вход по аккаунту


American children in a russian school

код для вставкиСкачать
September 15, 2011
My Family’s Experiment in Extreme
The phone rang, and my stomach
clenched when I heard her voice. “Daddy?
I want to go home,” said my 8-year-old
daughter, Arden. Two hours earlier, I
dropped Arden and her two siblings off at
their new school in a squat building in a
forest of Soviet-era apartment blocks on
Krasnoarmeyskaya (Red Army) Street in
Moscow. They hugged me goodbye,
clinging a little too long, and as I rode the
metro to my office, I said a kind of silent
prayer to myself that they would get
through the day without falling apart.
But Arden had just spent the minutes
between class periods hiding in the
bathroom so no one would see her crying.
Finally, she composed herself, found her
teacher and pantomimed that she needed
to talk to me. “I don’t understand . . .
anything,” she told me. I tried to respond
with soothing words, but I had no idea
what to do. You can tell your kid to tough
it out when she transfers from one school
to another in your hometown. This was
My three children once were among the
coddled offspring of Park Slope, Brooklyn.
But when I became a foreign
correspondent for The New York Times,
my wife and I decided that we wanted to
immerse them in life abroad. Однажды в русской школе
("The New York Times", США)
Зазвонил телефон, и сердце у меня сжалось,
когда я услышал ее голос. «Папа? Я хочу
домой», - сказала моя восьмилетняя дочь
Арден. Двумя часами ранее я отвез ее и ее
брата с сестрой в их новую школу,
расположенную в приземистом здании в
окружении многоквартирных домов советской
постройки на Красноармейской улице Москвы.
Они обнялись со мной на прощание,
прижавшись ко мне чуть дольше обычного, и я
поехал на метро на работу, молясь про себя,
чтобы не сойти с ума от беспокойства. Арден на перемене между уроками пряталась
в туалете, чтобы никто не видел, как она
плачет. Наконец она собралась, нашла свою
учительницу и показала жестами и
пантомимой, что ей нужно позвонить мне. «Я
не понимаю … ничего», - сказала она. Я
попытался найти нужные слова, чтобы
успокоить дочь, но понятия не имел, как это
сделать. Можно сказать ребенку, что надо
собраться и ничего не бояться, когда
переводишь ее из одной школы в другую в
своем родном городе. Но здесь все было
иначе. С моими тремя детьми когда-то все возились и
нянчились в Парк-Слоупе в Бруклине. Но
когда я стал зарубежным корреспондентом
New York Times, мы с женой решили, что детей
надо приспособить к жизни за границей,
погрузив их в нее. 2
No international schools where the
instruction is in English. Ours would go to
a local one, with real Russians. When we
told friends in Brooklyn of our plans, they
tended to say things like, Wow, you’re so
brave. But we knew what they were really
thinking: What are you, crazy? It was bad
enough that we were abandoning beloved
Park Slope, with its brownstones and
organic coffee bars, for a country still
often seen in the American imagination as
callous and forbidding. To throw our kids
into a Russian school — that seemed like
child abuse.
Most foreign correspondents, like
expatriates in general, place their children
in international schools. Yet it seemed to
us like an inspiring idea. After all,
children supposedly pick up language
quickly. So what if mine did not speak a
word of Russian and could not find Russia
on a map. They were clever and resilient.
They would adapt, become fluent and
penetrate Russia — land of Dostoyevsky
and Tchaikovsky, the Bolshoi Ballet and
the Hermitage Museum — in ways all but
impossible for foreigners.
But the fantasy of creating bilingual
prodigies immediately collided with
reality. My children — Danya (fifth
grade), Arden (third grade) and Emmett
(kindergarten) — were among the first
foreigners to attend Novaya
Gumanitarnaya Shkola, the New
Humanitarian School. All instruction was
in Russian. No translators, no hand-
holding. Никаких международных школ, где обучение
ведется на английском. Наши дети пойдут в
местную школу, с настоящими русскими. Когда
мы рассказали о своих планах друзьям в
Бруклине, реакция была примерно
следующая: ах, какие вы храбрые. Но мы
знали, что они думают на самом деле: вы что,
с ума сошли? Плохо было уже то, что мы
покидали свой любимый Парк-Слоуп с его
роскошными кирпичными особняками и
неизменными кофейнями, уезжая в страну,
которая многим американцам представляется
как бездушное и отталкивающее место.
Запихнуть своих детей в русскую школу – это
казалось надругательством над ребенком. Большинство иностранных корреспондентов,
как в общем все приезжие иностранцы, водят
своих детей в международные школы. Но нам
наша идея показалась весьма вдохновляющей.
В конце концов, дети вроде бы быстро
осваивают язык. Ну и что, что мои не знают ни
слова по-русски, и не могут найти Россию на
карте? Они умные и упорные. Они привыкнут,
заговорят на языке и поймут Россию – страну
Достоевского и Чайковского, Большого театра
и Эрмитажа. Поймут так, как ее не могут
понять иностранцы.
Но наши фантазии о воспитании двуязычных
вундеркиндов с размаху разбились о
реальность. Мои дети Даня (пятый класс),
Арден (третий класс) и Эммет
(подготовительный класс) стали одними из
первых иностранцев, попавших в Новую
гуманитарную школу. Весь процесс обучения
был на русском. Никаких переводчиков,
никаких сюсюканий. 3
And so on that morning, as on so many
days that autumn of 2007, I feared that I
was subjecting them to a cross-cultural
experiment that would scar them forever.
I told Arden that I would call her back,
and then I called my wife, Julie Dressner.
“What should we do?” I asked. We had
decided together on a Russian school, but
it would become a source of tension
between us. Our children were miserable,
which caused us to doubt moving abroad
— and to sometimes turn on each other. I
wanted to give the school more time and
not demand more from the teachers. Julie
was alarmed and thought that we had to
do something. But Julie was frustrated by
our options, short of pulling them out. At
one point, after a lengthy discussion with
several of the teachers, she walked out of
the school nearly in tears. She was
studying Russian, but she realized that
she had missed much of what had been
said. How can you help your children
when you can barely communicate with
their teachers?
