам местное население за последние годы успело немного привыкнуть, но вот существо с фиолетовой рожей точно вызовет среди провинциальных жителей нездоровую сенсацию.
Интерлюдия
Валентин Зорин
«Скорые», наверное, слетелись со всей Москвы. Мерцало характерное голубоватое сияние, и сильно пахло озоном. Над каждым вытащенным раненым трудилось по два-три целителя. Впрочем, раненых было не так уж и много. Убитых намного больше.
В праздничные дни здесь всегда толпится тьма народу. Выбираются семьями, с детишками…
Ударная волна и осколки прошлись по толпе жутким зигзагом – двадцать саженей на северо-запад, потом вправо градусов на сорок, потом еще чуть правее. Этот страшный путь был отмечен изломанными, рваными телами и кровью. Много крови. Местами потоки сливались в сплошную алую полосу.
Мы еще должны были благодарить Господа за вспыхнувшую панику. И того, оставшегося неизвестным тролля, великана или – чем черт не шутит?! Страх, говорят, удесятеряет силы – человека, который сумел-таки опрокинуть массивную каменную тушу урны!
Теперь выпотрошенные из бумажного пакета внутренности второй бомбы безобидной с виду россыпью валялись на брусчатке. Громоздкий часовой механизм, примотанный леской к двум брускам триамита, тщательно наломанные лезвия бритв и множество разноцветных стеклянных шариков, которые торгуют детишкам на лотках, по полдюжины даже за нынешний, окончательно издешевевший целковый.
– Как думаешь, – хрипло спросил я стоявшего рядом эксперта. – Кто?
– И думать нечего, – зло сплюнув в сторону, ответил он. – Эльфы. Я еще когда к площади полетал, понял. Сверху оно знаешь как… алое на желтом… Эстетики проклятые.
Эльфы. Я еще раз посмотрел на кровавый след, пытаясь представить, как этот кошмар может выглядеть с высоты и внезапно понял. Хотя понял я, наверное, раньше, просто догадка была настолько… кощунственной, что мозг не сразу смог признать ее.
Вторая, неразорвавшаяся бомба должна была начертить кровью недостающий изгиб руны «ваэль» – свобода!
– План-перехват объявили? – спросил Коля Девельков, пошевеливая пальцами так, что слышался хруст вражьих глоток.
– Мгм, – отозвался эксперт. – Сразу. А толку…
– Господа! Господа, пропустите!
Мы с Колей разом обернулись, нахмурившись – новомодное обращение, так и не вытеснившее раешных «братьев», резало слух. Сквозь плотную толпу благочинских всех званий и мастей пытались прорваться двое – боевитая газетерша и угрюмый оператор с магическим глазом на плече. У меня сердце екнуло при мысли, что немыслимо дорогая хрустальная сфера может выскочить из рук и грянуться о булыжник.
– Господа! Пропустите!
– А вы, сестра, кто будете? – недружелюбно поинтересовался Коля, загораживая широкой спиной залитую кровью площадь.
– «Независимое российское телевидение», Фатьма Торкулаева, – Девица подергала табличку на груди – с именем и кумпанейским иероглифом, нехорошо напоминавшим символ Международного теософского общества. – Отойдите, вы загораживаете ракурс!
– Да? – Коля картинно извернулся, безуспешно выискивая утерянный ракурс у себя за спиной, где-то в районе ягодиц. – Не вижу!
Газетерша фыркнула, и переключила внимание на меня.
– Сударь, как вы относитесь к борьбе эльфийской расы за независимость от репрессивного пост-теократического режима? – выпалила она на одном дыхании.
– Коля, – попросил я, – покажи сестре ракурс.
Девельков покорно подвинулся, едва не своротив столик, на котором эксперт сосредоточенно выкладывал пасьянс из карт Таро.
– Ну и как вы думаете? – обводя кошмарную панораму взмахом руки, поинтересовался я – как мне думалось, риторически.
