close

Вход

Забыли?

вход по аккаунту

?

Бригада.Книга 10.От сумы до тюрьмы

код для вставкиСкачать
Бригада.Книга 10.От сумы до тюрьмы Криминальное прошлое, Бригада и все, что с ней связано, вызывает у Белова аллергию. Но больше всего его мучает то, что он не может быть собой. По сути, он все тот же бомж, только с фальшивым паспортом. В любой мом
Александр Константинович Белов Бригада. От сумы до тюрьмы
Бригада – 10
Александр БЕЛОВ
ОТ СУМЫ ДО ТЮРЬМЫ
Осень 1999 года
После выздоровления Белов не хочет возвращаться к прежней жизни. Бригада – это его боль, его прошлое, это Космос, Фил и Пчела. Опасно ворошить старые могилы! Сашина семья распалась – у Ольги новый муж, хотя они и не венчаны. Но н новую жизнь Белов начать не может: он изгой. По сути он все тот же бомж, только с фальшивым паспортом. Больше всего его мучает то, что он не может легализироваться и жить как нормальные люди. В любой момент его могут арестовать и предъявить обвинение в убийстве. Поэтому после стычки с людьми Кабана Саша вынужден бежать из Москвы…
Но можно ли убежать от Судьбы?
ПРОЛОГ
Саша с раскрытой книгой в руках сидел за столом офиса ООО «Дистрибуторъ» на улице Гуриевича, изо всех сил пытаясь сосредоточиться на тексте. Трудно сказать, какая муха укусила сегодня Федю, но только не це‑це. Вот уже битый час он болтал не переставая, и даже то, что Белов никак не реагировал на его премудрые высказывания и риторические вопросы, его не останавливало. А ведь Саша как раз дочитывал, точнее, пытался дочитать «Бесов» Достоевского, а это литература, требующая напряжения «мускулов головного мозга».
Саша вздохнул, закрыл толстую книгу и с тоской во взоре посмотрел на непутевого тезку ее автора. Везет Лукину! Он был единственным из их команды, кто, вернувшись в мир ванн и шампуней, абсолютно не изменил образа мыслей. Он продолжал настаивать, что нужно быть идиотом, чтобы жить на трезвую голову в этом лучшем из миров.
Себя Лукин таковым не считал. К тому же он обладал талантом, выпивая по чуть‑чуть, поддерживать состояние легкого опьянения. До скотского состояния он себя не доводил, а если это и случалось, то лишь за компанию. Как говорится, пьян да умен – два угодья в нем.
Вот и сегодня был Федя с утра, как обычно, под легким градусом, а в этом состоянии он автоматически преисполнялся горячим сочувствием к Белову. Ведь тот, на его просвещенный взгляд, неправильно распоряжался своей жизнью.
– Саша! Александр ты наш Николаевич! – продолжал вращать языком Федор, пестуя в руке стакан с «огненной водой». ‑Ну что ты губишь себя в четырех стенах, ступай, выйди на волю, по бабам прошвырнись! Сколько же можно читать? Ты за эти полгода прочел пол‑Ленинской библиотеки! Е‑мое, поверь бывшему филологу, не в книгах счастье. Вот я прочитал мириад книг, и это не сделало меня ни лучшее, ни добрее. У каждого человека внутри есть все, что ему нужно, от природы ему это дадено. А чего не дадено, того ему и не нужно! Хочешь быть счастлив – не делай, когда не просят, помалкивай, когда не спрашивают, и не высовывайся, когда стреляют. Только и всего! На книги вообще нет смысла время переводить. Через год прочитаешь и все поймешь совсем не так, как сегодня.
– Бес тобой владеет алкоголя, Великий Экспедитор, – примирительно сказал Саша. – Ты сам ни хрена не делаешь и другим мешаешь. Лень‑матушка вперед тебя родилась.
– Ни фига, – обиделся Федор. – Если хочешь знать, лень закаляет характер, потому что постоянно возникает необходимость ее преодолевать! – Он надулся и замолчал.
Наконец‑то, хоть мгновение тишины! Белов не стал напоминать Феде, что проживает в столице по фальшивому паспорту, в Москве его знает каждая собака, и лучше бы ему не светиться лишний раз во избежание печальных последствий. Он поежился. Как его достала эта невозможность быть собой!
Криминальное прошлое тянуло его назад, вниз, на дно, как трясина, но вернуться к прежне‑му образу жизни он не мог. Это было что‑то вроде комплекса, идиосинкразии, аллергии на Бригаду и все, что с ней связано. Он даже думал, что если ему случится попасть в Фонд Реставрации, то у него начнется сенная лихорадка или экзема пойдет по всему телу.
Но и то, чем он занимался теперь, ему тоже было не по душе. Хотя обязанности коммерческого директора маленькой фирмы не доставляли ему ни малейших хлопот. С его финансовым и административным опытом, с его умением устанавливать связи, договариваться, управлять большим коллективом это было проще простого. Но что дальше, вот в чем вопрос?
С таким же успехом он мог рвануть в Швейцарию, купить там маленький домик и стать «гражданином кантона Ури» по рецепту Ставрогина из «Бесов». Но ведь это тоска смертная и еще один повод повеситься!
Именно это отсутствие перспективы давило на психику, заставляло его искать утешение в виртуальном мире литературы. Читал он запоем, и действительно, в этом Федя Лукин был совершенно прав, многое из прочитанного воспринимал совсем не так, как в школе или в годы солдатской службы.
С другой стороны нельзя не отметить, что обстановка для бизнеса становилась день ото дня все более благоприятной. Спустя год после приснопамятного дефолта страна все. еще лежала на лопатках, но уже чуть заметно повеяло ветром перемен. Белов это почуял нутром. Ему казалось, что эпоха монопольной власти Семьи заканчивается.
Битва гигантов в лице двуглавого великана Тримакова‑Тушкова и теряющего силы титана Ельцина ослабила позиции последнего до нельзя. Новый премьер Батин по крайней мере похож на человека, отвечающего за свои поступки. Судя по всему, грядет нечто похожее на новый передел власти, а значит, и собственности! К этому надо быть готовым.
Белов чувствовал, что бездействие исчерпало себя. В его судьбе должно что‑то произойти. Или ему следует это «произойти» организовать самому. Саше было понятно, что умный человек сам создает возможности и обстоятельства, неумный – использует имеющиеся…
ЧАСТЬ 1
МАДЕМУАЗЕЛЬ ГЕКСОГЕН
ОСЕНЬ 1999 ГОДА
I
Бывает ветхость не от старости, не от груза лет, а от груза самой жизни. Кого‑то и шестьдесят лет не лишают живости в движениях и взгляде, а кого‑то тот же возраст превращает в развалину при последнем издыхании. Вот такой развалиной через год после смерти Космоса и стал его отец, академик РАН, астрофизик Юрий Ростиславович Холмогоров.
В конце лета тысяча девятьсот девяностого от Рождества Христова года он брел по улице Гуриевича мимо широкого пустыря, за которым бежала невидимая отсюда Москва‑река. Юрий Ростиславович шел, тяжело опираясь на трость, с трудом отрывая от земли подошвы, будто они были покрыты слоем чего‑то липкого и приклеивались к поверхности всякий раз, когда он опускал ногу на асфальт.
Холмогоров изо всех сил старался выглядеть бодро. Но первое, что приходило в голову при его виде: не жилец старик на этом свете. И лицо у него было слишком изможденное, и костюм, хоть и приличный, но давно вышедшего из моды покроя. Академик ковылял к метро, охотно уступая дорогу торопливо бегущим по своим делам прохожим, особенно дамам, а в некотором отдалении за ним вдоль тротуара полз тёмно‑красный «форд».
По другой стороне улицы с той же скоростью шел молодой мужчина с кожаной сумкой через плечо. Время от времени он прикасался к уху, поправляя наушник – невидимую для посторонних телесного цвета фасолинку. В сумке, обращенной торцом в сторону «форда», имелось отверстие, замаскированное специальной пленкой. Даже стоя рядом, невозможно было догадаться, что внутри находятся видеокамера и мощный микрофон направленного действия.
В стареньком «форде» сидели трое широкоплечих, коротко стриженных, но давно не бритых пацанов. Каждый из них мог шутя переломить чахлого академика пополам одним ударом. Но пока это не входило в их планы. Поэтому они, изнывая от духоты, недовольно щурились, мысленно подгоняя заторможенного «ботаника». Парня со спецтехникой они не замечали…
Откровенно скучающий водитель «форда» крутил верньер приемника, пытаясь поймать музон покруче, но вместо этого выхватывал из эфира одни обрывки новостей:
…настоящая работорговля. Представителя президента в Чечне Валентина Власова выкупили за пять миллионов долларов. За журналистку Масюк и ее коллег Гусинский отдал два миллиона. По официальным данным сейчас в Чечне содержатся в неволе свыше трехсот пятидесяти человек. На самом деле их, конечно…
…бомбежки Югославии показали, что Европа и США пытаются задобрить мусульман за счет славян и православных…
отпускает нефть и газ гораздо ниже мировых цен. И все равно Украина уже задолжала за них России от одного до двух миллиардов долларов, не считая того, что попросту украдено и перепродано в Европу…..отставка Тепашина…
…Дуся, Дуся! Я тебя боюся! Но тебе отдамся, это не вопрос!
Водитель соскочил с волны, продолжал вращать ручку настройки, но пацаны закричали в один голос, чтобы тот оставил Дусю.
Песняк того стоил, особенно им понравилось то, что у Дуси «на левой попке оказался синенький засос»…
II
Нет худа без добра, и всякое даяние есть благо. Даже если это даяние – наказание за грехи, тяжелые испытания и смерть. Так было у Александра Белова. Очутившись на свалке, пережив страшный стресс, он не просто каким‑то чудом выжил. Он стал другим. Что‑то изменилось в нем, в его отношении к себе и к жизни. Что‑то новое появилось в его глазах и в голосе. Что‑то, из‑за чего окружавшие его люди старались стать лучше в его присутствии и начинали искать новый смысл в своей жизни. Это происходило не под давлением Белова, а как бы «по совпадению» с ним. Будто Саша стал своего рода включателем совести.
Одним из таких «новообращенных» стал Степаныч – Арсений Степанович Власов, персональный пенсионер.
В советские времена он руководил небольшим заводом по производству игрушек. На самом‑то деле главной продукцией предприятия были пластмассовые детали для армии: вкладыши для касок и противогазов, штуцеры для аквалангов, и много всякого прочего. В разгар Перестройки КПСС приспустила вожжи и предоставила возможность трудовым коллективам самим выбирать себе начальников. Власов был против. Он говорил, что рабочие только с виду – взрослые люди. А в деловых вопросах, в бизнесе они – сущие дети. Ведь им самим почти ничего не приходилось решать. Даже где жить, что есть, и как отдыхать, – все за них продумывало государство.
Как советские люди решали, на что потратить деньги? Они заходили в магазин и смотрели, где очередь? Встав в нее, спрашивали, что дают? Что давали, за то и платили. Разве можно таким неподготовленным к принятию самостоятельных решений людям доверять самое главное: выбор человека, от которого зависит судьба предприятия, его доходность, наличие рабочих мест и, в итоге, зарплата?
Нельзя так поступать. Но его не послушали. Объявили ретроградом и выпроводили на пенсию. Хорошо хоть еще персональную дали за то, что не стал ерепениться и качать права. Тот, кого вместо него выбрали, такую красивую программу нарисовал, включая зарплату в долларах и виллы на Багамах, что работяги ему с восторгом все свои ваучеры за просто так отдали. Новый директор не обманул, И зарплату рабочие стали получать в долларах – примерно по два доллара за месяц и раз в полгода. И виллы на Багамах построили себе директор и главбух.
А Степаныч тем временем пустился в частное предпринимательство. Но как раз в то время государство совершенно забыло о своих обязанностях но охране закона и порядка.
Чиновники, банкиры, бандюганы и вечно жалующиеся на нехватку законов менты – все, орудовавшие под псевдонимами «Родина» и «Народ», грабили всех и вся. Степаныч потерял даже квартиру. Спасибо еще, что умудрился сохранить комнату в коммуналке, московскую прописку и раритетную вазовскую «копейку» итальянской сборки.
Но все равно скатился до поселка бомжей на свалке. Благодаря директорским привычкам, он стал там как бы неофициальным старостой. А промышлял тем, что собирал продукты – консервы и колбасы, которые крупные фирмы выбрасывали из‑за потери товарного вида или истечения срока годности, – и продавал. В буфеты на вокзалах и при дороге. Там люд проезжий, если кто и отравится, то обнаружится это уже далеко.
Но после «битвы под Карфагеном» и возвращения в Москву как отрезало – пропал колбасно‑консервный кураж у Степаныча. И свалка ему опротивела. Он даже рад был, когда под натиском Шмидта и ФСБ пришлось им всем – и ему, и доктору Ватсону, и Витьку, и Феде, и Белову – с нее уматывать.
Степаныч завязал с всякими прохиндействами. Так и начался новый виток в его жизни, тесно связанной отныне с жизнью Александра Белова.
С улицы послышалось знакомое фырчание мотора. Федя встрепенулся и посмотрел на Сашу. Под окнами первого этажа обычного панельного дома на Гуриевича, в котором, собственно, и располагалось ООО «Дистрибуторъ», лихо затормозила белая «пятерка».
Через секунду‑другую в офис с великим достоинством вошел Арсений Степанович Власов, некогда более известный как «просто Степаныч». Но сейчас в этом солидном господине трудно было узнать старосту бомжей и попрошаек.
На нем был строгий темно‑синий костюм, отлично сидевший на подтянутой фигуре (брюшко удалось убрать благодаря индивидуальным занятиям с тренером). Пестрый галстук весил долларов двести. Дорогая золоченая оправа очков придавала ему поистине черномырдинское величие, чему в немалой степени способствовало выражение собственной значимости на безупречно выбритом лице.
Увидев светло улыбающегося Федора со стаканом руке, Арсений Степанович недовольно нахмурился и с ходу перешел в атаку:
– А ты что тут расселся? Делать нечего? Встал ни свет ни заря, и сразу за опохмелку! Вот Бог тебя накажет за твое пьянство‑то бесконечное!
Федор демонстративно, с всхлипом отпил из стакана, даже не поморщившись, как будто там была не водка, а грудное молочко, и назидательно произнес:
– Степаныч, Бог дает не тому, кто рано встает, а тому, кто встает в хорошем настроении.
– Лодырь!
– Ну и что? В России это не грех, а единственный способ нейтрализовать кипучую деятельность идиотов. А вы, батенька, профитёр, рвач и хапун.
– Я не профитёр, – поправил его Степаныч, – а спекулянт. Спекулянт – это игрок, который рискует, подчеркиваю, рискует своими капиталами для получения навара, то бишь максимальной прибыли. Поэтому я пью шампанское.
– Так ведь и я пью, – парировал Федя, достал из сейфа очередную бутылку белой и со стуком поставил перед собой на стол.
– Да, но на мои деньги! – возмущенно крикнул Степаныч.
Тут Белов счел нужным вмешаться, поскольку разговор грозил перейти на личности. Но не успел сказать ни слова. В комнату влетел запыхавшийся Витек. Окинув взглядом собравшихся, он расплылся в улыбке:
– Не так страшен русский танк, как его пьяный экипаж. О чем выпиваем, коллеги?
Белов на мгновение очутился в прошлом, и ему стало не по себе. Ситуация напомнила ему вечные споры Пчелы и Космоса о том, кто больше работает. Вот так же в его кабинете раньше ссорились и клялись друг другу в верности его покойные друзья… Воистину, нет в этом мире ничего нового, что было, то будет, и все повторяется… Пусть грубый и прямолинейный Витек мало похож на деликатного Фила, но зато Степаныч – вылитый полысевший и постаревший Пчела, а сибарит и котяра Федор – один в один Космос Холмогоров.
Расстроенный Белов только рукой махнул рукой и ничего не сказал. Степаныч продолжал роптать, обращаясь преимущественно к Витьку.
– Мы‑то с Александром Николаевичем сеем и пашем… Ты тоже, и Доктор Ватсон. А этот вот пустопляс водку с утра хлещет, – он показал пальцем на Лукина. – Я ему конкретно говорю: работать надо! Кто не делает больше того, за что ему платят, никогда не получит больше того, сколько он получает. А ему лишь бы пить да трепаться!
Лукин высокомерно улыбнулся и произнес с той ленцой, которую умело используют опытные спорщики:
– Передергиваете, батенька… На самом деле я всего лишь напоминаю: мы так упорно боролись за права негров, что практически с ними сравнялись… Пора притормозить.
– Я знаю, откуда эти шуточки! – тоном государственного обвинителя заявил Степаныч. – Ты их из Интернета скачиваешь!
Федя пожал плечами:
– Орел не ловит мух. Аквила нон каптат мускас по‑латыни.
– Не знаю я, кто там кого каптат и куда, но вот если ты сейчас же не займешься делом, я тебя выпивки лишу!
– Ну, ты и садист! – усмехнулся Лукин.
– Ладно, хватит трепаться, дело есть на сто миллионов, – прервал их дискуссию Злобин. – Ну может не на сто, но на десять тысяч баксов потянет… В перспективе…
Спорщики замолчали и с интересом уставились на Витька.
– Так вот, – продолжал Злобин, – тут такая фишка… На меня вышел один завхоз из санатория под Москвой, зовут Русланом. Ему надо ударно цукер в столицу подтянуть. А поставщица завязла в Ростовской области. У нее машина сломалась, водила забухал, а там полный беспредел на дорогах творится: не пацаны, так менты три шкуры дерут за проезд по дороге. А у бабы с аусо вайсом запарка: товар из армейских заначек. В общем, дело не в сахаре, ей сопровождение нужно.
– Фи, коллега, – скривил физиономию Федор. – Что‑то опять тебя на феню потянуло. К тому же это не стоит десяти тысяч баксов.
– Молчи, консильери хренов, – грубо одернул его Витек и обратился непосредственно к Белову‑_ Руслан обещал тонну баксов сверху, слово джентльмена. В общем, Сань, нужны документы и твои связи, чтобы грузовику дали проехать. Причем срочно: сейчас тут у нас самый сенокос по части варений на зиму. Народ цукер мешками тащит.
– Это интересно, – вступил в разговор Степаныч. – В общем так: поляки сахар продают по триста десять долларов, а снабженцы Минобороны упорно берут его у казахов по четыреста девяносто. Почувствуйте разницу! Может, и нам как‑то в эту цепочку вклиниться удастся? Надо только разнюхать на месте, в какой это воинской части такое месторождение сахара обнаружено. Если дело выгорит, наладим поставки на постоянной основе.
– Сколько времени это займет? – задумался Белов. – Туда и обратно на нашем «зилке»?
– Это чуть меньше тысячи километров. Дня два. Ну, максимум три… – прикинул Витек.
– Так может, ты и смотаешься? – предложил ему Саша. – Вроде у нас никаких крупных перевозок в обозримом будущем не предвидится?
Ответить Витек не успел. Входная дверь распахнулась так резко, будто ее пнул ногой не‑весть как попавший в Москву Кинг‑Конг, и в офис ввалились трое накачанных молодцов с бейсбольными битами в волосатых, как у орангутангов, лапах.
III
Наконец Холмогоров свернул в метро. Из «форда» выскочил и потопал за ним самый молодой из братков, а уже после них, аккуратно придержав прозрачные двери, чтобы не повредить аппаратуру, скользнул' в подземку и пижон с хитрой сумкой…
Так, следуя метрах в десяти друг за другом, они вышли из метро и добрались до роскошного здания, в котором размещался Фонд Реставрации, некогда основанный Беловым. Оба наружника остались на улице. Отец Космоса вошел в прозрачный цилиндрический пенал из пуленепробиваемого стекла, служивший тамбуром. Цилиндр повернулся, закрывая вход, и посетителя с головы до ног просканировали невидимые лучи. Конечно, это не очень полезно для здоровья, но зато упрощает работу охраны, ибо устройство высвечивает оружие, а также шпионские штучки в виде жучков и других средств прослушки.
У клиента ничего предосудительного не нашлось. Пенал повернулся еще на девяносто градусов и открыл визитеру доступ в Фонд. Трое охранников, несмотря на явную безобидность старика, ощупали его цепкими взглядами.
То роняя, то поднимая упавшие на мраморный пол бумажки, Юрий Ростиславович что‑то искал Б карманах пиджака. Наконец, нашел и сунул в окошечко Бюро пропусков потрепанный паспорт. Из окошка что‑то буркнули и через минуту вернули красную книжицу владельцу, Холмогоров в растерянности замер, не зная, что делать дальше.
– Дедушка, – сжалился самый здоровенный из охранников и, осторожно взяв Холмогорова под локоть, повернул в нужную сторону. – Вам теперь туда.
Он показал рукой на лифт, около которого переминался с ноги на ногу молодой человек в синем костюме с бейджиком на лацкане. Юрий Ростиславович, щурясь, прочитал на нем, что его провожатый является референтом Фонда и фамилия его – Милонов.
– Вы к кому? – любезно улыбаясь, спросил тот.
Милонову нравилась фирма, в которой он служит, и нравилось опекать посетителей. Тем более, что все сотрудники Фонда получали немалую даже по московским меркам зарплату. Так было заведено еще при прежнем хозяине, Александре Белове, а новые руководители – Ольга Белова и Дмитрий Андреевич Шмидт – сочли возможным, несмотря на дефолт и неблагоприятную конъюнктуру, сохранить эту традицию.
Отец Космоса протянул ему дрожащей рукой открытку с компьютерным текстом:
«Уважаемый Юрий Ростиславович! В связи с Вашим обращением приглашаем Вас на встречу с Управляющим Фондом Реставрации Шмидтом Дмитрием Андреевичем 1 сентября 1999‑го года в 15.00. Время Дмитрия Андреевича очень лимитировано, поэтому он сможет уделить Вам не более четырех минут. Просьба не опаздывать…» – Вы к шефу! – констатировал молодой человек и, не дожидаясь ответа, пригласил академика в лифт.
Они вместе поднялись на девятый этаж и вышли. Пройдя несколько метров по коридору, Ми лонов любезно отворил перед Юрием Ростиславовичем двери приемной. Секретарша Шмидта уже была предупреждена охраной о его прибытии, но попросила подождать, пока не выйдет предыдущий посетитель. Вскоре за дверью послышался разгневанный голос Шмидта, и через минуту из его кабинета выскочил невысокий, суетливо вытиравший платком лысину потный типчик… Он угодливо поклонился присутствующим и потрусил к лифту. Секретарша очень вежливо пригласила:
– Юрий Ростиславович, пожалуйста, Дмитрий Андреевич вас ждет…
IV
Трое мордоворотов, ворвавшихся в ООО «Дистрибуторъ», хотя и выглядели тупыми качками, действовали слаженно и на первый взгляд грамотно. Мгновенно сориентировавшись, двое шестерок скупыми, но точными ударами вырубили Федю и Витька, а третий, видимо, их бригадир, бросив биту на пол, схватил Степаныча за лацканы пиджака, приподнял и отбросил к стенке, как плюшевого мишку, хотя тот весил по крайней мере килограммов восемьдесят.
Очевидно в выборе Степаныча как объекта перевоспитания свою роль сыграли его отличный костюм и барственный вид. Бригадир несильно, для профилактики, ткнул его кулаком в зубы, чтобы тот почувствовал вкус крови. Двое его шестерок встали по бокам, со значением постукивая битами по открытым ладоням. От нападавших веяло уверенностью и сознанием собственной силы. На Сашу, скромно сидевшего за столом, они не обратили внимания. Как профессионал, он не мог не отметить этой ошибки.
Витек все еще лежал без сознания, а Федя начал подавать признаки жизни. Во всяком случае, попытался сесть на полу. Двое с битами переместились к ним, чтобы в случае необходимости повторить курс внушения.
– Ну что, коммерсы хреновы, вы еще не поняли, кто тут хозяин? – спросил бригадир гендиректора. Он выхватил из‑за пояса здоровенный тесак и махнул им пару раз перед носом у Степаныча: тот испуганно закрыл глаза и втянул голову в плечи.
– Объясняю популярно для невежд: с сегодняшнего дня вы начинаете платить нам за охрану от рэкетиров, все ясно?
И тут в комнате раздался негромкий смех, прямо надо сказать, выбивший нападавших из колеи. Бригадиру впервые пришло в голову, что здесь что‑то. не так. То есть, что ситуация развивается нештатно, и, возможно, он что‑то упустил из виду.
Смеялся, естественно, Саша. Действия братков живо напомнили ему его собственный первый в жизни наезд на «Курс‑ин‑Вест» Артура Лапшина, с которого и началась история возвышения Бригады. Только теперь тесаком помахивал в воздухе не Фил, а этот орангутанг с низким лбом и фигурой борца‑вольника. Столько лет прошло, а технология наката совсем не изменилась! Хорошо хоть, у них секретарши нет. Саша вспомнил, как тряслась от страха секретарша Лапшина Людочка.
– Бот что ребята, чай, кофе и коньяк я вам не предлагаю, – не повышая голоса, сказал Белов, – А если вы пришли поговорить, то не с этого надо было начинать. Все ясно? – очень похоже передразнил он бригадира?
Тот впервые внимательно посмотрел на этого симпатичного, обстоятельного парня в синем джинсовом костюме, и наконец до него дошло, что говорить надо было именно с ним.
– Так может, ты меня научишь, с чего надо начать? – ехидно спросил он.
Надо было как‑то исправлять положение, пугануть хорошенько этого не в меру смелого пацана. Бригадир подошел к нему, взял нож обратным хватом, и коротким ударом вогнал его в столешницу рядом с лежавшей на ней толстой книгой. Руки однако, с рукояти не убрал, чтобы тот не попытался завладеть оружием. На лице парня не дрогнул ни один мускул.
– Деловой разговор должен быть коротким: йес, ноу, о'кей! – тоном учителя объяснил он бригадиру суть его ошибки. – И не надо лишних телодвижений. Так вот, мой ответ – ноу.
Белов неожиданно быстро схватил бригадира за правое запястье и с силой опустил его руку на стол. Пальцы рэкетира проехались сверху вниз по широкому стальному лезвию, раскроившему сначала их, а потом и ладонь, почти на сантиметр в глубину, до самой кости. Тесак остался торчать в столе, на котором тут же появилась красная лужица. Воспользовавшись всеобщим замешательством, Саша перехватил рукоятку и дернул нож на себя, а левой рукой, вернее, торцом зажатого в ней тома Достоевского коротко хлестнул бригадира по гортани.
У Белова на было времени отследить, как тот без сознания приземляется на полу, так как двое братков бросились на него с высоко поднятыми битами. Еще одна ошибка. Они оставили сзади трех человек без прикрытия, поскольку Витек очнулся и поспешил принять участие в разборке наравне с Федором и Степанычем. Первый удар битой Белову удалось парировать с помощью «Бесов», а в следующее мгновение он полоснул нападавшего тесаком по лицу, сделав братку улыбку от уха до уха. Тот со стоном выронил биту и схватился обеими руками за щеки, стараясь унять кровь. Она полилась меж пальцев, как вода из лейки.
Второго ударом по затылку сбил с ног Витек: он воспользовался битой бригадира рэкетиров. Через минуту трое суперменов лежали на полу, спленутые по рукам и ногам скотчем.
– Федя, перевяжи пацана, не хватало еще тут морг устроить, – сказал Белов, сохраняя полное самообладание. – Витя, Степаныч, пойдите посмотрите, кто там у них в машине остался?
Когда те вышли из офиса, Федя с уважением посмотрел на Белова и признался:
– Саш, насчет книг я был не прав, беру свои слова обратно. Особенно Достоевский может в жизни пригодиться, Федор Михалыч, – он перевел взгляд на заляпанный кровью том «Бесов», лежавший на полу рядом с разбойниками.
Вскоре вернулись Степаныч и Витек. В машине рэкетиров никого не было. То ли сбежали, то ли действительно их было только трое.
– Александр Николаевич, – виноватым тоном сказал Степаныч, умоляюще глядя на Белова, – ну не можем мы сейчас воевать. Я тебя прошу, давай мирными средствами договариваться. Я все улажу, заплачу сколько надо, а ты пока исчезни на недельку из Москвы. Вот и за бабой с сахаром нужно на юга сгонять. Давай ты поедешь вместо Витька?
Белов по очереди посмотрел каждому из партнеров в глаза и понял, что все они, как один, на стороне Степаныча. Даже Злобин!
– Ну черт с вами, будь по‑вашему, – согласился он неохотно. – Витек, готовь машину, ночью выезжаю…
V
На разговор с Юрием Ростиславовичем Дмитрию хватило трех с половиной минут. Благо что подробно объяснять суть своей просьбы Холмогорову не пришлось. Во‑первых, он уже подробно изложил свои обстоятельства в письме, посланном в Фонд на имя Александра Белова и внимательно прочитанном Шмидтом. А во‑вторых, недостающие для восстановления полной картины детали Дмитрий выяснил сам. Возможностей для этого у него хватало.
После гибели Фила, Пчелы и Космоса раздавленный горем Юрий Ростиславович оказался предоставлен самому себе. Его бывшая жена Надежда закрутила роман с каким‑то подозрительным типом и бросила его незадолго до упомянутых выше трагических событий. Сам Белов был слишком занят разборками с Кавериным и спасением своей семьи, потом перешел на нелегальное положение и пропал из поля зрения академика. А ему так не хватало общения с Сашей!
С Беловым у Юрия Ростиславовича сложились особые отношения еще в пору нежной юности его непутевого сына. В трудные моменты их непростых взаимоотношений Холмогоров всегда обращался за помощью именно к Белову, и не было случая, чтобы тому не удавалось разрулить ситуацию. А после того, как не стало Космоса, Холмогоров и вовсе стал относиться к Саше как к родному сыну. Вот только встретиться с ним никак не удавалось.
Материально он ни в чем не нуждался, так как Пчела еще при жизни своей открыл счета в Сбербанке на имя своих родителей, а заодно и Юрия Ростиславовича, благодаря чему они и после гибели сыновей могли получать ежемесячно довольно приличные суммы.
Кроме того, академик Холмогоров унаследовал квартиру Космоса, находившуюся рядом с его на одной лестничной клетке и в том же сталинском доме на Ленинском проспекте, где они оба были прописаны.
После похорон Космоса Надежда вновь появилась в квартире Холмогорова. Заливаясь слезами, она рассказала Юрию Ростиславовичу, что вынуждена была уехать из Москвы под давлением Коса, который пригрозил ей физическим уничтожением, если она не оставит отца в покое.
Мало того, по ее словам, Кос силой вынудил ее к плотскому, как она высокопарно выразилась, совокуплению. Юрий Ростиславович был оскорблен, подавлен и не хотел верить ни единому слову бывшей жены. Уж кто‑кто, а ои~то знал ее мерзкий характер.
Тогда Надежда предъявила пачку фотографий, на которых она была запечатлена с Космосом в классических позах кама‑сутры. Откровенные снимки однозначно свидетельствовали, что отношения у Надежды с ее пасынком были более чем близкими. Ближе некуда!
– А теперь, – заливаясь слезами, поведала Надежда, – я жду от Коса ребенка. Ты ведь не выгонишь меня за порог в таком положении? – она встала на колени перед мужем и театрально простерла к нему руки…
Для академика это известие стало одновременно и ударом неимоверной силы и надеждой на обретение утраченного смысла жизни. Сама мысль о том, что у него будет внук, который, даст бог, избежит печальной участи Коса, придала ему сил и поставила на ноги. Он разрешил Надежде вернуться.
Первые месяцы их совместного сосуществования она строила из себя совершенство, была ниже воды, тише травы.' Даже время от времени пыталась навести в доме порядок, чего раньше с ней никогда не случалось. И более того, несколько раз в его присутствии подняла вооруженную тряпкой руку на пыль…
Прозрение наступило после того, как Холмогоров заметил следы обыска в своем кабинете…
Серьезный разговор с Надеждой на эту тему закончился грандиозным скандалом. Несмотря на крики бывшей жены, сопровождавшиеся с ее стороны заламыванием рук и закатыванием глаз, Юрию Ростиславовичу показалось, что он присутствует на дешевом спектакле, а сама Надежда действует по заранее разработанному плану.
С этого момента все изменилось. Блудная жена начала третировать старика, издеваться над ним и всячески выживать из квартиры. Более того, Надежда предъявила ему ультиматум: или он выписывается и убирается подальше от Москвы, или пусть пеняет на себя. Если он станет упираться, у нее найдутся друзья, которые переломают ему кости. Кончится тем, что его похоронят, как бомжа, за счет государства, в братской могиле.
Но больше всего старика убило то, что ее беременность оказалась фикцией… Юрий Ростиславович по свойственной ему как потомственному интеллигенту самоедской привычке усмотрел в сложившейся ситуации справедливое наказание, божью кару за грехи сына. Космоса‑то он, что ни говори, упустил, отчего сын причинил немало зла и горя людям. А коли так, то кому, как ни его отцу, за те грехи отвечать? У порядочных людей и сын за отца, и отец за сына в ответе. Иначе ведь – стыд и хаос.
Надежда сдержала обещание применить насилие. Однажды вечером раздался звонок в дверь и на пороге квартиры возник низкий, похожий на кабана здоровяк с короткой шеей. По виду – типичный уголовник!
Страшно матерясь, он принялся избивать старика, требуя подписать документы на продажу обеих квартир. Надежда заперлась в своей комнате и делала вид, что ее это не касается. Но Юрий Ростиславович был уверен, что стал жертвой заговора, и что этот, как сказали бы друзья сына, наезд организован его женой… Невыразимая обида и неожиданное для него самого упрямство позволили ему выдержать все издевательства. Здоровяк ушел, хлопнув дверью, но перед этим пообещал вернуться…
Холмогоров пытался найти защиту у милиции. Но там ему популярно объяснили, что страна переживает сложный этап на пути реформ, а зарплата у ментов слишком мала, чтобы такими пустяками заниматься, как семейные ссоры. Криминал, коррупция и наркомафия правят бал в стране, вся Россия переживает за судьбу братьев‑сербов, которые гибнут тысячами от рук албанских бандитов и натовских бомбежек!
На этом фоне мелочные претензии академика Холмогорова к собственной жене и ее любовнику, именно так они трактовали незваного визитера, просто смешны! А если тот к тому же уголовник, то где уважаемый Юрий Ростиславович был раньше, когда подобные издевательства чинил по отношению к другим гражданам его собственный родной сынок?
Все это сильно смахивало на месть со стороны правоохранительных органов за собственную беспомощность и в отношении Космоса, когда тот был в силе, и в отношении ему подобных, имя которым – легион. Криминальный легион!
Но бедный Юрий Ростиславович, естественно, тут же нашел и оправдание, и объяснение бездействию ментов. Правда ведь, в Чечне – беспредел, в Югославии ~ бомбежки, у президента – сердечная недостаточность, правительство погрязло в коррупции… Тут не до отдельных граждан.
Да и Космос, что тоже соответствует действительности, отнюдь не был ангелом…
Словно по команде, одновременно финансовым положением Холмогорова заинтересовались чиновники налоговой полиции. Ему предложили оплатить налог на наследство за квартиру сына, какие‑то дома, дачи и роскошные машины, о существовании которых он не ведал ни сном ни духом. Начисленная сумма была настолько велика, что для ее оплаты ему пришлось бы продать обе квартиры и пойти по миру с протянутой рукой. Эти долги, с точки зрения государства, были гораздо важнее, чем все его прежние заслуги перед российской наукой.
После очередного визита похожего на кабана уголовника, Юрий Ростиславович угодил в районную больницу со сложным переломом голени. До сих пор он пользовался поликлиникой со стационаром Академии наук, и давно не сталкивался с медучреждениями для населения. Сначала он пришел в ужас от примитивных условий и низкого уровня обслуживания, но уже через несколько дней почувствовал такой зверский голод, что начал кидать за себя и пресные каши и картофельное пюре, которыми только и потчевали страждущих. В этой больнице Холмогоров провел несколько месяцев. Ему пришлось приплачивать врачам, чтобы его не выбросили на улицу. Жена так ни разу его и не посетила.
После относительного выздоровления Холмогоров‑старший не вернулся домой. И хотя он не любил никого просить, и в жизни этого не делал без крайней необходимости, ему пришлось позвонить родителям Пчелы и напроситься погостить у них некоторое время, пока он не решит вопрос с квартирой. Больше пойти было не к кому, а возвращаться назад – просто небезопасно…
Павел Викторович и Валентина Степановна Пчелкины приняли его как родного. Жили они в купленной им Пчелой большой трехкомнатной квартире в панельном доме. Сказать по правде, они даже обрадовались нежданному постояльцу: так тяжело было остаться под конец жизни без единственного сына, ненаглядного Витеньки, так одиноко и беспросветно. Но ведь и у Юрия Ростиславовича та же печаль. Это счастье и удача людей разъединяют, а беда сближает и роднит даже посторонних…
Выслушав исповедь Холмогорова, Павел Викторович достал из серванта папку с документами, извлек из нее визитку Белова и посоветовал обратиться за помощью в Фонд Реставрации. Так возникла идея послать туда письмо с объяснением сложившейся ситуации и просьбой помочь разобраться с грабителями…
На конверте Холмогоров указал адрес Пчелкиных на улице Гуриевича. Туда и пришло приглашение от Шмидта.
Когда Юрий Ростиславович, едва успев войти в кабинет, заново принялся рассказывать свою квартирную историю, Шмидт мягким жестом остановил старика и пододвинул ему стул. Холмогоров послушно сел, положив руки на серебряный набалдашник трости.
Шмидт был уверен, что и так не узнает ничего нового. После получения письма он велел Коляну организовать наблюдение за квартирой Холмогорова, точнее, за самой Надеждой Холмогоровой. Каково же было его удивление, когда ему доложили, что в квартире Космоса поселился Кабан, который во всю крутит роман с женой Юрия Ростиславовича. Живет, так сказать на два дома.
Но самое интересное было то, что за Кабаном и его людьми в свою очередь велось наружное наблюдение, причем весьма профессионально. Пораскинув мозгами, Шмидт и Колян решили, что это люди из бывшей и вечно молодой Конторы глубокого бурения…
Будучи преемником Белова и всей Бригады, Шмидт не мог допустить, чтобы Кабан отхватил себе хотя бы небольшой кус имущества Холмогорова‑младшего. А тем более, позволить отморозку обидеть беззащитного старика. Но в сложившейся ситуации, поскольку в деле задействовано ФСБ, логичней было бы подождать с выводами, а тем более с действиями, до выяснения причин этой слежки.
Вглядываясь в Холмогорова, Шмидт отметил, насколько изменился и постарел тот со времени похорон сына. Перед глазами у него возникла картина: мертвый Космос с вытянувшимся и от этого спокойно‑торжественным лицом лежит в гробу, скрестив руки на вороненом стволе ТТ. А рядом стоит Белов и смотрит испытующе в глаза ему, Шмидту… Прямо как сейчас старик Холмогоров.
– Ладно, – сказал Шмидт, – с вами все ясно. Обещать не стану, это не в моих правилах, но посмотрю, что тут можно сделать. И дам вам знать. Но вас я попрошу, в свою очередь, сообщить мне, если на вас выйдет Белов. Он мне очень нужен. Не беспокойтесь, я ему не враг. А может, вы виделись с ним за последние полгода? Разговаривали? Или к вам от его имени кто‑то обращался?
Холмогоров только собирался отрицательно покачать головой, а Шмидт уже понял по выражению его лица: пустышка. Дед – ни слухом ни духом.
– Ну, тогда у меня все, – сказал Дмитрий нейтральным тоном, – поживите пока у Пчелкиных. Там вам будет спокойнее. Вот вам мои телефоны, – и Дмитрий протянул старику красную визитку с эмблемой Фонда: двумя вписанными друг в друга церковными колоколами.
– Спасибо большое! Крайне благодарен, что вы нашли для меня время, – поклонился старик и побрел, шаркая ногами, к двери кабинета…
VI
Генерал Хохлов толкнул массивную дверь и без стука вошел, даже можно сказать, ворвался в кабинет Введенского. Он и сам не мог себе объяснить, зачем он это сделал. Просто шел по коридору, как Штирлиц, и открыл дверь… За десять лет совместной работы генерал впервые поступил вопреки своим привычкам.
До сих пор он в случае необходимости вызывал Введенского к себе или предупреждал о своем приходе. А сегодня… Скорее всего, надоело быть все время серьезным, хотя по должности это ему полагалось, вот и решил схохмить, а заодно посмотреть на реакцию подчиненного. Игорь Леонидович слыл среди сослуживцев великим субординатором.
Введенский и его заместитель, майор Воскобойников, сидели визави за длинным столом для совещаний и заразительно смеялись. По всему было видно, что обсуждают они не оперативные вопросы, а что‑то легкомысленное, к службе отношения не имеющее. Хотя на огромном экране домашнего кинотеатра, единственной, кроме старинного швейцарского сейфа времен Феликса Эдмундовича, ценной вещи, украшавшей более чем скромно обставленный кабинет полковника, мелькали кадры оперативной слежки. Из динамиков, перекрывая шум улицы, неслись звуки пошлой песенки о засосе на попке у какой‑то Дуси.