Julie and I talked. I wondered whether it
might be better if I went to the school and
persuaded Arden to stay until the end of
the day, if only in a quiet room, reading a
book in English. Julie wanted her picked
up, reasoning that it would be smarter to
start fresh tomorrow. I didn’t want to
argue about it. When I found her at
school, she brightened. It was as if she
were being rescued. I held her hand as we
walked to the metro, and I told her that I
recognized that what she was doing was
Поэтому в то утро, как и во многие другие дни
осени 2007 года я боялся, что подвергаю
детей межкультурному эксперименту, который
оставит у них шрамы на всю жизнь. Я сказал Арден, что перезвоню ей, и набрал
номер моей жены Джули Дресснер. «Что
делать?» - спросил я. Мы вместе решили
отдать детей в русскую школу, но из-за этого
между нами возникла напряженность. Наши
дети были несчастны, из-за чего мы
засомневались, правильно ли поступили,
поехав за границу, и порой огрызались друг
на друга. Я хотел, чтобы прошло побольше
времени, и не собирался требовать многого от
учителей. Но Джули расстроил наш выбор, и
она была готова забрать детей из школы. В
один из моментов, после длительного
разговора с несколькими учителями, она ушла
из школы в слезах. Джули изучала русский язык, но поняла, что
многое из сказанного до нее не дошло. Как
можно помочь детям, если ты с трудом
общаешься с их учителями? Мы поговорили с Джули. Я подумал: может,
стоит поехать в школу и уговорить Арден
остаться там до конца дня в какой-нибудь
тихой комнате, читая английскую книжку.
Джули хотела забрать дочь, доказывая, что
лучше начать все заново с утра. Я не хотел с
ней спорить об этом. Когда я нашел дочку в школе, она
обрадовалась, как будто я ее спас. Я взял ее
за руку, и мы пошли к метро. Я сказал, что
понимаю, насколько ей трудно. 4
I gently added that it would be nice if this
were the last time that she left school
early because she was upset. I suspected
that it wouldn’t be.
When we started searching for schools,
we assumed that a large public one in
Moscow would be too daunting. Julie
stumbled upon the Web site of New
Humanitarian, a private school with 150
or so pupils and small classes. It promised
an enlightened and innovative
interpretation of the classic Soviet
education — all the rigor, without the
suffocating conformity. Moscow
progressives! Maybe the transition
wouldn’t be too rocky.
We were, of course, naïve. New
Humanitarian, which runs kindergarten
through high school, was still rooted in
Russia’s educational and societal
traditions. Students recite by heart from
Pushkin’s “Yevgeny Onegin” (“My uncle
was a man of virtue. . . .”) and tackle
algebra as early as fourth grade. Children
older than 9 are regularly rated, based on
test scores. Student rankings are posted
on a central wall for all to gawk at, like the
latest sports stats.
In those first months, our kids found
themselves bewildered and isolated.
Danya was a typical oldest child, a coper
who rarely lost control. At night, though,
she had insomnia. In class, she braced
herself for that moment when she was
asked for homework. She sometimes did
not know whether it had been assigned.
During Russian grammar, the words on
the blackboard looked like hieroglyphics.
She tried to soothe herself by repeating a
mantra: Потом мягко добавил, что, наверное, это
последний раз, когда я забираю ее раньше
времени, потому что она расстроена. Но у
меня было такое подозрение, что не
Когда мы начали искать школу для детей, мы
исходили из того, что большая
государственная школа это слишком. Джули
наткнулась на сайт Новой гуманитарной
школы. Школа частная, на 150 с небольшим
учеников, классы маленькие. Сайт обещал
просвещенный и новаторский вариант
классического советского образования – все
строго, но без удушающего однообразия.
Москва прогрессивная! Может, процесс
привыкания будет не очень ухабистым? Конечно, мы были наивны. Новая
гуманитарная, в которой обучение ведется с
подготовительной группы по 11-й класс, все
равно была основана на российских
образовательных и общественных традициях.
Ученики учат наизусть пушкинского «Евгения
Онегина» (Мой дядя самых честных правил…),
и начинают заниматься алгеброй уже в
четвертом классе. Детям старше 9 лет
регулярно выставляют оценки по результатам
тестов и контрольных, составляются рейтинги,
которые вывешиваются на главной стене в
холле, чтобы все могли поглазеть на них, как
на результаты спортивных состязаний. В первые месяцы наши дети были сбиты с
толку, чувствовали себя оторванными от
остальных и одинокими. Даня была типичным
старшим ребенком, привыкшим справляться с
трудностями и редко терявшим контроль над
собой. Но по ночам у нее была бессонница. В
классе она всегда страшилась того момента,
когда ее вызовут к доске отвечать домашнее
задание. Иногда она просто не знала, что
было задано. На уроках по грамматике
русского языка слова на доске казались ей
иероглифами. Даня успокаивала себя,
повторяя как заклинание: 5
“It’s O.K. to feel like an idiot. This is going
to take time.” But she felt betrayed. We
had assured her that children grasp
language effortlessly, and there she was,
the dumb foreigner.
Arden was resisting getting out of bed in
the morning, hugging her blanket in her
room, where we had painted the walls to
resemble green hills and blue skies. At
recess, while others played vyshibaly
, a
Russian version of dodgeball, she passed
the time walking back and forth on the
curb, all alone, as if on a balance beam.
Back at P.S. 321 in Park Slope, she
relished her relationships with teachers,
sometimes preferring to hang out with
them instead of going to recess. At New
Humanitarian, she could barely talk to
We hoped that Emmett would fare better,
because he was only 5½ when he started.
But one morning, he did so poorly on a
minor exercise, involving drawing lines on
graph paper, that he refused to hand it in.
“Please let me see it,” his teacher
implored. “Everyone is just learning
here.” Finally, he crumpled the paper and
smothered his face in it.
One night, he complained that he was not
getting called on in class and knew why.
“Why?” I asked.
“Because I’m an American,” he said.
I tried not to laugh. Though I could have
used a good laugh.