– Само собой, невозможно ставить знак равенства между действиями экстремистов, пускай и движимых благородной идеей, и искренними и честными представителями перворожденных, стремящихся выработать совместный модус вивенди для своей расы и смертных… – на одном дыхании выдала газетерша.
Девельков икнул. У него с длинными фразами шла вечная война, отчего колины рапорты возвращались от начальства, как от редактора – исчерканные красным.
– Почему? – спросил я.
Сестра Торкулаева воззрилась на меня, как на умалишенного.
– Почему нельзя? – повторил я. – Что такого благородного в идее обнести родимый лес забором и сидеть за ним? С какой стати ради этой идеи надо бомбы взрывать?
– Как я сказала, экстремисты… – попыталась было вернуть темп газетерша, но я остановил ее.
– Если кто-то проповедует идеи, ради которых бросают бомбы, – жестко промолвил я, – он бросает бомбу.
Коля трижды демонстративно хлопнул в ладоши.
Газетерша не удостоила нас ответом.
– Трудно ожидать объективного расследования этого дела от наших правоохранительных органов, – пропела она в хрустальный глаз камеры, – более озабоченных сохранением своего имиджа борцов с терроризмом, чем выявлением причин, толкающих древнейший народ на сопротивление федеральным властям…
Меня толкнули в спину. Я обернулся.
Невысокая женщина в порваном цветастом платье смотрела на газетершу и ее спутника с такой лютой ненавистью, что я невольно посторонился, давая дорогу потокам силы, хлеставшим из лаково-черных, слепых от слез очей. За плечом женщины возвышался ее муж. Лицо его судорожно кривилось от горя и ярости, руки бессильно хватали что-то невидимое; по рукаву стекала алая струйка, и на груди расплывалось огромное пятно крови – но чужой, и уже подсыхающей.
– Фима, ракурс! – скомандовала Торкулаева властно, и не переводя дыхания, продолжила: – Поддерживаемое властями традиционное самоуправление Биармии во главе с Хирикулуримие – Хозяйкой Медной Горы – не раз показывало свое бессилие…
Хмурый долговязый Фима повернулся, сладострастно пожирая пострадавших взглядом каменного глаза. Женщина – верно, приезжая с Кавказа, заметна была в ней примесь орочьей крови (впрочем, после назгуло-татарской орды все мы немножко гоблины) – шагнула к нему, стискивая кулачки. Оператор отшатнулся, и меня словно бес попутал.
Я подставил Фиме подножку.
Оператор завис на миг в позе Пизанской башни, балансируя на одном каблуке. Мужик шагнул к нему – не то поддержать, не то подтолкнуть, – и башня рухнула. Хрустальный глаз вылетел из неловких рук, словно арбузное семечко, замер в воздухе и грянулся под ноги оторопевшей Фатьме Торкулаевой. В миг падения что-то полыхнуло в нем яблочно-зеленым светом, и по желтому кирпичу Манежной площади рассыпались тысячи сверкающих изумрудов-осколков.
Газетерша обернулась ко мне. От возмущения она только открывала рот, подобно известной щуке, и в глазах ее билось беззвучное: «Сатра-апы-ы!».
Наверное, этот случай сошел бы мне с рук, если бы я держал рот на замке.
– М-да, – пробормотал я, подавляя полусмех-полурык. – Ну что же вы? Такой ракурс упустили…
Всеволод Серов
Этот сон мне снится чаще других. Кажется, я знаю, почему.
К утру нас осталось шестеро. Колобок, Аоэллин, Анчарский, я и еще двое, чьих имен я не знал – они были из второго отряда и к нам попали, в общем-то, случайно – по полку прокатилась очередная эпидемия черт-те-чего, но с обязательным поносом, после которой боеспособных штыков едва наскребалось с роту. А посему группы, выходящие «на войну», добивались до штатного всеми, кто попадался под руку.
Один из этих двоих был эльф, ангельски красивый парень с васильковыми глазами и длинными не по-уставному волосами цвета спелой пшеницы, а второй – человек.