Увидев своего бровастого шефа, оба офицера от неожиданности вскочили и чуть ли не вытянулись во фрунт, как новобранцы. Андрей Анатольевич махнул рукой, мол, что уж там, давайте без чинов, садитесь, товарищи офицеры, и сам сел рядом. Но тут же поймал себя на мысли, что не знает, что сказать. Ничего постороннего, цивильно‑гражданского в голову не приходило. Даже самому стыдно стало, совсем обюрократился. Повисла пауза, и чтобы разрядить обстановку, генерал пошутил:
– Ничего, что без доклада? – и тут же перешел к делу. – Игорь Леонидович, что у нас нового по Белову? Есть информация?
Введенский кивнул, сосредоточился и, как ни в чем не бывало, принялся докладывать. «Что за парень, – одобрительно подумал Андрей Анатольевич, – ночью его разбуди, и тут врасплох не застанешь. Да, не ошиблись мы тогда, выбирая его в кураторы Белова. А вот с Кавериным накладочка вышла…»
Между тем Введенский продолжал рассказывать, что в начале текущего года, после «битвы под Карфагеном», Белов вернулся в Москву. Он и его новые друзья, Лукин, Злобин, Вонсовский поселились в коммуналке у персонального пенсионера Арсения Степановича Власова, бывшего директора небольшого завода по производству игрушек. Видимо, у компаньонов были деньги, поскольку очень скоро все они обзавелись и московской пропиской, и неплохими квартирами, причем все в близлежащих домах на Гуриевича, где и проживал официально Власов. Примерно три месяца назад на имя Власова была зарегистрирована небольшая фирма, Общество с ограниченной ответственностью «Дистрибуторъ». Предмет торговой деятельности – оптовые поставки бакалеи: соль, сахар, мука, крупы, чай, кофе. Объемы пока небольшие, но фирмочка круто пошла вверх. Очевидно, сказались наработанные связи Власова в мелких магазинах района. Белов под чужой фамилией оформлен коммерческим директором, Власов – генеральным. Виктор Злобин – шофер, фирма недавно приобрела новый грузовик ЗИЛ‑Купава для своих перевозок. Функции Лукина пока не определены, но обычно он участвует в перевозках в качестве экспедитора и грузчика. Доктор Вонсовский временно работает в Склифе в отделении хирургии. И никакого криминала! К сожалению, ожидания, что Белов постарается восстановить свое положение в Фонде Реставрации и его финансово‑промышленной группе не оправдались. В этой ситуации, судя по всему, вообще нет никакого смысла возиться с ним дальше. Пока он не легализируется, толку от него будет мало. Может, не стоит зря тратить государственные средства на слежку за ним и его командой?
– Ну зачем же так мрачно, Игорь Леонидович? – отечески пожурил его начальник. – Во‑первых, еще не вечер, и, насколько я понимаю, Белов не такой человек, чтобы сидеть сложа руки.
Во‑вторых, если уж мы сделали на него ставку десять лет назад и столько сил потратили на его раскрутку как агента влияния, нет смысла прекращать операцию. Думаю, мы сейчас находимся на полпути, – генерал замялся, подыскивая нужное слово, – к очередной метаморфозе Белова. К тому же, прошу заметить, улица Гуриевича, – это район действия новой банды Кабана. Что у нас по Кабану? – спросил он Воскобойникова, поскольку именно тот курировал это направление.
Майор доложил, что Кабан, оправившись после поражения в войне со Шмидтом, сумел сколотить преступную группировку в количестве двадцати человек. Почти все они бывшие спортсмены, выпускники Института физкультуры. В настоящее время Кабан снимает квартиру в сталинском доме на Ленинском проспекте. По последним оперативным данным, он готовит новый наезд на бывшую империю Белова, иначе говоря, на Шмидта, но сил у него пока маловато. Скорее всего, он будет кусочничать и тревожить Шмидта булавочными уколами, пока не наберет необходимый вес. Сейчас он пытается с помощью рэкета подмять под себя мелкие торговые предприятия Юго‑Восточного округа.
– А Юго‑Восточный округ – епархия Шмидта, – удовлетворенно констатировал генерал. – Отлично, не будем пока мешать Кабану, а то Шмидт себе слишком большую власть забрал, единовластно правит на этой территории. А мы ему небольшой противовесец создадим, щучку запустим в реку, чтобы карась не дремал. Так что там у Шмидта с его «Карфагенским нефтегигантом», Игорь Леонидович? Вернее, у нас, – поправил он сам себя, – поскольку контрольный пакет принадлежит государству.
– Да, но пятнадцать процентов контролирует Шмидт, и он возглавляет Совет директоров акционерного общества «Лукос», – заметил Введенский. – Там все схвачено: фундаменты и коммуникации практически восстановлены, начато возведение стен цехов. К концу года в целом строительство будет завершено, а в начале следующего завод даст первые тонны продукции. Немецкие партнеры обеспечили поставку современного нефтеперегонного оборудования. С их стороны пока претензий нет. Так что утерли мы нос Зорину.
И все трое громко рассмеялись…
VII
Надежда Холмогорова и сама была не рада тому, что связалась с Кабаном, Когда он в начале года вышел на нее с предложением помочь ей оттяпать квартиру Юрия Ростиславовича в обмен на квартиру Космоса, первым движением ее души было желание указать на дверь этому наглому плебею. Ведь в отличие от нее, у Кабана вообще не было прав на эту жилплощадь! Но подумав, она все‑таки согласилась.
У нее не было никаких шансов вернуться на свое прежнее место жительства, поскольку Холмогоров‑старший так и не успел, а может, просто не захотел, прописать молодую жену в своей квартире. А после ее ухода к его вечному врагу и оппоненту астрофизику членкору Кацоеву и вовсе написал завещание, в котором все свое движимое и недвижимое имущество оставлял Александру Белову, если тот на момент его смерти будет жив и предъявит претензии на наследство.
Ее бурный роман с Кацоевым закончился фиаско: оказалось, членкор и соперник Юрия Ростиславовича и не собирался вступать с ней в серьезные отношения. Он воспользовался ею, чтобы досадить Холмогорову, ни больше и ни меньше. Московской прописки у нее, недоучившейся аспирантки из Ленинграда, не было.
И тут на ее жизненном пути появился Кабан. Непонятно откуда, но он прекрасно знал имущественное положение Холмогорова, показал ей ксерокопии его ордера на жилье, выписки из домовой книги, акты БТИ и вообще все мыслимые и немыслимые документы, имеющие касательство к жилищным условиям академика.
Судя по всему, он подготовился к атаке более чем основательно. И было видно, что эта квартира нужна ему не только потому, что она находится в престижном доме и стоит немалых денег. Когда он говорил о Бригаде, Космосе, Белове и их друзьях, его просто начинало трясти от ненависти. Что ж, она вполне разделяла его отношение к этим нравственным уродам. О том, что она поступает гораздо более подло, чем все они вместе взятые, Надежда старалась не думать.
Именно Кабан придумал трюк с фотографиями и ложной беременностью. Сварганить такие «улики» с помощью оцифровки изображения на современном уровне развития компьютерной техники не представляет труда. Правда, ей пришлось проникнуть в квартиру Холмогорова в его отсутствие – ключ у нее был, и забрать фотоальбом Коса. А потом, и это ей понравилось меньше всего, позировать нанятому Кабаном дизайнеру, принимая довольно смелые позы в паре с нанятым для этой цели актером Младогаровым.
Оказалось однако, что Кабан запал не только на квартиру Космоса, но и на ее более чем откровенные фотографии…
Обшарпанный грузовой «мерседес» Белов обнаружил в условленном месте – на стоянке мотеля километрах в тридцати на север от Ростова. Номера совпадали, но ни владелицы, ни водителя ни в машине, ни рядом не было. Белов удивился такой безхозяйственности. Правда, у въезда на стоянку стоял парень восточного типа и внимательно отслеживал въезжающие и отъезжающие машины. Встретившись взглядом с Беловым, он отвернулся.
Выпрыгнув из кабины, Саша обошел машину кругом, постучал ногой по скатам, проверяя давление. Потом осмотрел соседний «мерседес» со всех сторон – судя по нагрузке на рессоры, сахар был на месте. Его хозяйку он нашел в мотеле. Портье вызвал девушку из номера по просьбе Саши.
– Земфира? – спросил Александр, внутренне вздрогнув при ее появлении – потому что нельзя быть красивой такой. – Это вам, значит, водитель до Москвы нужен? Я от Руслана.
Девушка обрадованно улыбнулась и окинула Белова оценивающим взглядом с головы до ног:
– Вы Александр? Руслан мне звонил и предупредил о вашем приезде. Но мне… Знаете, мне не просто водитель нужен. Мне нужен, ну… Очень надежный человек. Чтобы довез до самой Москвы без проблем. А то тут, знаете, опасно на дорогах…
– Довезе‑е‑м, – ободряюще кивнул Белов и покровительственно похлопал девушку по плечу. – Со мной доедете именно что без проблем.
Слова, которыми они обменивались, ничего не значили после первой же проскочившей между ними искры.
VIII
Зорин крайне неохотно согласился встретиться с Кабаном. Слишком уж компрометированной фигурой стал этот уголовный неваляшка вследствие своей коллаборации с чеченцами, и особенно с арабом Омаром и Мусой Джохаровым. В начале текущего года в ходе «битвы за Карфаген» они были арестованы ФСБ и наверняка начали петь, как канарейки в клетке. Правда, за свои тылы Зорин не беспокоился: как всегда, у него все было схвачено.
И все‑таки Кабану пришлось очень, очень долго упрашивать об этом Виктора Петровича в ходе телефонного разговора, но главным аргументом в пользу встречи послужило обещание, что она никак не будет связана ни с деньгами, ни с криминальными интересами стремительно набиравшего вес авторитета.
Когда Кабан, хлопнув дверцей своей «шкоды», пересел в «мерседес» Зорина, тот просто был поражен его поведением. Обычно наглый, как танк, на сей раз этот матерый уголовник вел себя как институтка: он краснел, имел смущенный вид и долго мялся, прежде чем сумел выдавить из себя хотя бы слово.
Пришлось задавать наводящие вопросы. Оказалось» что Кабану нужен совет личного, интимного плана, а к своим пацанам он обратиться не может, потому как – засмеют!
За дурака он себя не держал, и давно уже понял, что у каждого человека в любом деле, за которое он берется, есть своя планка, своя ступенька, на которую дано ему природой или Богом подняться. Надо только лезть и лезть наверх с помощью рук и ног, а то и зубов, пока сил, упрямства и желания хватает.
И до сих пор у него особых трудностей с этими ступеньками, слава тебе господи, не было. Ну, случалось оступиться, сорваться, даже грохнуться двумя пролетами ниже, но он все равно поднимался и с кабаньим упорством перся вверх, сталкивая или топча тех, кто пытался ему помешать.
И с бабами у него трудностей не случалось, потому что он их не удовлетворял, а трахал, а это, извините, две большие разницы. Но теперь…
– Понимаете, Виктор Петрович, она же аспирантка, ученая вся из себя… – Кабан был в таком отчаянии, что Виктор Петрович еле сдержался, чтобы не рассмеяться, – как не знаю что! И вся такая белая, чистая. Подумаю о ней, и сердце замирает… Я себя рядом с ней свинья свиньей буду чувствовать до конца дней… Она же принцесса, королева Шантэклера! А я после восьмого класса в ПТУ пошел, так и не доучился в школе…
Зорин, откинувшись спиной на дверцу со своей стороны, внимательно смотрел на Кабана, словно приглашая его взглядом продолжать свою исповедь. Вот ведь как жизнь устроена, никогда не знаешь, в каком месте она тебе подсечку проведет! Кабану вот, как тургеневскому Базарову, повезло – ему подножка досталась от Любви с большой буквы. А может, и не повезло, будет теперь по гроб жизни свой крест нести.
– Ты о ком говоришь‑то? – поинтересовался наконец Зорин. – Кто твоя Джульетта, Ромео?
Кабан почему‑то дернулся и обиженно посмотрел на собеседника.
– А вы откуда?.. – он не закончил своего вопроса, потому что по сочувственному выражению лица Виктора Петровича понял, что тот и не думал над ним смеяться.
Кабан вкратце изложил историю своих взаимоотношений с женой академика Холмогорова, умолчав, естественно, о возникшей у них недавно общности интересов в квартирном вопросе.
– А от меня‑то‑ты чего хочешь? – спросил удивленно Зорин. – Я ведь не психоаналитик и не сексопатолог, со свечкой у вас в ногах стоять не могу и не буду… Так что ты, парень, не по адресу обратился.
– Да нет, Виктор Петрович, с сексом у нас все в порядке. То есть, секс тут ни причем. Понимаете, в чем дело…
Белов снял номер в мотеле, ополоснулся в душе, перекусил на скорую руку в придорожной забегаловке. Потом позвал Земфиру, и они направились к стоянке, чтобы осмотреть груз. Когда они шли к «мерседесу», Саша как бы невзначай положил ладонь ей между лопаток и пощупал пальцем замочек бюстгальтера. Но девушка резко обернулась и бросила на него красноречивый взгляд, в котором и неграмотный бы прочитал: «Руками не трогать!»
И это ему понравилось. Если малознакомая женщина сама ни с того ни с сего тянет тебя в койку, то в этом всегда есть что‑то дешевое и настораживающее. То, что легко дается, недорого ценится. И слава богу, что Земфира не такая.
Пока Саша осматривал груз и перегружал мешки с сахаром в свой грузовичок, девушка болтала, не умолкая. Оказалось, что мать у нее – татарка, от нее цвет глаз и уважение к мужчинам. Отец – русский, от него – охота к путешествиям и стремление к самостоятельности. Отсюда и желание иметь свой бизнес.
До сих пор она перебивалась по мелочам, торгуя на рынках Ростова чужим товаром. На жизнь хватало, но не больше. А тут случилось несчастье: заболела мама. Нужна операция, которая нынче стоит немалых денег. На отца надежды нет. Он пьет, здоровье у него подорвано, и сам он почти инвалид. Но Аллах помог, подвернулась удача. Знакомый армейский снабженец отпустил ей в кредит тонну сахарного песка. Однако с условием не продавать его на месте, в Ставрополье и Ростове, чтобы не засветить источник.
И тут же, как по заказу, еще одна удача: хорошую цену за этот груз пообещал знакомый ее знакомых, Руслан, который работал завхозом в подмосковном интернате. Но чтобы получить деньги, надо было доставить товар до седьмого сентября. Цены на сахар подскочили в связи наступлением сезона заготовок на зиму варений и компотов. Однако это не надолго, надо ловить момент.
В бизнесе легко не бывает. Земфира знает, что путь до Москвы опасен: на трассе полно бандитов и рэкетиров. Они грабят всех, кто не в силах защитить свой груз или хотя бы откупиться. К тому же еще и менты чуть ли не на каждом километре‑повороте лютуют: то мзду требуют, то машины шерстят, чтобы друзьям‑бандитам точную наводку дать. Зато теперь появилась, благодаря Александру, надежда на излечение мамы.
Слушая в пол‑уха ее щебет, Саша перетаскивал мешок за мешком из одного грузовика в другой. Работал он в охотку, потому что любил физические упражения и нагрузки. Масса каждого мешка не превышала пятидесяти килограммов, хороший вес: тяжело, но в меру. Вскоре кузов был заполнен мешками.
– Когда выезжем? – деловито спросил Белов, когда закончил перегрузку.
– Вы, наверное, устали с дороги? – заботливо спросила девушка. – Наверное, вам лучше сегодня отдохнуть? А уж завтра… Утром…
– Годится! – обрадовался Белов. – Давай, переспим в мотеле, – он запнулся, неожиданно осознав двусмысленность своих слов, и продолжил: – Ты сейчас сгоняй в магазин, затоварься продуктами в дорогу, а я тут с водилами поговорю, обкашляю маршрут и все такое. И уж завтра – дранг нах Москау, поход на Москву, как говорили немцы. И вот что, давай перейдем на ты, так проще будет.
– Как скажете, – смущенно улыбнулась Земфира и поправила сама себя: – Как скажешь…
Когда они запирали грузовик, из запыленной белой «Самары», стоявшей метрах в двухстах от ворковавших партнеров, за ними наблюдали двое братков славянского типа. Один из них опустил бинокль, с помощью которого секунду назад изучал Сашину довольную физиономию, и сказал не без зависти:
– Готов парень, спекся…
– А баба? – спросил его напарник, сидевший рядом в салоне.
Оба пассажира казавшейся серой от пыли лег‑, ковушки были круглолицы и лысоваты, пассажиру не было сорока, водителю – слегка за сорок. Они говорили с характерным южнорусским акцентом, который с головой выдает уроженцев Ставрополья и Ростова‑папы где бы они ни были.
– Баба? Тоже… готова, – обладатель бинокля, старший в команде, снова поднес окуляры к глазам, навел на пухлые, красиво очерченные губы девушки, потом на высокую аппетитную грудь и, не сдержавшись, сплюнул в открытое окно. – Шлюха!
Ясней ясного стало, что сию минуту он бы многое отдал, чтобы оказаться на месте этого московского водилы.
– Дай мне, Кран, – протянул руку за биноклем напарник.
– На, полюбуйся… – сунул ему бинокль Кранцов и тут же, обернувшись, взял с заднего сиденья фотоаппарат с массивным, как заглушка танкового орудия, телеобъективом.
В рябом от сеточки круге фотоаппарата, там где наводится резкость, еще лучше, чем в бинокль, было видно, с каким удовольствием смотрит Белова на девушку, и как много обещает ее робкая улыбка.
– Точно, шлюха! – завистливо произнес его напарник, ведя биноклем за Беловым и Земфирой под щелканье затвора фотоаппарата над ухом. – Гляди, эта сука его уже к себе потащила! – Он с завистью наблюдал, как Саша галантно взял девушку под локоток, а та в ответ на этот жест еще смущеннее улыбнулась.
Тип с биноклем опустил правую руку и ожесточенно подергал свою мотню.
– Ну, все, да? Никуда они теперь не денутся! Поехали, а? Снимем кого‑нибудь! А? Ну, давай?
– Заткнись, Шалый, – вздохнул старший, возвращая аппарат на заднее сидение. – Про Куренного забыл? Он тебе голову снимет… Или яйца оторвет!
Одно упоминание этого имени мгновенно избавило Шалого от проблем в паху:
– А я что? Я ничего…
Водитель замолчал. В этом дел лажануться – себе дороже…
IX
Надежда Холмогорова продолжала блаженствовать в своей огромной квартире и даже в мыслях не держала заявлять в милицию об исчезновении мужа. Только теперь она поняла истинный смысл выражения «счастливое одиночество». Кабан в соответствии с их уговором поселился в соседней квартире Космоса, и все время где‑то пропадал по своим бандитским делам.
Вскоре она начала томиться бездельем и подумывать, а не позвонить ли симпатичному актеру Младогарову, с которым она снималась в роли невесты Коса? В ходе фотосессий у того все было в порядке с соответствующими реакциями, даже более чем… Хотя он, как профессионал, и пытался это скрыть, но ведь женщину в приаповых делах не проведешь! Надежда нашла в своем мобильнике телефон актера и договорилась с ним, что тот навестит ее в среду около восьми часов вечера.
В этот день она встала раньше обычного, причем в приподнятом настроении, чего с ней давно уже не бывало. После завтрака съездила в салон красоты на Новом Арбате и сделала себе новую прическу, там же в шикарном магазине купила дорогое шампанское и набила сумку деликатесами, слава богу, теперь это не проблема. А потом до вечера готовила ужин, чистила перышки, наряжалась в шикарное голубое с блестками вечернее платье и прихорашивалась перед зеркалом.
Звонок в дверь раздался на полчаса раньше назначенного срока. Но это не страшно – все уже готово. Все и вся! Надежда последний раз бросила на себя контрольный взгляд в зеркало и осталась довольна своим видом: вот ее стиль – утонченная прелесть!
Легко, как фея Моргана, она подбежала к двери и щелкнула задвижкой замка: на пороге стоял Кабан! Хотя слово «стоял» тут не совсем уместно. Он, скорее, пытался удержаться на ногах, качаясь из стороны в сторону, и во время одного из этих колебательных движений его повело в сторону хозяйки дома.
Прежде, чем Надежда успела захлопнуть дверь, Кабан уперся в нее обеими руками, как борец сумо, и, сам того не желая, вытолкнул на середину гостиной, несмотря на ее отчаянные попытки остановить его продвижение на свою территорию… Входная дверь, снабженная доводчиком, захлопнулась сама собой.
Наконец она догадалась, что надо не оказывать сопротивление, а поддаться Наступающей, подавляющей силе, чтобы направить ее в другое русло. Где‑то она читала, что это основной принцип всех восточных единоборств. Ей удалось увернуться, а Кабан, двигаясь в заданном направлении, врезался лбом в стенку. Но это ей никак не помогло.
По отсутствующему взгляду пьяного в дым соседа она поняла, что тот не соображает, что делает, действует на автопилоте, и лучшее, что она может в этой ситуации предпринять, это позвонить в милицию, позвать соседей или бежать из квартиры.
Но ни один из этих планов Кабан осуществить ей не позволил. Некоторое время она металась по комнатам, как бегущая по волнам: сначала в развевающемся платье, потом в бюстике и трусиках, потом в одних трусиках!.. Пока не сообразила, что Кабан может двигаться только по прямой, из‑за этого он уже раздавил несколько предметов мебели. А главное, разбил ее любимое музейное трюмо. Долго так продолжаться не могло. Она бросилась в прихожую и судорожно вцепилась в дверной замок, как вдруг почувствовала на своих лодыжках жесткие пальцы, которые с неимоверной силой потянули ее назад, так что она ударилась сначала лицом о дверь, а потом о пол, и на мгновение потеряла сознание.
Когда она открыла глаза, то увидела над собой избавляющегося от остатков одежды толстого и плотного, как Гаргантюа, Кабана. Наряду со страхом и ужасом перед неизбежным изнасилованием, ее поразила одна крамольная мысль, даже не мысль, а чувство уважения, которое она испытала при виде его огромного, эректирующего фаллоса…
– Понимаете, Виктор Петрович, – с удивленным видом продолжал рассказывать Кабан, – никогда у меня такой бабы не было. Уж что она вытворяла подо мной, словами не передать. А я ведь столько этих невиных дочек перетрахал, что счет им потерял…
– И что потом было, чем кончилось? – спросил заинтересованный Зорин.
Для Надежды Холмогоровой изнасилование закончилось фантасмагорическим оргазмом, подобного которому ей еще не доводилось испытывать в своей богатой амурными приключениями жизни. Все ее мальчики, студенты, аспиранты, членкоры и даже один академик РАН в лице ее мужа в подметки не годились этому дикарю в кабаньей шкуре, пьяному, дурно пахнущему водкой и потом…
Вот только когда в дверь позвонили, он повел себя далеко не по по‑мужски. Вскочил, засуетился, стал искать разбросанные по комнате штаны и рубашку, впечатление было такое, что вместе со спермой из него ушел весь его сексуальный кураж и напор. Когда Кабан, собрав свою одежду в ком, зачем‑то подошел к двери и открыл ее, а на пороге квартиры возник улыбающийся актер с букетом цветов, обнаженная, растрепанная, поцарапанная Надежда с разбегу вытолкала обоих наружу и захлопнула дверь…
В ванной, стоя перед зеркалом, и счищая ваткой кровь с оцарапанного во время падения лба, она счастливо улыбалась и напевала под нос что‑то легкомысленное…
– Кончили мы одновременно, – сказал Зорину Кабан, не вдаваясь в подробности. – Но с тех пор она меня избегает, дверь держит на замке, к телефону не подходит. А я, Виктор Петрович, честно сказать, подсел на нее по самое дальше некуда… Как быть, ума не приложу?
Зорин прикинул доступную информацию: имеются в наличии молодая аспирантка, муж‑академик преклонного возраста, большая квартира… Это даже не ребус, а детский кроссворд…
– Ты вот что сделай, – сказал он с надеждой взирающему на него Кабану…
Виктор Петрович Зорин, старый потрепанный жизнью зубр, хорошо понимал тех, кто безумствует из‑за женщин. У него самого годам к пятидесяти интерес к ним стал как‑то угасать. То есть, он по‑прежнему мог выполнять свои мужские обязанности, но не испытывал потребности.
Слишком много душевных сил уходило у него на борьбу за политическое выживание, а похоть тела, как известно, и похоть власти вещи взаимозаменяемые. К тому же у него на руках были парализованная жена, которую он по‑прежнему любил и уважал, и две дочери в подростковом возрасте.
– Потому когда он в конце восьмидесятых познакомился на одной из многочисленных презентаций с бывшей учительницей французского, а на тот момент переводчицей, Ларисой и почувствовал к ней влечение, перешедшее вскоре в род недуга, даже страсть, он долго не мог поверить себе, что «влюбился, как простой мальчуган». Смех да и только: ну не чаял он, что и у него может начаться гон, то бишь гормональная буря в его‑то возрасте.
Пусть эта связь стоила ему массы денег, нервов и времени, но зато она принесла с собой немало радостей и удовольствий, на которые он уже перестал в жизни рассчитывать. Ведь это только говорится: «Ищите женщину, и вы найдете причину всех зол». Красивые слова, которые на деле мало чего стоят. На самом деле нет в жизни такого зла, которое не имело бы примеси добра!
Жену Зорин бросить не мог. Девочки, Лена и Оля, этого бы этого не поняли, да и самому ему претило такое решение проблемы. В конце концов Виктор Петрович принял соломоново решение: купил маленький, почти игрушечный домик в парижском пригороде Исси‑ле‑Мулино, где и обосновались Лариса с родившейся вскоре после начала их романа очаровательной девчушкой Алисой.
Несколько раз в год, под видом командировок, Зорин навещал Ларису, привозил гору подарков, пестовал дочурку и не мог ею натешиться, такое это было милое забавное существо. И вторая семья, и сам Зорин ждали этих свиданий, как праздника.
Но проходила неделя, другая, и он снова возвращался к больной жене и детям. У девочек период полового созревания проходил трудно, они капризничали, грубили на каждом шагу и срывали настроение на отце. Обездвиженная жена молча страдала, и только ее мужество и долготерпение делали жизнь Виктора Петровича более‑менее сносной.
Примерно год назад все Изменилось. Во‑первых, умерла жена, царствие ей небесное, отмучалась, бедная. Во‑вторых, дочери окончили школу, обе поступили, не без его помощи, одна в Московский университет, вторая в МГИМО. К тому же младшая, Оля ухитрилась выскочить замуж на первом же курсе за сына нового русского. Как‑то все само собой наладилось, будто‑то жена‑покойница с того света все его беды руками развела.
Позиции Зорина после перевыборов Ельцина и дефолта только укрепились. А когда премьером был назначен Тримаков, Виктор Петрович ухитрился не только очаровать старика, но и убедить его в том, что придерживается абсолютно тех же взглядов, что и он.
И «патриоты», считавшие, что Россия снова должна стать великой державой по образу и подобию СССР, и их противники западного толка – «европейцы», уверенные, что Россия возродится как великая евроазиатская копия США, видели в Зорине единомышленника и ценили его за способность объяснять тупым политикам из противоположного лагеря, насколько они не правы.
Таким образом Виктор Петрович, ловко маневрируя между враждующими сторонами, при любом исходе кремлевских дрязг оказывался на стороне победителей. Хотя и побаивался Гаранта Конституции и главного кремлевского кукольных дел мастера.
Ельцин, при всех его недостатках, был отличным кадровиком и психологом, прошедшим огонь и медные трубы советской партийно‑государственной системы. И при этом совершенно непредсказуемым политиком. Не дай бог попасть под его очередную «рокировочку».
Главным недостатком Зорина, немало попортившим ему крови на протяжении всей его в целом блестящей карьеры, было равнодушие к алкоголю. Это, в частности, и не позволило ему выдвинуться на первые роли при державе Ельцина, чему он был несказанно рад.
Где большинство из тех, кто дорывался до главных ролей? Иных уж нет, а те далече, в чужих краях или под могильными плитами… А те, кто жив и, слава богу, здоров, прозябают в отстое. Ибо нет страшнее участи для вкусившего кремлевского пирога чиновника, чем кануть в безвестность, из которой начинал путь наверх.
В одном Зорин был уверен на все стопора готовить запасной аэродром! Но как остаться при кормушке после завершения карьеры? По размышленья зрелом Виктор Петрович решил посоветоваться с вернувшейся в Россию Ларисой, и она подбросила ему, сама того не ведая, гениальную идею! Нужно заняться выращиванием новой элиты российской политики из детей кремлевской знати. Виктор Петрович мгновенно оценил все преимущества этого дерзкого замысла.
Во‑первых, он опять при кормушке, во‑вторых, обеспечивает себе сохранение старых связей плюс укрепление новых с будущими правителями России. А это самая надежная крыша для его капиталов и счетов в банке. В наше время никому верить нельзя, государство в любой момент может наложить на них свою прокурорскую лапу.
Дело за малым! Пункт «а» – нужны средства. Они у него есть, да и немало найдется в России новых русских, готовых отдать своих чад в супер‑элитное учебное заведение за любые деньги. И пункт «б» – помещение. Понадобится что‑нибудь загородное, а‑ля Горки или Архангельское.
Итак, речь идет о русском Кембридже! Где же ему быть? Там, где и через год, и через десять лет сохранится экологически чистая зона с лесом и рекой.
И такое место было Виктору Петровичу известно! Бывший санаторий ЦК КПСС «Сосновый Бор» в Жлобне. Это всего в тридцати километрах от Москвы, отличная инфраструктура, налицо несколько корпусов санаторного типа в приличном состоянии, футбольное поле, теннисные корты и даже бассейн.
Убедить Гаранта в необходимости такого шага, как создание учебного заведения нового типа, Зорин был в этом уверен, не составит труда. Олигарх Берестовский с удовольствием обеспечит поддержку Семьи в лице дщери президента, поскольку ничуть не менее самого Зорина заинтересован в этом решении. Так начался проект «Будущее России».
X
Есть женщины, рядом с которыми любой мужчина чувствует себя мачо. Земфира оказалась именно такой женщиной. Стоило Белову ее увидеть, как он тут же понял: эта нечаянная экспедиция для него – подарок судьбы.
У Земфиры были карие, почти черные глаза. Даже не глаза, а очи, темные омуты, ради которых любой мужик готов мелким бесом виться, лишь бы нырнуть в самое глубокое место. Они выглядели так трогательно в сочетании с ровными дугами черных бровей, темно‑русой челкой и нежной, как у ребенка, смуглой кожей.
Земфира с самого начала их знакомства старалась очаровать Белова, это было видно невооруженным глазом. В разговоре она часто посматривала на него искоса, печально, словно газель, которая знает, что охотник ее не пощадит. Мол, она готова покориться, даже отдаться, ибо смирилась со своей, газельей, участью и лишь надеется на то, что на сей раз ее, быть может, не обидят. От одного такого взгляда хотелось ее бережно обнять и успокоить: «Теперь тебе бояться нечего, детка. Дядя Саша с тобой, он тебя в обиду никому не даст».
Помимо глаз, завораживающих своей беззащитностью, Земфира обладала и массой других достоинств. Она казалась невысокой и хрупкой, но это было обманчивое впечатление. Возможно, это из‑за того, что на ней были синие джинсы в обтяжку и мужская клетчатая рубаха? Они делали ее похожей на мальчика.
Белов отметил про себя, что девушка отлично развита физически, двигается легко и свободно, как гимнастка. Да и фигура у Земфиры спортивная – немного узковатые для женщины бедра, широкие плечи и тонкая талия. Это говорит о многолетних физических нагрузках. Вот только грудь у нее была слишком большая для ее комплекции, но какой мужик сочтет это недостатком?
М‑да, если в нас и заключена частица черта, то в Земфире эта составляющая явно зашкаливала за половину. Просто гурия во плоти спустилась с небес из мусульманского рая. И Александр понял, что пропал. Надо брать! Такую возможность упустишь – всю жизнь потом будешь жалеть. Да и чего ради ее упускать?
Несмотря на однозначные авансы, этой ночью у Саши Белова с Земфирой случился облом. Не дала ему восточная девушка! Вечером сама зашла в его номер, обнадежила: были смешки и взгляды потупленные, и улыбки робкие, и заглядывания в глаза. А потом вдруг: «Ах, я устала, у меня болит голова, завтра рано вставать…»
И – шмыг в свою комнату. И замочек на двери – щелк! Нет, ну так продинамить!
Белов, разумеется, и виду не подал, что разочарован: улыбнулся ей вслед, как умел только он – словно солнце вышло из‑за туч, но мысленно чертыхнулся. В глубине души он ожидал от нее чего‑то в этом роде. Все‑таки эта ее беззащитность показалась ему какой‑то наигранной, деланной. С обслугой в мотеле она разговаривала совсем другим тоном, жестким и командным. Саша решил, что это не тот вопрос, из‑за которого стоит расстраиваться. Но заснул не сразу, долго ворочался с боку на бок. Потом вдруг провалился в темную бездну и очутился в больничной палате.
Все было как в тот раз, когда он затащил Пчелу и Коса в больницу к лежавшему в коме другу. Только теперь в палате царил полумрак. Фил почему‑то снова лежал на койке, опутанный трубками и проводами датчиков. И опять Пчела и Кос косились друг на друга, словно не поделившие двор пацаны. И, как тогда, это не мешало им в один голос капать друг на друга Белову. Что понятно: кто главный, тот и за все в ответе. А теперь, коли он один остался в живых, значит опять ему за всех отдуваться. Ему и жизнь за них доживать и долги их общие отдавать. Но нельзя сказать, чтобы братья прониклись к нему из‑за этого горячей благодарностью. Напротив, права начали качать пуще прежнего.
– Зря ты повелся на эту бабенку! – нахмурился Пчела.
– Этим динамщицам верить нельзя ни капли! – поддержал его Кос.
– Да что тут такого? Я ведь не жениться на ней собираюсь, – пришлось оправдываться Саше. – Так, развеяться хотел…
– Помяни мое слово, – мрачно сказал Пчела, – втравит тебя эта Земфира в какую‑нибудь историю. И ради чего? Ради копеечного сахарка?! А у тебя сейчас столько денег лежит без дела, считай – пропадают. Это никуда не годится! Деньги крутиться должны!
– Да брось ты про свои бабки, – окрысился Космос, плохо различимый во мраке. – Лежат и лежат, есть не просят. Ты лучше скажи, что там с батей?
– Экий ты заботливый стал! – удивился Пчела. – А кто Юрия Ростиславовича до ручки довел? Если бы ты поменьше коксовал да шизел, небось, и проблем бы у старика не было.
– А что я должен был, – ничуть не смущаясь, отмахнулся Кос, явно не присмиревший и после перехода в мир иной, – баксы в капусте искать? А на кой они ляд сдались? Не в деньгах счастье…
– А в их количестве, – закончил Пчела в своем стиле: ну совершенно не изменился после смерти!
Памятуя, что Кос благодаря наркоте и пьянкам стал большим мастером по созданию идиотских ситуаций, Белов не стал терпеть: пора дать им бой, а то ведь они опять сядут ему на голову:
– Слушайте, неужели и «там» из‑за ваших дрязг покоя нету?
Ребята на мгновение притихли, и Пчела вздохнул жалобно:
– В том‑то и дело. Нет и не будет нам покоя нигде, пока ты все свои узелки не развяжешь. Так и будем мы в астрале болтаться, как дерьмо в проруби.
– Да мы‑то что… – опять отмахнулся державшийся в тени Кос. – Ты, Белый, про батю моего не забудь. И про Людочку.
«Причем тут Людочка? – удивился Белов, но спросить не успел, потому что в разговор вступил Пчела:
– И о моих стариках позаботься… Да, брателла, жили мы грешно, а померли совсем паскудно, – продолжал он. – И то, что ты убийц наших замочил, само по себе ничего не решает. Пока ты хоть что‑то путное из того, что мы накрутили, не сладишь – мытарствовать нам тут без покаяния. Ладно, прощай, и помни о нас, не забывай. Пошли, Кос.
Их силуэты начали терять очертания, размываться, как на плохой фотографии.
– Стойте, стойте! – удивился Белов, которому вдруг стало обидно, что они вот так уходят, при жизни они – его своими проблемами грузили, дышать не давали, а теперь с того света умудрились достать. – Что я‑то могу для вас сделать? Какое такое путное?
– Ты просто помни нас… – с жуткой улыбочкой повернулся на свет Кос, и от вида его кровоточащих ран Белова бросило в жар…
Он вздрогнул и проснулся…
Несколько секунд он боялся открыть глаза, чтобы не увидеть изувеченных друзей. Но потом вспомнил, что это был сон, и облегченно перевел дух. Какое счастье: очнуться после ночного кошмара, а потом понять, что это сон, всего лишь сон. Явственный до жути, но все‑таки – сон.
«А не едет ли у меня крыша? – вдруг подумалось Белову. – Глюки всякие, разговоры с покойниками… Может, так оно и начинается?»
Уже начало светать. Отличный намечается денек. Жаль только, не удалось выспаться. Из открытой форточки веяло утренней свежестью. За окном громко щебетали и свиристели птицы, словно, намолчавшись за ночь, торопились обсудить свои пернатые новости. В ярко‑зеленой листве деревьев за паркингом и вдоль трассы уже появились багрянец и золото… У Белова полегчало на душе: он в порядке, здоров, друзья его не забывают. Навещают как никак. Или это он их помнит и через подсознание общается с ними? Как бы там ни было, а жизнь продолжается.
Белов принял душ, оделся и вышел на стоянку. За ночь многое изменилось, часть машин уехала, другие припарковались там, где они стояли. Но ЗИЛ и «Мерседес» остались на своих местах. Белов подкачал шины, открыл капот и проверил аккумулятор и масло… Он никак не мог избавиться от ощущения, что за ним кто‑то наблюдает.
– Ты это… Ты извини меня за вчерашнее, – раздался у него за спиной мелодичный голос Земфиры. – Правда, я сама так расстроилась! – девушка подошла к нему и состроила виноватую мину. – Мне и самой обидно… Ты такой хороший. А голова у меня вчера и вправду заболела. Ну, ты не сердишься на меня? – И она, встав на цыпочки, осторожно поцеловала его в подбородок…
За завтраком Земфира щебетала не хуже утренних пташек. Саша молча слушал ее, не перебивая… Все таки она ему очень нравилась…
Когда Белов осторожно выруливал на трассу, ему бросилось в глаза, как ярко сияет лазерный диск за ветровым стеклом запыленной «Самары», стоявшей у самого выезда с паркинга. Многие водители пребывали в уверенности, что милицейские радары не смогут зафиксировать превышение скорости, если их сигнал отразится от такого диска. Саша мысленно пожалел еще одного простачка, которому предстоит убедиться в собственной наивности.
– Ты правда не сердишься на меня? – отвлекла его от дороги Земфира.
– Да чего там… Бывает, дело житейское, – рассеянно ответил Белов.
Его молоденький «зилок» легко вписался в поток автомашин. Началась рутинная работа. Машинально переключая скорости и удерживая машину на полосе, Саша раздумывал над тем, что находится в большом серебристом кейсе, с которым Земфира забралась в кабину грузовика.
Ведь у нее есть туристический рюкзак стандартного размера. Его Саша пристроил на полке за сиденьем. А кейс как‑то не вяжется с ее внешним видом. Ну да ладно, еще не вечер, в конце концов это ее дело, с чем в Москву ехать. Только вот почему она положила кейс на колени и не выпускает его из рук? Может, там документы на сахар и прокладки, а он себе голову забивает пустяками?
Странным образом то, что вчера у них с Земфирой ничего не вышло, сегодня обернулось возросшим к ней интересом. «Все‑таки она не так проста, какой хочется казаться, – подумал он. – И черт ее поймет, то глазами стреляет, то недотрогу строит».
А через час с небольшим, поднимаясь на небольшой мост через речку‑переплюйку, Белов заметил в зеркале заднего вида яркий отблеск.
Это пылал, отражая солнце, лазерный диск за ветровым стеклом серой от пыли «Самары».
XI
Чертог сиял. Сиял от блеска звезд и галунов на генеральских мундирах. Единственным человеком в штатском среди присутствовавших в комнате совещаний президента в Кремле высших офицеров армии, разведки и МВД был новый глава правительства России – Всеволод Всеволодович Батин, совсем недавно вступивший в эту должность.
Он сидел в торце длинного стола для заседаний и с ироничной улыбкой поглядывал время от времени на важных, привыкших командовать солидных пожилых мужчин в генеральских мундирах. Сам он, несмотря на свой высокий рост, на солидность претендовать никак не мог. Этому мешали и его относительная молодость – премьеру даже не было пятидесяти, и простое, некрасивое лицо человека, еще не отмеченного печатью власти.