I convinced myself that what they were
doing was no different from what millions
of immigrants in the United States do all
the time. «Чувствовать себя идиоткой это нормально. Нужно время». Но она ощущала себя
обманутой. Ведь мы уверяли ее, что дети
усваивают язык безо всяких усилий, а она вот
оказалась тупой иностранкой. Арден сопротивлялась, не желая вставать по
утрам и хватаясь за одеяло в своей комнате,
стены которой мы разрисовали зелеными
холмами и синим небом. На переменах, когда
остальные играли в вышибалы, она убивала
время, гуляя в одиночестве взад и вперед по
тротуару, как по натянутой веревке. В Парк-Слоуп она наслаждалась общением с
учителями, и иногда даже не хотела идти на
перемену, предпочитая проводить время с
ними. А в Новой гуманитарной она с трудом
могла с ними разговаривать.
Мы надеялись, что Эммет повезет больше,
потому что когда он пошел в школу, ему было
всего пять с половиной. Но как-то утром он
так плохо выполнил задание, когда надо было
рисовать линии на разлинованной бумаге, что
отказался сдавать свою работу. «Пожалуйста,
дай мне посмотреть, - упрашивала его
учительница. – Здесь все просто учатся». Но
он смял бумагу и уткнулся в нее лицом. Как-то вечером Эммет пожаловался, что на
уроках его не вызывают, и он знает, почему. «Почему?» - спросил я.
«Потому что я американец», - ответил Эммет. Я попытался рассмеяться. Но не смог.
Я убедил себя, что то, что делают мои дети,
ничем не отличается от того, что постоянно
делают миллионы иммигрантов в Соединенных
Yet my unease stemmed from more than
the school. When we arrived in Russia,
the country was still suffering through the
aftermath of the humiliating Soviet
collapse in 1991. Vladimir Putin, a former
K.G.B. agent who scorned Western-style
democracy, was ruling undisputed. Many
Russians — fed up with post-Soviet
disorder — applauded him.
With oil prices soaring, the economy,
based on natural resources, was riding
high. In Moscow, newly prosperous
Russians embraced a breathtaking
materialism, making up for Soviet
deprivation. They sped down Tverskaya
Street in Lexus S.U.V.’s, outfitted their
homes with Poggenpohl kitchens and
piled into Cantinetta Antinori and other
restaurants run by celebrity chefs from
Europe. Moscow has 10 million people,
and most are not wealthy. But after a few
months, I remember thinking, Was this a
society that I wanted to embed my kids
We first visited
New Humanitarian
when Danya, Arden and Emmett were
being evaluated for admission. We were
met by a man with a shock of steel-wool
hair and teeth whose color and
arrangement suggested decades of Soviet
dentistry and heavy smoking. His name
was Vasiliy Georgievich Bogin, and he was
the school’s founder and maestro.
We had just left Brooklyn and were
spending our first year in Russia in St.
Petersburg, the country’s second-biggest
city, where I was studying intensive
Russian before starting my job in
Но моя тревога была связана не только со
школой. Когда мы приехали в Россию, страна
все еще переживала последствия
унизительного краха Советского Союза в
1991 году. Бывший агент КГБ Владимир
Путин, с презрением относившийся к западной
демократии, правил страной единолично. А
многие россияне, по горло сытые хаосом
постсоветского периода, всячески его
приветствовали и одобряли. Нефтяные цены росли, и сырьевая экономика
Россия бурно развивалась. В Москве
удачливые и состоятельные россияне стали
абсолютными материалистами, компенсируя
лишения советского прошлого. Они гоняли по
Тверской на «Лексусах», покупали шикарную
кухонную мебель фирмы Poggenpohl и толпами
валили в Cantinetta Antinori и прочие
роскошные рестораны со знаменитыми шеф-
поварами из Европы. В Москве живет 10
миллионов человек, и большинство из них
отнюдь не богачи. Но спустя несколько
месяцев я уже начал задумываться: а
действительно ли я хочу, чтобы мои дети
освоились в этом обществе?
Впервые мы приехали в Новую гуманитарную,
чтобы Даня, Арден и Эммет прошли некую
проверку для зачисления. Нас встретил
мужчина с копной седоватых волос цвета
стали и зубами, свидетельствовавшими о
десятилетиях советского зубоврачевания и
активном курении. Его звали Василий
Георгиевич Богин, и он был основателем и
директором этой школы. Мы только-только уехали из Бруклина, и свой
первый год в России жили во втором по
величине городе Санкт-Петербурге, где я
интенсивно изучал русский язык, прежде чем
приступить к работе в Москве. 7
The kids were at a private school in St.
Petersburg that had a program for
foreigners who wanted to learn Russian.
Their language skills were rudimentary.
At the school in Moscow, Bogin spent 45
minutes with each of the three, speaking
to them in English. He gave Danya an
algebra problem that was clearly too hard
for her. He constructed the outline of a
fish with toothpicks and asked Arden to
make the fish face in the opposite
direction by moving only a few pieces. He
had Emmett take apart and rebuild a
house made of blocks. He seemed to care
about the way they thought, not what they
knew. The children found him bizarre.
But Bogin was giving us a taste of his
Bogin, who is in his 50s, would be nearly
six feet tall if he had better posture, but he
always seems to lean forward, drawn to
something else as he prowls the school.
His eyes have the impish gleam of a man
cooking up a brainteaser for the next
person he encounters. (“Anyone who
thinks that 2 + 2 = 4 is an idiot,” he likes
to say. But more on that later.)
When Bogin was growing up in the Soviet
era, the party used schools to mold loyal
Communists. Teachers wove propaganda
through the lessons and enforced
memorization like drill sergeants. Bogin
detested it. “I didn’t want to be a slave,”
he told me. “I didn’t want to be a person
who is ordered and must obey the orders
without any thinking. Дети учились в частной школе Санкт-
Петербурга, где была программа для
иностранцев, желавших изучать русский язык.
Их языковые навыки были зачаточными.