У нас оставалось по горсти патронов на каждого, две фляги воды и початая пачка «Эльбруса». Позади – пропасть.
Склон перед нами был усеян черными телами – перед рассветом, когда басмачи поперли особенно плотной толпой, по ним отработали ступы. Басмачам это обошлось в сотню поджаренных, а мы остались без наводчика – во время последнего захода его засек шаман или мулла – леший знает, кто у них там был.
Это было две атаки назад.
С рассветом басмачи оттянулись назад, только изредка постреливали снайперы. Одного я снял, но почти разу же по валуну, из-за которого я стрелял, врезали сразу три файербола – останься я за ним, быть мне омлетом. Аоэллин шепотом обматерил меня на Старой Речи и велел беречь патроны для дела.
Особенно обидно было то, что кончились гранаты. С ними мы еще могли надеяться продать свои шкуры за хорошую цену.
В общем-то никто из нас уже не надеялся уйти с этой вершины, а потому грязно-зеленая тряпка, медленно плывущая в нашу сторону, была поначалу принята за клок дыма, потом – за морок, и только когда этот морок, тяжело развернувшись, начал заходить на посадку со стороны пропасти, мы поверили в его материальность.
Похоже, басмачи были того же мнения, потому как ничем иным напавший на них ступор объяснить было невозможно. Только когда ковер скрылся за камнями, запоздало взвыл «гатлинг», щедро осыпав вершину нитями трассеров.
Мы подошли к ковру. Это была стандартная транспортная «осьмушка» – восемь квадратных саженей прошитой кордом ткани, гном-бортпортной за многостволкой, и человек-пилот. Мне сразу не понравилось, как он смотрел на нас, точнее – как он прятал глаза.
– Дело такое, парни, – хриплым голосом сказал пилот, старательно глядя в сторону. – Меня за вами никто специально не посылал. Я обычный почтарь, возвращался из Темреза, услышал про вас, решил… короче, я могу забрать только троих, больше эта тряпка не подымет. Такое вот дело, парни.
Что ж, на войне бывает всякое. Бывает и такое. Трое – это лучше, чем никто. Осталось только решить, кому лететь, а кому… лежать на камнях. Вот только решать не хотелось.
Мы сидели на ковре, а он дрожал под нами, словно живой – мне казалось, что я слышу надрывные крики сильфов, пытавшихся поднять неподъемный для них груз – и каждый старался не смотреть в глаза другим.
Потом гном молча начал выбрасывать за борт все, что мог – инструменты, заплаты, наши винтовки, патроны – даже фляги. И на миг всем показалось, что вот-вот – и взлетит. Но на войне не бывает чудес, кроме утвержденных командованием.
Потом незнакомый мне эльф с волосами цвета спелой пшеницы подобрал выпавшую на ковер пачку «Эльбруса», закурил, жадно затянувшись… закашлялся и вдруг одним плавным, стремительным движением прыгнул на землю. А ковер, качнувшись, пошел вверх.
Этот сон мне снится чаще других. Кажется, я знаю, почему. Наверное, он снится и остальным из нашей пятерки. Но каждому – свой. Потому что каждому из нас снится, что это у него хватило мужества соскочить тогда с «осьмушки».
Глава 7, или О прелести провинциальных городков
Валентин Зорин, суббота, 19 июня
Пожалуй, даже логично, что в городе Коврове испокон веку ковров не ткали. Орденский капитул, пользуясь той же логикой, постановил вскоре после теократического переворота небольшой оружейный заводик, существовавший тут и прежде – расширить, обновить, а главное – переименовать, чтобы никто не догадался. В стране, где производством смертоубийственных орудий ведало министерство сельского хозяйства, другого ожидать и не следовало. Поэтому промышленный гигант, кормивший ныне большую часть обывателей не только города, но и всей Владимирской губернии, носил гордое имя Ковровского метловязального, хотя всякого, кто попытался бы на его продукции покататься верхом, ждало горькое разочарование. Здесь производились жезлы – огневые и ледяные, освященные и заклятые сотней различных способов, – а также прочее магическое оружие, вроде приснопамятных «огненных шмелей».