В свою очередь генералы настороженно посматривали в сторону нового фаворита президента. Кроме разве что генерала Хохлова, которому тот всегда нравился своей манерой держать дистанцию и умением слушать собеседника. Они были шапочно знакомы, так как несколько раз пересекались в бытность Батина директором ФСБ.
«Что‑то в нем есть, в этом парне, какой‑то намек на харизму присутствует» – снова подумал Андрей Анатольевич.
Он понимал, что сейчас чувствуют его коллеги. С одной стороны, Батин, безусловно, был свой. Когда‑то, в не столь отдаленном прошлом, он был штатным сотрудником внешней разведки.
Потом, после падения берлинской стены и распада СССР, ушел в политику и благодаря то ли своим способностям, то ли стечению обстоятельств, а может, и тому и другому, в короткий срок вознесся на недосягаемую высоту. А это, в свою очередь, многих из присутствующих не могло не раздражать. С другой стороны, могло быть и хуже.
Кремлевские интриганы Галошин и Уматов в тандеме с Семьей могли протежировать на этот ключевой в государстве пост кого угодно, хоть олигарха Берестовского или даже дочь президента. А тогда – прощай Россия! Берестовский имел вполне заслуженную репутацию чемпиона по откручиванию голов своим врагам и противникам как в бизнесе, так и в политике.
Так что лучше уж этот выдвиженец, бывший чемпион Берлина по баскетболу, если иметь в виду матчи среди спортсменов Группы советских войск в Германии. И генералы с плохо скрытыми снисходительными улыбками внимали новому премьеру.
Но этого бывшего разведчика отношение к нему генералитета, судя по всему, мало волновало. С благожелательной улыбкой он поочередно выслушивал доклады начальников управлений, время от времени делая пометки в ноутбуке, и всем видом демонстрируя, что не навязывает присутствующим своего мнения, а с их помощью старается выработать свое.
И только когда генерал Хохлов сообщил о поступивших недавно оперативных данных, в числе которых упоминалось появление на территории России известного арабского террориста Азиза Ваххаба, Батин оживился.
– А как вы думаете, Андрей Анатольевич, о чем это говорит? С какой целью он здесь по‑явился? – спросил он с любопытством.
Хохлов почувствовал признательность к Батину, который не стал с ходу обвинять его Управление в бездействии, неумении работать и халатном отношении к обязанностям, как это было принято при прежних премьерах. Он спокойно объяснил, что за Ваххабом с самого начал велось наружное наблюдение.
Проникнув на территорию Чечни через Панкисское ущелье, он проследовал через Ингушетию в Новороссийск. Далее нелегально морем пересек украинскую границу в районе Тузлы. И уже из Киева поездом прибыл в Москву. Цель его миссии пока не ясна, понятно одна‑ко, что она может быть связана только с проведением терактов на территории Российской Федерации.
О том, что Азиз Ваххаб оторвался от наружки, и его нахождение в данный момент неизвестно, генерал предпочел не говорить. Все‑таки он, в отличие от Ваххаба, отнюдь не потенциальный самоубийца, как все террористы. К тому же Хохлов был уверен, что определение местонахождения его подопечного вопрос даже не дней, а часов. Вот уже три дня как все местные управления ФСБ поставлены на уши.
Зато умолчать о визите Ваххаба в Россию было бы стратегически неверно. Не дай бог что случится, с него же спросят, а где он раньше был, генерал Хохлов. А вот если удастся нейтрализовать Ваххаба прежде, чем он развернет свой флаг террора, этот доклад наверняка всплывет у Батина в памяти.
– Так что вы можете сказать об этих терактах? – снова спросил премьер. – Где и как они будут проведены?
– К сожалению, конкретные выводы пока делать рано. Вынужден констатировать, что наши возможности крайне ограничены из‑за недостаточного присутствия агентуры в рядах террористов.
Батин кивнул. Он понял, на что намекает генерал. В результате коренной перестройки органов госбезопасности в ходе горбачевских реформ и в последующие годы множество толковых профессионалов вынуждены были уйти в бизнес, частные охранные предприятия, в промышленность и даже в криминальные структуры… Агентурные сети были уничтожены, а ведь государство не может узнавать о том, что в нем происходит, только из газет и теленовостей. Как всегда в России, из купели вместе с водой выплеснули ребенка.
Батин сознавал, что КГБ, будучи опорой советской партийно‑государственной номенклатуры, не мог существовать в прежнем виде. Но поскольку он сам еще недавно был частью этой, с одной стороны, печально известной репрессиями по отношению к населению, а с другой – славной своими подвигами на ниве разведки и профессионализмом сотрудников организации, – любую несправедливость по отношению к ней он воспринимал как собственное несчастье и даже личное оскорбление.
– Я думаю, – сказал премьер, оглядывая присутствующих, – даже скажу так, я уверен, что в условиях возрастания террористической угрозы мы будем вынуждены вернуться к некоторым приемам, наработанным в годы Советской власти, но на новом уровне. Во‑первых, нужно вернуться, подчеркиваю, только в части борьбы с террором, к вербовке агентуры в среде мусульманских протестантов, а также к практике денежной оплаты работы агентов. Деньги такой же инструмент влияния, как насилие, только более гуманный. Во‑вторых, во всем, что касается террора не место сантиментам. На террор исламских фундаменталистов мы должны ответить тотальным террором со стороны государства. Конечно, смертью ваххабитов не запугать, поскольку для этих фанатиков их смерть важнее, чем их жизнь. Но мы вынуждены будем применять террор в отношении всех, кто их поддерживает, а это потенциально – десятки, а может быть, и сотни тысяч граждан России. Вот что больно и неприятно. Прошу вас подумать над этим и к следующей нашей встрече погото‑вить ваши предложения в части борьбы с террористами. Есть вопросы?
Вопросов не было. Прощаясь с генералами, премьер поймал взгляд Хохлова и неожиданно по‑мальчишески весело, залихватски подмигнул ему.
XII
Абдель Азиз Мухаммед Ваххаб если кого и ненавидел столь же искренне и честно, как американцев, так это чеченцев. Американцев он ненавидел в силу, так сказать, традиции и духа – кого же нищим, многодетным мусульманам еще ненавидеть, как не сытых, богатых и высокомерных американцев? Они жируют и жиреют там, за океаном, лопают гамбургеры, пьют свои виски, пепси и кока‑колы! Погрязли в распутстве, весь мир развращают с помощью Голливуда и своей отвратительной музыки, и даже не вспоминают о бедных арабских детях, умирающих от голода и болезней.
Так что ненависть к американцам объяснима и естественна для любого мусульманина. Другое дело – чеченцы. Для того чтобы их презирать и ненавидеть у Азиза были свои, сугубо личные причины. Более тупого, ленивого, трусливого и вороватого племени он даже вообразить себе не мог, хотя повидал немало…
Родился Азиз на севере Ирака в маленькой шиитской деревушке, в которой самым нарядным был дом брата муллы, ибо на нем висел огромный – пять на восемь метров – портрет Саддама Хусейна на алюминиевом щите. Великий вождь всем своим лучезарным обликом напоминал своим подданным, благодаря кому они живут на этом свете.
Почти каждый день колючий ветер пустыни раскачивал этот стенд из стороны в сторону. И примерно раз в месяц все‑таки отрывал его вместе с куском стены и уносил куда‑то далеко, где наглухо засыпал песком. После этого появлялись гвардейцы Великого Вождя Саддама. Они пинками и прикладами выгоняли жителей деревушки, чтобы прочесать пустыню.
Убедившись, что виновен ветер, а не местные голодранцы, гвардейцы прикрепляли старый стенд на место и уезжали. А ветер снова рвал и уносил конструкцию из дорогого металла, будто старался напомнить правоверным суры Корана, запрещающие творить кумиры и развешивать их изображения.
Устав от нищеты и сознания безысходности, Азиз решил пойти в армию с расчетом в будущем попасть в гвардию Саддама. Гвардейцы Великого вождя питались гораздо чаще и лучше, чем все прочие военные. Но тут случился небольшой, чисто внутриарабский конфликт по поводу Кувейта. Кувейт – это маленькая, но богатая страна на границе с большим, но небогатым почему‑то Ираком. Хотя нефти у Ирака гораздо больше, чем у Кувейта, но из‑за проклятых американцев ее никак не удается выгодно продать. Сколько Саддам ее ни продает, а деньги куда‑то деваются, и на всех иракцев их не хватает.
И войска соскучившегося по войне Саддама, его танки советского производства перешли границу Кувейта. А вместе с ними туда попал и Азиз. Он и раньше догадывался, что не везде люди живут от глотка до глотка воды, от горсти до горсти фиников. Но чтобы представить себе такое изобилие, такой уровень жизни, да что говорить, – эти райские кущи среди голубых фонтанов, – на это его фантазии не хватало. Тем более, что в Кувейте, оказывается, так жили не только шейхи, но и простые обыватели! Такие же, как он, Азиз, рядовые граждане.
Терпеть подобное было невозможно. И Азиз не стерпел. Он вместе с десятком других наиболее сообразительных солдат Саддама прошерстил дома и офисы богатеньких кувейтцев. Тех, кто не хотел рассказать по‑хорошему, где лежат ценности, они уговаривали с помощью удавок. Так что никто в итоге не отказывался поделиться. И Азиз экспроприировал столько золота и валюты, что на них можно было бы безбедно прожить остаток жизни. Но тут гнусные американцы нагло вмешались в чисто семейный конфликт между Ираком и Кувейтом и принялись бомбить доблестные, но беззащитные войска Саддама, вытесняя их из недобитого эмирата. Несправедливо!
Однако возвратиться назад в царство насилия и нищеты он уже не мог! Азиз шустро дезертировал. Он перешел несколько границ – благо, ему было чем умилостивить пограничников – и обратился в датское посольство, представившись идейным противником Саддама. Собственно, что такое Дания, где она, он представлял себе очень смутно, поскольку при всей своей хитрости и живучести, с трудом понимал, что такое география.
Главное, что датчане в своей тихой мирной Дании от всей души сочувствовали мусульманам, которые умудрялись нищенствовать, сидя на морях нефти. Вот они и предоставили Азизу политическое убежище, как борцу за свободу, и пособие, позволявшее кое‑как существовать. Наивные датчане искренне верили, что он получит мирную профессию и станет пахать на сытых европейцев.
Однако на женщин и дорогую жратву этого пособия не хватало, приходилось доплачивать из средств, полученных в качестве контрибуции в кувейтских «палестинах». Поэтому денег Азизу хватило всего на несколько месяцев.
И тогда Азиз обратился к братьям‑ваххабитам: он понял, что будущее за ними, если уж их финансируют шейхи и единомышленники во всем арабском мире. Нет ли у них на примете еще одного Кувейта? Он совсем не прочь послужить святому делу обуздания американского империализма. А если за это еще и заплатят, то тем более.
– Есть! – ответили ему. – Есть на свете такая маленькая и гордая страна Ичкерия, которой гнусные русские не дают мирно жить в горных селах по законам шариата.
– А кто такие русские? – поинтересовался наивный Азиз, и ему объяснили:
– Это те же американцы, только говорят по‑русски. Ну что, ты готов пострадать за веру и отдать жизнь во имя Аллаха?
– Готов! – охотно откликнулся Азиз.
Его долго и довольно основательно учили в военных лагерях в Сирии, Иордании и Афганистана. Но не только военному делу. Главное – это Коран! Ибо не только во взрывных устройствах должен разбираться воин Аллаха. Настоящий ваххабит точно знает, против кого и зачем он воюет. Самая мощная на свете взрывчатка не тротил, и не аммонал, и даже не атомная бомба. Самая мощная взрывчатка, учили Азиза, – это вера! Бомбы бессильны против идей. И дело не в том, что ты бездарь или дурак, не в тебе причина твоей бедности или зависти, а в других – в тех, кто не уважает ваххабитов и не дает им средств на святую войну с твоими обидчиками! Пока есть люди, которым плохо оттого, что другим хорошо – ваххабиты непобедимы! Ибо Аллах ваххабитов – суровый Бог справедливости и Бог справедливых.
Но это и был тот Аллах, которого он принял всем сердцем. Он даже от своего корыстолюбия частично избавился. Ведь ему пришлось вести образ жизни праведника. И что самое интересное, ему поверили учителя, мало того, он сам стал толковать суры и небезуспешно. Авторитет его вырос. Из Афганистана его послали в Пакистан и Индонезию, где он организовал ряд удачных терактов, от которых содрогнулся весь цивилизованный мир. Он стал непререкаемым авторитетом в своей области.
Поэтому его перебросили з Ичкерию на подмогу к Хаттабу. Тот его принял, как родного, верно говорят, что все арабы браты, Уважение к Хаттабу распространилось и на Азиза. Ему не только предоставляли в любом ауле лучший дом. Ему сразу дали симпатичную и покорную рабыню Айшу. До него она принадлежал полевому командиру Али, но тот себе выбрал новую наложницу – украинку из партии рабынь, предназначенных для отправки в зону Персидского залива. Все было бы отлично, если бы не одна проблема – сами чеченцы. Эти тупые жадные дикари отказывались воевать за собственную независимость! Но еще хуже было то, что они не хотели идти на смерть во имя Аллаха. Как он, например. Сколько времени ему пришлось жить в сырых и голодных палатках, кормя кавказских комаров своей кровью!
Поэтому Азиз изо всех сил искал возможность выслужиться перед своим вахабитским начальством и вернуться в Европу, где много богатых идиотов и отличные гостиницы с кондиционерами. Но пока не получалось. Ему оставалось только копить денежки и погонят! таких ленивых баранов, как отец его Айши Ада и его напарник Юсуф, от которых сейчас зависела операция ценой в три миллиона долларов.
Жизни тех, кто ради этих денег погибнет, Азиз не считал. Не потому, что страшился крови. Нет, тут как раз чем ее больше, тем лучше! Больше трупов – больше долларов! Просто Азиз был суеверен и боялся спугнуть удачу…
XIII
Александр Белов и виду не показал, что заметил слежку за ЗИЛом, который он вел по плавно понимающейся в гору дороге. А виду он не подал потому, что не хотел раньше времени пугать хозяйку груза, симпатичную девушку Земфиру. Она сидела прислонившись к правой дверце кабины и щебетала, не переставая.
Белову было приятно ее слушать, хотя несла искусительница полную, на его взгляд, чушь:
– Да‑да, вот чего у русских не отнять, так это великую литературу! И как бы там не ругали Советскую власть, а ведь было при ней и много хорошего. Например, в школе нас учили основательно. Особенно – по части книжек. Я вот, кстати, была в Штатах и общалась с американками. Ты знаешь, оказалось, что они понятия не имеют даже о собственных писателях! Ни о Драйзере, ни о Льюисе, ни даже о Джеке Лондоне! В лучшем случае, что‑то слышали о Шекспире. А из наших – еле‑еле могли вспомнить только Достоевского да Солженицына. Все! Ни Горького, ни Пушкина, ни Шолохова – для них просто не существует. Ты согласен со мной?
– А как же! – заверил Белов, косясь на упорно державшуюся метрах в двухстах за ними пыльную «Самару». ‑Конечно, им нас не понять… Где уж им…
Толком он ничего разглядеть не мог, но когда видел белую машину на просвет, ему казалось, что в ней по крайней мере находятся двое. Это плохо, что их пасут! Значит, где‑то впереди – через пять минут, через два часа, или к вечеру – их ждет засада.
Разумеется, Белов подстраховался. В Москве он выяснил, кто самый авторитетный по части дорожных грабежей на Юге России. И заручился солидными рекомендациями. Пока Земфира собирала вещи и готовила продукты в дорогу, он встретился с двумя представителями местного смотрящего законника Куренного и получил заверения, что все будет тип‑топ. Тот передал ему через них цветной портрет Сталина, который надо было прикрепить на ветровое стекло. Это, дескать, знак, обеспечивающий свободный проезд грузовика через посты ГАИ и зоны банд и бандочек, занимавшихся разбоем.
К сожалению, сам факт предусмотрительности Белова подверг опасности и его, и груз. Вернее не его груз, а… Вряд ли хоть кто‑то из тех, к кому обращался Саша, всерьез поверил, что речь идет всего лишь о сахаре для московских домохозяек. Дело в том, что один из помощников Куренного выяснил, кто Белов на самом деле.
Ну кто из серьезных людей будет суетиться ради такой мелочи? Логично было предположить, что сахар лишь прикрытие, а на самом деле Белов везет гораздо более серьезный груз, раз уж сам взялся за это дело. Скорее всего – наркота. Поэтому Сталин от Куренного был для тех, кто в курсе, не пропуском, а средством идентификации.
Всех прочих как бы просили не суетиться. Но это ничего не гарантировало. Если бы всего‑навсего прошел слушок, что в неком фургоне не просто сахарок, то вполне могли найтись отморозки, которым лишь бы урвать кус. А что с ними за это сделают завтра, им плевать.
Еще одна опасность: кто‑то из тех, кто обещал помощь и защиту, хотя бы и сам Куренной, мог соблазниться таинственным грузом. И попытаться поковыряться в нем, пусть даже ради праздного любопытства. Люди Куренного сообщили ему, что девушка, которая наняла Белова, пронесла в свой номер серебристый металлический кейс, такой, в каких местная нарокомафия перевозит деньги.
Конечно, Белов всего этого не знал, но догадывался, что на этой трассе их ждут не одни мосты и мотели. По некоторой напряженности, с которой Земфира стала поглядывать в зеркало со своей стороны, он понял, что и она заметила хвост, но по неизвестной причине продолжала делать вид, что ничего не происходит.
– Ты правда согласен, что им нас не понять? – переспросила Земфира, стараясь заглянуть Саше в глаза.
– Ну‑у… – Белов пожал плечами. – Им действительно трудно понять нас, у нас другая история и менталитет. А что непонятно, то и отпугивает. Они привыкли к стабильности.
Что ты имеешь в виду? Это у них‑то жизнь стабильная? Брось! Сегодня он миллионер в шоколаде, а завтра акции упали, и он – нищий и бездомный! А в России любой знает: большинство как жило на пайку, которую дает государство, так и живет! Но живет же?
– Это часть правды, но не вся, – возразил Белов. – У них в обществе в почете религия, а это и есть главный социальный стабилизатор. И потом, они точно знают, когда будут выборы мэра, губернатора, президента, по каким правилам надо зарабатывать и тратить деньги и через год, и через сто лет. И что из этого следует, их, скорее всего, не обманут, – Белов решил, что пока «Самара» держится в отдалении, им ничего не грозит, и пустился в рассуждения. – А у нас что? У нас безбожие‑бездорожие. Страна негодяев, как сказал Есенин. Будут ли следующие выборы вообще? Кто знает? А если будут, где гарантия, что справедливые, что голоса не купят? И какие законы примут продажные депутаты? У нас в России в любой момент тебя либо криминал, либо государство обдерут как липку, а что останется, соседи грабанут. Чтобы чего‑то добиться, ты просто обязан ладить и с чиновниками, и с уголовниками. Это такая игра, в ходе которой правила постоянно меняются. Причем побеждает не тот, кто соблюдает правила, а тот, кто их нарушает.
– Это неправильно! – заявила Земфира. – Такое общество не имеет права на существование! А если я не хочу? Ни с теми, ни с другими?
– Все равно молчи и довольствуйся крохами и объедками с барского стола.
– Это неправильно, – с болью в голосе повторила Земфира. – Богатые должны делиться с бедными. Возьми ваххабитов, они отказываются от богатства в пользу нуждающихся. Так всегда было в исламе, пока из‑за нефти не возникла безумная разница между богатыми и бедными. Нефть и деньги развращают богатых мусульман. А так как у нас делается, в России, это вообще никуда не годится!
– Так есть, – снова пожал плечами Белов, поглядывая на мелькающую в зеркале заднего вида «Самару». ‑И так будет. Пока большинство не уразумеет, что ничего лучше десяти заповедей все равно не придумать, И не подачки у государства надо выпрашивать, а самим зарабатывать.
Он задумался о своем. Сейчас им следовало опасаться не только тех типов в «Самаре», но и беспределыциков в милицейских погонах. Которые, собственно, и являются нарушителями правил игры. Поэтому если он остановится по их требованию, оци вполне могут обойтись с ним и Земфирой как бандиты и убийцы. А если он игнорирует их команду и прорвется, то они устроят на него облаву уже в роли представителей государства. Когда речь идет о добыче, они своего не упустят.
Вопрос стоял так: если впереди ментовская засада, то сопровождающие в «Самаре» заодно с ними или нет? Если пассажиры «Самары» и менты связаны между собой – дело швах. А вот если нет, то у них есть шанс проскочить.
– Ну и что, что так есть? Что же теперь, смириться и плыть по течению? – спросила Земфира, устав молчать. – Гнуть шею перед безбожниками или взять оружие в руки и самим восстановить справедливость?
– Нет! Ну что ты?! Как можно! – притворно возмутился Саша. – Надо бороться. Взять автомат, а еще лучше – гранатомет или установку «Град». И как врезать по всем этим гадам в кремлевских кабинетах! И не только кремлевских. Разорвать их на куски, всех кто тебе не нравится! – продолжал Саша. – Стереть с лица земли! Кстати, это больно. Я имею в виду тех, кого разрывают и стирают.
Он шутил, но Земфира так испытующе посмотрела на него, что Саша удивился.
– Что ты юродствуешь? – тихо спросила она, посерьезнев. – Это же… Люди, между прочим, заживо гниют, живут впроголодь в Чечне бог знает в каких условиях… Дети не учатся, голодают, наркоманами становятся! Да за такое не стрелять, а правильно, на куски рвать мало! Есть более справедливое устройство общества… Не обязательно жить так, как в Европе или Америке. Если хочешь знать, ислам это и есть социализм в действии, – она так серьезно относилась к этому разговору, так разволновалась, что машинально принялась щелкать замками своего шикарного кейса.
Белов скосил на нее глаз и снова сосредоточился на дороге. Он как бы раздвоился. Часть его сознания поддерживала беседу, а другая искала выход из сложившейся ситуации. Судя по карте, впереди дорога делала несколько поворотов, очень удобных для засады. Остановить грузовик, загнать его на проселок – полминуты, а потом делай с ним и с его хозяевами, что угодно.
– Понимаешь, с помощью автомата или взрывчатки нельзя ничего построить, только раз‑ломать, – прервал молчание Саша. – Можешь рвать их, гадов, железными крючьями на части. Но ведь от того, что ты их порвешь, ни сирот, ни наркоманов, ни голодных число не уменьшится! – вздохнул он, вглядываясь в зеркало заднего вида. – И лучше точно не станет…
«Самара» то прибавляла ходу, словно собиралась их догнать, то отставала и пряталась за другими машинами на трассе, а потом вообще исчезла из виду. Саша облегченно вздохнул.
– Станет! – запальчиво крикнула Земфира. – Станет! И я готова жизнь свою за это отдать. Потому что другие уроды испугаются, и начнут заботиться о своем народе, а не только о своем кармане думать!
– Эт вряд ли, – скептически улыбнулся Саша, переключая скорость. – Бесовство это. Понимаешь, раньше считалось, что в человека бесы вселяются и заставляют его безумства и пакости творить. Рвут они его на части, только не буквально, а в душе, изнутри. Так вот, есть еще бесы идеологии, они заставляют человека о человеческом в себе забывать ради идеи. А на самом деле идеология появляется там, где одна система хочет сожрать другую. Это только дурачкам, которые в нее уверовали, кажется, что они во всем правы, а все другие ошибаются. Тогда можно и других убивать, и себя со спокойной совестью, и даже с удовольствием. Только вряд ли этим способом можно что‑то исправить или кого‑то перевоспитать. – Саша замолчал, глядя на дорогу.
В отличие от многих других водителей, он вел свой «зилок» очень разумно: легко пропускал вперед обгоняющие машины, без необходимости резко не тормозил и использовал горки для экономии горючего. Земфира с уважением посмотрела на него и подумала, что каждый человек в жизни таков, каков он за рулем, это лучший тест на психическую устойчивость. И неустойчивость тоже. Нет, до чего же классный парень этот Саша!
– Почему? Ну, чего замолчал? – спросила она, поглядывая в зеркало заднего вида со своей стороны. – Почему вряд ли?
– Потому что когда вокруг террор, становится легче воровать и грабить в неразберихе, законы‑то не работают! Террор на руку силовикам, диктаторам и подлецам, он ведет к тирании. А честно работать в таких условиях – бессмысленно. Все равно кто‑то придет и заберет. И кстати, о Достоевском…
– А причем тут Достоевский?
– Ну, ведь его герои совершали убийства по идеологическим соображениям. И самоубийства тоже. Это сейчас происходит на Востоке. В Палестине, например.
– Он совсем не это имел в виду! – сказала Земфира, резко поворачиваясь к Саше.
От этого движения серебристый кейс упал у нее с колен и раскрылся. Саша краем глаза заглянул внутрь. Кейс был заполнен аккуратно уложенными пачками банкнот с портретами президентов США. Сверху, вернее, раньше сверху, а теперь сбоку, лежал пистолет Стечкина. Смущенно улыбаясь, Земфира закрыла кейс и вернула его на прежнее место.
Белов весело свистнул и покосился на Земфиру: ай да девочка, ай да молодца! Посмотрел в зеркало: «Самары» по‑прежнему не было видно. А была ли «Самара»?
– Ствол‑то тебе зачем? – спросил он с той хрипотцой, которая, ему это было отлично известно, заставляла женщин млеть, и одарил Земфиру самой лучезарной из своих улыбок.
– Просто с ним на коленях не так одиноко, – девушка многозначительно посмотрела на Сашу.
– Как, – притворно возмутился тот, – я не в счет?!
– Ты… Ну, ты же не у меня на коленях.
«Вот же бабы! Ну прямо, как урожай в России.
Именно в тот момент, когда не до них, они и созревают…» – расстроился Белов.
Он заглянул Земфире в глаза и понял, что не только он пропал! Она тоже!
ЗИЛ шустро взобрался на гору, а потом еще шустрее помчался с нее вниз. Ощущение было такое, будто летишь низко над землей на ковре‑самолете. Почти бесшумно и с ветерком – только жесткая от выхлопов травка на обочине пригибается.
Неожиданно Саша притормозил, свернул с трассы вправо, на открывшуюся между деревьями заасфальтированную стоянку. На ней стояло несколько брошенных, раскуроченных машин. Он остановился между ними и заглушил движок.
– Уф! – воскликнула Земфира, выпрыгнув из кабины. – Ноги затекли. Ты подожди меня здесь, я отойду на минутку.
Она исчезла в зарослях кустов, окружавших стоянку. Саша проводил ее стройную фигурку задумчивым взглядом, достал сигарету и закурил. Сделав пару затяжек, положил ее на металлический выступ кузова, подошел к двери фургона, открыл ее и залез внутрь. Так что же все‑таки он везет? Рассуждая здраво – это может быть только наркота. Нет ничего легче, чем спрятать ее в мешках. С другой стороны, и найти ее в мешках проще простого.
Белов зачем‑то пощупал один из мешков, как будто таким путем можно было определить его содержимое. На мешковине красовалась хорошо заметная надпись: «Новочеркесский сахарный завод». Но Земфира вроде отрицательно относится к наркотикам?
– Саш, ты где? – услышал он ее голос и оглянулся.
Девушка заглянула внутрь фургона. Потом взялась одной рукой за борт, легко, будто совсем ничего не весила, взлетела в воздух и оказалась рядом с Сашей. И неожиданно сильно толкнула в лоб горячей жесткой ладошкой. Не ожидавший нападения Белов шлепнулся спиной на мешки. А Земфира, сев на него верхом и почти сразу же почувствовав ответную реакцию, спросила;
– А насчет беса сексуальности что говорит Достоевский? Ну, ты, знаток литературы, колись, пока не поздно.
Словно по команде, они торопливо принялись расстегивать на себе и друг на друге одежду, две пары джинсов и более мелкие «акцессуры» полетели в разные стороны, и тут же тяжело груженная машина довольно заметно закачалась на рессорах в одном с ними ритме.
Она оказалась настоящим вулканом. Видимо, воздержание предыдущей ночью не пошло ей на пользу. А может, наоборот, как раз и пошло. Будто изголодавшись, она со стонами извивалась на Белове, время от времени нагибаясь к нему и покусывая его губы. В эти моменты ее волосы щекотали ему щеки так, что хотелось смеяться от радости, счастья и удовольствия. Он почувствовал, как внезапно впились в его плечи ее острые коготки, когда она пережила оргазм, и от этой сладкой боли он и сам, уже не сдерживаясь, содрогнулся в пароксизме наслаждения. Все кончилось очень быстро.
_ У‑у‑ух ты! – глубоко вздохнула Земфира, ладонью ласково потрепала доставившую ей удовольствие плоть, встала и потянулась, так что захрустели косточки. – Молодец, здорово получилось. У меня так уже давно не было.
– У меня тоже, – признался Саша, садясь и пытаясь отряхнуться. – Может, это от сахара? Или что там у тебя в мешках?
– Отвернись и закрой глаза, – Земфира сделала вид, что не расслышала вопроса. – Только не подсматривай!
Послушно закрыв глаза, Саша снова откинулся на спину, прислушался к своим ощущениям. Он никак не мог понять, почему же все получилось так неожиданно и остро! А потом догадался: это из‑за чувства опасности, риска, которые были загнаны куда‑то в подсознание, в мозжечок, и действовали, как катализатор.
Одновременно он отметил про себя, что Земфира, судя по звуку, натягивает на себя джинсы. Раздался короткий смешок, и через секунду ее мокрые трусики, которыми она воспользовалась вместо полотенца, приземлились на его голом животе. От неожиданности он вздрогнул и одновременно почувствовал, как качнулся грузовик, когда она спрыгнула на землю.
– Вот поганка, – беззлобно прошептал он, открывая глаза, смахнул трусики на мешки и принялся приводить себя в порядок.
– А где у нас вода? – спросила его Земфира, когда он, в свою очередь, оделся и очутился на земле.
У Белова было неспокойно на душе. Технология дорожного отъема собственности была ему известна, и он внутренне готов был к отпору. Но что‑то ему подсказывало: одного «Стечкина» тут недосточно. Сахар – фигня! Здесь что‑то более серьезное наклевывается. Выскочить из машины и сбежать не годится. Раз он обещал Земфире доставить ее в Москву, то в лепешку расшибется, а доставит. Он залез в кабину, где уже сидела смущенно улыбавшаяся Земфира, достал карту и определил расстояние до ближайшего поста ГАИ.
Эти двое из «Самары» – наверняка охотники за кейсом или за содержимым мешков, другого объяснения нет. И в том, что они появятся, Саша не сомневался. А впереди еще встреча с ментами. Куда ни кинь, всюду клин: не остановишься по их требованию – пойдешь в розыск, как правонарушитель, а остановишься – пустят в расход, как лоха с кейсом.
И куды же простому водиле податься? Правда, Белов не считал себя простым водилой. Он всегда шел по жизни своим путем и в криминал зарулил не ради денег. То есть, он всегда хотел свои деньги зарабатывать честно. Пусть незаконно, но – честно, как это ни парадоксально звучит. И столь же честно он хотел сохранить себе жизнь. А главное, не дай бог убить по запарке невинного человека.
Белов убрал карту в бардачок и вздохнул. Чему быть, того не миновать. Он покосился на притихшую Земфиру, потом на серебристый кейс за ее сиденьем, прикрытый ветошью, прекрестился:
– Ну, господи благослови, ключ на старт… – и запустил двигатель…
XIV
В оптическом прицеле от снайперской винтовки «зилок» с удлиненной кабиной выглядел крепеньким головастым бычком, упрямо и беспечно несущимся навстречу неприятностям.
Хозяин прицела – он его использовал вместо бинокля, потому что тот дает меньшее увеличение, – отложил трубку И самодовольно вздохнул. Он‑то свою работу любил. Потому как знал средство для обретения счастья. Называется оно – «консалтинг»: платишь человеку деньги, рассказываешь о своих проблемах, он проводит исследование и потом объясняет, как тебе «перестать беспокоиться и начать жить».
Юрий Кудеяр заплатил спецу по кадровому маркетингу – по рыночным, то есть, делам. И теперь спокоен, сыт, окружен друзьями, его уважают и боятся. Для полного счастья ему не хватало только накомарника, но милиционеру при исполнении он по форме одежды не положен. Зато никто не мешает намазаться. И Юрок по дороге на службу завернул в аптеку, а там ему от всего сердца, совершенно бесплатно выдали флакончик импортного средства против комаров.
Пусть наш народ милицию не любит, но зато знает цену, причем в деньгах, тем неприятностям, которые она может организовать.
А вот раньше, когда Юрок крутился в своем бизнесе, его и не любили, и не ценили. А ведь он с детства умел просечь, что людям надо, и либо сделать это, либо достать! И даже на заре дикого капитализма, который тогда назывался у нас социалистической кооперацией, наладил производство стекол для автомобилей, как типовых, так и по индивидуальному заказу.
Тогда эти стекла были таким жутким дефицитом, что народ к нему ехал со всего юга России и в очередь выстраивался. И там, в той очереди, электорат ныл о том, что цена слишком высокая, что чертов кооператор, пользуясь дефицитом, дерет три шкуры. Особенно возмущались сыновья и внуки фронтовиков: их, дескать, отцам и дедам, кровь за Родину проливавшим, положены льготы, а Кудеяр нарушает законодательство.
Поначалу Юрок пытался вести разъяснительную работу. В том смысле, что если тебе у меня слишком дорого покупать, то либо ищи в другом месте, либо сам сделай. Вот попробуешь сам, тогда и поймешь, что цену я не придумал, а просчитал баланс денежных затрат и поступлений. Социализм потому и завалился на бок, что производили от балды товары себе в убыток и притом те, которые не пользуются спросом!
А что до фронтовиков, то почему он, сын, внук и племянник погибших, должен платить отпрыскам тех, кто выжил? Тем более, что те сами часто проговариваются: погибли‑то, мол, лучшие. Выходит, защита Родины – дело выгодное, за нее и ордена, и деньги, и места в президиуме, и машины‑квартиры себе и внукам задаром, но только для худших?
Разъяснительная работа ничего не давала: человек вряд ли поймет то, что понимать невыгодно. И никогда не зауважает того, кому приходится платить, но кого можно не бояться. К тому же за такие разговоры Кудеяра вызвали кое‑куда и принципиально посоветовали: если он и дальше хочет обижать заслуженных ветеранов, то пусть удваивает еженедельное отстегивание.
И вот весной прошлого года в очередной раз обнаружилось, что ему, акуле капитализма, владельцу мастерской и магазина, какая‑то сука нацарапала на боку новенького «вольво» известную формулу из трех букв. И что ему, кровопийце и эксплуататору трудового народа, их не на что было ни закрасить, ни залакировать.
Потому что у Юрка в руках дрожал сокровенный списочек тех, кому он обязан регулярно отстегивать, дабы они сдержали свой государственно‑чиновничий гнев на эксплуататоров в его лице. И по этому списочку, в котором именно налоги были только на тридевятом месте в очереди, он уже задолжал солидно. Одному только санитарному врачу причиталось за целый квартал. А еще и пожарник, и райуправа, и экологический контроль стоят в очереди…
И Юрок, который перенес на ногах сотню наездов, не выдержал суровой правды этих нацарапанных букв. Они стали последней каплей. Куде‑яр занял баксы у приятеля и пошел просить ума в консалтинговую фирму. А там худенький, лысоватый менеджер с кудрявой бородкой, делавшей его похожим на профессора, пригласил Кудеяра садиться и все ему разложил по полочкам.
– На откат и отстегивание мы роптать и жаловаться не будем. Это в нашей стране нечто неизбежное, как снег и дождь. Сие, так сказать, климат, который мы регулировать не в состоянии., Про ненависть к тем, кто пытается что‑то делать и умеет заработать головой – тоже бессмысленно говорить. Мало того, что это врожденное, природное качество неудачников, так еще и коммунисты семьдесят лет вдалбливали, что быть богатым, когда другие уже все пропили, некрасиво. Тут нужен маркетинговый подход. А первая заповедь маркетинга какая?
– Какая? – туповато переспросил Юрок.
– Не знаете? – удивился консультант.
– Нет.
– Как же вы мастерскую и магазин тогда нажили? – еще больше удивился спец по людям. – Ну, да ладно. Первая заповедь успешного маркетинга – делать не то, что нравится, а то, что легко продать, что пользуется спросом, в чем есть необходимость на рынке. Желательно при этом, чтобы с предоплатой, до того, как что‑то произвел. В идеале это значит: надо оказывать те услуги, ради которых люди сами вас ищут, сами назначают цену и сами платят деньги вперед. Ну и хорошо бы, чтобы они не придирались к качеству того, что вы потом по их заказу произведете. А если даже не произведете, то чтобы не потребовали свои деньжата назад. Где такое возможно?
– В консалтинге? – догадался Кудеяр, уже оплативший спецу его лекцию.
– Точно, – не стал отпираться менеджер, – но тут нужно специальное образование, которого у вас нет. По этой же причине вам не подходят стоматология, гинекология и акушерство. Что остается?
Профессор выдержал паузу, а Кудеяр, вздохнув, как студент на экзамене, честно признался:
– Ну… Не знаю.
– Государство. В нашей стране это корпорация, которая гребет деньги вне зависимости от того, что и как оно делает. А делает оно то, что хочет. ФСБ, прокуратура и медицина для вас отпадают – там требуется спецобразование. В налоговую слишком дорого устроиться. Остается что? Криминал или милиция. Криминал вас устроит?
– Криминал? – удивленно спросил Кудеяр. – Вы же про государство говорили?
– Господи! – удивился консультант его тупости. – У нас давно криминал такая же часть государства, как, допустим, здравоохранение. Не заметили что ли, что коррупция стала нормой жизни? Здесь есть свои плюсы и минусы. В криминале очень слабая социальная защищенность и практически отсутствует охрана труда, поэтому текучесть кадров большая вследствие высокой смертности. Зато не требуется диплом, вырабатывается товарищеская спайка и крепкая дисциплина, обеспечивается законченный цикл производства – пришел, увидел, грабанул. Плюс быстрая карьера и, что особенно заманчиво для молодежи – честная, прямая позиция. Бандит ведь не клянется на конституции, не врет, что только о пользе народа думает. Он прямо говорит, что пришел грабить. К тому же молодым всегда неймется, не терпится, а в криминале пробиться наверх можно быстро. Но вы‑то, я думаю, уже хлебнули лиха, возраст у вас средний. Как вам предложение насчет криминала, не западло, извините за выражение?
– Ну я же… Хотя… – опыт общения. Юрия с криминальными авторитетами имел скорее отрицательный характер, поэтому он, поколебавшись, все‑таки сказал: – В общем‑то, западло.
– Вот и ладушки. Значит, что остается? Вы же бывший офицер? Значит – милиция! По сути, аналогичная структура, но, что приятно отметить, легальная! Там к вам сами люди придут, сами заплатят, и никаких рекламаций. Только вот что, у вас будет искушение: и в милицию устроиться, и свой бизнес сохранить. Не советую. Завистники съедят. Тут как на войне: или ты, или тебя. В смысле – грабишь… Значит, лучше все продать, очиститься, как настоящее столовое вино № 22. То бишь водочка. Потом, когда освоитесь, заслужите доверие – вас там сами в свой бизнес вовлекут. Все понятно?
– Да, спасибо, – Кудеяр, еще не зная, помогли ему или надули, оторвался от стула.
– Погодите. В жизни мало знать, что надо сделать, нужно понимать еще как. Первое. Сначала устройтесь к ментам, а потом продавайте свое добро. Второе: рубиль сейчас завышен. Щас скоко? Шесть тыщ за доллар? А должно быть тысяч девятнадцать‑двадцать. Значит, скоро его опустят. А лучший капитал – ликвидный капитал. А самое ликвидное теперь – доллары. И не в банке, а в банке. Все поняли?
Юрок понял, послушался, и не раз потом, когда устраивался в ментуру, когда продавал свои предприятия, уже забыв о наездах: кто же на мента наедет, если он с начальством поделился?…Когда платил за перевод в ГАИ, когда принимал мелкие купюры от населения за то, что не создает мелких проблем, не раз потом от всего сердца мысленно благодарил спеца по консалтингу.
А уж когда рубль рухнул, и цены на комплектующие, сырье и энергию взлетели до небес, а на оборудование и помещения – упали ниже урны, он просто молиться на того «профессора» был готов. Как тот все блестяще разложил по полочкам, как расписал! Пророк да и только!
Вот только об одном кудрявобородый предсказатель не упомянул. Или упомянул как‑то мельком, вскользь, и Юрок не придал этому должного значения. Выбирая свою судьбу, Кудеяр еще не знал про зеркало.