Богин провел с каждым из моих детей по 45
минут, беседуя с ними по-английски. Он дал
Дане задачу по алгебре, которая оказалась
явно слишком сложной для нее. Он сложил на
столе из зубочисток силуэт рыбы и попросил
Арден переместить рыбью голову в
противоположном направлении, передвинув
всего несколько зубочисток. Эммета он
заставил разобрать, а потом снова собрать
домик из кубиков. Было похоже, что ему
хотелось понять, как они думают, а не что они
знают. Детям он показался странным. Но
Богин давал нам понять, каковы его методы.
Этому человеку было за пятьдесят, и ростом
он был бы примерно метр восемьдесят, если
бы не его осанка. Казалось, что он все время
нагибается вперед, как будто его влечет что-
то, когда он ходит по школе. В его глазах был
какой-то озорной блеск, как будто он
постоянно готовил новую головоломку
человеку, который попадется ему на пути.
(«Всякий, кто думает, что 2 + 2 = 4, идиот», -
любит говорить Богин. Но об этом ниже.)
Когда Богин рос в советскую эпоху, партия
использовала школу для воспитания лояльных
коммунистов. Учителя занимались на уроках
пропагандой и заставляли детей все учить
наизусть, как сержанты на плацу. Богин это
ненавидел. «Я не хотел быть рабом, - сказал
он мне. – Я не хотел быть человеком,
которому приказывают, а он должен
выполнять эти приказы, не думая. 8
I didn’t consider myself to be a person
who repeats texts without any criticism or
thinking or any alternatives.”
Just as political dissidents fought the
Soviet regime, so, too, did others oppose
the educational system. Bogin was one of
them. After studying English in college
and serving in the army, he decided to
become the kind of teacher he craved as a
child. At a school in the Moscow suburbs
in the late 1980s, he challenged pupils to
challenge him — and everyone else. It was
the height of perestroika under the last
Soviet leader, Mikhail Gorbachev.
Soon after Communism’s fall, Bogin
opened New Humanitarian, one of the
first private schools in Russia, in a
cramped building that had been a nursery
school for children of workers at a
military factory. New Humanitarian
remains there, and Bogin’s inability to
renovate the building or find a bigger one
reflects to some extent the
establishment’s ambivalence toward his
brilliance as an educational provocateur.
(While the school is private, it is still
heavily regulated by the government.)
After Bogin met my children that day in
2006, he told us that he very rarely
admitted nonnative Russian speakers, let
alone Americans, and he made clear that
he could not provide separate classes for
my children. We thought that he was
preparing us for rejection. Then he said,
“But I will take them.”
As the kids
struggled during those first
months, we promised them that they
could switch to an international school at
any time. Я не считал себя человеком, который
повторяет текст безо всякой критики, не
думая и не ища альтернативы».
Как политические диссиденты боролись с
советским режимом, так и некоторые педагоги
выступали против системы образования. Богин
был одним из них. Поучившись в вузе
английскому и отслужив в армии, он решил
стать учителем, о чем мечтал с детства. В
школе в Подмосковье в конце 1980-х годов он
требовал от детей, чтобы они подвергали
сомнению его слова – и слова всех остальных.
Это было на пике перестройки при последнем
советском лидере Михаиле Горбачеве. Вскоре после краха коммунизма Богин открыл
НГШ, которая стала одной из первых в России
частных школ. Расположились они в тесном
здании, которое было когда-то детским садом
для работников военного завода. Новая
гуманитарная размещается там до сих пор, и
тот факт, что Богин не может обновить и
отремонтировать здание или найти что-то
побольше, говорит о весьма неоднозначном
отношении педагогического истэблишмента к
его блестящим навыкам и умениям в области
провоцирующего образования. (Школа
частная, но государство все равно активно
регламентирует ее деятельность.)
Когда в тот день в 2006 году Богин встретился
с моими детьми, он сказал нам, что очень
редко принимает иностранцев, не говорящих
по-русски, тем более американцев. И он четко
дал понять, что отдельно уроки моим детям
давать не сможет. Мы подумали, что он
намеревается нам отказать. Однако Богин
внезапно сказал: «Но я их возьму». Когда дети мучились первые месяцы, мы
пообещали им, что они в любой момент могут
уйти в международную школу. 9
Yet even as we fretted, they were
developing survival skills on their own. They asked teachers for extra help after
class. To prove to classmates that they
were not clueless, they tried to do well in
subjects that did not require a lot of
Russian, like math. The girls employed a
tactic that they called the smile-and-nod
when they didn’t understand what
someone was saying. They remembered
the words and furtively looked them up.
All three were starting to converse in
Russian, albeit with accents and
grammatical errors, as if the language
were seeping into their consciousness. “It
was kind of like solving a code, because
every day, you just have to figure out
something new to say and some new way
you have to act,” Danya later told me.
Even Russian-literature class seemed less
daunting. Arden’s teacher was discussing
Russian fairy tales one morning when she
realized that Arden did not know the
classic ending to many. It was akin to “. . .
and they lived happily ever after.”
She asked Arden to repeat each word.
Arden did. She told Arden to recite the
sentences by herself. Arden hesitated, as if
she were going to refuse, as she had many
times before.
But then she did it. Her classmates
applauded, and she beamed.
At the beginning of the year, the other
children treated Danya, Arden and
Emmett as curiosities. They occasionally
mocked the three for their mangled
syntax, though the school cracked down
on that. Но пока мы волновались, не находя себе
места, они сами выработали для себя навыки
выживания. Они просили учителей помочь им
после уроков. Чтобы доказать одноклассникам, что они не
такие уж бестолковые, дети старались
преуспеть в тех предметах, которые не
требовали особых знаний русского языка,
например, в математике. Девочки разработали
тактику, которую они называли «улыбайся и
кивай», и применяли ее, когда не понимали,
что им говорят. Они запоминали слова, а
потом украдкой выясняли их значение. Все трое начали говорить по-русски, хотя с
акцентом и с грамматическими ошибками, как
будто язык медленно просачивался в их
сознание. «Это было, как будто ты
взламываешь код, потому что каждый день
приходилось постигать что-то новое в языке и
в поведении», - сказала мне позже Даня.