Если бы не комбинат, я бы, пожалуй, смог полюбить этот город. Он был очень старый. На центральных улицах это не так ощущалось – мелькали перед глазами какие-то шельмовские рекламки, вывески латиницей – вершина провинциального шика, проплывали над головой в редкой струйке потертых бухарских ковриков ворсистые исфаганские, химически-пестрые немецкие, шелковые японские. Но сделаешь шаг в сторону – и вот ты уже попал в раешные времена, когда из подворотен несет гнилой картошкой, а на стенах пишут не «Йог-Сотот жив!», а «Петька – казел!». Сделаешь еще шаг – а вокруг город дореволюционных времен, и кажется, что вот-вот вывернет из-за угла городовой, и строго поинтересуется – чем это занят гость, и не злоумышляет ли вдруг на богоравного кесаря. И мнится – вот так пройдешься до самого конца по переулку, и выйдешь в чисто поле, где и города-то нет, а только сельцо за оградой стоит в темных, злых лесах, где не пройти-не проехать одному, не поймав дивьей стрелы в глаз…
А комбинат это благолепие портил категорически. Видно его было из любого места – когда не темные громады корпусов, так неестественно-четкие столбы дыма, вздымающиеся из колоссальных курильниц. Напитанный запахами странных трав ветер нес мельчайшую древесную пыль – отходы полировки и резьбы. Над городом стоял страшный, чахоточно-астматический кашель. Куда там иноземным свалкам отравных заклятий! Вся округа стараниями минсельхоза превратилась в такую свалку. Еще за десять порталов до Коврова можно было заметить на местности пометы рассеянной, следовой магии. Деревья кривые, витые, увешанные «ведьмиными хвостами»; голые, поросшие поганками и бурьяном поляны. Что должно было твориться на городском ветроотстойнике, где десятилетиями копился заряженный смертельным чародейством прах – страшно и подумать. На паперти главного городского собора (равноапостольного святого Владимира, как и в прежние времена – есть все же вечные ценности в провинции) взгляд мой сразу отличал профессиональных попрошаек от настоящих, окончательно опустившихся нищих. Свалка оставила на них свои следы: проклятья и сглазы, ожоги от сконцентрированной магической энергии. Нищим подавали охотнее.
Домик, куда привел нас Серов, располагался ближе к окраине. Брать такси Невидимка категорически отказался в целях конспирации, хотя, на мой взгляд, кавалькада из пяти человек с котом на буксире в общественном транспорте привлекала внимания не меньше – во всяком случае, леший-водитель, нервно шевеля веточками, ежеминутно поглядывал на нас через плечо, даже когда энтобус отъехал, высадив нас на остановке со смешным названием «Телячья улица». Конечными остановками маршрута значились «Мясокомбинат» и «Гор.кладбище». Как говорится – вот и гадай, что откуда возят.
– Ну вот, – проговорил киллер, оглядываясь. – Где-то тут… ага!
Он указал вперед и налево, где за перекрестком, на противоположном углу, за совсем не символической оградой прятался одноэтажный дом. Над воротами покачивалась вывеска – две скрещенных иголки.
– Ковросервис? – с некоторым сомнением поинтересовался Шарапов.
– Да, – рассеянно отозвался Серов, – знаю, не по его специальности, но кому сейчас нужен тавматург-трансмогрификатор высшей категории?
Я покосился в сторону поднимающихся над кронами дымных столбов. Неужели на заводе места не нашлось?
Мы двинулись через улицу, когда Шарапов вдруг резко оглянулся. Я невольно последовал его примеру, и едва не сбился с шага. Невидимый с остановки корявый худосочный дубок скрывал в своей тени молодого эльфа в кожаной курточке. Тот пристально наблюдал за мастерской, не обращая никакого внимания на нас.
– Шар, – бронзовым шепотом проронил Серов, – что у него вышито на рукаве?