Раньше, бреясь, он видел в нем загнанного, измотанного, но – порядочного человека. А теперь вынужден был смотреть на сытую, спокойную, но – порядочную сволочь. И пусть над ним стояли и сидели еще большие сволочи – быть сволочью ненамозоленной душе Кудеяра было больно. Сначала больно, но постепенно она привыкала. Потому что раньше его только не любили, а теперь помимо этого еще и уважать стали, то есть бояться.
И в данный момент, поджидая ЗИЛ, о котором его предупредили подментованные братки, он как раз и ждал соответствующей оценки своего социального статуса в денежном эквиваленте. Система ведь была отработана задолго до него. Он остановит грузовик, проверит документы и груз. И если там есть то, что они ищут, то ЗИЛ исчезнет, испарится вместе с водителем и хозяйкой груза…
XV
Судьба Белова решалась гораздо южнее, в небольшом лагере моджахедов в горном Дагестане. Хотя вершители ее – трое бородатых мусульман – о Белове‑то как раз и не думали, а рассуждали исключительно о духовном. Точнее, о служении Богу. Еще точнее – Аллаху. А если совсем уж точно – о деньгах, полученных под бренд священной войны с неверными.
Азиз, перебирая четки из самшита, спорил с турком. Хаттаб предпочитал молчать.
Турок Кемаль был одет в простой, светлый полотняный костюм, который тем не менее стоил столько же, сколько ящик зарядов к гранатомету. Имея полномочия от тех, кто помимо прочего оплачивал и подготовку операций в Москве, он вел себя как и положено ревизору. Успев обнаружить некие вольности в распределении наличных, турок держался несколько надменно и говорил приказным тоном:
– Мы недовольны. Мало того, что вы не смогли расширить зону своего влияния до Каспия. Так вы еще и кусок Дагестана потеряли после неудачного рейда Дасаева. Надо спасать ситуацию. А спасти ее может только тотальная война чеченского народа и всего Кавказа против русских. Вы это‑то хоть понимаете? – разговор шел на русском, им сносно владели все присутствующие.
– На все воля Аллаха! – Азиз воздел руки к небу.
И не только к небу, но и к заштопанному верху палатки. Азиз специально распорядился взять старую и даже велел вынести перед визитом Кемаля телевизор «Сони» с большим экраном. Пусть турок видит, что они не роскошествуют. Особенно на фоне того, как много полезного и бо: гоугодного творят они сами и обученные ими взрывники и смертники.
– Однако, вы же сами убедились, – почтительно, но твердо сказал Азиз турку, – что чеченцы в массе не желают воевать. А для того, чтобы нанять и привезти достаточное число настоящих, арабских воинов Аллаха, вы выделяете явно недостаточно.
– Зато, – возразил Кемаль, – мы выделили вполне достаточно средств, чтобы организовать взрывы хоть в Нью‑Йорке!
– Это мудрая мысль, – засмеялся его собеседник. – Я думаю, к обсуждению этого вопроса мы когда‑нибудь вернемся.
Азиз прекрасно разбирался в хитросплетениях региональной политики. Турецкие нефтяные олигархи просто мечтали, чтобы нефте‑и газопроводы из Средней Азии шли не через россий‑ский Кавказ, а через Турцию. Они не жалели денег на то, чтобы подвигнуть горцев на войну до последней капли крови.
Саудовские шейхи тоже заинтересованы в этой войне, хотя и понимают, что плодят конкурентов. Старые антагонизмы между арабами и турками в наши дни не только не ослабли, но еще более усилились. Но общеисламские интересы куда важнее, чем цены на нефть.
Пришло время, когда Россия ослабла настолько, что может быть вытеснена с Кавказа. Проблема теперь только в самих кавказцах. Кроме небольшой части части чеченцев, никто из них не хочет воевать. Да и тех набирается не более четырех‑пяти тысяч активных бойцов. Это слишком мало для того, чтобы противостоять федералам, имеющим подавляющее превосходство в людях и технике. Даже если учесть, что война ведется партизанскими методами.
После победы в первой Чеченской войне эти горцы успокоились. Им кажется, что новая война совершенно невыгодна. Они, мол, не оправились еще после предыдущей драки. Начинать новую, да еще из‑за ваххабитов, обиженных в Дагестане, чеченцы не хотят.
Значит, надо их подтолкнуть в правильном направлении. Но если подталкивать с помощью одних только денег, пусть и больших, то тогда почти ничего не достанется ни Хаттабу, который уже потерял руку в борьбе за дело Аллаха, ни Азизу, который руки терять не хотел и устал сидеть в этих горах почти задаром.
Так что именно теракты должны стать самым рентабельным способом стимулирования колеблющихся чеченцев. Особенно, если это будут теракты в центральной России и в самой Москве. Потому что взрывы на Кавказе желаемого эффекта не дают. Здесь совсем иное отношение к смерти и у местных, и у федералов. Считай, уже не то что Грозный, Владикавказ почти с землей сровняли – на рынках там больше трупов, чем прилавков. Но русским хоть бы что.
Главное – телевидение в руках у Москвы. Это она диктует населению, как и что полагается ему думать. И пока кровь льется на Кавказе, москвичам гораздо интереснее виляющие задами артисты эстрады, чем гибнущие где‑то далеко в горах дети.
Так думали не только Азиз с Хаттабом, но те, кто их финансировал. Ведь совсем иной будет реакция, если взорвать рынок в столице России. Если будут гибнуть сами москвичи, то вся Россия завопит: «Доколе!» И русские правители, чтобы перевести стрелку, скрыть свою некомпетентность – воспользуются поводом и начнут еще сильнее бомбить Чечню.
Тогда чеченцам, потерявшим от бомб и снарядов близких, дома и работу, не останется ничего, кроме кровной мести русским. Тогда они за сущие гроши будут взрывать дороги, мосты и дома, еще уцелевшие в Чечне после русских обстрелов и бомбардировок. Федералы, в свою очередь, чтобы отомстить за своих солдат и усмирить повстанцев, будут проводить зачистки и раздувать тем самым огонь войны. У русских тоже достаточно людей, заинтересованных в продолжении военных действий.
Такой ситуация виделась и самоуверенному турку. Он не понимал, что многие чеченцы, устав от войны и желая спасти жизни тех, кого еще можно спасти, готовы простить русским даже бомбежки, беззаконие и мародерство. Лишь бы жить хотя бы в относительном мире. Они не желали отдавать своих сыновей на обучение Хаттабу, и даже поворачивали оружие против его эмиссаров.
Вот это пренебрежение к долгосрочным планам ваххабитов преодолеть было очень сложно. Тут одних русских бомбежек мало. Не говоря уж о том, что под этими бомбами или от рук ленивых горцев может погибнуть и сам Азиз. А он не хотел терять возможность верно служить Аллаху на грешной земле. Поэтому он хотел доказать свою необходимость в других, более комфортабельных и богатых блондинками местах, чем Северный Кавказ под бомбежками.
Поэтому Азиз прижал руку к сердцу и сказал:
– А не лучше ли будет нанести первый удар в Европе, дорогой Кемаль? Например, в Испании или Франции. Европейцы более чувствительны к таким вещам, чем русские.
Азиз посмотрел в поисках поддержки на демонстративно молчавшего все это время Хаттаба. Тот не дурак, считать умел: на Европу можно списать гораздо больше денег, чем на Москву. Все знают, что в Москве любого мента можно купить по дешевке. В Европе полицейские стыдятся брать взятки и, значит, стоят гораздо дороже.
– О чем мы спорим, уважаемые, – улыбнулся единоверцам Хаттаб. – Аллах акбар, и пусть нечестивые франки превратятся в пыль! Из ваших слов не следует, что из‑за взрывов в Мадриде или Париже мы должны отказаться от терактов в Москве или где бы то ни было в России. Надо соединять приятное с полезным.
Раздался звонок спутникового телефона. Азиз поднес к уху тяжелую трубку с длинной телескопической антенной. Звонил Юсуф.
– Груз уже досматривают на ментовском посту, – сказал он взволнованно.
XVI
Два обстоятельства вывели из равновесия Ольгу Белову, просто выбили из колеи. Первое случилось в том майамском особняке, который для семьи купил еще Александр. Они с Ванькой прилетели туда на каникулы. Ванька поразил ее до оторопи, когда абсолютно по‑беловски, с отцовской же кривой ухмылочкой, походя, обидел ее до глубины души.
Ольга лежала в шезлонге, подставляя солнцу бледное лицо. Ванька сидел в кресле за столиком у большого бассейна. Маленький его уже не устраивал, и Ольга подумывала, а не учинить ли в нем аквариум с красными японскими рыбками. Говорят, их созерцание успокаивает нервы. Сын как всегда играл с оружием – чистил и смазывал пневматический пистолет. И Ольга не удержалась, чтобы не сделать замечания.
– Опять ты с этой гадостью! Разве ты не знаешь, что я не люблю оружия?!
– А деньги? – мгновенно отреагировал сын с лучезарной Сашиной улыбкой. – Деньги ты любишь?
Увидев как вытянулось изумленно‑ошарашенное мамино лицо, Ванька захохотал во все горло, запрокинув голову и показав нежное розовое нёбо. Но, мигом уловив, что за эту реплику можно и подзатыльник схлопотать, умчался в заросли кустарника, окружавшие бассейн со всех сторон, на бегу стреляя по‑македонски, с обеих рук, в метровые фигурки гномов и оленей.
Зря он так спешил. Ольга сейчас вряд ли бы сумела даже приподняться от неожиданности и расстройства с шезлонга. Со стороны Ваньки это была абсолютно Сашина реакция на критику. Вот точно так же Белов, когда она однажды пыталась объяснить ему, как примитивны и бездуховны он и его друзья‑рэкетиры, ухмыльнулся и бестактно спросил:
– А деньги тебе от рэкета нравятся? Хочешь жить на зарплату скрипачки? Ты не стесняйся, если что устрою! Будешь месяц жить на то, что сейчас за день тратишь на лак для ногтей.
Да, Ольге нравится дорогой, с настоящей бриллиантовой крошкой лак для ногтей. И маски из плаценты или «птичьей молоки» ей нравятся. Да, она привыкла жить, не считая денег и пользуясь всем самым дорогим и лучшим. Но кто ее ко всему этому приучил? Кто развратил ее этой роскошью? Белов! Ради кого она отказалась от искусства и забросила скрипку? Ради Белова и его сына!
И теперь мальчишка, которому она отдала лучшие годы своей жизни, абсолютно по‑отцовски корит ее за то, что она ради его будущего поступилась своими принципами? Права была бабушка Елизавета: бандит есть бандит, и отродье у него тоже обязательно – бандитское.
Нет, надо же: от горшка' два вершка, а уже осуждает ее за то, что она предпочитает жить на деньги, которые с помощью оружия добыты и с его же помощью удерживаются! Зря она понадеялась на благотворное мужское влияние Шмидта на Ивана. Влияние, конечно, было, имело место, но в том же бандитско‑беловском духе, основанное на применении силы для достижения своих целей.
Глядя на еще качающиеся за спиной у Ваньки кусты, Ольга подумала, что не плохо было бы отдать мальчишку в какое‑нибудь приличное элитное заведение, как это делают, англичане. И таким путем ослабить дурное влияние бандитской среды!.
Пусть его там научат уважать старших. А то ведь еще пара лет, и ей не справиться с ним точно так же, как с его отцом – того ей так и не удалось перевоспитать. Лучше озаботиться этим сейчас, пока Ванька управляем, потом будет поздно. Недавно она читала в газете о неком суперэлитном интернате для детей российских миллионеров и выдающихся политиков. Там, кажется была реклама с телефонами. Это где‑то в Подмосковье… Называется «Сосновый Бор».
На самом деле Ванька о том, как достаются деньги, на которые они с матерью столь благополучно существуют, даже не задумывался. Пока его это даже не интересовало. Он просто вспомнил слова самой Ольги. На днях заглянувшая посудачить соседка русского происхождения, жена хозяина фаст‑фуда, призналась, что не любит всякие там американские биг‑маки. И тогда Ольга, которая вместе с сыном любила полакомиться гамбургерами, мягким мороженым и ванильными коктейлями, обворожительно улыбаясь, спросила:
– Биг‑маки ты не любишь? А деньги от них ты любишь?
Ольге пришлось уехать и увезти Ваньку из Москвы потому, что над бывшей империей Бело‑, ва снова стали сгущаться тучи. И пока было неяс‑; но, с какой стороны ветер дует, то ли со стороны МВД, то ли ФСБ, то ли активизировалась младая поросль отморозков. Но кто‑то явно копает под нее: прибыли тают, а претензии налоговиков, прокуратуры и братков растут и множатся. Наконец и Шмидт получил информацию от собственной контрразведки, что старый его знакомый Кабан готовит похищение Ваньки.
Проколовшись раз с Косом, Филом и Пчелой, Шмидт извлек выводы из этого урока. Безопасности никогда не бывает мало, и подстраховываться нужно всегда и во всем по десять раз. Иначе нельзя!
К Ваньке он привязался самым искренним образом. Поэтому он решил вывести его из‑под удара и попросил Ольгу хотя бы на время увезти парня от греха подальше в их заморское имение в США. Дмитрий так переживал за приемного сына, что она даже почувствовала укол ревности: ее собственная безопасность, похоже, Шмидта волновала гораздо меньше.
Их отношения вошли в стадию привычки. Но благодаря Шмидту Ольга обрела то, чего ей так не хватало с Беловым в последние годы их совместного сосуществования. Митя оказался настоящим мужиком: он вызывал у нее желание даже в моменты нередких ссор, которые обычно и заканчивались у них безудержным, почти звериным сексом. За это можно все отдать и простить, что Ольга и делала.
Она и сейчас при мысли о Дмитрии почувствовала желание. Но что толку возбуждаться здесь, за тысячи миль от позарез необходимого человека, вернее, от его члена? Надо заняться хоть чем‑то, может быть, пообщаться с соседками?
Ваньке‑то здесь весело. Он сколотил небольшую бандочку из местных мальчишек. Они с помощью пневматического оружия, стреляющего наполненными краской шариками, усердно воевали друг с другом. Все‑таки натура беловская у него брала свое.
А второе обстоятельство – с соседками вышел облом. Больше всего Ольгу раздражали их нелепые претензии к ней как к представительнице России. Она и была для них Россией. До чего же примитивные взгляды! Она оказалась в ответе за огромную страну с многомиллионым населением и за решения ее руководства, к которым она лично не имела никакого отношения.
Ей всегда казалось, что американцы самая аполитичная нация, занятая только бизнесом и своими внутренними делами. Так ведь нет! События в Сербии вызвали у американцев сильное возбуждение. Даже перевозбуждение!
И это при том, что они совершенно не разбирались в географии и полагали, что Косово это где‑то под Стамбулом, а Чечня – в Подмосковье. Из‑за океана все казалось простым, как колесо. Сербы притесняют мусульман. Поэтому можно и нужно бомбить Милошевича, даже если это вызовет жертвы среди мирного населения. Надо быть на стороне слабых, то есть албанцев, – это и есть гуманизм и европейские ценности.
С этой точки зрения и Чечня вызывала у них искреннее сочувствие. Все так просто! Исторических, многовековых корней этих конфликтов они видеть из своего прекрасного американского далека просто не могли.
– Ах, дорогая Ольга! – говорила ей русскоязычная соседка. – Вы там в России с вашими иконами и матрешками, да еще с украденной у нас атомной бомбой, совсем что ли, с ума посходили? Разве можно бомбить маленький свободолюбивый гордый народ? Ну, хотят чеченцы независимости – дайте им! Что вы к ним пристали? Вам нужна их нефть? У вас что, своей в Сибири мало? Стыдно, милочка. Это же расизм!
– Да что вы понимаете! – горячилась Ольга, которую эти поучения уже достали. – Вы знаете, сколько чеченцев прекрасно живут в Москве, среди «русских расистов»? Десятки тысяч! А знаете сколько русских смогли выжить в Грозном, у свободолюбивых горцев? Единицы. Так кто кого третирует?
– Конечно вы, русские! Ваш сын недавно, я сама это слышала, назвал нашего садовника – черным! Это же неполиткорректно! Я слышала, так вы называете и кавказцев! Вы что думаете, гордые чеченцы вам такое простят? Да они же наведут вас терактами!
Ольге и в голову не приходило использовать по отношению к кому бы то ни было оскорбительные прозвища. Ведь не все русские так говорят или думают. Есть нормальные люди, которые не делят себе подобных по крови или национальному признаку. Но оправдываться было себе дороже.
И, хотя она не любила политики во всех ее проявлениях, сдержанно пояснила, что, получив фактически независимость, чеченское руководство уничтожило остатки европейской государственности и строит новое государство на принципах шариата. Но вместо этого получается бандитизм. Пусть даже это их внутреннее дело, но одновременно эта страна стала оплотом исламских фундаменталистов и экстремистов. Там готовят смертников, которые когда‑нибудь доберутся и до США. Но соседка только смеялась:
– Никогда! Никогда и никто не посмеет напасть на Юнайтед Стейтс!
После того, как эти разговоры стали повторяться с удручающим постоянством, Ольга свела общение с соседями к минимуму. Она целыми днями шаталась по Майами, лишь бы не встречаться с доставшими ее американскими соседками. Лучше бы за судьбу индейцев своих так переживали, белые колонизаторы.
И во время своих блужданий по городу она совершенно случайно углядела в местном антикварном магазинчике скрипку Адометти. Не Страдивари, конечно, да и в состоянии не самом замечательном, но за нее просили всего двести пятьдесят тысяч. Еще тысяч сорок придется отдать за реставрацию. И когда у нее появится инструмент такого класса, она вернется в мир музыки, которого ей так не хватает. Ольга, естественно, спешно по интернету велела Мите перевести эту сумму на счет хозяина скрипки.
Но тот не перевел. Ольга через день повторила распоряжение. И вот сегодня вместо денег от Шмидта пришло электронное письмо:
«Ольга! У нас проблемы. Перевести требуемую тобой сумму не представляется возможным.
Целую, Дмитрий!»
ЧАСТЬ 2
БЕЛАЯ СМЕРТЬ
XVII
Из ребристого застекленного поста ГАИ, похожего HI стакан или летающую тарелку и подсвеченной последними лучами заходящего солнца, вышелневысокий худенький мент средних лет, и, помахивая жезлом, встал посреди трассы. Белов внутренне напрягся. Если менты продажные и работают в связке с криминалом, то пропуск от Куренною, по идее, должен сработать. А может и нет…
А если в данный момент от какой‑то сырости на трассе завелись честные гаишники, не корефаны бандитов, а борцы с криминалом и бандитизмом Они ведь есть? Их не может не быть? Должны же быть мусорщики, а не мусора, которые, как дворники, очищают общество от человеческой грязи? Саша вспомнил, как в молодые годы искренне ненавидел ментов, особенно после показательного «расстрела» Коса, Шмидта и Пчелы.
Если это правильные менты, тем хуже, тогда придется взять кейс в зубы и прорываться, а там будь что будет. Бот ведь ситуация: куда ни кинь – всюду клин!
Саша вздохнул, снял ногу с газа, тихонько выжал сцепление и тормоз. Всего один процент был за то, что этот мент – порядочный человек.
В том, что этот мент – стопроцентный мусор, еще похуже, чем откровенные бандиты, Белов убедился сразу, как только заглянул в бесстыжие глаза этого витязя в ментовьей шкуре, подошедшего к его кабине.
– Старший лейтенант Кудеяр – представился он. – Документики на груз и на машину попрошу предъявить…
– А в чем дело‑то? – протягивая документы и оглядывая трассу, спросил Белов. – Что‑то случилось? – Саша улыбнулся в окно.
Мент посмотрел на него снизу вверх, как на придурка: ничего, мол, не случилось. Хочу и проверяю. Забыл, где живешь? Твое дело меня кормить и передо мной заискивать, а не вопросы задавать.
Пока мент в сомнении рассматривал документы, Белов снова оглянулся по сторонам. Он почувствовал опасность затылком и спиной, но исходила она не столько от этого человека в милицейской форме, сколько из густого кустарника, окаймляющего обе стороны дороги широкой полосой.
– Подожди здесь, – буркнул Кудеяр и, забрав документы, направился те «стакану».
В кустарнике скользили почти неразличимые в наступивших сумерках тени и силуэты. Неслышно вставали на боевой взвод отлично смазанные затворы автоматов. Прицельные риски гранатомета, способного прожечь броню самого непрошибаемого танка, застыли на стеклянном «стакане» поста ГАИ. В снайперские прицелы винтовок было отлично видно, как обескуражен чем‑то мент, и как собран и осторожен обычный шоферюга.
Усман командир боевиков, державший гранатомет, оторвался от прицела, посмотрел на часы, повернулся к боевикам и показал жестом: придется мочить ментов, если они попытаются задержать группу. Коллеги – такие же бородатые, дюжие мужики в камуфляже – поняли и довольно заулыбались На подступах к милицейской засаде была сделана засада профессионально.
Юсуф смотревший на Кудеяра сквозь прицел винтовки, молил Аллаха, чтобы все прошло без накладок Если груз не пропустят, то придется убирать. Это равносильно объявлению локальной войны и срыву операции… А они должны обесточить доставку денег и груза любой ценой. И желательно без лишнего шума.
Юсуф юложил палец на спусковой крючок, но мент внезапно ушел из зоны поражения, и прицел винтики суетливо заметался по дороге и кустам. Чем сильнее увеличение оптики, тем труднее поймать ею неожиданно вильнувшую цель. Стрелок оторвал глаз от окуляра, посмотрел на дорогу поверх ствола. Тощий мент поднялся в «стакан», через секунду там зажегся свет – стало уже совсем темно.
XVIII
Шмидт никак не мог разобраться в своих отношениях с Ольгой. Она стала раздражительной, нервной и требовательной, нередко капризничала из‑за пустяков и вела себя как принцесса на горошине. Жить с ней становилось все трудней и трудней. «Все‑таки в том, что Ольга стала стервой, виноват Белов и только Белов», – размышлял Шмидт, глядя, как мигает на экране компьютера иконка‑конвертик с очередным посланием от Ольги.
Странно все‑таки, что Белов и Ольга полюбили друг друга. Они ведь представляли разные миры. Где только он откопал эту скрипачку, разительно отличавшуюся от дворовых девчонок его круга? Да, она не пила из горла пиво, не умела маХ териться… Неземное существо, Прекрасная дама, принцесса Греза. Но это отнюдь не означало, что и она, как все прочие бабы, не нуждалась в твердой мужской руке – жесткой и сурово карающей. Что она, молодая фифа, избалованная любящей бабкой, знала о жизни вообще? И тем более, что она понимала в том волчьем бардаке, в который превратился тепличный СССР после его распада? Да ничего! Ни черта она понимать не могла.
Начиталась книжек и вообразила себе, что жизнь – это полет эльфов с цветка на цветок, как в мультиках Диснея, а задача Белова – обеспечить ей свободное порхание. При этом, как водится у барышень, Ольга забыла, что сначала на дороге к счастью принцесса должна пройти ряд смертельно опасных испытаний. Приручить чудовище, и только потом силой своей любви превратить его в равное себе по красоте существо.
И Белов, дурак, ей в этом подыграл, окончательно испортив характер этой избалованной москвички. Когда мужик идеализирует женщину, он творит из нее кумир. Сказано ведь: не сотвори себе кумира. А он сотворил. Только она, в сущности, обыкновенная самка, с овуляциями и месячными…
А ведь Саша, романтик неисправимый, принимал все за чистую монету. Благо в уме Ольге не откажешь, если это в ее интересах, она могла недурно просечь и сложную ситуацию – несколько раз давала хорошие советы, помогая выпутываться из сложных ситуаций. Но ведь давать даже самые мудрые советы – это одно. А вот суметь их реализовать – совсем другое дело. Да и романтизма в ней становится все меньше. Недаром ведь она вернулась к Белову, когда узнала, что он может стать депутатом Думы.
Хотя, с другой стороны, Ольга после самоустранения Белова проявила и деловую сметку, и хватку, и характер. В Фонде признали ее как хозяйку, это она определяла стратегическую линию развития бизнеса. Однако это произошло, когда она оказалась предоставленной самой себе. Инстинкт самки сработал, защищающей свое дитя.
И последнее время дела идут все хуже! А ему, Шмидту, приходится отдуваться. Даже казино – это, как говорят умники, по определению золотое дно – приносило убытки. Даже ручные банкиры, связанные с Фондом, как по команде, отупели в один миг и то разбазаривали деньги, вкладывая их в заведомо проигрышные проекты, то держали их в сейфах, словно нарочно стремились их обесценить.
Да неладное творится что‑то в беловском королевстве. Что‑то раскололось, расклеилось. И сейчас не время тратить деньги на игрушки, на пустяки, пусть даже это скрипка Адометти.
Как говорится, мы в ответе за тех, кого приручали, но это не значит, что этих прирученных надо только баловать. Нет, тут все и сложнее, и проще. Раз в ответе, то сумей и вовремя на место поставить. Если надо, то и словом суровым, плюхой ласковой.
Шмидт это отлично понимал. И решил поставить Ольгу на место. Как ни худо идут дела, он бы мог найти те четверть миллиона, которые она требовала. Но какого черта ты там, в Америке, бездельничаешь, бизнесвумен? Там денег как грязи. Вот и крутись, завязывай знакомства, налаживай контакты, просчитывай сделки…
Компьютер на его столе опять издал мелодичный звон. Почта, сэр! Личная, именно для вас. Дмитрий машинально навел курсор на новое сообщение от Ольги и кликнул мышкой. Перед ним развернулось послание:
«Вылетаю в среду обычным рейсом. Встречай, Ольга.»
XIX
Белов заглушил двигатель, выключил фары и спрыгнул на землю. Он застегнул ворот рубашки, потому что с наступлением сумерек стало прохладно. Обошел грузовик, постучал по колесам ногой, делая вид, что все в порядке, и он всего лишь ждет, когда его пропустят.
На самом деле он нутром чувствовал, что сейчас что‑то должно произойти. Все‑таки позади был опыт десятков стрелок и разборок. Он никак не мог понять смысла происходящего. Но то, что готовится нападение, что на нем концентрируются взгляды сквозь прицелы, Белов не сомневался ни капли. Из ментовского «стакана» вышел пузатый и усатый тип в погонах сержанта и направился к машине…
Озадаченный боевик повернулся к Усману: что делать? Тот жестом показал – ждать команды. Он был опытным боевиком и знал, что такое терпение и выдержка. Конечно, гранатомет разнесет эту будку, как удар сапога птичье гнездо на скале, но без необходимости шума поднимать не стоит. Боестолкновение привлечет внимание всех силовых ведомств на этой территории…
Однако группа обеспечения операции неплохо поработала! Нетрудно было просчитать, что именно здесь люди Куренного в тандеме с продажными гаишниками попытаются организовать засаду. Их вычислил наблюдатель на паркинге мотеля, в котором ночевали Земфира и ее шофер, Прослушка телефонных переговоров позволила определить место разборки с еще большей вероятностью.
Хмырь в погонах сержанта подтянул съехавший под пупок ремень и, покачиваясь на коротких толстых ногах, подошел к ЗИЛу. Он встал на подножку с Сашиной стороны, заглянул в кабину. Окинул подозрительным взглядом Земфиру, которая невозмутимо смотрела на него и, видимо не найдя того, что искал, спрыгнул на землю и подошел к Саше.
– Сержант Бодлерчук, – словно нехотя сообщил блюститель порядка с большой дороги. – Ну, показывай, че у тебя там?
Да, здорово было бы заехать монтировкой, по наглой роже разбойника в милицейской форме. Ну до того он был уверен в своем праве грабить, что мочи нет, как хотелось озадачить его хорошим ударом. Эх, жандармы вы, жандармы! Но делать нечего, сила солому ломит.
– Нет проблем! Сейчас покажу, – он спрыгнул на дорогу и направился к торцу грузовика.
Двери открылись легко. Саша остался стоять внизу, а пузан, кряхтя, вскарабкался в фургон и, подсвечивая невесть откуда взявшимся в толстой лапе тонким, но мощным фонариком, полез в глубь, к кабине, приподнимая мешки и заглядывая под них. Одновременно он время от времени посматривал назад, на дорогу, как будто ждал чего‑то… Поиски ни к чему не привели. Из кузова вылетели и упали на дорогу тонкие, будто сотканные из паутины, трусики. Толстяк, тяжело дыша, спрыгнул, на дорогу, убрал в карман фонарик и отряхнул руки.
– Так где кейс? – спросил он, натянуто улыбаясь. – Сам скажешь или помочь?
Саша не успел ответить. Где‑то в глубине его сознания возник звук работающего движка машины. Он быстро приближался, становился все громче. Очевидно, и мент услышал нечто подобное, потому что довольно улыбнулся и потер руки. Вскоре на дороге показались фары приближающейся на огромной скорости легковой машины.
Она миновала застывших позади грузовика Сашу и сержанта и резко затормозила у поста ГАИ. Потом развернулась и остановилась с включенными фарами напротив Сашиного ЗИЛа. Между ними было метров пятнадцать. Это была белая «Самара». И Земфира, сидевшая в кабине, и вышедшие на дорогу толстяк‑мент с Беловым, прикрыли глаза руками от яркого света.
Из машины выскочили двое братков в косухах, с пистолетами в руках. Одновременно дверь «стакана» открылась. Оттуда вышел тощий мент. Держа перед собой бумаги Белова, он двинулся к грузовику. Братки присоединились к нему. По всему было видно, что все четверо прекрасно друг друга знают, потому что действовали они как одна команда и понимали друг друга без слов.
Саша узнал обоих бандитов: Шалый и Кран. Это они разговаривали с ним в мотеле от имени Куренного. Толстый сержант грубо пихнул Белова в сторону вновь прибывших и пошел за ним следом, толкая время от времени в спину и довольно похохатывая.
– В фургоне чисто, – сказал он напарникам, когда они поравнялись.
Один браток взял на придел Белова, а второй подошел к ЗИЛу со стороны Земфиры.
– Спокойно достаешь кейс и передаешь его мне, – посоветовал он ей ровным голосом, – рыпаться настоятельно не советую. Вот так, умная девочка, – похвалил он девушку, которая под его присмотром вытащила кейс из‑за спинки сиденья. – Возьми кейс и спускайся на землю. Теперь передай его мне, выходи и подними руки вверх.
Земфира, глядя в глаза грабителю, выполняла его команды как заколдованная царевна. Белов мысленно отметил, что на ней была его синяя джинсовая куртка с закатанными рукавами. Когда успела переодеться?
Довольный браток, помахивая кейсом, подвел девушку к капоту ЗИЛа и поставил ее к машине спиной. Потом стволом показал Белову, чтобы тот присоединился к ней. Оба замерли в метре от бампера с поднятыми вверх руками. Ситуация безвыходная! Они стояли совершенно беззащитные, щурясь в потоке яркого света, а застывшие перед ними бандиты и милиционеры смотрелись как темные силуэты на фоне двух электрических солнц небольшого размера.
«Жалко, что Иосиф Виссарионович смотрит сверху из кабины на эти безобразия, а помочь уже не может, – подумал Саша. – Время его прошло…» – и, несмотря на весь трагизм ситуации, он улыбнулся.
Бандиты удивленно переглянулись и опустили стволы. Но старший лейтенант Кудеяр коротко бросил им: «Мочи!». Те снова подняли пистолеты, направили их в лицо Белову и Земфире. «Дело плохо, хуже некуда!»‑понял Саша и перенес вес на одну ногу, чтобы сделать бросок в сторону…
Вдруг с противоположной посту стороны дороги раздался шипящий нарастающий звук, стеклянный «стакан» с грохотом взорвался и разлетелся на тысячи осколков. Следом вторая ракета разворотила внутренности «Самары». Она мгновенно вспыхнула, как будто была сделана из сухого выдержанного дерева. Саша с Земфирой инстинктивно прижались спинами к капоту ЗИЛа. Они стояли лицом к взрывам и видели все происходящее, как на экране телевизора. А бандиты с ментами инстинктивно присели и повернулись в сторону источника опасности.
Земфира сделала шаг вперед, неуловимым движением, как ковбой в американском вестерне, выхватила откуда‑то из‑под куртки пистолет и произвела очень быстро четыре выстрела подряд против часовой стрелки. Двое братков молча рухнули на землю, а стоявшие подальше менты успели среагировать на первые хлопки и бросились наутек в кусты слева от поста ГАИ… На асфальте остались лежать два трупа и серебристый кейс. На них, как осенние листья, медленно кружась в свете пожара, опускались брошенные ментом документы…
XX
Ольга прилетела в Москву далеко не в лучшем расположении духа. И ее вовсе не обрадовало, что Митя, вместо того, чтобы встретить их с Иваном самому, прислал в Шереметьево‑2 своих охранников, которые ничего не знают и способны только таскать вещи да таращиться на ее расспросы. Что с ним случилось? Ольга в свою очередь решила его по‑женски наказать. Она не стала ему звонить и пенять на недостаток внимания с его стороны, а поехала домой, в свою квартиру в элитной высотке на Юго‑Западе столицы.
Иван явно был доволен возвращением в Москву. Оказавшись дома, он тут же бросился к компьютеру, подключился к Интернету и принялся писать и сбрасывать письма друзьям. О матери он тут же забыл.
Ольга приняла душ, приготовила завтрак и решила весь день посвятить блаженному ничегониделанию. После такого перелета и смены часовых поясов нужно было дать себе передышку. Хотя нет, одно дело она все‑таки сделала. Позвонила в интернат «Сосновый бор» и договорилась о встрече с его директором, Ларисой Генриховной Шубиной…
На другой день Ольга велела своему шоферу отвезти ее в Жлобню, в элитный интернат для детей. Иван всю дорогу пытался добиться от нее, куда они едут, но Ольге было не до него. Она думала о Дмитрии и отвечала сыну машинально и невпопад. Она так и не решилась сказать, куда хочет его отдать. Ради его же блага, кстати говоря!
На контрольно пропускном пункте ее задержали охранники и не пропустили на территорию учебного заведения. Прием в интернат, по их словам, был закончен. Теперь стоит попробовать записаться на будущий год. Ольга представилась полным именем и сослалась на вчерашний разговор с директором, Ларисой Генриховной:
– Вы позвоните ей и спросите, кто такая Белова!
Старший охранник только пожал плечами и развел руками: мол, кончен прием, значит, кончен. Но второй, помоложе, посмотрел на Ивана, потом на нее и сообразил:
– Это сын того самого, Александра Николаевича Белова, депутата? Я видел вас по телевизору вместе.
Ольга насупилась. Можно подумать, что Сашка тут что‑то значит. Это ее сын, и если она захочет, отец его больше никогда не увидит! Но сейчас был не тот момент, чтобы об этом сообщать охранникам.
– Ну да, – недовольно буркнула она в ответ на выжидающий взгляд дюжего молодца с интеллигентным лицом.
Охранники переглянулись.
– Тогда это, возможно, меняет дело, – сказал старший и, прижав к уху мобильник, ушел в караулку. Вернулся он в другом настроении, и даже отвесил почтительный полупоклон:
– Идемте, я проведу вас на тестирование.
По дороге он объяснил:
– Видите ли, это особое учебное заведение. Хотя оно платное, но принимают сюда не тех, чьи родители могут больше заплатить, а тех, кто лучше пройдет специальные тесты.
Ваньку забрали на тестирование. Ольге пришлось ждать его возвращения больше трех часов. Ей предоставили специальный номер для ожидающих – там были кровать, телевизор, ванная с джакузи, холодильник и бар. Она даже могла заказать обед в номер, любую еду. Но провела она эти часы ужасно. Поведение Шмидта ее необычайно расстроило. Откуда это пренебрежение, в чем она провинилась? Разочарованная и обозленная, Ольга металась из угла в угол, неспособная сосредоточиться на одной мысли.
Наконец, в дверь постучали, и Ольга крикнула: «Войдите!» – пожалуй, гораздо более раздраженно, чем сама того хотела.
Вошли Ванька и невысокая сухопарая женщина, на вид – типичная директриса и синий чулок: очки, волосы узлом на затылке, юбка почти до пят и пиджак, больше похожий на китель матроса. Однако женское чутье подсказывало Ольге, что под этим кителем скрывается ого‑го какое жадное тело. Странное сочетание показной девственности и глубоко запрятанной сексуальности.
– Здравствуйте, меня зовут Лариса Генрихов‑на, – представилась она. – Я директор и по сути хозяйка этого интерната. Могу вас поздравить, госпожа Белова. Ваш сын чрезвычайно способный ребенок. Он очень нам подходит. Если вы не передумали, то можете его прямо сейчас здесь оставить. Но окончательное решение придется отложить. У нас предусмотрен испытательный срок. Наверняка сказать, берем его или нет, мы сможем примерно через месяц. Вы согласны?
– Да!.. Хотя, Ванечка, ты не против тут остаться?
– Хочу, хочу, – он возбужденно махнул рукой. – Знаешь, мам, у них тут есть тир с настоящими кольтами!
– Все ясно, – с невольной улыбкой вздохнула Ольга и повернулась к директрисе. – А как насчет финансовой стороны?
– Обо всем этом мы будем говорить через месяц. А пока вам достаточно внести в кассу две тысячи у.е. Это и на форму, и на оборудование, и на содержание. Но, прежде чем вы это сделаете, я должна вас кое о чем предупредить. Вы готовы меня выслушать?
– Что? Ах да, ну, конечно. Но мне пришлось столько ждать. Я тороплюсь, – зачем‑то соврала она.
– Иван, будь любезен, подожди нас за дверью, – сказала директриса и, как только он вышел, окинула Ольгу с головы до ног внимательным взглядом.
Она не случайно стала подругой и любовницей старого кремлевского интригана Зорина. Шубина была не только умной женщиной, грамотным педагогом, но и очень опытным психологом. Она понимала, что мужчина, когда он влюблен и у него «член за главного», совершенно не стесняется в этом признаться. «Я хочу трахаться, – думает мужик, – и пошли вы все в Пизу со своими делами!»
Совсем иное дело‑женщины. Когда им не хватает мужчины, и от сексуального голода, от жажды оргазма сводит живот, а в голове сумбур, дамы, как правило, даже себе не желают в этом признаваться, Они предпочитают шляться по магазинам, покупая все подряд или скандаля по поводу и без с продавщицами. Они устраивают мужчинам истерики, обвиняя их то в невнимании, то в домогательствах. Они рвутся в Госдуму или замуж, пишут книги о мужском шовинизме или женском коварстве. Все что угодно, лишь бы не смотреть правде в глаза.
Шубина видела ясней ясного: Белова настолько изголодалась по сексу, что не в состоянии здраво рассуждать, а тем более внимательно слушать. Поэтому Лариса Генриховна властно взяла Ольгу за руку, погладила ее и вдруг сильно вдавила острый ноготь в точку на запястье. Белова от неожиданности и боли открыла рот, чтобы крикнуть, но не смогла. На нее навалилась слабость, она осела в кресло и почти минуту пребывала в блаженном полузабытьи. Когда она пришла в себя, Шубина сидела в кресле нога на ногу, листала журнал и курила сигарету, щурясь от дыма.
– Все в порядке? – спросила она, увидев, что Ольга пришла в себя.
– Да… Что это было? Обморок?
Шубина покрутила в воздухе сигаретой, завивая ее дымок в спираль:
– Вроде того. Зато теперь мы можем поговорить. Полагаю, у вас будут трудности с пониманием того, что я скажу, у вас нет специальной подготовки, но порядок есть порядок. Итак, в моем интернате, не удивляйтесь, к детям относятся как к животным. Но в лучшем значении этого слова. К любимым, очень дорогим, но тем не менее – животным, которым еще очень много предстоит пройти, чтобы стать человеком не только по форме, но и по содержанию. Понятно?
– Нет. Вы что, их тут…
– Ну и неважно. Важно, чтобы вы поняли: только здесь ваш сын сможет реализовать свои способности и возможности по максимуму. Интернат в полном смысле слова элитный. Но не потому, что тут дети богатых родителей или ведущих политиков России. А потому, что из их детей мы отобрали самых лучших. При этом мы многих из них в полном смысле спасли. Ведь ребенок учится жить, подражая взрослым. И тот, кто слишком долго подражал безнравственным родителям, уже никогда не наверстает упущенное. Это понятно?
– Нет! Почему я…
– Разумеется, куда уж вам! Мать‑то вы так себе. Ниже среднего. На троечку с минусом.
Ольга замерла с открытым ртом, потом вскочила и крикнула, сжав загорелые кулачки:
– Что‑о?! Да как вы… Я… Отдайте мне сына!
Шубина спокойно продолжала:
– О чем и речь, вы своим поведением подтверждаете мой диагноз. Стоило вам услышать негатив о себе, и вы уже готовы поступиться будущим сына ради своего мелкого, в сущности, самолюбия. Так? Успокойтесь. Нормальная вы мать. Не хуже почти всех прочих. Кстати, как вы думаете: какая задача в отношении ребенка для родителей является самой первой и самой важной? С точки зрения природы и вообще, жизни?