Даже уроки русской литературы казались
менее сложными. Учительница Арден как-то
раз обсуждала с детьми русские сказки, но
вдруг поняла, что моя дочь не знает их
классического окончания. А оно было сродни
нашему «и после этого они жили долго и
Она попросила Арден повторить каждое слово.
Арден повторила. Она попросила ее
пересказать предложения своими словами,
Арден заколебалась, как будто собиралась
отказаться, поскольку неоднократно делала
это прежде.
Но потом она сделала это. Ее одноклассники
захлопали, и девочка засияла. В начале года дети в школе относились к
Дане, Арден и Эммету как к каким-то редким
диковинам. Время от времени они высмеивали
их за языковые ошибки, хотя школа за это
строго наказывала. 10
Bogin even devised a ploy for Emmett’s
class: one of the school’s English teachers
conducted a lesson entirely in English.
“This is what every day is like for
Emmett,” the teacher explained. One boy
was so tormented trying to follow along
that he burst into tears.
The teasing eventually stopped, and some
children started looking out for mine,
assisting them with homework and
inviting them to birthday parties.
Bogin had been concerned that our kids
would not make it. But he saw that they
were progressing and that they were an
example for the rest of the school. By that
point, we were enthralled by Bogin — he
was a character out of our romanticized
notion of the Russian intelligentsia. He
could take humdrum topics — say, how
children raise their hands in class — and
turn them into lengthy dialogues that
were never boring. Julie and I once had a
meeting with Bogin to discuss Emmett’s
study habits. It went nearly three hours.
Bogin began to believe in our kids and
became invested in their success. We
drew strength from that.
Late in the spring of 2008, Danya came
home with a startling announcement:
Bogin had chosen her for the academic
Olympiad team, largely for her math
prowess. We could not fathom it. How
could she understand the questions? She
assured us that she was getting it. For the
first time, a feeling of optimism washed
over us.
Богин даже изобрел одну хитрость для класса
Эммета: его учитель провел как-то целый
урок, говоря исключительно по-английски.
Один мальчик даже расплакался, поскольку
ничего не понимал. «А у Эммета такое бывает
каждый день», - объяснил учитель. Со временем дразнить детей прекратили, и
некоторые школьники начали даже помогать
им с домашним заданием и приглашать на дни
рождения. Богина беспокоило то, что наши дети не
справятся. Но он увидел, что они делают
успехи и становятся примером для остальных.
К тому времени Богин нас уже очаровал – это
был герой из наших романтических
представлений о русской интеллигенции. Он
мог выбрать какую-нибудь банальную и
скучную тему, скажем, как дети поднимают
руки в классе, и превратить ее в долгий
диалог, который нисколько не надоедал. Мы с
Джули как-то встретились с Богиным, чтобы
обсудить привычки Эммета в учебе. Встреча
длилась почти три часа. Богин начал верить в
наших детей и стал их всячески
поддерживать. А мы черпали в этом силы.
В конце весны 2008 года Даня пришла домой
и сделала сенсационное заявление: Богин из-
за ее математических успехов отобрал ее в
состав команды на олимпиаду. Мы даже
представить себе такое не могли. Как она
поймет вопросы? Но дочь заверила нас, что
все прекрасно понимает. Нас тогда впервые
захлестнуло чувство оптимизма. 11
Julie and I all but panicked early on, in
large part because we felt powerless. Our inclination as parents had been to
intervene to protect our children. But
maybe it was better that they had to win
these battles by themselves. As Bogin
often says, “Life is the best teacher.”
As things settled,
we were discovering
that New Humanitarian was a pretty
remarkable place. Bogin set up a system
of what he called curators, two or three
teachers whose job was to oversee the 10
to 15 children in each grade. Curators
generally do not conduct lessons but
observe classes, identify problems and
take children to meals and activities.
Everyone ate breakfast, lunch and snacks
in the cafeteria, where comfort food, from
borscht to blinis to cinnamon rolls, was
served by doting cooks. My kids gobbled it
up, and Emmett stopped wielding a fork
and knife like a caveman. Many children,
including ours, stayed at school until 6
p.m., doing homework with curators. This
was a godsend for us, because we had
difficulty helping with assignments.
New Humanitarian had standard
subjects, like history and math, and
Danya had many hours of homework a
week. But Bogin added courses like
antimanipulation, which was intended to
give children tools to decipher
commercial or political messages. He
taught a required class called myshleniye
which means “thinking,” as in critical
thinking. Сначала мы с Джули чуть ли не паниковали, в
основном из-за того, что чувствовали себя
бессильными. Будучи родителями, мы были склонны
вмешиваться и опекать своих детей. Но,
наверное, к лучшему то, что им приходилось
самим побеждать в этих битвах. Как часто
говорит Богин, «жизнь это лучший учитель». Когда все пришло в норму, мы начали
понимать, что Новая гуманитарная школа это
необыкновенное место. Богин создал систему
кураторов. Это два или три учителя, в
обязанности которых входит наблюдение за
10-15 детьми в каждом классе. Кураторы
обычно не ведут уроки, они наблюдают за
классами, вникают в проблемы, отводят детей
в столовую и на разные мероприятия. В школе
все завтракают, обедают и полдничают в
столовой, где заботливые повара кормят детей
вкусной едой, от борща и блинов до булочек с
корицей. Мои дети жадно проглатывали все, а Эммет
прекратил размахивать вилкой и ножом как
дикарь. Многие дети, в том числе, наши,
оставались в школе до шести вечера, делая
домашнюю работу вместе с кураторами. Для
нас это была настоящая удача, потому что
сами мы им помочь почти ничем не могли.
В НГШ были обычные предметы, такие как
история и математика, и Дане приходилось
подолгу делать домашнюю работу. Но Богин
добавил в программу такие курсы как
антиманипуляция, цель которого – дать детям
в руки инструменты для расшифровки
коммерческих и политических сигналов и
посланий. Он ввел такой обязательный
предмет как мышление, на котором обучают
мыслить критически. 12
It was based in part on the work of a
dissident Soviet educational philosopher
named Georgy Shchedrovitsky, who
argued that there were three ways of
thinking: abstract, verbal and
representational. To comprehend the meaning of
something, you had to use all three.