Я с трудом мог различить, что на плече куртки вообще что-то вышито. Но «нет зренья острей, чем у эльфов».
– Руна «алир», – обреченно прошептал инвалид. – А что еще?
– Под ней – ничего? – уточнил Невидимка.
– Ничего, – Шарапов понимающе покивал. – Рядовой серк, а то и просто сочувствующий.
Но как эльфы-отщепенцы нашли нас? Серов клялся, что по нашему следу им не пройти…
– Не обращайте на него внимания. – Киллер обернулся ко мне. – Я скорей поверю, что им зачем-то понадобился Макс, или кто-то из его клиентов, чем что они вели нас от самой Москвы.
– Мальчики? – Марина Валевич только теперь заметила, что мы остановились. – Мальчики, в чем дело?
– Все в порядке, – монотонно, как магнетизер, пробубнил Серов. – Все спокойно…
Кого он пытался обмануть – не знаю, потому что после его слов обе сестры, как по команде, принялись в ужасе озираться. Эльф, оторвавшись на миг от созерцания ведущей во двор мастерской посадочной дорожки (ее отмечали, за отсутствием узаконенных буйков, воздушные шарики на привязи), смерил нас презрительным взглядом, и вернулся к своему занятию. Похоже было, что он действительно следит за домом.
Правда, когда мы протиснулись сквозь узенькую калитку (ковры, само собой, в воротах не нуждались – если тряпочка не может перетащить себя через забор, ее не в сервис сдавать впору, а на свалку нести, пускай там волшебную пыль собирает), странное поведение террориста перестало меня тревожить. Навстречу посетителям вышел хозяин мастерской. Это был гном.
Почему-то в обыденном сознании образ гнома рисуется однозначно – рост в ширину плеч и седая борода до колена. Между тем между собою племена подземных жителей разнятся не меньше, чем народы, или даже расы людей. Сиртя, карлы Уральских гор, не седеют – волосы у них с рождения белы, точно воркутинский снег, – и бороды у них не растут. А знакомый Серова явно принадлежал к их роду.
Впрочем, у хозяина мастерской даже для гнома внешность была примечательная. По меркам камнерожденных он был худощав – это значило, что плечи его едва уступали моим, при том, что носом гном упирался мне в пупок, – и прятал розовые, как у кролика, глаза за щегольскими черными очками от «Картье». По-видимому, ковроремонт оплачивался неплохо, а пропыленная мантия, вся в полустертых рунах, служила мастеру лишь спецодеждой. На шее гнома висел амулет на бронзовой цепочке – два по-особому скрещенных миниатюрных долота. Теперь понятно, почему он не работает на оружейном заводе: в орденские времена никто бы язычника близко к оружейной фабрике не подпустил, а потом стало выгоднее зашивать порванные ковры.
– Сева! – взревел гном по-медвежьи, стискивая Невидимку в объятьях. Это должно было выглядеть смешно – тавматург-ковровед едва доставал старому товарищу до груди – но почему-то не выглядело. – Какими судьбами?!
– Привет, Макс. – Серов сделал такое движение, будто пытался встряхнуть белобрысый валун в халате за плечи. – Сам знаешь – за помощью.
– Эх! – Гном махнул рукой. – Так я и думал! А просто старого друга навестить, значит, времени нет. Торопыги, что с вас возьмешь… Ну да скала с тобой, проходи, проходи… а это кто? – Он по очереди ткнул длинным, узловатым пальцем в мою сторону, потом – в сестер. Видимо, с Шараповым и Македонским ему уже встречаться доводилось.
– Это – барышни Валевич, – представил девушек Невидимка, – эээ… Марина, – неуверенный жест, – и Арина. – Слава Всевышнему, он их не перепутал. – А мой товарищ – Зорин, Валентин Павлович, господство пресвятого благочиния.
Дамам Макс поклонился, мне же руки не протянул.
– Ты, – поинтересовался он у Серова, – кого мне привел? Я из-за тебя кого в дом свой пустил?
От волнения он заговорил по-русски с сильным акцентом, которого я не замечал в первые минуты.