– Ну, чтобы он это… Был здоров. Чтобы выучился. Чтобы…
– Чепуха. Первое, без чего не будет всего остального, что обязаны сделать родители, это выдрессировать своего ребенка так, чтобы выжил в нашем жестоком мире, даже если с ними, с родителями, что‑то случится. Это‑то хоть вам понятно?
– Но почему? А образование? А накормить, обуть, одеть?
– Вот и я о том же. Даже последняя курица больше понимает в воспитании детей, чем наши советские бабы. Представьте себе, что будет с вашим сыном, если вы с его отцом вдруг умрете?! Или если вас посадят? Ну – что?!
– Да как вы… Да что вы себе позволяете! – крикнула окончательно сбитая с толку Ольга.
– Насколько я могу судить сейчас по данным тестов и имеющейся биографической справке, если вас с Беловым не станет, ваш сын, скорее всего, пропадет, свяжется с какими‑нибудь сверстниками‑токсикоманами. Или элементарно попадет под машину. Помните, что грозит в России любому из нас: «от тюрьмы да от сумы не зарекайся»? Да, ваш парнишка с характером. Вот только навыков самостоятельного выживания у него нет. Но его богатство – наследственность, да, именно генетическое «наследство», полученное от отца. Его отец – талант по части выживания. Вот почему Иван представляет для нас интерес – с генетической и психологической точек зрения.
– Да с чего вы все это взяли? Можно подумать, что я не имею к нему отношения… Что у меня собственных генов нет, чтобы ему передать?
– Факты, милочка. Только факты. Прошлой зимой Иван, катаясь на санках, едва не попал под грузовик. Его совершенно случайно спас ваш охранник.
– Откуда вы… Ну я же не могу все время… Это дура‑гувернантка!
– Я говорила с вашим сыном. Это он мне рассказал. Но если гувернантка – дура, то кто ж тогда ее хозяйка? Которая этой дуре платит и доверяет жизнь сына? Но я не об этом. Вы знаете как проверяли раньше охотничьих щенков? Их еще слепыми клали на стол. Тех, что подбирались к краю и падали вниз, безжалостно отбраковывали. А тех, кто чувствовал опасность и удерживался на краю, оставляли. Так формировались элитные породы! Ваш мальчик в шесть лет мог попасть под колеса автомашины, а инстинкт самосохранения у него не сработал, вот что никуда не годится! Таких лучше усыплять в детстве, чтоб и сами не мучались, и других не морочили. Поразительно! Если б не данные психологического теста, я бы ни за что не поверила, что это сын того самого Белова!
– Да вы что порете?! Кто вам позволил так со мной разговаривать?.. – возмущенная Ольга даже перестала подбирать выражения.
– Что? Правда не нравится? Хотите, чтобы я вам наврала? Что, будете всю жизнь прятать от него спички? А потом спасать от охотниц за московской пропиской и наследством? Вам, а главное, ему, это надо? Вы вдумайтесь: в семь лет этот дурачок готов бежать за любым, кто пообещает ему тир с настоящим пистолетом! Да такого похитить – раз плюнуть. Вы хотите всю жизнь над ним трястись? Или все‑таки позволите нам воспитать из него мужика, который в воде не утонет, и в огне не сгорит? Пока у меня есть все основания отказать вам – прием в интернат уже закончен! Но я предлагаю вам оставить его у нас!
Ольга открыла рот, чтобы заявить решительный протест, забрать Ивана и увезти его подальше от этой классной дамы с садистскими наклонностями, но тут ее вдруг озарило: ведь Шубина предлагает ей именно то, ради чего она приехала сюда! И – согласилась!
«В конце концов, – подумала она, – ребенку полезно пожить среди сверстников. Тем более, что они – не кто попало, а все‑таки элита».
Над номером, в котором Шубина беседовала с Ольгой, находились два этажа с игровыми помещениями и спальнями, в одной из которых на время карантина и поселили Ивана.
Шубина лукавила, пугая Ольгу возможностью отказа. Узнав из вчерашнего разговора, что та собирается отдать своего сына в ее интернат, она сначала решила ей отказать. Но фамилия Белова, как и его история, были ей известны. Она смутно помнила разговор с Зориным, в котором тот довольно высоко отозвался об этом околокриминальном бизнесмене. И в то же время Виктор Петрович пожаловался, что тот стал его головной болью. Поэтому прежде, чем отказывать Беловой под благовидным предлогом, она решила посоветоваться с Виктором Петровичем.
Зорин сообразил, что имея Ивана под боком, в пределах досягаемости, он будет постоянно держать в шахе и его отца. Рано или поздно Белов объявится, захочет увидеться, поговорить с сыном. И он чуть ли не в порядке приказа потребовал, чтобы Лариса взяла мальчика под свое крыло…
В полуподвале того здания, где Ольга беседовала с Шубиной, кряхтел от натуги не привыкший к физическим нагрузкам Руслан Тошнотович Тошнотов. Именно Тошнотов упросил Витька помочь с доставкой в Москву машины с продовольствием.
И вот сейчас Руслан, работавший в интернате Шубиной завхозом и снабженцем, надрывался, передвигая ящики в кладовке. Он освобождал место для мешков с сахаром, который причитался ему из той самой машины, как плата за помощь в доставке и реализации. С заказом ему помог его старый знакомый, Кабан. Он откуда‑то узнал о партии дешевого сахара и дал Руслану наводку.
Конечно, он сам кое‑что наварит на этой сделке, указав в расписке не ту сумму, которую заплатит. Но этого никто не заметит, интернат на этом ничего не потеряет – цена будет не выше магазинной.
XXI
Азиз пребывал в отличном расположении духа, потому что перед ним разворачивалось великолепное действо. К сожалению, разворачивалось оно не вживую, а на экране телевизора «Сони», стоявшего в его палатке, но запись была самая свежая, только что поступившая в Дагестан из Чечни кружным путем через Панкисское ущелье и Грузию.
Со стороны кроваво‑алого, восходящего меж гор солнца, как маленькие серебристые осы на бескрайнем светло‑голубом небе, немного опережая рев своих двигателей, заходили на цель штурмовики. Их целью был похожий на каменные соты аул, уютно прилепившийся к склону небольшого ущелья. Это были русские самолеты. От этих самолетов отделялись мелкие капли русских бомб, каждая из которых стоила столько же, сколько составляла пенсия сотен русских стариков вместе взятых.^.
Свершалось все это по его, Азиза, воле и во славу его, Азиза, кумира – великого основоположника единственно верного учения Мухаммада ибн Абд аль Ваххаба, да пребудет с ним Аллах.
Пару дней назад люди Хаттаба вступили в этот аул. Они пришли к старейшинам и по‑хорошему попросили накормить, дать ночлег и выделить пополнение – хотя бы десять‑пятнадцать мужчин. Но здешние старики повели себя неправильно. Накормить и приютить они неохотно согласились, а вот в пополнении отказали. Им, сказали они, эта война не нужна.
И вообще раньше, до того, как Джохар стал меряться силами с русскими, они жили гораздо лучше. Собственно, только раньше и было то, что можно назвать жизнью. Были школы, клубы, линии электропередач, привозили кино и показывал телевизор. А сейчас – ни школ, ни больниц, ни пенсий, ни телевизора. Дети растут, простой грамоты не зная, читать и писать почти не умеют. Что в этом хорошего? Хаттаб сначала хотел расстрелять пяток упрямцев, чтобы другие поумнели, но потом сказал:
– Аллах велик. Надеюсь; Аллах направит вас на истинный путь, и очень скоро! Накормите нас, дайте продукты, и мы уйдем отсюда.
Передохнув, они покинули неразумных местных жителей и вскоре сделали привал на склоне, с которого открывался отличный вид на аул. Просто просился на пленку.
И вот теперь предположения Хаттаба в который раз блестяще оправдались. Русский наблюдатель, притаившийся на одной из окрестных вершин, слишком поздно заметил, что в аул вступили боевики. Пока он по рации связался со своим начальством, пока его начальство связалось с начальством летчиков, пока начальство летчиков решало, что лучше: бомбить самим или переадресовать информацию артиллеристам, прошло время.
Когда, наконец, русские самолеты взлетели и взяли курс на аул, боевиков там уже не было. Зато были жители. Куда ж они от своего добра‑то денутся?
Бомбы обрушились на мирные дома. С первого же захода все пошло, как по маслу: взрывы сметали крыши и стены, рвали на куски и несговорчивых стариков, и их детей, и внуков.
Азиз, поглаживая бороду, любовался, как русские устраивают для него грандиозное шоу с огненными шарами и взлетающими под облака ошметками детских и женских тел.
Азиз смотрел на этот ад на земле с торжествующей усмешкой. Они хотели отсидеться в своих домишках, пока за них отдуваются другие, не знают ни минуты покоя, проливают свою кровь в борьбе за их независимость. Эти глупые чеченцы не желали внимать словам ваххабитов, но зато быстро поняли язык русских бомб.
Оператор, снимавший фильм, изменил ракурс. Теперь он показывал боевиков Хаттаба. Все они смотрели на раскинувшийся внизу все еще горевший аул, кричали и радостно жестикулировали. Один даже от избытка чувств начал палить в небо из «Калашникова». Камера показала тропу, ведущую из аула. По ней поднимались длинной вереницей одетые кто во что попало мужчины. Их было человек сорок. Многие из них несли автоматы, пулеметы, но было и несколько карабинов, уцелевших еще с той войны. Это были горцы из только что взорванного аула. После того, как у них на глазах русские убили матерей, жен и детей, им не оставалось ничего иного, как идти и мстить.
Но насладиться этим зрелищем Азизу не дали. Опять прозвучал сигнал спутникового телефона. Звонил Усман – командир группы, которому он велел охранять груз для Москвы. Азиз нажал на «ОК», уже предчувствуя неприятности.
– Э‑э, уважаемый Азиз… – боевик говорил с сильным украинским акцептом, – у нас проблемы…
XXII
Саша подошел к лежавшим на земле браткам и по очереди пощупал кончиками пальцев у каждого сонную артерию. Не нужно было быть специалистом, чтобы понять, что имеешь дело с покойниками. Он наклонился за выпавшим из рук налетчика пистолетом… И почувствовал, как горячий ствол «Стечкина» уперся ему в шею.
– Не делай глупостей и положи его на место, – услышал он спокойный голос Земфиры.
Она сделала шаг назад, к бамперу грузовика, чтобы выйти из зоны непосредственного контакта с Сашей, несмотря на то, что он без лишних слов выполнил ее команду.
Белов все еще пребывал в полусогнутом состоянии. Он был совершенно сбит с толку. Что за дела? Бандиты обычно не пользуются гранатометами в операциях этого масштаба. Ну зачем, скажите, палить ракетой по ментовке, когда нужно просто отобрать кейс или груз, или и то и другое вместе взятое? А Земфира, значит, на стороне гранатометчиков? А они против ментов и людей Куренного? Эти мысли бегущей строкой пронеслись в голове Саши и остались без ответа.
Дальше он действовал в автоматическом режиме. Схватил обеими руками кейс за ручку, с развороту выбил пистолет у Земфиры из рук и одновременно разжал пальцы. Серебристый кейс, кружась, взмыл в воздух и исчез в темноте. Через мгновение из кустов донесся звук его падения…
Саша тут же, как брейк‑дансер, выполнил на пятке второй разворот, более низкий, с подсеч‑кой – и Земфира с удивленным криком шлепнулась на пятую точку. Прежде, чем она опомнилась и вскочила на ноги, Белов исчез в придорожных кустах, там, где секунду назад упал кейс.
С противоположной стороны из сгустившихся сумерек на дорогу, освещенную заревом пожара, выходили бородатые люди в камуфляже.
– Здоровеньки булы, Земфира, я Усман, – сказал один из них с сильным украинским акцентом. – Надеюсь, ты не против нашей помощи?
– Какая теперь разница? – раздраженно ответила девушка. Она подошла к лежавшему в паре метров от нее, пистолету и подняла его. – Скажи лучше, что теперь делать? А если кто‑нибудь поедет по дороге и увидит здесь этот разгром? А менты? Где они?
Усман повернулся к боевикам, махнул рукой. Через некоторое время из кустов на дорогу буквально вылетели, словно пущенные из невидимой катапульты, двое милиционеров. Они извивались на асфальте, как два полураздавленных червяка. У обоих вместо лиц было кровавое месиво. С трудом, но им удалось принять вертикальное положение.
– Дорога впереди и позади поста перекрыта, – объяснил Усман, – и у нас полно времени, чтобы устроить тут небольшое представление. – Он показал стволом автомата на еле державшихся на ногах милиционеров. – Вот они были в ментовке… Юсуф, давай их в ментовку… А эти в косухах их расстреляли из гранатометов. Хобби у них такое, представляешь, какие уроды?
Пока он описывал мезансцену, боевики с волчьими ухмылками выполняли его указания. – Милиционеров под дулами автоматов заставили войти в периметр поста ГАИ. Оба закричали от ужаса, когда у их ног одновременно приземлились две гранаты. Один за другим раздались два взрыва, разорвавшие их в клочья.
Боевики тем временем переместили трупы братков на позиции, с которых были произведены выстрелы, и вложили им в руки по гранатомету.
– Ось подывитеся, – сказал Усман, паясничая, – совсем распоясались криминальные элементы, на представителей закона поднимают руку.
– Ты лучше скажи, где теперь искать Белова? – поинтересовалась Земфира у предводителя боевиков…
Ванька Белов пока и сам не понимал, нравится ему в интернате или нет. Он впервые в жизни оказался в такой сложной обстановке без мамы. Шубина с самого начала предупредила его, что в конечном счете только от него зависит, останется ли он здесь, в интернате или нет. Решать только ему.
Он уже изучил местоположение классов и других помещений интерната. Оказалось, что помимо спальных корпусов, столовых и комнат для занятий, здесь были и магазинчики, в которых было все от жвачки до самых интересных игрушек и дорогих лакомств. Но чтобы покупать там, нужны особые деньги. На территории интерната имела хождение собственная валюта, красивые купюры, на которых был изображен сосновый бор. Поэтому их и прозвали шишками.
Получали их тут за учебу и за выполненную работу. Обслуживающего персонала было полно, одних садовников – трое, и на каждом этаже по дежурной. Но они сами практически ничего не делали. Они только следили за порядком и опекали учеников, но им строго запрещалось вместо них убираться, мыть полы и чистить туалеты.
Зато самим учащимся не возбранялось нанять кого‑нибудь за шишки, чтобы произвести уборку вместо себя. Баню перспектива мыть туалет за других ради десяти шишек, на которые можно купить только одну пачку жвачки, не слишком привлекала. А ведь подряд на уборку сортиров еще нужно было умудриться получить. Из‑за обилия современной моющей техники эта работа считалась легкой, а выгодных дел тут, как и везде, было гораздо меньше, чем претендентов.
Б любом случае, его не обманули: тир тут был. И в этом тире были не только настоящие кольты, но даже настоящие пулеметы – от АКМ до новейшего «Печенега». Однако один патрон для кольта стоил двадцать шишек, а для пулемета от тридцати пяти. А еще за шишки тут можно было порулить настоящим бронетранспортером и выстрелить из противотанкового гранатомета! Настоящей ракетой! Но стоило это безумно дорого.
Суть педагогического эксперимента заключалась в том, чтобы побудить детей и научить их зарабатывать и тратить деньги, а не сидеть на шее у родителей.
Ванька прикинул, что проще всего было бы не работать, а просто отбирать шишки у коллег, но Шубина его предупредила еще при поступлении, что в интернате действует полиция из старшеклассников. Одни открыто ходят с повязками, другие – оперативники – их не носят. Если попадешься на воровстве, то, во‑первых, очень жестко задержат. А потом так оштрафуют, что до конца. учебного придется нищенствовать и на соседей работать!
К Ване на первых порах приставили экскурсовода, страшеклассника Юганова, который за эту услугу получал от дирекции двадцать шишек в час и поэтому относился к своим обязанностям очень серьезно.
– Не вздумай откупаться от тех, кто тебя застукал на нарушении правил, – предупредил он Ивана. – Если дашь взятку, потом два дня сидеть будет больно. И штрафанут. В общем, лучше не рыпаться. Слушай, а это правда, что твой отец – Александр Белый?
Иван настороженно посмотрел на Юганова и насупился. Криминальная слава отца не доставляла ему удовольствия:
– Ну и что? – с вызовом спросил он.
– Клево. Но за тобой, небось, особо будут следить.
– А твой папа кто? – спросил Иван.
– Мой‑то… Замминистра. По медицине. Бабок у него немерено, но тут курс двадцать пять баксов за шишку, и… Короче, жмется старикан.
– А помимо этого, официального? – спросил Ванька.
– Мимо тоже можно… Есть тут некоторые, меняют из‑под полы. По десятке. Но если поймают – конфискуют и опять же штрафанут. Тут, парень, порядки не то что там, за бортом. Тут полицией ведает один препод – такой зануда. Ничем его не купишь.
– А что, полицейским много платят?
– Не. Меньше, чем юннатам.
– Тогда чего же они?
– Ты в Америке ведь жил?
– Ну…
– А там разве много копам платят?
– Не, мало. Они даже бастуют.
– Вот. А не берут. Почему?
– Ну… Стыдно, наверное.
– Вот и нашим стыдно. Они же клятву там дают. Про честь и всякое такое.
– А юннаты – это кто? – перевел Иван разговор в более конкретное русло.
– Кому биология нравится. Тут так. Первые три класса тебя учат, как сами хотят. А потом – специализация: не хочешь геометрию – не учи, но вместо нее что‑то другое надо выбрать. Я выбрал финансовый менеджмент, а теперь думаю – не потяну. Лучше, наверное, геометрия.
– Слышь, а почем это, у юннатов?
– Ну, я точно не знаю. Хочешь, сходим, спросим?
– Хочу.
У юннатов шло занятие, о чем свидетельствовала надпись на электронном табло над дверьми: «Не входить. Идет урок». Правда, в большое стеклянное окно от пола до потолка было видно, что там происходит. Рядом с дверью был небольшой динамик, из которого слышен веселый голос молодой, в кокетливой прическе, училки:
– Вы уже знаете: крысы, которым в те центры мозга, которые ведают счастьем, вживили электроды, готовы тысячи раз, забыв про сон и еду, нажимать педальку, подающую ток на эти контакты. Обычно об этом говорят к тому, что удовольствия, в том числе зрелища, при манипулировании массами порой даже важнее хлеба, то бишь, голода. Если вы покажете толпе врага и дадите его разорвать, она простит вам недостаток пищи.
Гораздо реже вспоминают, что помимо центров рая, в мозгу есть и центры ада. Московские психологи ставили в клетку к крысам две автопоилки: одну с обычной водой, другую – с водкой, разбавленной молоком. Пока все шло нормально, животные пили только воду. Но когда начали подавать ток на электроды, вживленные в центры ада, крысы сразу переходили на водку – спасались от душевных мук. Они очень быстро становились алкоголиками, пили водку и после того, как переставали раздражать зону ада в мозгах. И только после того, как раз за разом воздействовали на их центры счастья, животные возвращались к нормальной воде. Какие выводы можно из этого сделать? Ну, скажи, Шкандыбин? – она кивком пригласила ответить стеснительного кудрявого мальчика.
– Я думаю, – сказал тот, – что чем примитивнее человек, тем скорее он, если у него стресс или фрустрация, прибегнет к алкоголю.
– Ну, это на поверхности. А какие из этого практические выводы можно сделать, а, Бадалка?
Встала мордастенькая, похожая на отличницу девочка и громко заявила:
– На пьяницу ни в каком деле положиться нельзя. Я бы за такого замуж никогда не вышла!
Сидевшая рядом с ней худышка в роскошном платье хихикнула:
– А где ты сейчас непьющего найдешь? У всех стресс, все и пьют!
– Тише, Дмитрохина. Скажи ты, Лугачев.
– Нужно, чтоб всегда была дешевая водка. И пусть желающие снимают стресс. Это лучше, чем восстание неудачников против тех, кому в жизни повезло.
– Но это же ведет к массовому алкоголизму! – возмутилась Бадалка.
– Ну и бог с ним, – отмахнулся Лугачев. – Зато меньше станут бунтовать.
– Интересная мысль. Это ты сам догадался? – спросила учительница.
– Нет, это мама говорит: не запретили бы водку, СССР до сих пор бы существовал.
– Верно подмечено. Молодец, что к месту вспомнил. Получаешь десять шишек. Еще Екатерина II говорила, что пьющим народом легче управлять. Поэтому в середине позапрошлого века, когда крестьяне громили кабаки и не давали в их селах торговать спиртным, их расстреливали из пушек, как самых опасных бунтовщиков.
– Жалко людей, – сказала девочка со смешными косичками.
– Жалко, Андропович? А себя, своих родных, когда попрут на них трезвые неудачники, тебе не жалко? – удивилась учительница.
Ивану стало скучно: эти ученики все такие умные‑занудные, все знают, на все у них готов ответ. Пьяных он не любил, и слушать о них просто не имело смысла. Пустая Трата времени! Ванька потянул провожатого за рукав и увел от прозрачной стены:
– Не, мне это неинтересно. А где тут у вас платят больше всего?
– Как где? В дирекции конечно!
XXIII
Ольга Белова стояла у высокого окна офиса Фонда Реставрации и смотрела на два встречных световых потока фар на дне улицы. Снизу доносилось урчание моторов, скрип тормозов, гудки нетерпеливых водителей и шум толпы, сильно приглушенные тройным стеклопакетом. Лакированные крыши машин сверкали в свете вечерних фонарей, их пассажиры спешили куда‑то, на что‑то надеялись, радовались жизни. Все, кроме нее, Ольги.
Она только что ознакомилась со справкой о доходах и расходах Фонда за третий квартал текущего года. И последних, то есть раходов, было гораздо больше, чем первых, то есть доходов. А Шмидт при этом как ни в чем ни бывало сидит за столом Белова и играет на его компьютере в какую‑то стрелялку, ушел с головой в киберпространство. Нет его здесь. Вот эта способность мужиков играть в свои игрушки, когда мир рушится и не понятно, что будет завтра, приводила ее в бешенство. Да еще включил звук на полную мощность. И Белов был точно такой же!
– Что ты собираешься делать? – спросила она, не оборачиваясь.
Молчанье было ей ответом. Да еще взрывы, выстрелы, хрипы и стоны несчастных монстров.
Она повернулась и уставилась на Митю тем тяжелым взглядом, от которого у того сразу портилось настроение.
Но с недавних пор ему стало плевать, что она им недовольна. И как ни странно, это ее к нему и притягивало. Избалованная Ольга никак не могла понять, как это она может кого‑то оставить равнодушным?!
Но еще больше ее беспокоило собственное финансовое положение. Когда Белов был рядом, она могла говорить о том, что на деньги и роскошь ей плевать. Но сейчас, когда вокруг не было заметно желающих из всех сил ей услужить, ее мироощущение несколько изменилось. И не потому, что она стала корыстолюбивой. Для этого тоже нужен определенный характер, которым Ольга не обладала. Просто срабатывал простой рефлекс: то, что кажется не очень нужным, пока оно есть, становится крайне необходимым, когда это отбирают для кого‑то другого.
А ее Митю, того самого немногословного услужливого Шмидта, который еще недавно готов был целовать ей ноги, точно подменили. Судя по справке, он тратит безумные деньги на собственную охрану и гораздо меньше уделяет внимания делам Фонда.
– Ну что ты молчишь? Ты собираешься хоть что‑нибудь делать? – спросила она снова более требовательным тоном.
Шмидт будто не слышал: он воевал с монстрами. Тогда Ольга подошла к блоку питания компьютера и выдернула вилку из розетки… Словно очнувшись, Шмидт закинул руки за голову, потянулся и лениво спросил:
– А ты хочешь что‑то делать? Пожалуйста. Проблем хватает. Налицо организованный накат на все наши филиалы. Таможня задержала наши вагоны с металлом. И не известно, куда делся наш состав с холодильниками и кондиционерами. Банк напутал со счетами, и нечем смазать таможню и забашлять железнодорожников. Еще? Кабан набрал силу и снова вышел на тропу войны. Он наезжает на наши точки по всей Москве! Вот… – Шмидт выдвинул ящик стола, достал‑из него пистолет и, положив на стол перед собой, пододвинул к Ольге. – Вот, возьми. Это на тот случай, если решишь Кабана загасить. Белов бы именно так и поступил. Еще? Подрядчик должен нашу долю от дома на Краснохолмской, но он клянется, что все забрали Тушковские и менты. Поедешь разбираться? Тачка – у входа, броник – в шкафу, пистолет у тебя уже есть.
– Как тебе не стыдно! – пустила Ольга в ход главный козырь. – Кто из нас мужчина?
– И в самом деле, – удивился Шмидт, – кто тут мужик? Неужели я? Тогда, значит, ты – женщина?! Тогда чего рот открываешь, пока тебя не спросили? Ты уж определись, дорогая. Если‑ты главная, то – разруливай ситуацию сама. А если нет, то умолкни и жди, когда взрослые дяденьки что‑нибудь придумают. Если все так плохо, незачем было покупать эту чертову скрипку, – Дмитрий уже не первый день пенял ей за это более чем несвоевременное приобретение, а ей нечего было возразить. Она все‑таки купила ee.
Ольга замолчала. Ей было известно, что в США ежегодно создается примерно шестьсот тысяч фирм. Затем в течение года около четырехсот пятидесяти тысяч из них – разоряются. И это в Соединенных Штатах, где дети с искусственным молоком из пластиковой бутылки, поскольку американские матери берегут форму груди, усваивают рыночные заповеди.
А в России, где маркетинг все еще существует на уровне «не обманешь – не продашь, не обвесишь – не заработаешь», разоряются почти девяносто девять процентов вновь образованных фирм. Жесткий естественный отбор в действии.
Но Ольге казалось, что эта печальная статистика никоим образом ее не касается. Она надея‑лась, что ей удастся уберечь от распада и разорения империю Белова, которая досталась ей по наследству от пропавшего без вести мужа. Расставаться с этой иллюзией ей не хотелось и даже было больно. Главным образом потому, что это означало бы признание своей собственной некомпетентности и, следовательно, его, Белова, превосходства. При нем‑то Фонд пусть и не без проблем, но развивался по восходящей. «Чтоб ты сдох, Белов», – подумала в сердцах Ольга.
Рассчитывать ей сейчас было не на кого, кроме Шмидта. Она умела давать неплохие советы. Но одно дело советовать, а другое – их реализовать. Она, например, ничего не понимала в силовых акциях. Это мог и знал, как делать, только Митя. Она постаралась улыбнуться ему и сказала, в оптимальной пропорции перемешав в голосе нежность, ласку и ехидство:
– Ну и что же эти замечательные дяденьки придумали?
– Давно бы так, – без малейшего торжества в голосе ответил Шмидт, пропуская мимо ушей ее язвительный тон. – Ты не задавалась самым очевидным вопросом?
– Каким?
– Почему Белов бросил и тебя, и Фонд Реставрации, в который вложил столько сил и средств? И почему до сих пор я жив?
– Он не знает про нас с тобой?
– Не смеши. Белов не знает о том, что ты мне дала?
– Какая ты свинья! – крикнула обиженная до глубины души Ольга, тбпнув ногой.
– В смысле? – удивился Шмидт. – А‑а, ну пусть будет – спала со мной, если это тебе больше нравится? Или копулировала – еще лучше? Разве тут в словах дело? Ты в суть смотри, в корень.
Ольга смотрела на него полными слез глазами. Она начала понимать, что Шмидт чем‑то страшно обижен и мстит ей. Но за что? За что? За то ли, что она ему отдалась, думая, что приобретает нового, надежного друга. Сначала ведь он относился к ней с трепетом, чуть ли не носил на руках! Все изменилось после того дорожного* происшествия с Ванькой, когда тот чуть не попал под рефрижератор, а Дмитрий его спас. Головой он что ли ударился?
Да, что‑то здесь не срастается. Саша жив, и что он должен думать о них со Шмидтом? А то, что теперь их связь, возникшая после покушения, выглядит, как причина этого покушения! Но если так, тогда почему, действительно, Шмидт до сих пор жив?
– Ты думаешь, небось: «нет человека – нет проблемы», так? – усмехнулась она. – А ты не задумывался над тем, что становится с теми, кто активно применял этот принцип? Где они? Вспомни. Они там же – в могиле. Ты знаешь, на чем горит большинство? На непонимании одного простого закона. Он гласит: решение любой проблемы означает появление как минимум двух новых! Как минимум. Возьми простой и типичный случай. У человека нет денег. И он думает: вот бы мне хоть немного разбогатеть, сразу станет легче. И вот, допустим, нашел он деньги. И что? Одна его проблема решилась. Зато появились другие: эти деньги надо куда‑то спрятать, чтобы не украли, эти деньги надо во что‑то вложить, чтобы не обесценились, эти деньги надо на что‑то тратить, а соблазнов и возможностей вокруг столько, что выбрать не просто, глаза разбегаются! А ведь еще появился риск быть в любую минуту убитым из‑за этих денег… То же самое и с убийствами. Я думаю, Белов под конец уже начал это понимать: каждое убийство не столько решает, сколько порождает все новые и новые проблемы. С наследниками, с дележкой, со свидетелями, с конкурентами, с милицией, наконец…
– Ну‑ну, это все слишком заумно, философия, а в жизни все гораздо проще, – покачал головой Шмидт. – Ты не увиливай от ответа, почему Белов оставил в живых нас с тобой?
О себе Ольга не думала. Она была почему‑то уверена, что Белов по‑прежнему ее любит. Ей даже в голову не приходило, что он способен поднять на нее руку. И вдруг она догадалась! Она прямо‑таки физически ощутила, что Шмидту за что‑то стыдно перед Беловым, и он вымещает на ней свои комплексы. Да, что‑то между ними когда‑то произошло, чего она не знает! Он комплексует, а из нее делает козу отпущения! Это объясняет и его холодность, и все его выкрутасы за последние полгода.
– Ты думаешь, это не в его стиле? Согласна. Он очень злопамятный, поганец. Но объяснить это несложно. Подумай: если бы Белов хотел нас с тобой убить, он бы давно убил. Так? Значит, не хочет. Почему? Потому что это не настоящий Белов! – внезапно к ней пришло озарение, она нашла ответ, который все объясняет и ставит на свои места. – Да, настоящий Белов – мертв! А этот – подставной. С его помощью просто хотят прибрать наш Фонд Реставрации. Понимаешь? Нас с тобой просто пугают покойником!
– Ты хочешь сказать, – удивился Шмидт, – что нам надо его выследить и того, отправить к настоящему?
– Ни в коем случае! – возмутилась Ольга. – Зачем? Накликать новые проблемы? Надо гасить огонь огнем, встречным палом. Переведи стрелку, навесь на мнимого Белова грехи настоящего. Ты ведь знаешь о Белове достаточно, чтобы он всю оставшуюся жизнь эту кашу расхлебывал! И ты знаешь тех, кого это заинтересует!
Дмитрий откинулся на спинку кресла и с интересом посмотрел на возбужденную своим открытием любовницу… Он то в отличие от нее видел Белова, и знал, что тот жив на все сто процентов. Но какова Ольга‑то! Прямо леди Макбет.
XIV
Павел Викторович Пчелкин после гибели сына немного подвинулся рассудком. Во всяком случае, Валентине Степановне пришлось привыкать к тому, что он начал разговаривать с самим собой. Сначала она пыталась воздействовать на него, уговаривать по‑хорошему, все без толку.
Но потом терапевт в поликлинике, с которым она поделилась своими проблемами, посоветовал ей оставить все как есть. Разговор с самим собой – хорошая профилактика невроза для пенсионера, который потерял любимого сына. Тем более что ему крепко за семьдесят.
А вот Валентина Степановна все носила в себе и молчала, хотя это еще хуже, чем постоянное бормотание мужа.
Большую часть жизни ветеран войны Павел Викторович Пчелкин честно трудился механиком в автоколонне. Вовремя приходил на работу, делал все, что велят, и старался не ссориться с начальством. Он работал, как писали тогда газеты, по‑коммунистически, выполняя и перевыполняя план, хотя особых денег это не приносило.
Он всегда голосовал за тех, кого назначила Советская власть, жил, как завещал великий Ленин и учила Коммунистическая партия. И никогда не жалел об этом, хотя им пришлось большую часть жизни ютиться в маленькой двухкомнатной хрущевке, пока сын Витя не купил им эту квартиру в новом доме на Гуриевича.
А вот машину – не успел. Так и остался Пчелкин старший при своем старом‑престаром «Москвиче‑408». И хотя средства были, сын оставил родителям приличный счет в банке, покупать новую машину Павел Викторович не стал. Этот дряхлый бордовый раритет был ему дорог как память о Вите! Ведь они целый год вместе, в четыре руки, восстанавливали его после того, как купили с рук в обездвиженном состоянии.
Они прожили жизнь, как все. Профсоюз автоколонны выдавал продуктовые наборы к праздникам и путевки в дома отдыха, и даже выделил Пчелкиным дачный участок недалеко от МКАД. А когда Павла Викторовича провожали на пенсию, от профсоюзной организации ему подарили на память красный вымпел с профилем Ленина и желтой бахромой по краям, вымпел, который столько раз получал Пчелкин как победитель социалистического соревнования.
Павел Викторович и Валентина Степановна жили на свои мизерные пенсии. Как‑то так само собою вышло, что с Витиного счета они старались без крайней необходимости денег не снимать. Неприятно им было пользоваться этими деньгами, из‑за которых единственный сын погиб так рано и такой жестокой смертью.
И еще одна беда донимала Валентину Степановну. Старый Пчелкин так оглох, что едва слышал включенный на всю громкость телевизор.
Телевизор, подарок сына, импортный, большой, с мощными динамиками – орал у него на полную мощность с утра до вечера. Из‑за этого жильцы их дома, уставшие от телевизионного рева, прозвали старика Рупором.
Он говорил, что слуховой аппарат, который родное государство бесплатно ему предоставило, ему жмет, давит на ухо, и поэтому он не может им пользоваться. А так как он смотрел все новостные и политические программы подряд и по нескольку раз, если они повторялись, и соседям, и его жене приходилось несладко.
Сама Валентина Степановна, когда это происходило, удалялась в соседнюю комнату или на кухню, включала радиоприемник и слушала на средних волнах свой любимый Христианский церковно‑общественный канал. К старости интересы супругов разошлись диаметрально. Старик Пчелкин остался на позициях убежденного коммуниста, а его супруга ушла в религию. Хоть эту радость дал ей Бог под конец жизни во утешение.
Но были люди, которым орущий телевизор Пчелкина не только пришелся по душе, но даже являлся и подспорьем в работе. Это были гости соседней квартиры – за той стеной, у которой и стоял злополучный телевизор.
Квартира обычно пустовала, постоянно в ней никто не проживал. Но иногда – не реже, чем раз или два в неделю, обычно сюда приходили гости. Первым появлялся и своими ключами открывал входную дверь всегда один и тот же человек, полковник ФСБ Игорь Леонидович Введенский. А вот другие посетители квартиры варьировались.
Сегодня на внеочередную встречу с Введенским пришел Тимур Нагоев. Псевдоним у него был Гном – именно потому, что на него высокий, стройный карачаловец Нагоев никак не походил. У Тимура была яркая внешность: сросшиеся на переносице черные брови, темно‑карие глаза, нос с горбинкой, широкий и мужественный подбородок. Естественно, жилось ему в Москве с таким портретом непросто. И кто знает, пошел бы он под крышу ФСБ, если бы не регулярные проблемы с милицией у него и у его родни? Всех их так достали постоянные «проверки на дорогах», что Тимур был на все готов, лишь бы избавиться от ментовского патроната.
Сначала Введенский думал, что Нагоев попросил его о внеочередной встрече из‑за притеснений со стороны прокуратуры, наехавшей на предприятие его племянника. Действительно, именно с этого он и начал:
– Совсем, Игорь Леонидович, оборзели менты, – говорил он с сильным акцентом, отчаянно при этом жестикулируя. – Представляете, штуку баксов в неделю требуют, хотя у него всего‑то пара ларьков несчастных. И еще несколько складов, от которых никакой прибыли. Да он столько в месяц не зарабатывает. А менты накат организовали, когда он отказался платить. И санинспекция, и пожарные, и прокуратура…
Введенский молча слушал ропот агента, а за стеной орал телевизор Пчелкина:
«Бесконтрольно действующие силовые структуры государства все больше коррумпируются, сливаясь с криминалом. А ведь всем известно, что вышедшие из‑под контроля гражданского общества спецслужбы неизбежно замыкаются в себе и начинают служить собственным интересам, а это и приводит в конечном счете к образованию авторитарных режимов…»
Обычно громкий звук телевизора служил не более чем фоном к разговорам, происходившим в служебной квартире. Ни Введенский, ни его гости обычно не слушали, что именно там вещают. Но тут Гном обратил внимание полковника на инсинуации журналистов в адрес его родной Конторы:
– Как они вас, а? Совсем, слушай, не уважают!
– Ну и пусть. Они свое дело делают, а мы свое, – Игорь Леонидович тихо рассмеялся. – Средства массовой информации позволяют выпустить пар, когда давление в общественном котле поднимается слишком высоко.
И тут, как назло, невидимый журналист перешел к конкретике:
«Посмотрите, сколько их, чеченцев, в нашей столице? Такое впечатление, что вся Ичкерия перебралась в Москву, не давая русским и здесь жизни. Южане захватывают целые отрасли бизнеса – как например, торговлю на рынках. Они развращают взятками милицию и чиновников в управах. А мэр Тушков им, этим кавказцам, потворствует! И до каких пор…»
– Слушай, ну совсем достали, а? – расстроился Тимур. – Ну, прохода же нет! Чуть что: стой, чеченская морда! А какой я им чеченец, а? Мы – карачаловцы. Нас всего сто человек осталось! Мы совсем отдельный народ? Мы русских любим и культуру. Да я Пушкина и Достоевского знаю во сто крат лучше, чем любой русский мент! Я просто жить хочу, работать, детей кормить‑воспитывать, а меня к земле гнут! Что делать, скажи?
Гном не преувеличивал. Он был кандидатом филологических наук и ничуть не липовым, а вполне настоящим. Его диссертацией о Есенине как интуитивном наследнике творческого метода Пушкина зачитывались и люди весьма далекие от поэзии.
– Ну, это просто мнение одного какого‑то не слишком умного журналиста, – успокоил его Игорь Леонидович. – Не он делает погоду. Вы полноправные граждане России и имеете право жить и передвигаться по ее территории без ограничений. Я, например, уважаю людей, которые за работой бегают, а не от нее, – полковник хорошо знал менталитет своих агентов и не спешил с вопросами о том, что интересовало его самого.
Это было бы проявлением неуважения к собеседнику. Сначала надо поговорить «за жизнь», о том, что интересует его, поддержать, пообещать помочь в случае надобности.
И надо сказать, что все это Введенский делал не по службе или из меркантильных, корыстных соображений. Нет, он действительно любил помогать своим подопечным и относился к ним как старшина к своими солдатам. А они чувствовали эту заботу и, испытывая благодарность, еще охотнее оказывали ему помощь в его работе. Он умел создать у них представление, что они помогают лично ему как другу и просто хорошему человеку.
– Суть проблемы в том, что в каждом человеке, в мозгу его, заложена от природы система опознавания «свой‑чужой», – продолжал Введенский. – Как в ракетах, слышал, может? Она у всех разная, действует на уровне подсознания у каждого индивидуально. У тебя ведь есть знакомые, которых ты считаешь врагами? Так и на уровне общества. Раньше врагом был американский империализм, а теперь вот чеченцы. Перед войной с Дудаевым русские сочувствовали чеченцам, комплекс вины у нас был за сталинские репрессии. Теперь все изменилось, после того, как на рынке появились видеокассеты с записями пыток и расстрелов пленных федералов. Ведь так, Тимур?
– Ну, допустим. Но ведь не все чеченцы враждебно настроены к России. Так всегда было, и при Шамиле тоже. Кто‑то за турок воевал с русскими, а кто‑то с русскими против турок. Зачем же всех под одну гребенку грести. Да и дети в любом случае не виноваты. А из них ведь тоже бандитов делают.
– Конечно, это никуда не годится! Конечно! Но джинн выпущен из бутылки. Это уже неконтролируемый процесс. Ты же видел эти видеосъемки, когда рабов в ямах держат, когда боевики захваченным работягам головы топором рубят и хохочут при этом?
– Извини, Илья Леонидович, но это опасные рассуждения. Ну, согласись же и ты, Россия сама этот пожар в Чечне организовала. Сама! Сама оружия туда напихала, а теперь бросается на них и грызет, как зверь, правах и виноватых. Ну, ведь так?