When I asked Bogin to explain
Shchedrovitsky, he asked a question.
“Does 2 + 2 = 4? No! Because two cats
plus two sausages is what? Two cats. Two
drops of water plus two drops of water?
One drop of water.”
From there, the theories became more
complex. In practice, though, the
philosophy meant that Bogin delighted in
barraging children with word problems
and puzzles to force them to think
broadly. It was the opposite of the rote
memorization of the Soviet system.
At dinnertime, the kids taunted me with
riddles. “Ten crows are sitting on a fence,”
Arden announced. “A cat pounces and
eats one crow. How many are left?”
“Umm, nine,” I said, fearing a trap. “No,
none!” she gleefully responded. “Do you
really think that after one crow is eaten,
the others are going to stick around?”
Bogin had another innovation: classes
were videotaped. This was not a vestige of
Soviet surveillance. Rather, he wanted to
critique how teachers interacted with —
and nurtured relations between —
children. Bogin and his staff often worked
late into the night, reviewing footage and
discussing methodology.
Отчасти предмет этот основан на работах
советского философа, педагога и диссидента
Георгия Щедровицкого, который утверждал,
что существует три вида мышления:
абстрактное, вербальное и
репрезентационное. Чтобы понять смысл чего-
то, надо использовать все три.
Когда я попросил Богина объяснить суть идей
Щедровицкого, он задал вопрос: «2 + 2 = 4?
Нет! Потому что два кота и две сосиски это
что? Два кота. А две капли воды плюс две
капли воды? Одна большая капля воды». С этого места теория усложнилась. Но на
практике эта философия означала, что Богину
нравилось забрасывать детей мировыми
проблемами и задачами, заставляя их мыслить
широко. Это была прямая противоположность
механическому запоминанию из арсенала
советской системы. За ужином дети изводили меня загадками.
«Десять ворон сидят на заборе, - объявляла
Арден. – Прибегает кот и съедает одну
ворону. Сколько останется?» «Ну, девять», -
отвечал я, чувствуя подвох. «Нет, ни одной! –
радостно заявляла дочь. – Ты что, думаешь,
когда одну съедят, остальные так там и будут
сидеть?» У Богина было еще одно новшество: уроки
записывались на видео. Нет, это не был
рудимент советской слежки. Скорее, он хотел
подвергнуть критическому анализу то, как
учителя взаимодействовали с детьми и
развивали отношения с ними. Богин вместе с
коллегами часто засиживался на работе
допоздна, просматривая записи и обсуждая
Life at New Humanitarian was full of
academic Olympiads, poetry-reciting
contests and quiz bowls. The school
stressed oral exams, even in math, where
children had to solve an equation at the
blackboard and explain methodology. Children were graded and ranked, with
results posted. We were not accustomed
to this: in Brooklyn, the school instilled an
everyone’s-a-winner ethos. At New
Humanitarian, Danya says, “they send an
entirely different message to the kids:
‘Learning is hard, but you have to do it.
You have to get good grades.’ ”
At first, when rankings were posted, the
school left off Danya and Arden to avoid
embarrassing them. (Emmett was too
young to be ranked.) As the girls became
more comfortable in Russian, their names
began appearing. As the months went by,
I noticed that they were creeping up the
New Humanitarian cost
$10,000 a child our first year. We could
afford it — like many companies that send
workers abroad, The Times paid tuition.
Yet for Muscovites, the school was a
strange breed. It was too expensive for
most but not appealing to the rich, who
often preferred compliant teachers and
lavish facilities. With its warped floors
and narrow hallways, New Humanitarian
looked like an old annex to a public school
in Queens.
The school attracted upper-middle-class
parents who were impressed with Bogin.
Жизнь в Новой гуманитарной била ключом:
школьные олимпиады, конкурсы чтецов,
соревнования по решению проблемных и
творческих задач. Школа подчеркивала
значимость устных экзаменов, причем даже по
математике, где детям надо было решать
уравнение на доске, объясняя метод его
решения. Детям ставили оценки, по
результатам учебы готовили рейтинги, а
списки вывешивали на доске объявлений. Мы к этому не привыкли: в бруклинской
школе ученикам внушали мысль о том, что
каждый из них победитель. А в Новой
гуманитарной, говорит Даня, «они подают
детям совершенно иной сигнал: «Учиться
трудно, но вы должны это делать. Вы должны
получать хорошие оценки»». В самом начале при вывешивании рейтингов
школа не включала в них результаты Дани и
Арден, чтобы не смущать девочек. (Эммет для
рейтингов был слишком мал.) Но когда они
начали увереннее говорить по-русски, их
имена стали появляться в списках. Шли
месяцы, и я начал замечать, что их рейтинги
повышаются. Обучение в НГШ стоит около 10000 долларов
в год за ребенка. Мы могли это себе
позволить. Как и многие другие компании,
посылающие своих сотрудников на работу за
рубеж, New York Times платит за учебу. Но
для москвичей это весьма странная школа.
Для большинства она слишком дорога, а для
богатых непривлекательна, поскольку они
часто отдают предпочтение уступчивым
учителям и шикарным школьным зданиям.
Новая гуманитарная со своими
покоробленными полами и узкими коридорами
выглядела как старая пристройка к средней
школе где-нибудь в районе Куинс. Эта школа привлекает к себе родителей из
верхушки среднего класса, на которых Богин
производит большое впечатление. 14
In my children’s grades, the parents were
lawyers, professors, bankers, architects,
publishers, restaurateurs and a cosmetics
manufacturer. They drove nice cars, lived
in apartments that had been privatized in
the post-Soviet era and vacationed in
Western Europe.
I looked upon them as Russian versions of
the parents who populate the Upper West
Side, TriBeCa or Park Slope. Moscow has
some strong public schools, but the
system as a whole is dispiriting, in part
because it is being corroded by the
corruption that is a post-Soviet scourge.
Parents often pay bribes to get their
children admitted at better public schools.
There are additional payoffs for good
The parents at New Humanitarian
exhibited one stark difference from their
counterparts in New York: they were
apolitical and often fatalistic about their
nation’s future. Like many Russians in the
Putin era, they turned inward, shunning
public life and focusing on the personal.