– Друга, – не колеблясь, ответил Невидимка.
Макс окинул меня подозрительным взглядом.
– Ну, скала с тобой, – повторил он. – Поверю.
– Макс, – перебил его Шарапов, – ты знаешь, что за твоим домом следят серкелуин?
Гном расхохотался.
– Эта жердина все там торчит, под дубом? – выдавил он сквозь смех. – У-у, сейчас я ему…
– Ты лучше нам объясни, – попросил Серов.
– Видишь? – Макс обвел рукой двор. На ржавой вешалке громоздилось штук шесть ковров, в большинстве – заштопанных до полной потери узора. Еще один лежал под тентом, на яме; рядом на поддоне валялись зловещего вида иглы, мотки зачарованных ниток, куски кордовой проволоки и самогреющий паяльник. – Один работаю! Был у меня напарник – хороший мужик, Володей звать. Тоже с завода… знаешь, когда началась эта петрушка, там много народу поувольнялось, друзья мои… в общем, прибился он ко мне. Непьющий, мастер на все руки – под горой бы его на вес малахита ценили. Так мы с ним сработались – любо-дорого смотреть, камни радовались! А с год назад – знаешь? – завод купил один наш олигарх. Который бишь… а, Кленов. Там уже и покупать-то нечего было, все поделили Анишкин с Кобелевым: откусили много, да половина крошками осыпалась. Немного помешкали, как у нас водится… а потом такая работа закипела – сами видели, дым небо застит. Какой-то большой заказ на ручные жезлы – в Африку их гонят, что ли? – потом еще один… в общем, ушел Володя обратно. Старых-то спецов не осталось почти, ему там предложили место начцеха – оклад еще тот, даже в наших деревянных. Ну вот, а месяца два назад заявились ко мне эти юнцы востроухие – извини, Шар! И все про Володьку спрашивать. Наглые такие – что комары. Я им укорот-то дал, да только с тех пор крутятся они подле моей мастерской, что искры над горном, как ни гоняю. Вреда, правда, от них нет, а все же неспокойно как-то.
– А-а… – протянул Невидимка неопределенно, будто сам не решил – поверить товарищу, или согласиться лишь для виду, чтобы обид не делать.
– Во-во, – продолжил гном. – Я уже думал, это от Горбатого приветик. Он меня крышевать вздумал, так я его живо отвадил – пообещал на его дурошлепов хирд натравить. Вроде отступились, но так, по мелочи, наезжают порой.
Мне оставалось только догадываться, кто такой Горбатый – видимо, местный «авторитет», – и какие дела наш гостеприимный хозяин ведет с гномской мафией. Хирд обычно не попадает на острое перо газетера, но по безжалостности не уступит даже ниппонской якудзе, а по влиянию – орочьим и гоблинским бандам, набравшим большой вес после того, как правильные русские разбойники рассеялись по лагерям Северного Рая. «Соловьёв – на Соловки», как гласил популярный лозунг того времени. В результате традиции беззакония были утеряны, а лихих людей старой закалки сменили нелюди, отмороженные, как сам Имир.
– Плохо, – пробормотал Серов. – Если бы я знал, что комбинат перешел Кленову…
– Сева, – перебил его эльф, – обрати внимание.
Только тут я заметил, что Шарапов внимательно вглядывается в забор. На миг я ужаснулся, решив, что хваленое зрение эльфов проницает даже два пальца занозистой березы, и лишь потом сообразил, что инвалид смотрит на улицу через одинокую щель между плотно подогнанных досок.
– К нашему соглядатаю, – поведал Шар, не сходя с места, – подошел еще один… поговорил о чем-то, и сменил. А у этого на рукаве – руна «эльд». Озирается… очень пристально смотрит на дом. Нам лучше зайти под крышу.
– Похоже, – заметил Серов, когда гном засуетился, пытаясь одновременно протолкнуть ораву гостей в тесные двери, – вести о нашем прибытии летят быстрее молнии.