– Так, – вздохнул Введенский, – именно так. Но ведь потому это так, что у войны свои законы. Американцы, вон, до основания разбомбили Дрезден, жители которого ничего плохого им не делали. И прямо скажем, восемьдесят процентов немцев не имели отношения к зверствам нацистов. Потому что – война. А на войне для врага – общая ответственность. И для солдат, и для стариков, и для женщин, и для детей. Раз напали, раз полезли чеченцы в Дагестан и начали войну, то или сдавайтесь, или вас уничтожат. Логично? Пойми, я не оправдываю наших дураков‑генералов, которые только бомбить по старинке и умеют. Но есть у войны жуткий закон, который не в силах люди отменить: на одного убитого или раненного солдата приходится три‑четыре мирных жителя. Ну, так?
– Так‑то оно – так… Только чеченцам ведь и сдаться‑то не дают по‑хорошему, их просто вынуждают к сопротивлению. Есть такое выражение – не связывайся с тем, кому нечего терять! – Тимур Нагоев наконец решил перейти к разговору о самом главном. – Недавно приезжал в Москву один ваххабит – не наш, арабский, Азизом зовут. Так вот, он нашим, карачаловцам, открытым текстом говорил: чеченцы – лентяи и воры. Деньги берут, а воевать не хотят. Плачутся, говорят, что и так вся республика в запустение пришла. Ни работы, ни заработка. Только те, кто успел в Россию удрать, а еще лучше – в Европу, только тем и хорошо. Очень Азиз проклинал чеченцев. Говорит, что заставит их воевать с помощью русских бомб.
– Так, так, так. А кто этот Азиз? – оживился Игорь Леонидович. – Насколько, по‑твоему, значимая фигура?
– Ну, точно‑то я не знаю. Говорят, что у него хозяева в Турции, и деньги его оттуда. А главная база не в Чечне, а у нас, в Карачалове. Кажется, только это не очень точно, особенно много у него сторонников, ваххабитов, в Дагестане. Там в горах лагеря есть, где готовят тех, кто будет смертников нацеливать.
– Это серьезно? Не трепотня?
– Да не похоже. Так оно и вырисовывается: базируются они в мусульманских районах, сбивают с толку молодежь, кидают дурачков для отсева в чеченскую мясорубку. Поэтому им никак нельзя, чтобы там затихло. И знаешь, Илья Леонидович, похоже, Азиз с помощью наших, карачаловцев, что‑то очень подлое тут, в Москве, готовит. Они на моего племянника вышли – у него небольшой склад, кажется, на Краснодарской. Возле подшипникового завода. И этот Азиз хочет у него там секретный груз разместить.
– Много?
– Вроде около тонны.
– Ого! Думаешь, взрывчатка?
– А что ж еще? Они даже дали племяннику пять тысяч долларов на откуп от ментов и за аренду.
– Уже отдали? Не пообещали, а именно дали? – уточнил Игорь Леонидович.
– В том‑то и дело. Наличными. Причем – настоящими. А раз они деньги дают, значит, всерьез нацелились. Игорь Леонидович, помоги моему дураку отвязаться от прокурорских, и я через него узнаю, где у Азиза есть еще склады, и куда он с них собирается развозить груз.
– Так, может, твоему родичу проще откупиться от них? – несколько демонстративно засомневался Игорь Леонидович. – Зачем нам с тобой лишний раз засвечиваться?
– Не проще. Этот дурак деньги уже спустил. В казино. И потом, если ему от меня помощи не будет, он же и рассказывать об их, ваххабитских, делах перестанет. Так?
– Так, – согласился Введенский.
Он располагал информацией о миссии Азиза из других источников. И понимал, что Нагоев смертельно рискует. Но и отговаривать его он права не имел. Слишком много жизней было поставлено на карту в этой игре.
XXV
Широкие лучи света мощных ручных фонарей рассекали тьму по обеим сторонам дороги и тут же вязли в ночном лесу. Хотя эти густые заросли кустарника трудно было назвать полноценным лесом. Кое‑где на фоне подсвеченного тумана возникали и тут же исчезали причудливые тени боевиков. Иногда раздавался треск сломанной ветки, но в целом они двигались почти бесшумно.
Благодаря фонарям было нетрудно установить их местонахождение, поэтому Саша, дрожа от влажного холода, то и дело менял позицию в зависимости от их передвижений. До сих пор ему удавалось оставаться незамеченным. Метрах в пятнадцати от него вспыхнул фонарь. Саша приник к земле и замер, стараясь не дышать…
– Бестолку все это, – сказал Юсуф, подходя к достававшему из планшета карту Усману. – Пока не рассветет, мы тут и своего хрена не разглядим.
От соседнего куста отделилась тень и приблизилась к говорившим. Это была Земфира.
– Погано, у нас ни хвылинки лишней. Максимум полчаса. Скоро здесь появятся менты и военные. Смотри, Юсуф, – Усман провел лучом фонаря по ламинированной поверхности карты, – мы ось туточки. А цэ – Новочеркесск.
– Никто из вас не сможет вести грузовик, – сказала Земфира. – У меня есть права, но нам нужен Белов, причем живым. У него документы в порядке. У него в Москве все схвачено. Нужно его найти как можно быстрее, ему легче пройти сквозь посты ГАИ и доставить груз в Москву, чем нам.
– Зачем ему это нужно? – поинтересовался Юсуф, – он же не дурак. Понял уже, что не простой сахар вез. Он умотает домой, затаится и будет бога молить, чтобы о нем забыли.
– Ты не понимаешь, – Земфира говорила с ним, как с малым ребенком. – В том‑то и суть, что мы не будем его спрашивать, хочет он или нет. Это нужно для нашего. святого дела. Поэтому нужно найти его, чего бы это не стоило. И кейс. Вы его нашли?
Оба боевика отрицательно покачали головами.
– Ну так ищите, ищите! Скоро рассветет, – раздраженно прикрикнула на них Земфира и направилась к небольшому костерку, который ловкие боевики умудрились разжечь в низинке.
Переглянувшись, Усман и Юсуф двинулись за ней…
Белов хорошо слышал разговаривавших и с облегчением вздохнул, когда провожал взглядом уходившую в сопровождении вооруженных боевиков Земфиру. Он опустился на влажный, пахнущий травой пригорок между двумя кустами и задумался.
Понятно, что в грузовике не простой сахарок. Скорее всего, наркота. Ну, что еще можно замаскировать под сахар? К наркоте у Белова было сложное отношение. Ведь в его биографии она сыграла важную роль. Не в смысле употребления, а в том, что свой начальный капитал он сколотил как раз на доставке наркотиков из Туркестана в Европу. Он и жалел тех, кто на игле, слезть с которой практически невозможно, и подозревал, что с помощью наркотиков судьба отбраковывает тех, кому и так не стоит жить.
Наркотики и алкоголь такое же орудие естественного отбора, как бедность и болезни. Ведь человеку дарована свобода выбора: поддаться искушению, попробовать наркоту или отказаться. Тот, кто способен осознать свой грех, все‑таки найдет силы выкарабкаться. Так было с Космосом и с Доктором Ватсоном. Они наркотой переболели, но справились.
Все равно, пить или не пить, нюхать или колоться человек решает сам. И сам за свое решение платит. Не его, Белова, задача совать свой нос в чужие дела. Тем более рисковать собой, чтобы какой‑нибудь дебил дилеру заплатил за дозу дороже или дешевле. Это мы уже проходили.
В общем, девяносто девять аргументов из ста были за то, чтобы сделать ноги. И Белов какой‑то частью души голосовал за это решение. Но не мог уйти. Знал, что надо, а не мог. Точно к ЗИЛу его приковывала невидимая цепь.
Голову‑то ведь не пределаешь! Да и с совестью у Белова с тех пор, как пришел в себя на свалке, после смерти, начались странности. Она не давала ему спать так же крепко, как раньше. Итак, что не дает ему покоя?
Транспортировка наркоты дело интимное. И занимаются ею скромники‑тихушники по жизни. Но эта компания, пытавшаяся сейчас согреться в мокром лесу в обнимку с автоматами и гранатометами, как‑то меньше всего таких напоминала. Они больше походили да стадо слонов, вломившихся в посудную лавку. На стадо обнаглевших слонов.
Белов не без оснований полагал, эта посудная лавка, в которую они вломились, – его страна. o Нельзя допустить, чтобы какие‑то оборзевшие бандиты в ней хозяйничали. Негоже это дело оставить и пустить на самотек.
Он услышал треск веток под ногами боевиков и вжался в мокрую и холодную траву. Лениво переругиваясь, вооруженные люди в камуфляже шли друг за другом мимо него в сторону, противоположную шоссе. До них было рукой подать.
Он выделил среди боевиков одного невысокого и щупловатого. Тот шел последним и выглядел гораздо старше и слабее остальных боевиков. Белов осторожно последовал за ним. Выбрав момент, когда в пределах видимости никого не было, Саша бесшумным шагом приблизился к нему сзади и изо всех сил вмазал ему кулаком в основание черепа. Упал боевик очень неудачно, лбом на корягу. Но ничего не почувствовал, потому что вовремя потерял сознание.
Белов наклонился к нему, обыскал, нашел пистолет и, как только тот начал шевелиться и постанывать, тихо‑тихо сказал:
– Не шуми и будешь цел, – он прижал лежавшего одной рукой к земле, другой сильно вдавил ствол пистолета в печень боевика. – Что, в мешках?
– Гыр‑гыр тыр‑мыр! – непонятно ответил боевичок, сжавшись от страха.
И тут сзади раздался басовитый голос, а в спину Белова, в свою очередь, уперлось дуло автомата:
– Дарагой, пусти Ахмета, пусть еще поживет. Еще не время ему умирать, – говоривший явно перестарался с кавказским акцентом, это получилось у него как‑то нелепо и смешно.
Белов бросил пистолет на траву и чуть‑чуть повернул голову назад, чтобы разглядеть говорившего. Автомат держал высокий, широкоплечий, черноусый человек с зеленой повязкой на голове. А рядом с ним, с радостной улыбкой глядя на Белова, стояла Земфира:
– Ты не представляешь, Саша, как я рада тебя видеть. – сказала она. – Нам не суждено расстаться не прощаясь, я это чувствую…
Усман среагировал на многозначительную интонацию, с которой девушка произнесла эту фразу, и с интересом посмотрел на них обоих. Видимо, вид у них был необычный, и он что‑то начал соображать.
– Ахмет ничего не знает, – сказал боевик Саше, помолчав, – тильки я знаю. И я тоби усе кажу: цэ взрывчатка в мешках, дарагой. Шоб вы, москали, на своих шкурах узнали, шо такое война. Ты лучше вот что скажи, где кейс?
– Откуда я знаю? – удивился Белов, – Что я, сторож вашему кейсу? Это у вас здесь все схвачено, вот вы и его ищете.
Усман развернулся и прикладом автомата сильно ударил его под дых…
XXVI
Юрий Ростиславович недолго пользовался гостеприимством Пчелкиных, хотя и Павел Викторович и Валентина Степановна отнеслись к нему, как к родному. Во‑первых, его донимал неимоверно громкий звук телевизора, который практически не умолкал у них ни днем, ни ночью. Во‑вторых, каждый из хозяев, зная гостя как специалиста по астрофизике, пытался перетянуть его на свою сторону в споре о существовании Бога и происхождении всего живого на Земле. Старый Пчелкин придерживался в этом вопросе кондовых марксистских взглядов, а его супруга не сомневалась в истинности библейской версии устройства мира. При этом мнение самого Юрия Ростиславовича их интересовало постольку, поскольку оно совпадало с мнением спорящих.
Сам академик Холмогоров в конце жизни пришел к выводу о необходимости и неизбежности существования разумного Устроителя Вселенной. То есть, что источником всех законов природы является, безусловно, Бог. Но при этом, дав ей первотолчок в виде Большого взрыва праматерии, запустив механизм мироздания, он устранился и не вмешивается с тех пор в дела человеческие. Этот вариант казался ученому наиболее логичным, свободным от противоречий.
Поэтому, устав от бесплодных споров супругов, он приспособился отсылать Валентину Степановну на кухню слушать христианское радио, а сам предлагал старику Пчелкину какую‑нибудь менее абстрактную и более актуальную и приближенную к жизни тему для обсуждения.
Например, о роли компартии на современном этапе развития России или причин возникновения терроризма. Но это опять порождало меж ними споры. Диспуты обычно происходили за столом в гостиной, за чашкой чая или даже чего покрепче. В разумных, естественно, количествах. Ради такого дела Пчелкин даже выключал телевизор или делал звук потише. При этом оба дымили, не переставая.
– Значит по‑вашему, уважаемый астрофизик, – говорил Павел Викторович, захлебываясь от возмущения, – терроризм проистекает не из социальных условий, классового и экономического неравенства, нищеты, безработицы и всего такого прочего, а из того, что есть люди, которые от природы склонны к самоубийству и стремятся уничтожить себя по идеологическим соображениям? Так?
– Не совсем так, – разгоняя ладонью дым от своей трубки объяснял Юрий Ростиславович. – Безусловно, все, что вы перечислили, способствует распространению терроризма, как и уголовщины. Но это, – продолжал Холмогоров, – всего лишь сопутствующие, благоприятные для возникновения терроризма причины, а не главные, не истоки его. Существуют по крайней мере два психотипа террористов. Первый тип – деструктивный, это те, кто получает удовольствие от ужаса, который они наводят на окружающих, и от самого процесса разрушения. Ведь есть люди, которым нравится делать других счастливыми, творить добро, дарить радость? А здесь – наоборот.
Второй тип – это человек, безусловно уверенный в истинности своей веры, религии, идеологии. Поэтому нельзя, глупо говорить о ком‑то, что он ваххабит, и поэтому – террорист. Нет, когда он взрывает, положим, автобус со школьниками, он уверен в том, что действует во благо своего этноса или религии. Он это не для себя, а для своих добро делает и жертвует собой. Он рожден со склонностью к такого рода решению своих и чужих проблем и поэтому выбрал себе ваххабизм в качестве все объясняющей и регулирующей концепции. Он сознает свою нравственную чистоту и превосходство над другими, над обыкновенными грешниками, теми, кто неправильно верует и живет. И считает, что имеет в силу этого право сделать людей, весь мир лучше и чище. Это своего рода гордыня.
– Минуточку, – возмущался Павел Викторович. – Что же, по‑вашему, большевики шли на большой террор и экспроприацию экспроприаторов не ради улучшения положения беднейших масс? Не для того, чтобы вывести их к свету – к образованию, свободе, равенству, и дать им счастливое бытие?! А из гордыни?
– Большевики были уверены в своем праве загнать человечество железной рукой в счастливое будущее. И для этого они принялись уничтожать целые классы, миллионы людей, которые казались им лишними в новом обществе или мешали его построению! Зачем, разве нельзя было сделать по другому? Вон, коммунист Энгельс улучшил для рабочих своей фабрики социальные условия. Кто мешал всем этим социалистам‑коммунистам, борцам счастье народное – Ленину, Троцкому, Сталину, раз они такие умные, устроить рабочим приличное человеческому званию бытие? Без всяких массовых убийств и гражданских войн. Они не о рабочих думали, а о решении абстрактных идеологических задач. Это было для них важнее, чем слеза ребенка.
– Ну‑у… Как бы там ни было, а они покончили с безработицей и с голодом, – упрямо аргументировал свое мнение Пчелкин.
– Разве? – удивился астрофизик. – Ну, безработица была, только скрытая. Когда десять человек работу за одного выполняли. А что до голода, то ведь Хрущев на склоне лет удивлялся, почему при социализме картошка пропадает, и не мог объяснить.
– Ну, в любом случае, такого, как сейчас, не было! Чтобы старики по помойкам рылись!
– Минутку, минутку, – ? заерзал на стуле Холмогоров. – Такого? Да сейчас – рай в сравнении с тем, что было еще двадцать лет назад. Да, много сегодня тех, кому на кусок колбасы не хватает.
Но это же не сравнить с тем, что творилось в те годы, когда за элементарными продуктами надо было полдня давиться в очереди, а перед этим еще полдня трястись электричке! А у деревенских бабок пенсия была аж девятнадцать рублей!
– Ну, это было давно, – парировал Пчелкин. – А двадцать лет назад, между прочим, колбаса стоила два двадцать. А белый хлеб – тринадцать копеек. Факт?
– Факт. Но в тысяча девятьсот четырнадцатом году два фунта колбасы стоили копейку, а хлеб – четверть копейки! Получал квалифицированный рабочий, конкретно – отец будущего советского премьера Косыгина – сто рублей. При Косыгине пусть даже рабочие‑аристократы зарабатывали триста рублей в месяц, хорошие по тем временам деньги, но цены стали в сто раз выше! Вот и получается – что бы ни болтали террористы от государства всех времен и народов, а все равно в конечном счете у них выходит борьба против всеобщего счастья, а не за него.
Поскольку Павлу Викторовичу редко удавалось переспорить своего ученого, закаленного в научных дискуссиях, гораздо более эрудированного оппонента, он страшно расстраивался, вплоть до злоупотребления валерьянкой и корвалолом.
И Холмогоров, видя что ситуация выходит из‑под контроля, решил вернуться домой, несмотря на всю опасность и непредсказуемые последствия такого решения.
XXVII
Директор «Соснового бора» Лариса Генрихов – на Шубина готовилась к беседе с бабушкой одной из своих воспитанниц. Когда секретарь сообщила ей, что та ждет в приемной, Шубина велела ее просить и встала из‑за стола.
– Я хочу забрать свою внучку! – заявила посетительница прямо с порога ее кабинета. – Почему мне ее не отдают? – пожилая сухопарая дама, несмотря на жару, по самый подбородок была плотно завернута в золотую парчу.
– Здравствуйте, госпожа Губайс, – директриса, любезно улыбаясь, вышла ей навстречу. Сия дама была женой и тещей очень влиятельных политиков, поэтому с ее капризами приходилось считаться. – Присядьте, пожалуйста!
– Да не хочу я сидеть! Я хочу забрать свою внучку!
– И заберете. Но не откажите в любезности, объясните, что вас не устраивает?
– Все! Меня тут у вас все не устраивает! – дама, поколебавшись, все‑таки села, выпрямив спину и сжав колени. – Мы сами учились в обычных школах, и дети наши учились там же. И ничего, слава богу, выросли нормальными гражданами! А вы тут устроили: питомник для элиты? Слово‑то какое‑то… лошадиное. Глупости все это. Наши дети не коровы, чтобы их разводить и это… селекционировать! Тоже мне выдумали!
– Ах, вот оно что, – удивилась озадаченная такой агрессивностью Лариса Генриховна и возвратилась в свое кресло. – Вы хотите вернуть девочку в обычную школу?
– Конечно! Она должна уметь жить и общаться с обычными людьми. Посты, богатство это знаете, нечто такое… эфемерное. Сегодня есть, завтра нет. Как говорится, от тюрьмы и от сумы не зарекайся. А у вас еще к тому же и не образование – она получает, а вообще черт‑те что! За такие бешеные деньги, которые мы вам платим, девочка должна сама мыть туалеты?
– Помните, еще Антисфен несколько тысяч лет назад говорил: «Пусть дети наших врагов живут в роскоши!» И вся дальнейшая история подтвердила: ничто так не калечит детей, обрекая на горе родителей, как роскошь и безделье!
– Знаете, не учите меня! Работа моей девочки – учиться. И этого вполне достаточно! Но вы же не даете даже элементарных знаний. Катенька даже не имеет понятия о теореме Пифагора! Она поговорку, про Пифагоровы штаны восприняла, как намек на гермафродита! Это уже ни в какие ворота! Вы кого нам растите? Неучей и так больше чем достаточно. Короче, верните мне документы, я забираю внучку!
– Вот оно что… Ну что ж, это ваше право. Только… Вы слышали про дочь Куриенко? Он, кажется, с вашим мужем работал?
– Ну, слышала, что его девочка пристрастилась к наркотикам. Ну, от этого и здесь никто не застрахован, – пренебрежительно усмехнулась бабушка.
– Застрахован. У нас, мы гарантируем, дети наркоманами никогда не станут. Кроме того, там ведь не только наркотики. Там и выкидыш в пятнадцать лет, и целый букет инфекций. Хорошо хоть без СПИДа пока обошлось.
– Не запугивайте меня! Это судьба! В теплице нормального человека не вырастишь! А без образования в наше время… Вы что, хотите из Катеньки домработницу для кого‑то сделать? К чему эти ваши конспекты о разновидностях мужей?! Этому вы их вместо геометрии учите?
– Уважаемая Полина Николаевна. Вы, разумеется, вправе, распорядиться судьбой своей внучки. И то, как прекрасно вы воспитали своих детей, говорит, что вы, безусловно, ничего не станете делать ей во вред. И конечно, мы виноваты, что не проинформировали вас подробно о нашей программе. Но уделите мне несколько минут… Все равно вашей внучке нужно время, чтобы собрать вещи… Вспомните матерей‑одиночек, которые никогда не были замужем. Вспомните брошенных жен и жен, избиваемых мужьями…
Когда Лариса Генриховна произносила эти слова, ее собеседница сделала неосознанное ею самой движение правой рукой к левому плечу. Видимо, там болело.
– У них много общего, – продолжала, как ни в чем ни бывало, Шубина, от которой ничто не укрылось. – В частности, они все, абсолютно все, проходили теорему Пифагора! Но никого из них не учили выбирать себе мужа и отца своим детям. Наше официальное среднее образование до сих пор просто не учитывает одного: есть знания, которые нужны только некоторым. Например, геометрия, тригонометрия, дифференциалы… И есть знания, которые нужны буквально всем и каждому: психология, бытовая экономика, семейное право, домашнее хозяйство… Причем, нынешнему человеку это нужно не на уровне лекций, а прочно, как навсегда усвоенные навыки! Теорема Пифагора не поможет Катюше разглядеть в симпатичном мужчине домашнего тирана. А вот спис'ок типичных особенностей мужей‑садистов – поможет. К тому же, те, кого интересует математика – изучают ее у нас не менее основательно, чем…
– Вы зря тратите мое время! – высокомерно заявила властная Губайс. – Моя внучка не будет учиться там, где ее… Где из нее выращивают домохозяйку.
Когда Полина Николаевна ушла, так и не сменив гнев на милость, Шубина нажала кнопку селектора, и попросила секретаря пригласить очередного посетителя.
Его появление немного развеселило Шубину: следующим после непримиримой госпожи Губайс в кабинете появился новичок – Иван Белов. Оказывается, он ознакомился с расценками на работу и обнаружил упущение. В электронном списке сотрудников была вакантная должность «курьер‑порученец директора». И он пришел предложить себя в качестве кандидата. Всего за пятьдесят шишек в час.
Боевики шли около получаса, пока, наконец, не выбрались на обозначенную высокими тополями проселочную дорогу, расположенную параллельно шоссе, которое они покинули. Перед ними было широкое сжатое поле пшеницы, переходившее в отдалении в живописные холмы. На одном из них привольно раскинулся небольшой городишко.
Сашин грузовик был уже здесь. Рядом с ним стояли обшарпанный автобус «ПАЗ» и три «Нивы». Люди в камуфляже погрузили автоматы и гранатометы в легковушки и, соблюдая очередность, по нескольку человек стали заходить в автобус и переодеваться там в гражданскую одежду. Последним в автобус вошел Усман.
Саша молча наблюдал за этими процедурами, не делая ни малейшей попытки скрыться – у него за спиной стояла Земфира со «Стечкиным» в руке. Когда он оглянулся на нее, девушка посмотрела на него с виноватой улыбкой и ободряюще улыбнулась. Вышло не очень убедительно.
– Обезьяна сошла с ума, взяла в руки автомат и стала террористом, – сказал Белов и снова повернулся к боевикам.
Судя по всему то, что он видел перед собой, являлось отработанной технологией. Каждый боевик знал не только что ему делать, но и свое место, и свою очередь. Всего через пятнадцать минут автобус с пассажирами в штатском, а за ним с небольшими интервалами и все три «Нивы», стартовали в сторону видневшегося вдали городка.
На проселке возле ЗИЛа остался один Усман в сером помятом костюме с потрепанным портфелем в руке. Теперь он мало напоминал командира боевиков. Издали он скорее был похож на менеджера средней руки или бухгалтера. Усман подошел к Саше и жестом велел Земфире, стоявшей у него за спиной, опустить пистолет.
– У меня есть к тебе деловое предложение, – сказал новоявленный «бухгалтер» очень серьезным тоном, – отказываться не рекомендую. Нам нужно провезти груз в Москву. Лучше, если это сделаешь ты, причем добровольно. Тогда, может быть, мы не будем возвращаться к истории с кейсом. В противном случае ты труп. Подумай, даю минуту на размышления.
Пока тот говорил, Саша успел внимательно его рассмотреть. Все‑таки и в штатском костюме в нем чувствовалась военная косточка. Несмотря на густые и черные, как у молодого Буденного, вахмистерские усы, Усман мало походил на кавказца, Глаза у него были голубые, а волосы слишком светлые для южанина. И говорил он с украинским акцентом. Но самое интересное, на внешней стороне ладони у него была наколка: раскрытый парашют и надпись ВДВ.
– Саш, – раздался сзади голос Земфиры, – помоги, пожалуйста. Тебе ничего не будет, я обещаю.
– Обещал волк овце баранины не есть, – мрачно сказал Белов.
Он понял, что Усман настроен более чем серьезно. Судя по всему, у него за спиной не одна война, может быть, Афган или Чечня, и убить человека ему все равно, что иному высморкаться через одну ноздрю. Но соглашаться нельзя! Все его нутро протестовало против такого решения.
Не оборачиваясь, он ребром ладони отмахнулся от Земфиры и попал ей точно по шее. Девушка отлетела куда‑то назад, на траву. Одновременно он подъемом стопы *левой ноги нанес резкий удар Усману в промежность, но тот легко блокировал его, и шутя, двумя легкими, казалось бы, тычками, отправил Caшy в нокаут. Он упал рядом с Земфирой, которая как раз пришла в себя.
Лежа на земле, он пытался восстановить дыхание и смотрел в небо над собой. В нем качались высокие серебристые тополя, над ними кружили черные птицы, а еще выше в синеве плыли небольшие белые облачка. Как ему хотелось сейчас взмыть к ним и улететь к такой‑то матери. Но в этот момент перспективу перекрыли наклонившиеся над ним Усман и Земфира. Теперь пистолет держал в руке боевик. А у девушки был такой вид, будто она собирается заплакать.
– Ну, Саш, – попросила она, как ребенок, – кончай придуриваться, соглашайся. Все будет в порядке.
– Да пошли вы оба на хер, – упрямо сказал Белов, как только к нему вернулась способность говорить.
Усман повел дулом в его сторону и выстрелил ему в голову…
XXVIII
Когда полковник ФСБ Введенский позвонил Зорину и попросил его о встрече – причем, желательно, подальше от любопытных глаз коллег каждого из них, – Виктор Петрович первым делом постарался придумать предлог для отказа. Девяносто девять из ста было за то, что против него затевается новая провокация. И хотя Зорин подозревал Введенского в том, что тот порядочный человек, сути проблемы это не меняло.
Опытный, многое повидавший чиновник Виктор Петрович Зорин был в курсе многих государственных и ведомственных секретов. Знал он и о том, что совестливые люди – удивительные существа. Нет такого места, где бы они не смогли прижиться. И в государственных структурах имеются порядочные люди, и в армии, и в ФСБ. «Правда, в разные времена, – думал Зорин, – эта порядочность выражалась по‑разному».
На заре советской власти порядочные люди среди первых чекистов не приговаривали заложников к смерти по пьянке или с похмелья. Позже, в ОГПУ, порядочные люди не прижигали папиросами соски женам и детям врагов народа. Еще позже, во время Отечественной войны, порядочные люди не стреляли в затылок всем, кто, оставшись с винтовкой против немецких танков, вынужден был отступить, и тех, кто из‑за ошибок в военном и политическом руководстве страной попал в окружение.
В КГБ порядочные люди не шили дел тем, кто из любопытства заглядывал в «Архипелаг ГУЛАГ» Солженицына или ради ускорения строительства коммунизма пытался докопаться до смысла слов «материальная заинтересованность трудящихся при социализме».
В ФСБ порядочные люди избегают крышевать воров‑чиновников и бандитов, предпочитая разоблачать настоящих врагов общества, а не тех, например, кто спасает Россию от радиоактивного заражения и казнокрадства.
Виктор Петрович даже планировал прочесть цикл лекций на эту тему в своем подшефном интернате «Сосновый бор». Будущая элита должна понимать и необходимость, и опасность государственных силовых структур.
Ведь большинство людей обычно не видит разницы между безопасностью общества, охраной конституции и безопасностью собственно государства, то есть безответственностью чиновников. Государство – машина подавления, которая, чуть ослабишь за ней контроль, мигом превращается в узду для народа и в кормушку для казнокрадов. Причем, эта машина умеет ловко присваивать такие бренды, как Родина, Отчизна, Патриотизм, Долг.
Например, долг перед Родиной с точки зрения общества – это обязанность армии защищать людей, которые ее содержат, от внешней угрозы. Но с точки зрения генералитета долг перед Родиной – это обязанность общества поставлять пушечное мясо для армии, которую это же общество содержит. А отсюда обязанность государства держать этих рабов в солдатской форме под постоянным надзором, как в концлагере.
Зорин при всех его чиновничьих Слабостях, был одним из немногих в Кремле, кто понимал, хотя бы теоретически, что интересы личности должны быть выше интересов государства. Логика тут простая: без государства люди выжить могут, а вот без людей – ни государства, ни общества просто нет. А помимо логики, есть еще и личный опыт.
Виктор Петрович целенаправленно и в меру своего понимания действовал во благо государства и был уверен, что правильно осознает и выполняет свой долг перед согражданами. Он совершенно искренне полагал, что нужно произвести перераспределение власти между силовыми структурами государства и обществом в пользу последнего.
И поэтому Зорин сознательно участвовал в разрушении, дроблении и перетасовывании спецслужб, оставшихся после распада СССР. Он даже не сомневался, что находится в черном списке ФСБ, и у него есть все основания опасаться представителей этой могущественной, несмотря ни на что, организации.
Однако все‑таки был шанс на то, что Введенский хочет встретиться с ним для пользы дела.
Виктор Петрович решил рискнуть и согласился на эту встречу.
В Макдоналдсе на Тверской они оказались в одно время, и, отстояв в разных очередях, расположились за одним столиком у окна. Таким образом, чтобы, контролировать вход и выход из ресторана посетителей. Зорин поздоровался с полковником весьма натянуто, а тот в свою очередь вел себя сдержанно и подчеркнуто нейтрально.
Виктор Петрович посмотрел на него с иронией и спросил, пригубив молочный коктейль:
– В пещере надо садиться так, чтобы видеть выход? Ну, сразу видно, что вы искусствовед в штатском. Расслабьтесь, Игорь Леонидович, вы же здесь не на службе, а приватно. Так чем я могу помочь нашим славным органам?
– Славным органам вы уже помогли, – горько усмехнулся Игорь Леонидович. – Благодаря вам эти органы стали почти рудиментарными.
– Да? – поразился Зорин. – А вы уже вернули здание на Лубянке акционерам страхового общества «Россия»?
– Кому возвращать? Восемьдесят лет прошло. Нет их уже никого в живых.
– Что вы говорите? Какое удивительное совпадение! Но Россия‑то еще существует?
– За что вы нас так не любите? – не отвечая на язвительный вопрос, поинтересовался Введенский. – Ну, отработал ваш папа энное число лет на Колыме. Но ведь это спасло его от фронта! Так что, если б не НКВД, то вас лично, возможно, и на свете бы не было. Правда? Во всем есть свои плюсы и минусы. И давайте все‑таки есть, мы ведь сюда за этим пришли, не так ли? – улыбнулся он.
– Знаете, что меня до сих пор больше всего удивляет и поражает в уголовниках, членах КПСС и фээсбэшниках? – Зорин обернул биг‑мак салфеткой, обеими руками поднес ко рту и с видимым пренебрежением откусил. И тут же положил обратно. Прожевав, продолжал: – По отдельности многие из вас, почти все, разумные, интересные и даже часто симпатичные люди. Но стоит вам собраться в стаю, ячейку или контору – нет такой гнусности, на которую вы бы не были способны. Вот как это получается?
– Интересное наблюдение. И весьма точное. Но по‑моему, оно справедливо и в отношении кремлевцев, к коим и вы, безусловно, относитесь. Или нет, вы не из их числа?
– Почему же нет? Конечно, да. Но ведь в Кремле как раз и собрались; кандидаты на скамью подсудимых, бывшие члены КПСС и фээсбэшники.
– Вот как? По‑моему, вы Сильно преувеличиваете! А себя самого вы как позиционируете? Вы же сами участвовали в прихватизации? – полковнику было интересно посмотреть, как Зорин будет выкручиваться.
– Да какая разница? Куда нам до вас!
– Ну‑ну. Будем считать, что к нам сие обвинение не относится. Мы люди служивые в лучшем смысле этого слова и вопросами собственности и недвижимости не занимаемся. Мы защищаем интересы государства. Поэтому прямо скажу: мне необходимо срочно встретиться с премьером. Конфиденциально. Мое начальство не должно об этом знать.
Зорин удивленно поднял брови.
– А в связи с чем по этому поводу ко мне? Он же ваш человек. Неужели вы не можете выйти на него через своих?
– Мочь‑то могу, но – нельзя. Ситуация сложилась таким образом, что я не знаю, кому из своих коллег могу сейчас доверять. А дело серьезное. Очень серьезное, – многозначительно повторил полковник.
Зорин молча пожал плечами, всем своим видом показывая: говорите, любезнейший Игорь Леонидович, а там посмотрим, что можно будет сделать…
Введенский относил своего визави к категории «умеренных казнокрадов». Политический куртизан и царедворец, кремлевский долгожитель. Всех пересидел, при любой власти умел поймать волну. Но бывают в жизни ситуации, когда легче обратиться к врагу, чем к так называемым коллегам. Ведь враг скорее скажет правду, и никогда не предаст. Предают только свои.
– В Москве готовится серия терактов. Скорее всего – взрывы жилых домов. – сказал Введенский, понижая голос. – Мне об этом сообщил мой информатор. Он через родственника оказался к этому причастен. Чтобы узнать подробности, надо было защитить бизнес того самого родственника от уголовников. Я ради этого обратился к начальству, чтобы оно приняло меры. Вы понимаете, как это делается?
Зорин кивнул. Это как раз и дураку понятно. Чтобы получать необходимую оперативную информацию, спецслужбам приходится крышевать бандитов и даже террористов. И во всем мире так делается: для сохранения агентурной сети все средства хороши. Потому что агентура – самое надежное средство борьбы с преступностью и терроризмом. А равно с инакомыслящими.
– Ну так вот, – вздохнул Введенский, – а потом мой информатор исчез. Причем именно тогда, когда должен был сообщить мне конкретные адреса, где будут заложены бомбы. – Игорь Леонидович умолк, полагая, что сказал достаточно.
Но Зорин никак не мог понять, почему его вечный противник обратился именно к нему. А может, это вовсе не частная акция порядочного фээсбэшника, а часть операции, направленной против него? Почему нет?
– А причем тут я? – вежливо спросил Зорин. – И премьер? Если у вас утечка информации, если кто‑то работает на террористов, обратитесь в службу собственной безопасности.
Игорь Леонидович замялся. Для любого офицера хаять родное ведомство все равно что родную мать, какой бы волчицей она ни была. И Введенский попробовал обойтись намеком:
– Вы знаете результаты опросов?
– Какие именно?
– Недавние. Сейчас за войну в Чечне президента винят тридцать пять процентов населения, правительство – двадцать, а самих чеченцев – только семь.
– М‑да… Ну и что? Просто пропагандисты у нас дерьмовые. Только врать и могут. Да и то не убедительно.
– Я не об этак В декабре предстоят выборы в Думу! При таких настроениях вполне могут выбрать тех, кто против ведения войны теми методами, какими она ведется сейчас. И если их выберут, они затеют парламентские расследования. Что тогда будет с вами и вашими коллегами в Кремле?
– Да ничего с нами не будет. Кого бы ни выбрали, они обречены заниматься болтологией. Парламент ведь от слова говорить, это говорильня в переводе на русский.
– Не скажите. Кое‑кого, как минимум, отлучат от кормушки, так?
. ‑Ну это да, возможно, – согласился Зорин.
– А теперь представьте, что в Москве взорвут несколько домов. Как тогда изменится общественное мнение об этой войне? А о чеченцах? И за кого после этого будут голосовать?
Зорин посмотрел на Введенского с жалостью, как на умственно отсталого: неужели он настолько наивен, чтобы полагать, будто Кремль имеет отношение к этой террористической истории?
– То есть, вы допускаете, – недоверчиво усмехнулся Виктор Петрович, – что заказ на теракты сделан из Кремля?
– Допускаю, – кивнул Введенский.
– И после всех этих умозаключений вы встречаетесь со мной и вдобавок просите организовать конфиденциальную встречу с премьером?
Игорь Леонидович снова кивнул.
– Мы думаем… То есть, я лично не сомневаюсь в порядочности премьера. Я полагаю, лично ему это не может быть на руку. Он еще недавно возглавлял наше ведомство. Взрывы здорово ударят по его репутации, а ему тоже скоро предстоят выборы. Но есть там люди, заинтересованные именно в таком сценарии, таком развитии событий. В этом случае нужно противодействовать терактам и сверху, и снизу.
Введенский, естественно, сказал не всю правду. Суть дела заключалась в том, что в данном случае он представлял не только себя, но и генерала Хохлова. Просто тот не мог, в силу своего высокого положения, вести преговоры с Зориным сам.
Однако Зорин отметил про себя оговорку полковника, когда тот заговорил о себе во множественном числе, и это его насторожило.
– Ладно, – кивнул он. – Я попытаюсь вам помочь и на днях позвоню. Но вы еще раз основательно подумайте: стоит ли вам с этим делом лезть к премьеру.
– Обещаю. Вообще‑то лучше будет, если я вам позвоню. Телефон у меня есть.
– И стоит на прослушке? – улыбнулся Зорин. – Тогда послезавтра, в семь вечера жду вашего звонка. Честь имею… – он. понялся из‑за стола и, не торопясь, вышел из ресторана.
Игорь Леонидович окинул зад. внимательным взглядом. Ничего подозрительного. Он посидел еще с минуту и тоже направился к выходу…
Но через день Введенский не позвонил. И на третий тоже. Зо$ин подумал, что полковник, поразмыслив, решил все‑таки не высовываться. А еще вероятнее, это была провокация, направленная своим острием против него, Зорина. Скорее всего, ФСБ в лице генерала Хохлова в который раз пытается свалить его своими подлыми методами, удалить из Кремля и посадить на его место своего, подконтрольного Конторе человека.
Глупо предполагать, что Хохлов не может выйти на своего бывшего шефа самостоятельно. Успокоив себя такими рассуждениями, Зорин решил не связываться с Введенским и ничего не говорить Батину. Это человек временный, проходная фигура. Мало ли мы за последнее время пережили этих киндер‑сюрпризов?
Однако меры Виктор Петрович на всякий случай принял. Он предупредил самых‑самых близких и надежных своих знакомых, что в столице назревают эксцессы, возможны взрывы, и поэтому ночевать лучше за городом, в малоэтажной застройке. Предупредил он по телефону и директрису «Соснового бора» Шубину.
– Лариса, я тут договорился с нашим охранным предприятием. – сказал он ей подчеркнуто спокойным тоном, чтобы та, не дай бог, не впала в панику. – Они увеличат число секъюрити на объекте и проведут учения на предмет обнаружения бомб и диверсантов. И выставят усиленные посты. Предупреди своих сотрудников, чтобы не пугались, скажи, учения, мол, идут.
– А на самом деле?
– И на самом деле‑учения. Ты что, наших не знаешь? От взрыва, не дай, конечно, бог, погибнет максимум сотня. От страха, паники и давки – тысячи. Про Минск слышала?
– Про Минск? А что там случилось?
– Дождик во время концерта на площади пошел, толпа бросилась в метро, в подземный переход, и полсотни человек в панике растоптала. Да, вот еще что, об этих взрывах, кроме своих, больше никому ни слова. Это закрытая информация, поэтому особо не распространяйся.
Мудр и предусмотрителен был опытный Зорин, но в отношении полковника Введенского он ошибся. Тот не позвонил просто потому, что не мог. Через два часа после встречи с Виктором Петровичем в «жигуль» Игоря Леонидовича врезался неустановленный грузовик. По крайней мере, такова была версия гаишников. И теперь Введенский без сознания лежал в реанимации Склифа…
XXIX
Сначала появились звуки – скрипы и дребезжание, какие издают несмазанные колеса. Они доносились откуда‑то издалека, слабые, еле слышные. И самое странное, это «далеко» нахо‑дилось не снаружи, а внутри него, где‑то в глубине черепа.