To do otherwise was risky. You can
criticize the government in private as
much as you want — K.G.B. snoops no
longer lurk. But anything more than that
and you might be fired or lose a contract
or get a visit from the police. That anxiety
is always there.
Aleksei Skvortsov, a retail executive who
was the father of a boy in Emmett’s class,
reminded me of the devoted dads I used
to see taking their children to P.S. 321.
Родители одноклассников моих детей были
адвокатами, профессорами, банкирами,
архитекторами, издателями, рестораторами и
изготовителями косметики. Они ездили на
хороших машинах, жили в квартирах,
приватизированных в постсоветскую эпоху, а
отпуска проводили в Западной Европе. Я смотрел на них как на российский вариант
американских родителей, населяющих
Верхний Вест-Сайд, район Трибека или Парк-
Слоуп. В Москве есть сильные средние школы,
но система в целом вызывает разочарование,
отчасти из-за того, что она изъедена
коррупцией, ставшей постсоветским
проклятием всей страны. Родители часто дают
взятки, чтобы их детей взяли в школу
получше. Есть также дополнительная плата за
хорошие отметки. У родителей в НГШ есть одно серьезное
отличие от нью-йоркских отцов и матерей:
они аполитичны и с фатализмом относятся к
будущему своей страны. Как и многие
россияне путинской эпохи, они сторонятся
общественной жизни, сосредоточены на
личном и обращены вовнутрь. Поступать
иначе рискованно. В домашней обстановке
критиковать власти можно столько, сколько
хочется; ведь ищейки КГБ больше не
шныряют повсюду. Но если сделать нечто
большее, можно потерять работу, лишиться
контракта или получить звонок из полиции.
Такого рода тревога присутствует постоянно.
Руководитель торговой компании Алексей
Скворцов, чей сын учился в классе вместе с
Эмметом, напоминал мне одного их тех нежно
любящих своих чад папаш, которые
привозили детей в школу в Парк-Слоуп. 15
When I asked Skvortsov what had
happened to his generation, he
responded: “I think that most people in
Russia do not in any way believe that they
can influence changes in society. So they
concentrate on those changes that affect
their personal lives.”
Still, the parents’ choice of New
Humanitarian was in some sense an act of
rebellion. They realized that after Bogin was done
with their children, they would not
succumb to anyone’s demagoguery.
Bogin disliked the Russian leadership,
especially Putin, who seemed too Soviet to
him. But Bogin was not active in politics,
knowing that to support the opposition
was to court unfavorable attention from
the authorities. I was curious, though,
how the government perceived him. He
had devised a compelling model that
could help rescue the education system.
But he was ignored.
Last spring, I went to see Valery Fadeyev,
a prominent journalist who is a member
of the Public Chamber, a Kremlin
advisory council, and has close ties to the
liberal wing of Putin’s ruling party.
Fadeyev’s daughter attends New
Humanitarian, and he was thrilled with
the school. He told me that the Kremlin’s
educational bureaucracy was aware of
Bogin but too calcified to care.
“The authorities do not prevent him from
working, but they don’t have any use for
him either,” Fadeyev said. “They don’t
understand that education reform is the
only real source for the revitalization of
our country.”
Когда я спросил Скворцова, что произошло с
его поколением, он сказал: «Мне кажется,
большинство людей в России абсолютно не
верят в то, что могут как-то повлиять на
перемены в обществе. Поэтому они
сосредоточиваются на тех изменениях,
которые влияют на их личную жизнь».
И тем не менее, то обстоятельство, что
родители выбирали НГШ, было в
определенной мере бунтарством. Эти люди понимали, что после того, как с их
детьми поработает Богин, они уже не
поддадутся ни на чью демагогию. Богин недолюбливал российское руководство,
особенно Путина, который казался ему
слишком советским. Но Богин не особенно
интересовался политикой, зная, что
поддерживая оппозицию, он привлечет к себе
неблагоприятное внимание властей. Но мне
было любопытно, как власти воспринимают
его. Ведь он изобрел очень привлекательную
модель, при помощи которой можно спасти
всю систему образования. А власти его
игнорировали. Прошлой весной я встретился с видным
журналистом Валерием Фадеевым, входящим в
состав Общественной палаты, которая
представляет собой консультативный совет
Кремля. У Фадеева тесные связи с
либеральным крылом правящей партии
Путина. Его дочь учится в НГШ, и ему эта
школа очень нравится. Он сказал мне, что
образовательная бюрократия Кремля знает
про Богина, но она слишком окостенела,
чтобы проявить к нему интерес.
«Власти не мешают ему работать, но пользы
от него никакой не видят, - сказал журналист.
– Они не понимают, что реформа образования
это единственный реальный способ возродить
нашу страну». 16
Somehow, as the
second year was
melting into the third and fourth, life at
New Humanitarian became normal.
Danya was going to the coffee shop with
her friends Masha and Dasha. Arden was
excelling at Russian grammar, perhaps
because she learned the rules from
scratch, unlike native speakers. Both girls
were at the top of the academic rankings.
Emmett, still too young to be rated, was
also thriving.
When I dropped them off in the morning,
I was amazed as they bantered with other
children. They no longer translated from
English to Russian in their heads — the
right words tumbled out. On the streets of
Moscow, they were mistaken for natives.
(Foreign residents have long resented
how Russian theaters and museums
charge foreigners a steep premium. We
took great pleasure in sending the kids in
to buy our tickets at the cheaper price.)
Their fluency and familiarity with the
culture unlocked doors everywhere. On a
long train ride to Estonia, they befriended
a middle-aged construction executive and
his wife, a doctor, who were from
southern Russia. The couple set out black
bread, pickled vegetables and smoked fish
for the kids, and everyone sat there
snacking and chatting for hours.