– Я видел одного гиппогрифа, который обогнал молнию, – ворчливо вставил Макс. – Правда, потом его долго лечили от растяжения крыло-лопаточных связок.
Он загнал нас в гостиную, выволок, пыхтя, огромный древний самовар и порысил за щепками. Девушки бессильно обмякли на стульях, обитых потертым атласом в пошлый цветочек. Вообще место здешней мебели было в антикварном магазине. На ножке стула я заметил криво вырезанное ножом: «Ося и Киса здесь были».
– Что делать станем? – поинтересовался я вполголоса. – Бежать не получилось…
– Я не собирался бежать, – с достоинством возразил аквариумист. – Это называется «стратегическое отступление». После него по всем уставам следует контратака.
– Берем языка? – лениво поинтересовался Шарапов, брезгливо пристроившийся на гамбсовском стуле, чтобы растереть усталые ноги.
– Из этих… – Я осекся, чтобы не сказать «эльфов». – Серкелуин?
Невидимка кивнул.
– Тогда я пойду, – вызвался я.
– Стоит ли? – усомнился эльф. – Сева…
– Нет, господство прав, – поддержал меня киллер. – Его физиономия, как я понял, им примелькалась. Кроме того, меня нельзя нащупать магией. Только… справитесь?
– «Вихрь», – напомнил я, пожимая плечами. – Если я, даже после стольких лет, не смогу заломать одинокого эльфа, меня пора на рогатину брать.
Вернулся гном с охапкой щепок.
– Сейчас будем чай пить, – объявил он, – с вареньем и галетами. Перед ужином.
– Обожди, Макс, – Серов встал. – Выпусти господство Зорина… он скоро вернется. А мы с тобой в подвал спустимся.
– Я пока заварю. – Шар со вздохом поднялся на ноги. – Где у тебя алановые лепестки?
– В буфете пошарь. – Гном махнул рукой. – Идемте, ваше благочиние.
На улице было все так же жарко. Солнце висело где-то над самым горизонтом, едва проглядывая из-за столпившихся крыш, но не теряло белокалильной яркости, и его лучи пробивали убогие серые тени, так что даже самый тощий вампир не нашел бы в них укрытия. А вот эльфу было все равно. Он стоял под дубком, скрестив руки на груди, и, кажется, даже не потел в своей кожаной курточке.
Только мое появление заставило его очнуться. Возможно, в иерархии здешних серкелуин он и занимал высокий пост, но соглядатай из эльфа был никудышный. Он, не скрываясь, проводил меня взглядом, а стоило мне пройти мимо – вытащил из кармана мобильник, и что-то забормотал в хрустальный шар, после чего двинулся за мной торопливыми шагами, опасаясь упустить из виду.
Я, признаться, и сам не знал, куда иду. Возможно, мне следовало зайти в церковь – купола ее проглядывали над крышами пятном жгучего золотого блеска – но я опасался увидать в храме что-нибудь не вполне потребное. С падением Стройки прихожане, железной рукой Ордена согнанные на лоно церкви, разбежались не хуже тараканов. Кто-то припомнил колымские да сибирские филиалы Ада, без которых построить земной Рай почему-то не получалось, кто-то издавна мечтал о свободе вероисповедания, а большинство попросту крестилось да шло в Орден ради карьеры, и когда золотишком запахло в другом месте – ринулись туда, сбивая друг друга с ног и обзываясь обидными словами при посредстве секуляризованных газет… Остались только искренне верующие, пусть и грешники – вроде меня. Понастроенных в раешные годы храмов оказалось слишком много. Картошку хранить, как в домах масонских обществ после революции, выходило накладно, но я не раз видал под сбитыми крестами то дорогой кабак, то лавку чародейских товаров.
Нет, побуду без причастия. Хотя бы до завтра. Как-никак воскресенье, святой день.