Потом источники звуков переместились наружу. И он понял, что они совпадают с вибрацией, которую он ощущает спиной, затылком и всем телом. Каждая его клеточка разрывалась от боли. Ему казалось, что его всего разломали на куски, а потом снова сложили все части, и места соединений при каждом толчке простукивают молоточками сотни невидимых врачей‑садистов.
Он открыл глаза и увидел над собой движущийся, как лента транспортера, белый потолок и примыкающие к нему части стен, густо завешанные кабелями и проводами разной толщины. Его везла на каталке по больничному коридору молоденькая симпатичная медсестра…
– Ну, Игорь Леонидович, повезло тебе, – над ним, приноравливаясь к движению каталки, склонился высокий плотный мужик в зеленом облачении хирурга. – Другой бы после такой аварии давно ударил ногой в' календарь, а ты живой. Сейчас мы тебя порежем немного, кое‑что подкрутим, кое‑что склеим, будешь как новенький.
Несмотря на боль, Игорь Леонидович пытался изо всех сил сосредоточиться и по привычке идентифицировать говорившего. Он его точно где‑то видел, этого мужика. Лысый, как биллиардный шар, усатый, вылитый Розенбаум, только гитары не хватает.
– Где гитара? – с трудом разлепив губы, через силу спросил Введенский.
Мужик засмеялся и поправил простыню на груди пациента.
– Гитары не будет. Я доктор Вонсовский. Просто похож на Розенбаума. Ты не говори ничего, тебе вредно. Вот потом, после оперативного вмешательства, мы с тобой споем. Ты главное не сдавайся, дай себе установку на выживание…
Игорь Леонидович закрыл глаза, прислушиваясь к боли внутри. Доктор Вонсовский что‑то сказал медсестре, что‑то о первой хирургии и анестезиологах, а потом звуки опять стали перемещаться снаружи внутрь его головы, пока совсем не затихли где‑то в районе мозжечка. Введенский потерял сознание.
Завхоза Руслана по внутренней связи вызвали на вахту. Там его ждали двое кавказцев, которые на «зилке» привезли давно ожидаемый им сахар.
Тошнотов так обрадовался, что спохватился только, когда разгрузка была закончена. Хотя водители обычно терпеть не могут таскать тяжести, эти сами, без всяких просьб с его стороны, быстренько перенесли в кладовку мешки с трафаретной надписью «Новочеркесский сахарный завод».
Да еще, видимо обсчитавшись, сгрузили на две штуки больше, чем он оплатил. Лишних сто килограммов. Пустячок, а приятно. Разумеется, Руслан не стал указывать им на ошибку, а поспешил поскорее выпроводить. И только когда южане усаживались в кабину, он спохватился:
– Слушайте, а ведь это Белов должен был мне его, сахар этот, привезти? Где он‑то?
– Белов? Какой Белов? – шофер, отряхивая пиджак, повернулся к сопровождающему. – Ты знаешь такого?
Второй пожал плечами, сделал удивленное лицо и отрицательно покачал головой: понятия, мол, не имею. Тошнотов встревожился:
– Саша, Александр Белов! Мне кореш говорил, Витек, что он поехал за этим сахаром!
– Ах, Саша! – обрадовался водитель. – Так он это… У него там любовь с одной красавицей случилась, понимаешь? И они к ее родным поехали. А нас он попросил, отвези, говорит, моему другу сахар, пусть у него будет сладкая жизнь и праздник!
Успокоенный Тошнотов махнул рукой охране: выпускайте. Если б он был чуть‑чуть повнимательнее, то мог бы заметить, что когда шофер начал носить мешки, у него на руке были черные электронные часы «касио» с будильником и другими наворотами. Когда шофер уезжал, часов на его руке не было.
ЧАСТЬ 3
ИЗГНАНИЕ БЕСОВ
XXX
Белов очнулся в квадратной, пять на пять метров, бетонной каморке. Он лежал на холодном полу. Все тело болело, а голова просто раскалывалась. Он дотронулся до темени: вдоль черепа шел вздувшийся кровоточащий рубец, как после удара стальным прутом. Потрогал отекшее лицо – на ощупь оно напоминало сплошную маску, заскорузлую от засохшей крови… Он застонал и снова потерял сознание.
Заскрипела железная дверь и на пороге камеры появился Кабан с бейсбольной битой в руках! С каким удовольствием он размозжил бы черепушку своему старому приятелю. Но это было бы слишком простое решение. Пусть сначала помучается.
Кабан знал, что Белов держит его за дурака и отморозка. И очень обижался, потому что это – неправда. Дурак он только с точки зрения всяких чистоплюев‑астрофизиков. Тех, кто либо бутылки вокруг пивнушек собирает, либо над книжками за копейки киснет. И вообще, если дураку везет, то он уже не дурак…
Потому что в некотором смысле он, наоборот, очень даже смышлен и ловок. Вся суть его жизни заключалась в том, что он впитал и принял к сведению то, чему его учили в советской школе. Только по‑своему, творчески и наоборот.
Ему говорили, что быть богатым стыдно и некрасиво? Говорили. Вот он и грабил, как завещал великий Ленин, всяких богатеев и эксплуататоров.
Ему говорили, что от каждого по способностям, каждому – по труду? Говорили. Вот он и реализовывал свои способности разнюхать что и где у кого есть, и прибирал это к рукам. А если кто думает, что это можно сделать без труда – пусть сам попробует. Иной раз пока раскопаешь, где эти новые русские, вся эта богатая сволочь накопления прячет, семь потов сойдет.
Ему говорили, что «не укради, не убий» – поповское вранье? Мол, чем больше ненавидишь тех, у кого есть то, чего нет у тебя, тем больше ты молодец? Говорили. Вот и ему убить – все равно что два пальца об асфальт. Не просто же так он действует, а страдает за идею «кто был ничем, тому – все»!
Ему говорили, что наши органы самые честные и зря никого не сажают? Говорили. Вот он и делился честно с ментами, которые сажали по наводке его конкурентов.
Ему говорили, что пролетарии всех стран должны соединяться? Говорили. Вот он и соединился с арабскими пролетариями, которые хорошо платят за его квалифицированный труд.
Конечно, насчет пролетариев арабских это небольшой перебор. Если бы не поражение в криминальной войне со Шмидтом и не полный разгром его старой команды, он никогда бы не пошел на сотрудничество с чеченцами и их исламскими покровителями. Не дай бог, узнает братва – не сносить ему головы. Но это вынужденный и временный союз.
Зато благодаря им к нему в руки попал Белов! Для полного счастья Кабану сейчас нужна была сущая малость: придумать, как с ним расправиться. Он очень точно и подробно мог сформулировать все, за что так ненавидел Сашку. Они же коллеги, можно сказать, теми же делами занимались, вот только Белов выше всех нос задирал… И нахапать умудрился гораздо больше. Да неужели он, Кабан, ниже сортом?
Но самое подлое со стороны Белого это то, что все его уважают. Он столько дел наворочал, столько народа погубил да ободрал, а его уважают, а вот Кабана за все то же самое – презирают.
Поэтому, прежде чем раздробить этому жлобу черепушку, надо бы его хорошенько порасспрашивать, как он этого добился? Может, тут какой рецептик есть? Ему бы этот рецептик пригодился.
Опять же, в лом упустить возможность и не наложить лапу хотя бы на кое‑что из того, что хапнул Белый. Кабан попытался наехать на его, так сказать, наследничков, на бабу Белова, да на охранника Шмидта – не вышло. А вот если Белов ему за обещание сохранить жизнь поможет, тогда уж наверняка получится.
Но Кабан боялся. Не самого Белого – этот полутруп теперь и мухи не обидит. А вот его сумасшедшего везения опасаться стоило. Вот, казалось бы, уже все, трындец ему настал, вот он, Белов, лежит, раздавленный и безоружный на полу. После трех дней непрерывных пыток. Другой бы сдох давно, а этот еще шевелится.
Нет, все‑таки надо добить эту гниду, и всем заморочкам конец. Кавказцы все равно ничего не докажут, может, он сак после их обработки туг помер.
Но – бабки? У Белова бабок должно быть немерено да еще у этих арабов он что‑то хапнул по привычке. Жаль упускать.
Или все‑таки добить, чтобы…
– Что ты тут делаешь? – раздался у него за спиной мелодичный женский голос. – А бита зачем?
В камеру вошла Земфира с большой канистрой в руке. Кабан даже расстроился: вот, проваландался, упустил момент… Но ответил спокойно, без температуры, что‑что, а выкручиваться он умел:
– А затем, что он же и броситься может. Что мне тут, вольную борьбу устраивать? Смотрю, не помер ли, паскуда? Вы сказали сами – до смерти не забивать!
– Тебе велели посмотреть, что с ним, а не с битой тут разгуливать, – недовольно сказала Земфира, ставя канистру на пол.
– Вот я и смотрю, – Кабан машинально постучал битой по ладони. – На кой ляд он вам сдался? Пусть подыхает!
– Пригодится в хозяйстве.
– Тогда на хрена вы его так отметелили, что еле живой остался? Он же почти и не дышит уже! – Кабан знал, что Земфира заступалась за Белова, и даже угрожала своим «Стечкиным» Усману, но не мог отказать себе в удовольствии поиздеваться над этой недотрогой.
– Слушай, Кабан! Ты что, на его место хочешь? Нет? Все и не маячь тут. Вали отсюда конем. – Земфира вытолкала его из камеры и захлопнула дверь у него перед носом.
Подождав, когда затихнут шаги в соседней камере, она взяла канистру и подошла к Белову. Он все еще был без сознания. Девушка намочила свой носовой платок и нежно обтерла им его опухшее от побоев лицо. Потом, когда он очнулся от холодных прикосновений, оттащила его к стене, помогла сесть и напоила водой. Белов с трудом открыл заплывшие, как у боксера после двенадцатого раунда, глаза и спросил:
– Где я?
– Не могу сказать, Саша, не имею права, – ответила Земфира, виновато глядя ему в глаза…
Белов попробовал сделать глубокий вдох. Это ему удалось. Значит, ребра не сломаны. Видно, били его специалисты. И, судя по выражению ее лица, Земфира ему не враг. То есть враг, но, по крайней мере, немного сочувствующий. Это надо как‑то использовать. Чутье подсказывало, что ему много еще чего предстоит. Страшного и разного.
Саша жалел, что не сумел вовремя разглядеть в ней вооруженную фанатку. Эти исламские валькирии пострашнее мужиков будут. А все потому, что она слишком открытой и европеизированной казалась для террористки. Может, потому что она наполовину русская? Да и татары к нам все‑таки ближе генетически, по крови, чем к кавказцам или арабам. Столько лет вместе, все так перемешалось, что поскреби русского, и найдешь татарина. И наоборот. В общем, хочешь не хочешь, а братья навек.
Хотя когда она о литературе рассуждала русской, что‑то там было такое, что его насторожило. Вернее, видел, чуял он в ней второе дно, но не прислушался к своему внутреннему голосу. За что и получил по мордам! Теперь злость на самого себя помогла ему сосредоточиться и взять себя в руки.
Еще не вечер. Надо думать, как отсюда выбраться. А там разберемся с этими чертями‑беса‑ми. Просто у него появился еще один должок, а к долгам Белов привык относиться с максимальной серьезностью.
XXXI
Азиз прибыл в Москву без всяких проблем – из Тбилиси он вылетел в Париж, а оттуда с дипломатическим паспортом Ирака уже в Москву. Так было дольше и хлопотнее, но на своей безопасности Азиз предпочитал не экономить. Хотя паспорт был не совсем настоящий, но русские с таким почтением относятся к режиму Саддама Хусейна, что пограничники чуть ли не кланялись ему в пояс.
Азиза переполняло радостное чувство хорошо сделанной работы. Но – не до конца сделанной! Заключительный аккорд впереди. Так что расслабляться рано.
В аэропорту его встретил радостно улыбающийся Усман.
– Мы едем в надежное место? – спросил его Азиз.
– А як же, это небольшой поселок под Москвой. Называется Алаховка. Там у нас все схвачено, нас ждут в достойном доме нашего достойного кавказского друга.
– Но я слышал, что в Москве строго с документами? На каждом шагу проверки?
– Не беспокойтесь, уважаемый. Мы не тратим денег зря. Главный паспортист Алаховки – наш хлопец. Русских он ненавидит так, что ни прописаться, ни зарегистрироваться там обычному русскому не по силам. Разве что только за очень и очень большие гроши, поэтому там много богатеев. Зато для нас и наших кавказских друзей всегда наготове дома с хорошими условиями проживания и необходимые документы и бланки. Там вы будете в безопасности, среди своих…
Ехать пришлось через Москву, Азиз рассеянно поглядывал сквозь затененные стекла «шевроле» на широкие улицы* В Москве он был второй раз, в первое свое посещение задержался ненадолго, его нелегально переправили в Дагестан. Но и тогда, и сейчас местные жители произвели на него странное впечатление. Красиво одетые, явно сытые и здоровые люди бестолково суетились, спешили куда‑то, и у большинства были мрачные, озабоченные физиономии.
– У них что в этой Москве, траур какой‑то? – хмуро спросил Азиз у сопровождавшего его Усмана – Вроде, пока рано!
– С чего вы так решили, уважаемый? – удивился тот.
– Но вот же у них такие лица, будто они идут хоронить своих любимых родственников!
– Ах это! – Усман засмеялся, тыча пальцем в сторону улицы. – О, цэ у них такая привычка: безбожники, одно слово! Вместо того, чтобы радоваться каждому дню жизни и благодарить Всевышнего за еду и здоровье, они бегают мрачные, едят друг друга за прошлые и будущие обиды. Да еще день и ночь твердят по телевидению, как отвратительно жить в их стране. Отсюда и несмываемая печаль на москальских рожах. Ничего, когда им откроется истинная вера, они сами возрадуются!
Все это Усман говорил серьезно, с большим искренним чувством. Он принял ислам в Афганистане, попав в плен к моджахедам в ходе боевых действий. Сначала ему казались странными мусульманские обычаи, особенно требование пятикратного творения намаза. Но человек отвергает то, что ему не понятно. А то что он понимает, ему легче принять.
Он прожил несколько лет в горах Тора‑Бора, в самых примитивных условиях, без газа, электричества и телевидения, но никогда об этом не жалел. Потому что ему открылся совершенно другой мир, иная правда – правда Корана.
Кроме того, у него были свои счеты к русским, пославшим его в Афганистан проливать кровь за советскую империю.
Когда‑то, еще до принятия истинной веры, его звали Миколой, фамилия у него была Хватуненко. Он был родом из Западной Украины, западенец, и не мог простить Советам отнятых доходных домов во Львове, принадлежавших еще его деду. Целые поколения Хватуненков по грошику, тяжким трудом собирали богатство, но пришли коммунисты и отобрали все в один день.
Добро бы хоть сами нажились, это хоть понять можно. Так нет, они все изгадили коммуналками, расселив в лучших апартаментах тучи бездельников и пьяниц.
После русских, подло отнявших у несчастных украинцев историческое право на это имя, он больше всего ненавидел коммунистов, но как‑то так получалось, что эти понятия совпадали. Он даже придумал свое название этой враждебной силе: коммунистический русизм!
«Нет и не может быть в мире более человеконенавистнической, жестокой и цинично действующей идеологии, чем русизм, – думал Микола‑Усман. – Все ее носители – животные без всяких моральных принципов. Поэтому можно и нужно вести с ним непримиримую борьбу везде, где только можно – в Афгане, в Чечне, в самой Москве».
В исламе Усман видел единственную силу, которая в состоянии смести с лица земли Россию, уничтожить ее как государство, как хищного зверя!
Усман не преувеличивал, говоря о достойном приеме, ожидавшем Азиза в Алаховке. Скорее поскромничал. Роскошный четырехэтажный особняк беженца из Чечни возвышался над домами новых русских, как Дворец съездов над кремлевскими стенами.
У ворот дома приехавших встретил толстый хамоватый малый с маленькими глазками и короткой шеей. Он открыл дверцу «шевроле» и панибратски подмигнул ступившему на землю Азизу.
– Это наш помощник, – сказал по‑арабски Усман. – Зовут Кабан. Наглый как танк, но со связями среди ментов и уголовников. Полезный нам человек.
– Кабан? – Азиз был неприятно поражен. – Это же «свинья»? Брать в союзники свинью в таком важном деле! Ты что, с ума сошел?
Для равновесия надо отметить, что и прибывший эмиссар сразу не понравился Кабану: бородатый, рожа хитрая, узкая, и смотрит волком. Видно, всех подозревает, кого ни увидит. Если бы Кабан не надеялся наложить лапу на бабки Белого, а может, и на денежки своих теперешних хозяев, он давно бы отсюда слинял. Но он очень надеялся отовариться. Да и арабы не спешили должок отдавать.
Его наглый взгляд был воспринят Азизом как сигнал тревоги, и он спросил Усмана по‑арабски:
– Ты уверен, что этой свинье можно доверять?
– Ни в коем случае! – заверил Усман. – Он хитер как лис, и осторожен, как кабан. Но он нам необходим, чтобы реализовать наш план. Этот тип ненавидит Белова и будет рад его подставить. Тогда мы сможем…
– Хорошо. Я понял. Но постарайся, чтобы эта свинья ничего лишнего не нарыла.
– Не беспокойся. Кабан будет жить ровно столько, сколько потребуется для нашего дела. Потом мы его зароем.
Они вошли в дом. Внутри он был оформлен в восточном стиле. Мебели практически не было, пол устилали ковры ручной работы. Стены дома так же скрывали ковры, на которых были развешаны сабли и кинжалы.
Азизу не терпелось приняться за дело. Он наскоро умылся и перекусил. Для него вопросом номер один был контроль за размещением готовых зарядов. С местами закладки гексогена его ознакомил Юсуф:
– Вот, уважаемый, – сказал он, расстелив на ковре у ног Азиза большую карту Москвы и области. – Номера закладок в порядке установки времени. Первый взрыв будет здесь, это называется Каширская. Второй вот здесь, на улице Гуриевича. Третий под Москвой, в Жлобне. Это элитный интернат детей российских политиков.
– Тут у меня есть возражение, уважаемый, – перебил его Усман. – Я думаю, что не стоит нам трогать интернат. По крайней мере пока.
– Да? – удивился Азиз, машинально перебирая зеленые, крупные четки. – Почему мы должны жалеть детей этих безбожников?
– О, цэ так… Но если мы сейчас взорвем простых москвичей, всякую мелочь без больших денег и связей, то гнев властей и населения выльется на чеченцев. Но если мы заденем тех, у кого есть влияние? Тогда им мало будет Чечни. Русские будут вдвойне, втройне мстительны, если обидеть детей и напугать жен власть предержащих. Понимаешь? Зачем нам лишние проблемы?
– Там, в интернате, уже все подготовлено, – предупредил Юсуф. – И нейтрализовать заряд будет непросто.
– Аллах велик, – задумчиво напомнил Азиз. – Не подобает душе умереть иначе, как с дозволения Аллаха и в установленный в писании срок. Только он знает, кому пришло время. Но вот очередность взрывов надо изменить. Первым будет здесь, где Южный порт? – он ткнул пальцем в карту в районе улицы Гуриевича. – Вторым тут, на Каширке. А потом интернат, третьим номером, на закуску, как говорят русские.
– Значит, интернат последним? – переспросил Юсуф, исправляя цифры на карте.
– Да. Хорошо. Пока я всем доволен, – Азиз погладил бороду и прошептал суру о том, что истинный мусульманин убивает любого неверного, который не преклонит колени перед Аллахом.
XXXII
Одиночество – страшная пытка. Самая страшная из всех возможных. Тем более, если не знаешь, где ты, у кого, зачем тебя держат, и что тебя ждет. Белов, лежавший ничком на бетонном полу, не так мучалс^от боли в измочаленном сапогами ваххабитов теА, сколько от невозможности понять происходящее.
Ну ладно, он сам того не желая, помог этим исчадьям ада провезти взрывчатку на какое‑то расстояние, но ведь потом‑то они обошлись без него! Зачем тогда оставили его в живых, везли столько времени куда‑то, вместо того, чтобы загасить вместе с ментами на дороге? Сначала у него создалось такое впечатление, что били его не ради каких‑то сведений или признаний, а исключительно из любви к самому процессу превращения живого человека в истерзанный труп.
Так взбесившиеся волки режут всех овец подряд, сатанея от вкуса свежей крови, пока все стадо не перегрызут. Почему же тоща его не забили до смерти? Ну, на этот вопрос он нашел ответ: из‑за кейса. Пока они не знают, где он, его не убьют, но убивать будут. Постепенно!
И самое главное, что с той взрывчаткой, которая была в ЗИЛе? Мысли об этом Саша прогонял, потому что ничего в этой ситуации изменить не мог.
А если бы мог?.. Вообще‑то он из тех, кто бросается под танки… Пусть даже его героизма никто не оценит. Вон, солдатики в Чернобыле чуть ли не голышом Родину спасали. И как она их отблагодарила? Половине отказывается ставить диагноз лучевая болезнь, а вторую заставляет все время унижаться, выпрашивая подачки.
В пользу того, чтобы броситься спасать неведомых ему, Белову, людей, было еще одно важное и принципиальное для него соображение: не хочется остаток жизни просуществовать с мыслью, что ты – подонок и трус.
Конечно, он тут, в этом бетонном мешке, ничего сделать не может, за него решили, что он в этом деле не участвует и ответственности не несет. Но в голове, как заевшая пластинка, крутился один и тот же мотив: «Цэ взрывчатка, да‑а‑рагой. Шоб вы, москали, на своих шкурах узнали, шо такое война. Понимаешь, да? И на вашу улицу едет праздник!»
А ведь общий вес груза, который он вез, не меньше тонны! С такой горой взрывчатки в Москве, уязвимой, как любой мегаполис, можно много чего натворить. Одно метро хотя бы взять: три‑четыре кило, и от вагона ни хрена не останется, а если еще и свод туннеля рухнет? Ужас…
Но он‑то что может сделать в теперешнем своем положении? Реально – ничего. Ну и все. Надо думать о том, как самому выпутываться, Горцы, наверное, кроме кейса, на его деньги глаз положили. Будут вымогать, чтоб отдал перед смертью…
Белов услышал откуда‑то сверху доносившийся шум и топот. Они усиливались по мере приближения источника звука. Наконец дверь со скрипом распахнулась и двое кавказцев швырнули в камеру высокого оборванного человека.
Потом по‑военному, одновременно развернулись, вышли, хлопнув дверью. Почти тотчас в ней открылось железное окошко и в нем, как на экране телевизора, возникла широко улыбающаяся физиономия. «Старый знакомый, – подумал Саша, узнав эти маленькие заплывшие глазки. – Где свинство, там и Кабан!»
Откуда он здесь взялся? Кабан, конечно, тварь беспринципная, всю жизнь только о своей шкуре думает. В том смысле, что не надо ля‑ля: если сам о себе не позаботишься, то другим тем более на тебя плевать! О других пусть заботятся другие. Так он рассуждает. От жадности готов служить кому угодно, лишь бы бабки да власть иметь над другими урками.
Но ведь не такой он дурак, чтобы подставлять шею горцам? А то, что у них обмануть и предать чужаков – высшая доблесть, как русскому вусмерть водки нажраться, так это и для Кабана никакой не секрет. Так какого он рожна с ними заодно?
– Вы это, – сказал Кабан доверительным тоном лежавшим на полу пленникам, – побудьте пока здесь, ребята. Никуда не уходите! Еще пригодитесь в хозяйстве, – он довольно хмыкнул и захлопнул окошко.
Когда‑то, в девятнадцатом веке, оно называлось «иудой».
Белов помог новому соседу подняться на ноги и переместиться к стене.
– Эй, брат, пить хочешь? – спросил он, и подтянул канистру с водой поближе:
– Хочу, они мне третий день пить не дают и не кормят, – ответил тот.
Судя по виду, новый постоялец сам был родом с Кавказа. У него были широкие, почти сросшиеся на переносице брови, черные глаза, нос с горбинкой. Он криво улыбался, постанывая от боли.
«А не подсадили ли его мне, чтобы что‑то выведать?» – спохватился Белов.
Очевидно, соседу пришла в голову та же мысль.
– Слушай, а ты не подсадка? – спросил он, сделав несколько жадных глотков из канистры.
– А как же! – ответил Саша. – Вот сейчас только себе морду набил, чтобы в образ предателя войти!
Новичок хихикнул. Смеяться ему было больно, и он уморительно скривился. Белов, глядя на него, хихикнул тоже. И тоже скривился. Горец, видя его перекошенную физиономию, засмеялся сильнее, и сильнее перекосился.
Они оба заржали, глядя друг на друга, болезненно всхлипывая, и от этого еще забавнее гримасничая. Это был смех на грани истерики, но зато появившееся доверие между ними от этого окрепло.
Склад, на Краснодарской, нашел для них. Он и доставку грузов должен был наладить.
– Может, он точные адреса знает?
– Нет. То есть, он знал, но у него уже не спросишь. Он…
Договорить Нагоев не успел: распахнулась дверь камеры и в нее вошли Азиз и Усман. У обоих на головах были зеленые повязки с цитатами из Корана.
XXXIII
Усман первым делом крепко связал обоим руки, а потом отошел в сторону, предоставив говорить Азизу. Тот смотрел на лежавшего на полу Белова так, словно был преисполнен глубочайшего сожаления о том, что ему приходится держать в неволе столь почтенного и мудрого человека. А еще во взгляде его больших шоколадных глаз явственно читалась скорбь обо всех заблудших, несчастных и страдающих, так и не нашедших в жизни единственно верного, правильного пути к Богу. Нашева он подчеркнуто игнорировал.
Белов постарался настроить себя, будто все это происходит не наяву, а только снится. Потому что если это всерьез, то так страшно, что даже перестали болеть многочисленные раны и ушибы.
Зато Усман, который захватил на трассе Сашу, а потом столь увлеченно прыгал и топтался на нем на проселке, ибо лучшим кайфом для него был хруст русских костей, не скрывал своей ненависти к нему.
– Вот посмотри на Усмана, – мягко произнес Азиз, разглядывая цепочку с простым крестиком на груди Белова. – Путь к истинной вере открыт для всех. Аллах велик и справедлив. Даже если последний грешник раскается и примет Аллаха в сердце, его ждет прощение. Аллах простит его!
Белов постарался выразить взглядом свою готовность сотрудничать с Аллахом и его представителями на земле.
– Я же вижу, – продолжал Азиз, – ты настоящий мужчина. И все сделаешь, чтобы обезопасить свою семью. Ведь так, Белов?
– Конечно, сделаю! – заверил его Саша: он был не в таком положении, чтобы спорить с этими садистами. Тем более, что это была правда.
Упоминания в семье он ждал: многие борцы за справедливость, выбравшие себе веру в бога в качестве все объясняющей теории, обожают шантаж. Их любимая идеологическая каша вместо масла заправлена кровью и страхом.
– Ты действительно готов сотрудничать с нами? – требовательно спросил Азиз.
– Еще бы! – поспешил заверить его Белов. – Да я всю жизнь об этом мечта…
Усман, сообразивший, что Саша издевается над ними, неожиданно и резко ударил его ногой по губам, не дав договорить:
– Подожди, не горячись так, – успокоил его его Азиз. – Истинный мусульманин должен избегать насилия. Мы должны дать ему шанс. Я думаю, ты, Белов, любишь своего сына, так или не так?
– Конечно люблю! – охотно подтвердил Саша, изо всех сил демонстрируя простодушие. – Но он‑то тут при чем?
– Понимаешь, если ты попытаешься, только попытаешься нас обмануть или предать… – многозначительно сказал Азиз, – будет плохо и твоей жене, и сыну. По жене, мы знаем, ты особенно тосковать не станешь. Но сын‑то тебе не безразличен, так?
«Сволочь Кабан, все им доложил», – понял Белов и пожалел, что несколько раз оставлял этого подонка в живых, когда имел возможность отправить его на тот'свет. Все‑таки даже гуманизм должен иметь разумные пределы. Но вот такой уж был дар у Кабана – вызывать омерзение и жалость одновременно.
– Что же ты молчишь? – вкрадчиво спросил Азиз. – Тебе не дорог твой сын?
– Да дорог, дорог, – подтвердил Белов. – Чего вы все пугаете‑то? Есть дело? Выкладывайте. Или просто так базар, ради понтов?
Азиз снисходительно улыбнулся:
– Наконец‑то я слышу настоящий русский язык. Никаких понтов. Мы хотим, чтобы ты, – . Азиз сжал кулак и отогнул мизинец, – передал нашему другу Кабану все свои контакты по доставке в Европу наркотиков. Еще, – он отогнул безымянный палец с роскошным рубиновым перстнем, – ты должен отдать ему весь свой бизнес. Счета, фирмы, имущество. Сделаешь это – твой сын будет жить. Нет – умрет. И учти, назад дороги у тебя нет. Вот, полюбуйся на себя!
Азиза достал из кармана пачку фотографий: Белов перегружает мешки с сахаром из «мерса» в «зилок»; Белов в кабине ЗИЛа с Земфирой; Белов в окружении боевиков в лесу.
– Все эти снимки давно уже в ФСБ, и его сотрудники просто жаждут с тобой побеседовать. Твоя причастность к терактам у них не вызовет ни малейшего сомнения. Русский бандит, продавшийся чеченским террористам – вот кто ты отныне в глазах своей Родины. Только мы, ваххабиты, можем дать тебе возможность выжить. И если ты будешь сотрудничать с нами честно, мы тебя спасем. У тебя будет все: документы, деньги и убежище. Наша власть велика, ты заметил? Практически, вся Россия уже живет по нашей воле, – Азиз воздел руки к потолку камеры. – Мы хотели, чтобы русские заманили чеченцев в Дагестан, и они их туда заманили! Мы хотели, чтобы Дасаева отпустили из Дагестана назад, в Чечню, и его отпустили! Мы хотим, чтобы русские бомбили Чечню, поставляя для нас новых солдат, и вы бомбите. Мы хотим, чтобы русские верили, что все у вас грязно и продажно, и вы – верите, твердите об этом друг другу день и ночь! Мы хотим, чтобы русские посылали в Чечню необстрелянных, необученных, голодных солдат, и вы шлете молокососов под наши пули и фугасы. Вы их шлете и шлете. Вы даже не понимаете, что компрометируете себя в глазах европейцев! И поэтому Европа поможет нам уничтожить Россию, а потом мы уничтожим Европу. Ты видишь? У тебя теперь есть шанс перейти на сторону победителей!
– Уважаемый Азиз, гх‑м, – многозначительно откашлялся Усман, – ты можешь опоздать.
До взрывов осталось мало времени, а на въезде в Москву пробки бывают в любое время. Да и менты могут пристать, надо выезжать. Нам еще нужно отгрузить пару лишних мешков…
– Хорошо. Я надеюсь, ты все понял, Белов? Тебе некуда деваться. Только мы можем спасти тебя от ФСБ. Только служа нам, ты спасешь жизнь своему сыну. А чтобы ты не питал иллюзий… Усман сейчас покажет тебе, как мы «благодарим» тех, кто осмелился идти против нашей воли.
Азиз что‑то буркнул Усману по‑арабски, показал на молчавшего Нагоева и вышел из камеры.
Усман довольно улыбнулся, подошел к сидевшему у стены карачаловцу.
– Ты знаешь, кто это? – показывая на него пальцем, спросил Усман Белова. – Это предатель, он продался русским. Он предал интересы ислама, забыл гордость и пошел в услужение федералам. И сейчас ты увидишь, как мы умеем скрасить таким подонкам последние часы жизни! Но вначале он расскажет нам, где спрятал жену и дочь! И когда он уже будет корчиться в аду, мы устроим им ад здесь, на земле. Что ты молчишь, Тимур?
Белов многое повидал в жизни и был уверен, то ни поразить, ни удивить его человеческой мерзостью уже невозможно. Он ошибался.
Усман с таким садистским наслаждением пытал извивавшегося, сходившего с ума от боли Нагоева, что Саша засомневался в психической нормальности этого новообращенного исламиста.
Это все‑таки неестественное сочетание – украинец‑мусульманин! Уникум, можно сказать!
Но Нагоев так и не сказал, где спрятал семью, хотя Усман резал его скальпелем по живому и выбил молотком все зубы. Когда Тимур понял, что боль от пыток сильнее его воли, он откусил себе язык и захлебнулся собственной кровью.
Усмана это очень, просто несказанно расстроило. Ему было все, равно, где находятся родные карачаловца. Он наслаждался самой возможностью мучить, унижать, издеваться над человеком, заставляя его предавать самое святое. И если этого не удавалось добиться, то, разумеется, удовольствия от пытки он получал гораздо меньше. Но ведь все равно получал!
Правда, на этот раз неудачу компенсировало то, как вынужденный присутствовать при истязаниях Белов реагировал на страдания Нагоева. Сашу трясло от сознания собственного бессилия, при каждом крике Тимура он сжимал кулаки и напрягался, пытаясь разорвать веревку на руках. И эти безуспешные, бессмысленные попытки были для Усмана чем‑то вроде приправы к изысканному блюду.
Азиз прекрасно знал о том, что происходит в подвале, но старался об этом не думать. Садистские наклонности Усмана, его любовь к кровавым утехам были ему неприятны, даже отвратительны. Однако такие люди, к сожалению, иногда бывают нужны и полезны. Сначала нужно построить веру на страхе и крови, это фундамент, а потом возводить на нем здание нового общества любви и добра. Идет скрытая, тайная война между правой и неправой верой, и тут не до сантиментов. На войне как на войне!
Однако сам он кровавых игр не переносил, и участвовать в них брезговал. Он же не псих, как этот садист Усман. Одно дело припугнуть ненадежного сторонника расправой, и совсем иное самому, своими руками резать и рвать еще живого человека на куски. Б‑р‑р‑р!
Кроме того, есть дела и поважнее. Нужно осмотреть точки закладки взрывчатки, проверить, все ли предусмотрено. В любом деле могут быть непредвиденные случайности. Профессионал тем и отличается от непрофессионала, что сводит риск возникновения накладок к минимуму…
XXXIV
Любимое антикварное трюмо, разбитое Кабаном, Надежде удалось восстановить с большими издержками. Мастер взял за реставрацию пятьсот долларов – все‑таки антиквариат начала девятнадцатого века! Но самое главное, она отдала за работу последние свои деньги и осталась без средств к существованию. О починке остальной мебели в обозримом будущем нечего и думать, не говоря уже о ремонте квартиры. Как Мамай прошел, ей‑богу.
Но, с другой стороны, без этого трюмо она себе жизни просто не представляла, хотя это был подарок нелюбимого мужа на ее именины.
«Какая скотина этот Кабан… – думала она, рассматривая в зеркале свое отражение. – Никогда ему этого не прощу…»
Она поправила халат на груди и нежно провела кончиком пальца по своему идеальному лобику – парапина, память о последнем посещении Кабана, зажила, слава богу, без следа.
И что он взялся ее донимать своими дурацкими звонками? Неужели не ясно, что они – не пара? В одну телегу впрячь не можно коня и трепетную лань! А уж кабана тем более.
Самое обидное, что, в свою очередь, актер Младогаров, которого Кабан зверски избил на лестничной клетке после ее… ну, после этого… совершенно не желает с ней общаться. Да и черт с ним, на нем ведь свет клином не сошелся?
Из этих печальных размышлений Надежду вырвал требовательный звонок в дверь. Опять Кабан? Не похоже. Время не его, сейчас файв‑о‑клок, а он обычно появляется дома ближе к ночи, и тут же начинает ей названивать, а последнее время вообще куда‑то пропал!
Надежда на цыпочках подкралась к входной двери и посмотрела в глазок. В центре искаженного линзой пространства лестничной клетки она увидела овальное носатое лицо, завершенное милицейской фуражкой.
Словно в подтверждение легитимности этой картинки, из‑за двери донесся вполне соответствующий ей грубоватый голос:
– Откройте, милиция!
«Надеюсь, это опять изнасилование?» – усмехнулась про себя себя Холмогорова, распахивая дверь.
На пороге стоял обычный милиционер в обычной потрепанной форме с обычным лицом армейско‑ментовского типа. Единственное, что отличало его от остальных представителей племени служивых людей, была огромная, лучше сказать, гигантская, циклопических размеров корзина роскошно оформленных красных роз, стоявшая у его ног. Композиция потрясающая, сразу видно, мастер‑флорист постарался. Японцы отдыхают со своим икебанством!
– Здравствуйте, я ваш участковый, лейтенант Химичев, – вежливо сказал он, коротко приложив правую ладонь к виску. – Не волнуйтесь, все в порядке. Ваш сосед, гражданин Кабанов Р. Г., поручил мне передать вам, уважаемая Надежда Федоровна, эти… как их, самые… – Химичев заглянул в бумажку, которую держал в левой руке, – скромные цветы в знак благодарности, доставленной ему… – он снова сверился с текстом, – вашей красотой…
Холмогорова была просто потрясена: ей в жизни никто не дарил таких божественных цветов да еще в таком количестве. Текст сопроводительной записки, правда, несколько двусмыслен, да и стиль хромает, но все равно – приятно! И так неожиданно!
– Будьте добры, лейтенант, занесите цветы в комнату, – сказала она, но, спохватившись, что участковый может увидеть следы учиненного дарителем погрома, поправилась: – Лучше поставьте здесь, в коридоре…
– Надежда Федоровна, позвольте я… Мне можно это сделать? – откуда‑то сбоку от лейте‑нанта Химичева выскочил розовый от смущенья Кабан.
Он так умоляюще‑трепетно взирал на свою прекрасную соседку, что у Надежды дрогнуло сердце, и она разрешила ему войти. Тем более, что он для такого торжественного случая облачился в очень дорогой черный двубортный костюм и нацепил несусветно яркий винилово‑оранжевый галстук.
Галстук на нем смотрелся, как на корове седло. И она поняла, сообразила, почувствовала, что это для всегда неряшливо одетого Кабана – настоящий подвиг, сравнимый с деяниями Геракла.
– Лейтенант, свободен, – сказал Кабан краем рта уже совсем другим тоном, шагнул в квартиру и живенько захлопнул дверь перед носом у милиционера…
Оставшись наедине, и Кабан, и Надежда Федоровна почувствовали некоторое смущение. Холмогорова, в общем‑то, не горела желанием приглашать проштрафившегося соседа в комнаты. Напротив, у нее появилось острое желание выставить его обратно за дверь. Некоторое время они молча смотрели друг на друга.
Наконец Кабан все так же молча достал из кармана пиджака ключи от машины и протянул их, держа в щепоти за кончик цепочки, соседке. Надежда удивленно смотрела, как они покачиваются в воздухе у нее под носом вместе с небольшой фигуркой Приапа, античного божка с торчащим, как нос у Буратино, фаллосом.
– Что это?! – гневно спросила Холмогорова, показывая тонким, детским пальчиком на связку ключей.
– «Шкода» – виноватым голосом объяснил Кабан, и видя, что соседка не врубается, добавил: – Это вам, Надежда Федоровна, машина в подарок. От всего сердца.
Холмогорова, конечно, не раз видела на стоянке во дворе дома кабановскую «шкоду» цвета голубой металлик. Машина почти новая, можно сказать, неношенная. Глупо было бы отказываться… А Кабанчик‑то, кажется, парниша при деньгах. Об этой стороне его примитивной натуры она как‑то не задумывалась. И, как видно, зря.
– Вы не думайте, Надежда Федоровна, машина чистая, – запнулся Кабан и счел нужным добавить, – в смысле, по документам чистая. Не волнуйтесь, катайтесь на здоровье.
– Ну, ладно, – сказала Холмогорова тем же тоном, каким Кабан говорил с лейтенантом Химичевым, и величественным наклоном головы позволила положить Приапа на свою ладонь. – Возьми корзину и отнеси в гостиную…
Когда Кабан резво поцокал копытами в комнату, исполняя ее приказание, Надежда Федоровна подумала: «А ведь он, в принципе, не безнадежен. Только ему рука нужна…»
Она чуть‑чуть ослабила пояс и слегка распахнула халат, чтобы белый треугольничек кожи в вырезе на груди выглядел как можно аппетитней…
Валентина Степановна отчаялась уговорить Холмогорова остаться у них погостить хоть пару дней. По ее мнению, он самым благотворным образом воздействовал на ее супруга, который становился после общения с ним более спокойным и уравновешенным, несмотря на все их идеологические споры.
Но Юрий Ростиславович решил для себя окончательно и бесповоротно, что лучше бомжевать, чем подвергать себя этим аудиальным истязаниям! Говорят, что есть такая пытка под названием «музыкальная шкатулка». Закрывают человека в камере, включают мелодию из нескольких повторяющихся тактов. Они звучат нон‑стоп и через неделю‑другую человек гарантированно сходит с ума – уноси готовенького! Все, с него хватит, ноги его больше здесь не будет!
Холмогоров тепло попрощался с Пчелкиными, оделся потеплее – на нем был осенний черный плащ на подстежке и черная же шляпа с широкими полями, – и вышел на лестничную клетку.