Arden joined a troupe that did not only
ballet but also modern dance. At school,
Danya was assigned Tolstoy and Chekhov,
and then on her own, she started reading
Mikhail Bulgakov’s “The Master and
Margarita,” one of the most famous
Russian novels of the 20th century, in the
Наступил второй год, потом третий и
четвертый, и жизнь в НГШ вошла в
нормальную колею. Даня ходила в кафе со
своими подругами Машей и Дашей. Арден
показывала хорошие успехи по русскому
языку – наверное, из-за того, что все правила
ей приходилось учить с нуля, в отличие от
русскоязычных учеников. Обе девочки
входили в число лучших учениц. Эммет,
которому оценки еще не ставили, также
Когда я подвозил их по утрам в школу, меня
поражало то, как они обменивались шутками с
другими детьми. Они больше не переводили в
голове с английского на русский –
правильные слова выскакивали сами собой.
На московских улицах их принимали за
местных. (Живущим в Москве иностранцам
давно уже не нравится то, что в театрах и
музеях с них берут дополнительную плату.
Нам доставляло огромное удовольствие
посылать детей покупать билеты по более
низкой цене.)
Знание языка и культуры открывало любые
двери. Во время длительной поездки на
поезде в Эстонию они подружились с
семейной парой среднего возраста с юга
России. Мужчина был руководителем из
строительной отрасли, а его жена врачом.
Пара разложила перед детьми черный хлеб,
маринованные овощи и копченую рыбу, и все
ели и болтали часами.
Арден взяли в школьную труппу, которая
занималась не только бальными, но и
современными танцами. Дане в школе
задавали произведения Толстого и Чехова, но
она самостоятельно начала читать в
оригинале одно из самых знаменитых
российских литературных произведений 20-го
века «Мастер и Маргарита» Михаила
Булгакова. 17
The kids’ sense of belonging raised an
awkward issue: Were they becoming more
Russian than American? Were they
assimilating, like immigrants everywhere?
Julie and I had grown to love Russia and
its people, but aspects of the country — its
drift toward authoritarianism, its
conservative social mores — still troubled
The children, as always, figured it out
before we did. They integrated their American identities
into the school, rather than spurning
them. They helped the English teachers.
They described life in the United States to
friends. I knew that we had nothing to
worry about when one of Arden’s
curators, Galina Lebedeva, recounted how
Arden demanded that girls move tables
during cleanup, just like boys. “Arden, our
American feministka, said the girls were
as capable of doing the lifting as the
boys,” Lebedeva told me with a smile. “We
said, ‘Fine.’ ”
And then, after five years in Russia, it was
time to return to Brooklyn.
Danya, now nearly 14, was ambivalent
about leaving, drawn toward being a
teenager in New York City. But Arden and
Emmett would have gladly stayed. “I feel
like I’m tugged in two ways, and I have no
idea what to do,” Arden told me last
spring. “That’s the one problem with
living abroad. You end up getting those
weird feelings like, Oh, I can’t leave; I
can’t stay.”
On the kids’ final day, Bogin called an
assembly to wish them goodbye. Дети привыкли к школе, а у нас возник весьма
затруднительный вопрос: не станут ли они в
большей степени русскими, чем
американцами? Ведь они адаптировались,
подобно иммигрантам в любой другой стране.
Мы с Джули полюбили Россию и ее народ, но
некоторые моменты, такие как сползание
страны к авторитаризму и ее консервативные
социальные устои, все равно нас тревожили.
Но дети как всегда разобрались во всем
раньше, чем мы. Они не отвернулись от своей американской
идентичности, а принесли ее с собой в школу.
Они помогали учителям английского языка.
Они рассказывали друзьям о жизни в США. Я
понял, что нам не о чем беспокоиться, когда
один из кураторов Арден Галина Лебедева
рассказала, как дочь потребовала, чтобы
девочки во время уборки тоже носили столы,
как и мальчики. «Наша американская
феминистка Арден заявила, что девочки не
хуже мальчиков умеют поднимать тяжести, - с
улыбкой рассказала мне Лебедева. – Мы
сказали: «Прекрасно»». Но прошло пять лет нашей жизни в России, и
настало время возвращаться в Бруклин. Даня, которой сейчас почти 14, с
двойственным чувством отнеслась к отъезду,
поскольку ее манила жизнь нью-йоркского
тинэйджера. Но Арден и Эммет с радостью бы
остались. «Я чувствую, как меня тянет в две
стороны, а я не знаю, что делать, - сказала
мне Арден прошлой весной. – В этом одна из
проблем жизни за границей. У тебя возникает
какое-то странное чувство типа «ах, я не могу
уехать, я не могу остаться». В последний день Богин собрал всех
школьников, чтобы попрощаться с нашими
детьми. 18
He started praising them for all they had
overcome but then stopped. This, too,
would not be just a lecture.
“What would we not have had if these
three had not been here?” he asked. “How
did they enrich our school?”
“Theater!” someone shouted back.
“The school newspaper!”
“Great friendships!”
A chant began. “
Spa-si-bo! Spa-si-bo!
(“Thank you!”)
Some teachers and children had tears in
their eyes.
I went onstage to express my deep
appreciation but was too choked up to
speak. Suddenly, Arden strode forward
and took the microphone. In confident
and flawless Russian, she thanked the
school for all of us.
Clifford J. Levy ( is a deputy
metro editor of the Times. He won a Pulitzer
Prize for international reporting for his coverage
of Russia in 2011.
Editor: Aaron Retica (a.retica-
Он начал хвалить их за все то, чего они
добились, но потом остановился. Это тоже
была не просто лекция. «Чего бы у нас не было, если бы не было этих
троих? – спросил он. – Чем они обогатили
нашу школу?»
«Театр!» - закричал кто-то в ответ.
«Школьная газета!»
«Крепкая дружба!» И они начали скандировать: «Спа-си-бо! Спа-
си-бо!» У некоторых учителей и детей в глазах стояли
Я вышел на сцену, чтобы выступить со
словами глубокой благодарности, но в горле у
меня встал ком, и я не смог вымолвить ни
слова. Внезапно Арден вышла вперед и взяла
в руки микрофон. Уверенно, на безупречном
русском языке она поблагодарила школу от
всех нас.
omdaru37   документов Отправить письмо
Без категории
Размер файла
192 Кб
school, russia, american, children
Пожаловаться на содержимое документа