Эльф тащился за мной, как приклеенный. Наверное, мы забавно смотрелись – двое прохожих на пустынной улице, связанные невидимой нитью – и мне даже стало немного его жалко. Уж очень неуместно он выглядел на улице старинного русского городка, этот пришелец из холодных уральских пущ. Пришлось напомнить себе, что на Валдае тоже когда-то жили дивьи люди; и если бы старейшинам-хирам не взбрело в головы выжечь смертную скверну, жили бы до сих пор.
Меня волновало только одно – чтобы мой шпик не вытребовал себе смену на посту у ковросервиса. Поэтому брать его следовало поскорее. Я замедлил шаг, так что преследователь вынужден был приблизиться, а, увидев подходящий забор на углу – не покосившийся штакетник, а надежная бетонная стена из украденных на комбинате плит – деловито свернул и замер, насторожась.
К счастью, слух у эльфов хоть и острый, но не в той степени, что зрение. Кроме того, серкелуин торопился. Он выскочил из-за угла, взглядом нашаривая свою мишень там, куда она, по его мнению, должна была уковылять за те томительные минуты, что я вынужден был, вжавшись в забор, дожидаться этого остолопа. Дальше все было просто. Я швырнул эльфа вперед, ухватив за плечо, и из-за спины уткнул в щеку набалдашник жезла.
– Тихо, – прошипел я, пресекая неуклюжую попытку вырваться.
Эльф зашипел, выпалив что-то на квенья.
– Тихо, – повторил я. – Пошли.
Я отпустил его руку и осторожно спрятал жезл под кафтан, в котором медленно плавился. Серкелуин рванулся было в сторону, но я тут же поймал его снова.
– Даже не думай, – предостерег я его. – И на помощь не зови. Кто тебе здесь поможет?
Судя по тому, как заозирался мой пленник, догадка моя была верной: народы селятся кучно, и Макс вряд ли устроил бы свою мастерскую в эльфийском квартале. Во всяком случае, дома здесь через один были подозрительно приземистые, аляповато-пестрые, и откуда-то доносился лязг молота о наковальню.
– Шагай. – Я подтолкнул эльфа вперед.
Расслабиться я себе позволил, только когда мы с пленником перешагнули порог мастерской. Как оказалось – рано, потому что ошалевший с отчаяния эльф в очередной раз попытался сбежать, и едва не сиганул через забор, прежде чем подоспевший хозяин не оглушил его метко брошенным бруском припоя.
– А вот теперь, – промолвил Серов, азартно связывая неудачливого террориста, – я задам этому деятелю пару вопросов. Вы, господство, шли бы чаевничать пока. – Он, будто заранее извиняясь, повел плечами. – Вам этого видеть не стоит. Девушки вас бутербродами угостят. И сняли бы вы, право, мундир!..
Всеволод Серов, суббота, 19 июня
В неярком эльмовом свете стальная плита играла булатными узорами; по огибавшим ее кольцом рунным строкам сами собой пробегали неясные блики.
– Как же уважающий себя гном, – усмехнулся Макс, без малейшего усилия откидывая массивную створку люка, – сможет обойтись без собственной пещеры, битком набитой сокровищами?
– Тот, – проворчал я, осторожно ступая на узенькую ступеньку, – который меньше похож на дра… мать моя!
– Что, производит впечатление?
– О-у-о!
Да, на мечту дракона это не походило. А вот на мечту маньяка-оружейника – каковым, собственно Макс Топорков и являлся – вполне. Причем на мечту совершенную, и воплощенную в реальность ажурного металла. Топоры, мечи, копья, посохи, щиты, доспехи, ружья, амулеты, жезлы – короче, все, что навыдумывала изобретательская фантазия населяющих Землю рас, было представлено в данной… экспозиции. Венцом же её, вне всякого сомнения, являлась поблескивающая пучком стволов в дальнем конце тоннеля новенькая пехотная картечница. В один ствол неуважительная хозяйская рука воткнула вместо символического букета гвоздичек двуручный посох связи с палантиром в набалдашнике.
– А-а… где танк? – осведомился я, будучи наполовину готовым услышать ответ «за дверью».
– От чого нема, того нема, – развел руками Макс и, хи