– Юрий Ростиславович, ну куда вы на ночь глядя, – крикнула ему вслед сердобольная Валентина Степановна. – Вернитесь!
Но Холмогоров уже спускался по лестнице, опираясь на свою любимую трость. Как только дверь квартиры Пчелкиных закрылась, его охватила блаженная тишина. То есть, конечно, телевизор Павла Викторовича надрывался по‑прежнему, но в подъезде было относительно тихо. Чувство было такое, будто умолк грохот не смолкавших сто лет подряд отбойных молотков!
Он вышел из подъезда, и пошел вдоль дома Пчелкиных, постукивая тростью. Возле продмага, размещавшегося на первом этаже и в подвале здания, стоял «зилок». Двое грузчиков вытаскивали из подвала тяжелые мешки и грузили их в машину Возле кабины курил высокий черноусый кавказец с портфелем, по виду экспедитор или товаровед…
– Таскать вам не перетаскать, молодой человек, – пошутил академик, видевший пару дней назад, как эти же грузчики затаскивали мешки в подвал.
– Это лишние, – ответил кавказец странной фразой и почему‑то с украинским акцентом, – столько не понадобится.
Но Холмогоров уже его не слушал. Стуча тростью, он подошел к мемориальной доске, висевшей на стене дома. Холифгоров остановился и, подслеповато щурясь, прочитал текст. Из надписи на доске следовало, что разведчик Авраам Яковлевич Гуриевич, в честь которого названа эта улица, геройски погиб в сорок первом в тылу фашистов под Москвой…
В гостиной Пчелкиных по‑прежнему орал телевизор – передавали последние известия. Правоохранительные органы в лице лучших сыщиков МУРа одержали очередную крупную победу.
В результате операций «Перехват» и «Сирена» наконец‑то были найдены костюмы опального генерального прокурора Шкуратова! Бывшего генерального прокурора!
«Остались сущие пустяки, – раздраженно подумал Павел Викторович, – доказать, что эти шмотки куплены за счет государства, и с коррупцией в России будет покончено насегда!»
Пчелкин вздохнул и переключился на другой канал, чтобы не расстраиваться. Уж лучше смотреть мыльную оперу, чем этот отечественный документальный сериал о прокурорах и проститутках…
Старый потрепанный «шевроле», на котором Азиз и Юсуф добрались до улицы Гуриевича, почему‑то вызвал подозрения у милицейского патруля на въезде в Москву. Менты проверили у обоих документы, в том числе на машину. Бумаги оказались в полном порядке: чтобы не тратить попусту время на объяснения с представителями власти, Юсуф, сидевший за рулем машины, заранее вложил в них зеленую купюру. Их пропустили без задержки.
Весь день они мотались по Москве, а ближе к ночи Азиз велел отвезти себя на Гуриевича. Он не мог отказать себе в удовольствии увидеть своими глазами запланированный взрыв. Столько сил, денег и времени вложено в его подготовку. Будет о чем детям рассказывать!
Давно уже стемнело, но улица Гуриевича была залита ярким оранжевым светом фонарей. Юсуф остановил «шевроле» в переулке напротив подготовленного к взрыву жилого дома. Он вышел из машины, достал из багажника видеокамеру и привернул ее к дверце машины специальным кронштейном. Теперь камера смотрела точно на середину дома. Именно там, вернее, в подвале по центру фасада, была заложена взрывчатка.
Азиз представил себе несущие опоры здания, обложенные мешками с гексогеном. А вдруг расчеты неверны и вместо эффектного взрыва получится пшик? Нет, это невозможно, слишком большой заряд. «Сахарку» они не пожалели!
Азиз устроился поудобнее, посмотрел сначала на часы, а потом на Юсуфа. Тот понял его без слов, повернулся и достал из лежавшей на заднем сиденье сумки небольшое электронное устройство, похожее на мобильный телефон. В его память была заложена комбинация цифр, активирующая взрывное устройство в подвале дома.
Взяв в руки эту маленькую машинку смерти, Азиз почувствовал, что его сердце начинает учащенно биться. Больше всего в жизни он любил эти последние минуты перед терактом, когда тебя переполняет ощущение собственного всесилия, когда ты становишься, как Бог, хозяином человеческих жизней. В твоей власти оборвать их, или разрешить этим ничего не подозревающим букашкам пожить еще немного.
Есть, есть в картине взрывов и прочих катастроф нечто завораживающее. Недаром американские блокбастеры с взрывами и катаклизмами так жадно смотрят во всем мире. Люди готовы платить большие деньги, чтобы видеть хаос разрушения, чужую боль и страдания.
И скорее всего в этот самый миг многие из обреченных на смерть жильцов дома за этими окнами сидят перед экранами телевизоров и любуются взрывами в голливудских боевиках вроде «Кинг‑Конга» или «Дня Независимости».
Азиз тоже в свое время с интересом смотрел такие фильмы, хотя это и грех. Истинный мусульманин не должен касаться, даже взглядом, ничего американского! Ну, может, кроме оружия.
Но сейчас ему эти фильмы кажутся смешными и наивными. Он давно понял, что все эти спецэффекты в кино то же самое, что любовь с презервативом. Это все не то!
Теперь ему больше нравилось наблюдать катастрофы в реальном времени. И самое главное – самому подготавливать и осуществлять эти реалити‑шоу, как говорят американцы. Это и есть настоящий кайф, не нужно никаких наркотиков! Азиз улыбнулся и нажал на кнопку. Сначала взрыв произошел внутри него – в результате выброса адреналина в кровь.
Одновременно раздался громкий хлопок, приглушенный стенами подвала, потом погасла мозаика окон и послышался грохот падающих стен и перекрытий. Тут же сработали системы автосигнализации в стоявших на улице машинах. Они первыми забили тревогу, разрывая ночной воздух своими отчаянными криками о помощи.
«Шевроле» тоже подкинула взрывная волна. В соседних зданиях повылетали стекла. Из разбитых окон высовывались испуганные жильцы, они жестикулировали, показывали руками на взорванное здание.
Середина дома исчезла, теперь на ее месте клубилась гигантская туча пыли, подсвеченная оранжевыми фонарями уличного освещения. Крайние подъезды чудом уцелели и выглядели изнутри как разломленные гигантской рукой соты. Спустя минуту загорелся газ из разорванных обвалом труб, клубы пыли и уходившего в небо дыма стали еще эффектнее…
«Отлично, – подумал Азиз, – на пленке все это будет выглядеть еще более убедительно. Кемалю должно понравиться…»
Азиз был счастлив: это было что‑то вроде оргазма.
Павел Викторфич, включив звук на полную мощность, сидел в кресле перед телевизором и смотрел «Дежурную часть». Па экране вокруг изуродованного в аварии «мерседеса» мелькали гаишники и медики «Скорой помощи». Как раз из салона извлекли безвольное тело пострадавшего и положили на носилки.
– Чтоб вам всем провалиться, – только и успел сказать Пчелкин, имея ввидз' новых русских.
Вдруг дом содрогнулся. Пол накренился, словно палуба, стены сместились по отношению друг к другу. Паркетины со скрипом начали выламываться из пола и подпрыгивать, как живые. Все это происходило одновременно и очень, очень быстро, так что Павел Викторович даже не успел понять, в чем дело. Но у него сработал инстинкт фронтового разведчика.
В сорок пятом ему было двадцать, однако он успел полтора года повоевать и хлебнул фронтового лиха. Теперь Пчелкин даже забыл о своем преклонном возрасте и метнулся к двери коридора, почти как спринтер, но пол стал уходить у него из‑под ног, словно ледяная горка. Под ним уже была пропасть. Он повис на пороге коридора, пытаясь пальцами, ногтями задержать сползание вниз, в разверзшийся под ногами ад.
Последнее, что он успел запомнить, был крик Валентины Степановны. Она с неожиданной силой схватила его за ремень и ворот рубашки, отступая назад, втянула в коридор. Сердце у него сжалось, будто кто‑то крепко‑крепко стиснул его в кулаке, стало нестерпимо больно, и он потерял сознание…
Когда Пчелкин открыл глаза, он лежал на спине под косо висевшей панельной плитой. Боль отпустила. Рядом с ним на полу сидела Валентина Степановна и молча плакала. Никогда еще она не казалась ему такой старой, такой маленькой, ссохшейся, жалкой и несчастной, даже когда они хоронили единственного сына. А ведь она была намного младше его! Когда живешь рядом с кем‑то, изменений не замечаешь.
Эх, Витька, Витька… Павлу Викторовичу стало страшно обидно. И зачем это Бог, если все‑таки он есть, сохранил им жизнь, а сына лишил? Лучше бы наоборот сделал… Да и нет никакого Бога, иначе он не допустил бы всех этих безобразий…
Дыхнув жаром, внизу взорвался газ, и руины осели, как карточный домик, заглушив последний крик стариков.
Они погибли все, все жильцы дома. Праведники и грешники. Умные и глупые. Любящие и ненавидящие. Их уже нет. Их жизни оборвались.
Они уже ничего не исправят, никого не осудят, не попросят прощения у живых…
XXXV
О взрыве на Гуриевича Шмидт узнал только утром следующего дня из телевизионных сообщений. Как и все, кто услышал об этом злодеянии, он был страшно потрясен. Никто не ожидал, что враг нанесет очередной удар по столице России. Вернее, что это в принципе возможно, хотя после взрыва в Дуйнакске этого следовало ожидать. В списках погибших он увидел фамилию родителей Пчелы, но Холмогоров в них упомянут не был.
Первым делом Дмитрий вызвал начальника службы безопасности Коляна и поручил ему выяснить, что случилось с Юрием Ростиславовичем. Они договорились, что он будет ждать его сообщений в Фонде Реставрации. Колян пропал на целый день, уже поздно вечером отзвонился и сказал, что они едут в офис.
Выйдя от Пчелкиных, академик Холмогров так и не поехал к себе на квартиру, где был прописан. Да и нельзя было туда возвращаться. Там наверняка его ждал похожий на хряка уголовник с замашками Малюты Скуратова.
Как вариант, можно было бы поехать на дачу, но, проверив содержимое карманов, академик убедился, что у него нет ни денег, ни документов. Они остались у Пчелкиных, в отличие от бесполезных в этой ситуации ключей от его собственной квартиры. «И что меня понесло на ночь глядя…», – пожалел он сам себя. Но возвращаться назад не хотелось.
Проводив взглядом отъезжавший грузовичок с лишними мешками, Холмогоров поднял воротник плаща и направился по зебре к тополям на другой стороне улицы, где во дворе близнеца того дома, из которого он вышел, была детская площадка, стояли грибки и лавочки. Он сел на одну из них и поискал глазами окна Пчелкиных. Павел Викторович наверняка сидит себе у телевизора и ругает правительство. Холмогоров поплотнее запахнул плащ, надвинул шляпу на лоб и задремал.
Во сне ему привиделся сам Господь Бог Ветхого завета – Саваоф. Причем они оба висели в черной, абсолютно беззвездной бездне, одетые в черные же похожие на рыцарские доспехи космические скафандры с поднятыми забралами. Кожей лица он ощущал приятный холодок. Гравитации не было вообще, что порождало ощущение удивительной свободы… Больше всего Холмогорова поразило отсутствие света как такового и то, что он, несмотря на это, видит Бога. Как физик он понимал, что это невозможно.
– Хочешь, я покажу тебе Большой взрыв? – спросил его Саваоф, но у Юрия Ростиславовича почему‑то больно сжалось сердце от дурного предчувствия…
Он хотел крикнуть, что нет, ни в коем случае не хочет, но откуда‑то издали на него пахнуло жаром, большой взрыв сорвал с него шляпу, а его самого прижал к спинке скамейки. В лицо ударила горячая волна песка и пыли.
Одновременно со всех сторон понеслись звуки сирен сработавшей автомобильной сигнализации. Он открыл глаза, и увидел на месте дома Пчелкиных плотные клубы пыли…
Когда Юрий Ростиславович, а за ним Колян с его тростью в руке вошли в офис Фонда Реставрации, больше всего Шмидта поразило то, что старый Холмогоров двигается, как сомнабула. По нему было видно, что он не ориентируется ни во времени, ни в пространстве, и вообще находится где‑то далеко отсюда. Шмидт вопросительно взглянул на Коляна, и тот со значением покрутил пальцем у виска.
– Где ты его нашел? – растерянно поинтересовался Дмитрий.
– В ментуре на Гуриевича, он без документов был, его участковый нашел на улице. Менты пытались выяснить, кто он и что, снять показания, но он полностью отключился, ты же видишь. Пришлось дать на лапу, не хотели его отпускать. Я говорю, нужна вам лишняя головная боль, особенно сейчас. А они мне – это важный свидетель…
Оба одновременно посмотрели на академика, с безразличным видом стоявшего посреди комнаты.
– Что будем делать? – спросил Колян Шмидта, положив на стол связку ключей. – Это все, что у него было.
– От его квартиры, – догадался Дмитрий. – Давай вот что сделаем, берем старика и дуем к нему на Ленинский проспект. Завтра найдем сиделку, организуем ему призор. На ночь оставим кого‑нибудь из наших, Чилонова, например. Не бросать же деда…
XXXVI
Директриса интерната «Сосновый бор» Шубина решила, что не стоит травмировать детей кошмарными подробностями взрыва жилого дома на улице Гуриевича. И так первые репортажи, которые ученикам позволили посмотреть, вызвали у девочек истерику.
Федеральные каналы по ее приказу были отключены, а вместо новостных программ по кабелю непрерывно крутили фильмы – в основном комедии и фэнтези. В учебное время преподаватели обрушили на детей лавину заданий. Лучшее средство от горя и переживаний – работа.
Занятия шли, как и в других учебных заведениях, по программе, словно по накатанной колее. Но колея тут все‑таки была немного другая. Бела она как бы в гору. Лариса Генриховна не уставала повторять коллегам:
– Сегодня вы учите тех, кто будет назначать вам зарплату и выплачивать пенсию завтра. И чтобы потом не бить себя в грудь, учите их так, чтобы им и спустя годы хотелось платить вам как можно больше!
И эту концепцию директор интерната подкрепляла универсальным средством: жесткой, но честной внутришкольной конкуренцией.
Эффект от ее слов был не так велик, как хотелось бы. Но все‑таки был. Даже обструганные государством училки на конкретном примере были способны понять взаимосвязь качества своей работы и оплаты за нее.
Все обязательные и необязательные предметы: русский, английский, математику, физику, семейную и деловую психологию, основы права и прочие предметы, – преподавали для каждого класса как минимум два учителя, на выбор. А экзамены принимали комиссии из приглашенных со стороны известных педагогов и ученых.
И учащиеся, зная, что от правильного выбора преподавателя зависят их оценки, а следовательно, и деньга‑шишки, и степень свободы, и привилегии, ходили на занятия тех, кто учил лучше: понятнее, интереснее и толковее.
Ну, а чем больше учеников, чем лучше их успехи, тем весомее зарплата преподавателя, чем меньше – тем вероятнее увольнение. Таковы суровые законы конкуренции. С другой стороны, если кто‑то из детей и сам не успевал, и другим мешал, таких безжалостно отчисляли под каким‑нибудь благовидным предлогом, вроде чрезвычайной одаренности к рисованию, которая требует срочного перевода в художественную школу.
На таких жестких условиях найти учителей было не так‑то просто. Выпускники пединститутов в подавляющем большинстве предпочитали жаловаться на мизерные ставки в школе, а не вкалывать и зарабатывать деньги там, где можно было это сделать.
Но уж если кто приживался в «Сосновом бору» – учитель или ученик – для него это место делалось в полном смысле родным домом и альма‑матер…
Несмотря на малолетство, а Иван был почти самым младшим, он быстро уловил здешнюю специфику.
И, получив отказ от директрисы, к которой он набивался в курьеры, начал доставать наставников вопросом, почему Лариса Генриховна не взяла его на работу?
Юный хитрец не делал этого публично, на уроках. Ему не хотелось, чтобы одноклассники восприняли его как неудачника, которому все во всем отказывают. Он отдавливал преподов в коридоре или на улице, задавал вопрос и, пытливо глядя в глаза, ждал ответа. Но почему‑то они все как один увиливали от ответа.
Учитель психологии, очень ласковый, добрый дядечка в бороде, как у Карабаса‑Барабаса. ниже пояса, дружелюбно посмотрел с высоты своего двухметрового роста и улыбнулся:
– Все зависит от постановки вопроса. Того, кто так ставит вопрос, брать на работу невыгодно, понимать?
Ваня насупился:
– А как это… Как его надо ставить?
– Это долго объяснять, а у меня сейчас перерыв. Старшеклассников спроси, – посоветовал бородач и удалился, усмехаясь в усы: мальчишка на верном пути, пусть сам выяснит то, что его интересует.
Ага, «спроси». Иван уже знал, что тут принято за все платить и еще раз платить. Никто за спасибо его консультировать не станет. Либо шишки потребуют, либо сортир за кого‑то мыть придется. Тут такое правило: не умеешь работать головой, зарабатывай реками.
Иван выбрал место неподалеку от косметического кабинета, присел на корточках у стены и стал ждать. Высмотрев среди старшеклассниц самую добрую на вид, Ваня хлюпнул носом и потер кулаками глаза. Но облюбованная им толстая круглолицая деваха проплыла мимо, даже не покосившись в его сторону. Зато рядом присела на корточки чернявая, невысокая и тощая девчонка, похожая на Каркушу из детской передачи:
– Ты чего тут на жалость бьешь? – поинтересовалась она.
– Не знаю, как вопрос правильно задать, – тут же перестав притворяться, объяснил Иван.
– Что за вопрос?
– Почему меня на работу не взяли?
Он объяснил, как было дело, и с надеждой посмотрел на старшеклассницу.
– Понятно. А тебе что интереснее, выпрашивать шишки или их зарабатывать?
– Не знаю, – подумав, честно признался Ванька.
– А‑а… Ну, пошли, – она взяла его за руку и отвела к расписанию уроков.
– Ну ты и тормоз, – сказала она осуждающе. – Кто ж это должен знать по‑твоему? В общем так, смотри, вот через пять минут в десятом «А» начнется семинар «Закон Парето и чувство ответственности». Если послушаешь, может, и поймешь что к чему. Это как раз лекция Ларисы Генриховны. Он разрешает свободное посещение. А мне, извини, надо бежать.
– Тебя как зовут?
– Галя Нагоева.
– Спасибо, Галя, – крикнул Иван ей вслед.
Время еще было. Он не торопясь нашел кабинет, подождал, когда все десятиклассники рассядутся по своим местам, и только потом пристроился на свободном месте во втором ряду возле окна. Здесь ему рослые ребята не заслоняли доску и учительницу. На этот раз Шубина была в темно‑синем костюме а‑ля Маргарет Тэчер.
– Здравствуйте, полузвери‑полубоги! – крикнула директриса, врываясь в класс одновременно со звонком на урок.
Она весело посмотрела на вставших вместо приветствия ребят и продолжала:
– Садитесь. Не будем терять времени, его и так всегда не хватает. Ну, что, кто напомнит формулу Парето? Десять шишек, – она взяла со стола указку и проткнула ей, как шпагой, воздух в направлении маленького толстого мальчишки. – Давай ты, Нившиц.
– Это закон соотношения причин и следствий: большее всегда определяется меньшим. Большинство финансов, например, всегда сконцентрировано в руках меньшей части населения.
– М‑да… а точнее? – поморщилась училка. – Кто‑то может поконкретнее? Ну‑ка, давай… Батина!
– Ответственность идет но нисходящей: чем больше людей, тем меньше ответственности. И наоборот. А ё^це – надо выбирать самое существенное в задаче, и это решать.
– М‑да, красиво говоришь. Но не очень понятно о чем? Кто нам почетче объяснит? Сакама‑да? Ну‑ка, ты попробуй ответить.
– Парето эмпирическим путем вывел формулу «двадцать на восемьдесят», – отбарабанила красивая девочка восточного типа. – То есть, двадцать процентов причин определяет восемьдесят процентов результатов. На практике это означает следующее: двадцать процентов работающих выполняют восемьдесят процентов работы. Двадцать процентов сотрудников создают восемьдесят процентов проблем. Двадцать процентов клиентов дают восемьдесят процентов прибыли. Двадцать процентов населения владеют восемьюдесятью процентами богатств страны. И так далее, везде и во всем.
– Молодец. Десять шишек твои, – Лариса Генриховна жестом разрешила девочке сесть. – Но какая от этого практическая польза? Скажи нам, Тасьянов.
– Зная этот закон, мы можем правильно распределить ресурсы. Поскольку всего двадцать процентов налогоплательщиков дают восемьдесят процентов налогов, значит для увеличения поступлений в бюджет надо в первую очередь создать благоприятные условия именно для этих двадцати процентов населения. Тогда станет лучше и остальным восьмидесяти процентам. Это в их интересах, хоть они этого и не сознают!
– Хорошо, садись. А кто мне скажет, как…
Но Тасьянов, высокий крепкий парнишка с ясным честным взглядом не сел, а обиженно спросил:
– А шишки?
– Что шишки?
– То есть, как что? Как отвечать, так Тасьянов, а как шишки получать, так Сакамада? Так нечестно!
– А, извини. И тебе пусть будет десять шишек. Устроит? Садись. Но тема наших занятий, позволю себе вам напомнить, «Закон Парето и чувство ответственности». Кто‑то может объяснить нам, при чем тут ответственность? Даю наводку. Закон Парето – это закон природы. Эта формула действует в любой стране и при любом общественном строе. А ответственность – это субъективное чувство, что‑то такое неуловимое, эфемерное, как порхающая бабочка. И одновременно от него, от чувства ответственности, нередко зависит и решение чисто материальных проблем. Как это совместить: арифметику и эмоции? Ну, у кого есть, что сказать?
– Я знаю, я! – подскакивая от нетерпения на стуле, тянул руку аккуратно причесанный русый мальчуган.
– Давай, Тодорковский.
– Чувство ответственности – это как музыкальный слух. Значит, по закону Парето, у двадцати процентов людей оно от природы так хорошо развито, что реализуется само собой, а у восьмидесяти от природы развито слабо. Поэтому большинство любит переваливать ответственность на других. Это стрекозы, которые сначала лето прогуляют, а потом зимой сосут лапу и мечтают ограбить муравьев!
– Ну и что? Происходит естественный отбор муравьев, которым надо уметь защищаться, – возразила Лариса Генриховна.
– А то, что если большинство народа выберет себе в лидеры безответственных стрекоз, то когда они всех работящих муравьев ограбят, уничтожат или пересажают, страна станет легкой добычей для внешнего или внутреннего врага.
– Интересная мысль. Ладно, десять шишек твои. Клопонин, может быть, ты дополнишь?
– Безответственность – это тоже проявление закона Парето, – встал с места высокий черноволосый мальчик, похожий на отличника. – Большинство людей… Ну, не очень умные. Они всегда и во всем оправдывают себя и при этом осуждают других. Легче всего делить людей на дураков, воров и негодяев. Это ведь все объясняет! Не одно, так второе, не второе, так третье. Такие люди живут по принципу «кругом враги» и как раз из‑за этого не могут добиться в жизни успеха.
– Здраво рассуждаешь, – похвалила его учительница. – Но как определить, кто такой ответственный человек? Ну вот пусть нам это объяснит наш сегодняшний гость, – Лариса Генриховна показала указкой на засидевшегося Ваньку. – Ты что‑нибудь понял из того, что мы сегодня обсуждаем? Кто такой ответственный человек и чем он отличается от других?
– У него есть бабки! – вывел для себя формулу Парето Иван Белов.
Весь класс зашелся хохотом, а громче всех смеялась Лариса Генриховна.
– Это не факт, – сказала она, вытирая набежавшие на глаза слезы платком. – Деньги может заграбастать и любой бандит. Ограбит трудягу в темном переулке, а потом заявит, что скопил сам тяжким трудом. Кто знает, по каким признакам, характерным оборотам речи можно быстро выявить безответственную личность? Учтите, вам это очень пригодится при выборе друзей и помощников. Ну, Болтании?
– Они это… – почесал затылок узколицый мальчик, – они говорят: чашка разбилась.
– Очень точно замечено. А как скажет ответственный человек?
– Я чашку разбил. Нечаянно.
Класс оживился. Ребята тянули руки и кричали наперебой:
– А еще они говорят: мне мало платят!
– Кругом все воруют!
– Я бедный, потому что честный!
Со всех сторон сыпались характерные для не способных отвечать за себя людей словечки и выражения…
И Ваня насупился. Он понял, в чем суть его проблемы. Правильно было бы спросить не почему меня не взяли, а почему я не добился этого! Но вот почему не сумел, оставалось для него загадкой. Иван отвлекся, выглянул в окно. И замер с открытым ртом. Во дворе кто‑то очень знакомый отбивался от трех охранников интерната в черной форме. Иван всмотрелся и затаил дыхание: они били резиновыми дубинками его папу!
XXXVII
Белов пролежал всю ночь на мокром от крови полу. Было очень холодно – на нем была одна порванная в нескольких местах рубашка и джинсы. Уходя, Усман пообешал ему, что с ним будет то же самое, что с Нагоевым, если он не наберется за ночь ума и не станет сотрудничать с ними.
Рук он ему не развязал. К утру они затекли так, что Саша перестал чувствовать пальцы и слегка запаниковал. Так и до гангрены недалеко. Он лежал у стены, там, где пол был посуше. Сейчас на нем была хорошо видна кровавая дорожка – след, оставшийся после того, как тело Нагоева выволокли из камеры Адам и Юсуф.
Стены камеры были шероховатые, и о них можно было бы перетереть веревку, но, как назло, на них не было ни единого выступа. Он осмотрел забытую Усманом канистру. Она тоже не годилась для этой цели. Окна в помещении не было, освещалось оно лампочкой в смотированном на стене плафоне. Больше всего Белову понравилось то, что проводка была наружной. Провод был резиновый, довольно длинный и толстый. Если оторвать его от стены, метра три длиной. Вот только что это даст, как этим воспользоваться?
Его размышления прервал скрип открывающегося «иудиного глаза».
– Саш, ты как? – услышал он голос Земфиры.
– Твоими молитвами! Долго парня били длинными ногами, а потом решили замочить, – изображая бодрячка, пропел Белов на мотив «Мурки», хотя ему было не до шуток.
– Подожди, я тебе сейчас поесть принесу, – крикнула Земфира, и он услышал стук удаляющихся шагов.
Минуты через три дверь камеры открылась. Земфира принесла с собой хозяйственную сумку с едой и пачку газет, чтобы постелить на полу, покрытом коркой засохшей крови. Саша, прислонившись спиной к стене, молча смотрел на эти приготовления. На этот раз его работодательница была в черной юбке до пят, такого же цвета кофте с длинными рукавами и кремовом платке, полностью закрывающем волосы. Когда она закончила приготовления, Саша даже не пошевелился.
– Ты что, не будешь есть? – удивленно спросила девушка. – Поешь, тебе нужно восстановить силы! Они тебе понадобятся!
Белов скептически усмехнулся, поднял на уровень лица посиневшие руки с распухшими, как сардельки, пальцами. Земфира ахнула и сочувственно посмотрела на Сашу. Она достала из сумки обыкновенный столовый нож и попыталась перерезать веревки на Сашиных запястьях. Не сразу, но это ей удалось.
Он принялся изо всех тереть ладонь об ладонь, но все равно их не чувствовал. Как будто не его руки. Тогда Земфира ему стала помогать: массировать запястья, разглаживать фаланги пальцев. С минимальным результатом. Даже после этого все его попытки взять кусок хлеба или поднести ко рту стакан с водой ни к чему не привели. Девушка была вынуждена его кормить с руки, как ребенка. Сердце у нее разрывалось от жалости!
Из разговора с Азизом она знала, что после взрыва в интернате он собирается убрать Белова независимо от того, скажет он им, где кейс, или передаст им свои контакты и счета в банке. Речь шла об элементарном соблюдении правил конспирации. А это технология, которую должен соблюдать каждый человек, ставший на путь террора. Но она была уверена, что все закончится хорошо.
– Саша, – попросила она умоляюще, – ну что тебе стоит, скажи им все, что они хотят. Я что‑нибудь придумаю, уговорю их тебя отпустить, честное слово.
Белов посмотрел на нее, как на дурочку. Неужели она думает, что она сама что‑то значит для этих гуманистов в зеленых повязках? Странно все‑таки, что исламисты и экологи из движения «зеленых», выступают под одним цветом. У них даже цель в известном смысле одна – Green peace. Нет, все таки это разные смыслы. «Зеленые» не убивают, а спасают все живое!
И он так ей ничего и не ответил. Земфира поняла по выражению его лица, что разговор окончен. По щекам ее покатились слезинки, которые она и не думала вытирать. Всхлипывая по‑детски, она собрала остатки еды в сумку и, все так же плача, выбежала камеры.
Как только дверь за ней с грохотом захлопнулась, Саша встал со своего места у стены, растер руки и, когда кровообращение восстановилось, принялся просматривать разбросанные по полу газеты.
Первого января двухтысячного года все компьютеры планеты выйдут из {'трои. Весь деловой мир погрузится в электронный хаос…
В Арском районе Татарстана некоторые хозяйства оплату за капусту получают фальшивыми долларами…
Руководство телепередачи «Куклы» продает отработавшую свое резиновую копию Гаранта конституции… Стартовая цена 4600 долларов…
Рубль за закорючку на подписном листе – много это или мало?
Величайшее открытие господина Жириновского: идеальный президент России – это Иван Грозный, Пиночет и Бисмарк в одном лице!
Взрывы на Каширке и улице Гуриевича унесли сотни человеческих жизней!
Вот черт! Саша вскочил и заметался по камере. Потом в ярости стал гонять ногами по полу газетные листы. Где‑то там гибнут люди, а он ничего не может сделать! Даже позвонить не может Введенскому или Шмидту, чтобы предупредить о возможном взрыве в каком‑то интернате под Москвой.
Стоп! Что толку в этом самобичевании, метаниях и терзаниях? Надо действовать, надо вырваться отсюда любой ценой, даже ценой жизни Земфиры. Стоит ли ее жизнь слезы ребенка, вот в чем вопрос?
Саша подошел к лампе на стене. Такие обычно вешают в гаражах и служебных помещениях…
Генералу Хохлову давно не было так – до слез – стыдно! Быть может, с самого детства, когда мать выпорола его в последний раз за какое‑то мелкое вранье.
Когда ему позвонили из Кремля и сообщили, что его хочет видеть премьер Батин, Андрей Анатольевич предполагал, что разговор пойдет о взрывах жилых домов и что будет он, этот разговор, более чем неприятным для него, но чтобы настолько!..
Парадокс заключался в том, что глава правительства вел себя по отношению к нему более чем деликатно, можно сказать, щадяще. Он не стал его отчитывать публично на недавнем собрании силовиков в Кремле, посвященном терактам, где досталось всем сестрам по серьгам, вернее, по ушам.
Нет, он вызвал пожилого, заслуженного генерала к себе на ковер и вот уже полчаса давил ему на психику своим благородством. Андрей Анатольевич высказал все что мог в защиту и свою, и своего отдела, и был вынужден начать повторяться.
Он представил показания свидетелей. Показал случайную видеозапись, раздобытую Воскобойниковым, на которой Азиз был запечатлен на улице Гуриевича примерно в то же время, когда произошел взрыв. Плюс показал расшифровку скачанной из Интернета записи взрыва на той же улице, отправленной на электронный адрес известного турецкого экстремиста Кемаля с неустановленного компьютера.
Но у него не былр ответа на самый главный вопрос: где находится' база террористов, и каков состав ударной группы…
Наконец Батину надоело наблюдать за мучениями генерала. Он встал из‑за небольшого стола, за которым они оба сидели, прошелся по кабинету и остановился у большого парадного портрета Петра Первого, украшавшего противоположную от окна стену.
– А знаете, Анатолий Андреевич, – повернулся премьер к Хохлову с благожелательной улыбкой, – Петр Алексеевич, государь наш‑батюшка, был чрезвычайно остроумный человек, хоть и тиран. Так вот, к концу царствования его государственная программа чрезвычайно упростилась, можно сказать, донельзя. «Бог и тайная полиция, вот все, что нужно России», – сказал он. А, каково? – Батин посмотрел в глаза генералу, как бы приглашая разделить его восхищение царем‑революционером.
Хохлов молча кивнул, плохо понимая, куда клонит его вчерашний шеф. Батин продолжал:
– Мне понятны ваши трудности. Внедрить своего человека в глубоко законспирированную сетку террористов за такой короткий срок просто невозможно. На это нужно время, как и на разработку самих участников террористических формирований. Но ведь мы с вами знаем общие принципы функционирования глубоко законспириро‑ванных ячеек. Давайте прикинем, где на их месте мы с вами организовали бы лежку?
У Хохлова был готов ответ на это вопрос, поскольку он и сам об этом думал не переставая.
– В любом случае, не в Москве, – сказал генерал более чем уверенно. – Здесь у наших силовых структур все схвачено. Здесь террористы могут собираться на конспиративной квартире перед акцией. Но милиция постоянно шерстит приезжих, соседи и участковые бдят, если появляются подозрительные личности. Ведь о лже‑коммерсантах на Гуриевича поступали сообщения жильцов дома в милицию, только там никто не среагировал. Так что скорее всего они расположились недалеко от Москвы, в радиусе двадцати‑тридцати километров от МКАД. Полагаю, это направление на Петербург или Дмитров.
– Почему вы так думаете? – заинтересовался премьер.
– Потому что взрывы происходят на юге города. Вряд ли они станут гадить там, где живут.
Ему в голову пришла известная поговорка, озвучить которую он не решился из чувства субординации: не греби, где живешь, не живи, где гребешь. Но Батин вдруг улыбнулся и, нимало не стесняясь, с милой улыбкой процитировал ее вслух.
– Согласен с вами, – продолжал он, как ни в чем ни бывало. – Кроме того, это должен быть населенный пункт с хорошей коммуникационной структурой: автобусное сообщение, автодорога, электричка в одном флаконе. Я думаю, на указанном вами направлении не больше четырех‑пяти точек полностью отвечают предъявляемым требованиям. Бы вот что, отрабатывайте эту версию и держите меня в курсе. Можете звонить в любое время, я предупрежу секретарей. Да, и размножьте портрет Азиза, пусть милиция поработает с ним.
Батин протянул руку генералу, давая понять, что аудиенция закончена. Когда потный, как после сорока километров марафона, Хохлов выходил из кабинета, премьер еле заметно усмехнулся ему в спину: теперь он будет рыть землю обоими копытами, авось что‑нибудь и нароет…
XXXVIII
Усман спускался в подвал, где размешался Белов, в самом отличном расположении духа. Одна мысль, что сейчас он замочит этого так им напакостившего москаля, поднимала тонус до небесных высот. Нет, Белов умрет не сразу, а не торопясь, с толком, с расстановкой, хорошенько помучившись. Он это честно заслужил. А перед смертью ему еще предстоит исполнить арию варяжского гостя. Пусть расскажет, где находится его пещера с алмазами, и как она открывается. Алладин хренов!
Он представил себе, как Белов ползает перед ним на коленях и умоляет сохранить ему жизнь. А он, Усман, отрезает ему по очереди сначала каждую фалангу пальцев, потом кисти рук, а уж под конец аккуратненько, по микрону в секунду, вонзает скальпель ему в горло в районе сонной артерии…
Но стоило Усману открыть дверь в камеру, как сработал инстинкт самосохранения. Он даже успел запаниковать! Что‑то здесь не то! В камере темно, нет света! И в то же мгновение ему показалось, что у него во рту взорвался конец раскаленного железного прута, а перед глазами закружились искры электросварки. Он почувствовал отвратительный запах горелого мяса. И последнее, что ему запомнилось в жизни, это удар затылком о бетонный пол…
Белов осторожно положил на пол электропровод с оголенными концами, сделал шаг вперед и огляделся. Он оказался в такой же по размерам бетонной камере, как та, в которой он был заперт, с той лишь разницей, что эта была залита ярким электрическим светом.
В стене слева была металлическая дверь, подобная той, из которой он только что вышел. Когда он тихонько толкнул ее вперед, петли заскрипели, но не очень громко. Наверх вела узкая деревянная лестница. Белов вернулся к Усману и обыскал его.
У него не оказалось серьезного оружия, только скальпель в длинном кожаном футляре. Белов вернулся в свою камеру, на ощупь в полутьме слегка надрезал толстый обрезиненный провод у основания и сильным рывком выдернул его из стены. Вышло метра два с половиной, даже ближе к трем. Саша сделал на конце шнура небольшую петлю, а потом продел в нее другой конец провода. Получилось что‑то вроде лассо.
Пока лассо и скальпель – вот все, чем он располагает. Не густо. Маловато для начала! Футляр полетел на труп Усмана. Садисту садистская смерть, но у Белова было тяжело на душе. Ведь он зарекался творить насилие, а теперь ему снова приходится убивать…
Деревянная лестница предательски скрипела, когда Саша поднимался по ней наверх. Поэтому он двигался с величайшей осторожностью, стараясь шуметь как можно меньше. Лестница вела непосредственно в помещение на первом этаже. Он видел над собой его высокий деревянный потолок и уходящую по диагонали вверх деревянную лестницу. Когда его глаза оказались на уровне пола, он остановился, чтобы оценить обстановку.
Как он и предполагал, его не ждали. В большой комнате, занимавшей весь первый этаж особняка и, по‑видимому, служившей гостиной, мебели не было вообще. Сколько этажей было в доме, и сколько всего в нем могло быть террористов, Белов просто не знал. Но не меньше трех‑четырех, по его подсчетам.
На ковре у окна, расположенного как раз напротив выхода из подвала, боком к нему сидели по‑турецки Юсуф и Адам. Они, лениво перебрасываясь словами на непонятном языке, чистили ветошью оружие. Перед ними на большом листе картона лежали поблескивающие сталью детали автоматов.
Чтобы хорошо выполнить задачу, нужны всего две вещи: план действий и минимум времени. Времени действительно не было. А план? Что план? Надо ввязаться в бой, а там видно будет.
Саша взял скальпель в правую руку, в левой зажал моток провода и спокойно, не таясь, как хозяин дома, направился к боевикам…
Юсуф повернул голову на звук шагов, увидел приближающегося Сашу. От неожиданности он выронил деталь автомата, которую держал в руках, и оцепенел. Зато на звук падения затвора среагировал Адам. По выражению лица напарника он понял, что случилось нечто из ряда вон выходящее, что им грозит опасность.
В руке у него мгновенно, как у фокусника, будто из воздуха, возник пистолет. Он вскочил и, широко расставив ноги, повернулся лицом к нападавшему.
Прежде чем тот успел нажать на спусковой крючок, Саша из‑за уха резким движением метнул в него скальпель. Тонкая полоска металла, мелькнув в воздухе, как блесна, впилась Адаму в гортань сантиметром ниже подбородка. Он выронил из рук пистолет, схватился руками за горло и, рухнув на пол, хрипя, забился в предсмертных судорогах.
Юсуф с коротким криком бросился к лежавшему на полу пистолету, он даже успел поднять его и спустить курок, однако Саша, действуя резиновым шнуром как бичом, одним взмахом выбил оружие из лоснившейся от ружейного масла руки боевика. Прежде чем Юсуф опомнился, Белов сделал два шага вперед и резким ударом пятки в голову отправил его в нокаут. Грохот, с которым тот ударился спиной о деревянную стену, заставил Сашу поморщиться. Сейчас сюда сбегутся все, кто есть в доме!
Он бросил шнур, наклонился за пистолетом, но поднять его не успел:
– Саша, оставь все как есть, – попросила его Земфира дрожащим от волнения голосом. – И руки за голову подними, но очень медленно. Не делай резких движений, ладно?
Белов, не выпрямляясь, повернул голову и посмотрел на нее. Девушка, по‑прежнему одетая во все черное, но с бежевым платком на плечах, стояла посреди комнаты, держа обеими руками, как это делают полицейские в американских фильмах, так хорошо знакомый ему пистолет. Единственный глаз «Стечкина» смотрел ему точно в лоб. По лестнице, находившейся за спиной у Земфиры, медленно спускался Азиз. Одной рукой он отвел в сторону полу черной кожаной куртки, а другой вытащил из‑за пояса «беретту».
Саша медленно выпрямился и, выполняя команду, повернулся к ним лицом. Но одновременно сделал шаг назад и оказался на картоне с разложенными на нем деталями автоматов.
– Салам, ваххабиты, – сказал он, и одарил Земфиру самой солнечной из своих улыбок. – Хорошо, что вы появились, а то пришлось бы уйти по‑английски, не прощаясь.
Пистолет в ее руке дрогнул. Никогда еще Саша не казался ей таким красивым, несмотря на разбитое лицо. Резинка, которой он скреплял волосы на затылке, давно потерялась, и густые волосы рассыпались у него по плечам, как у Владимира Ленского. И еще она подумала, что это не делает его женственным. Наоборот, он стал похож на древнего воина, кельта или славянина, возбужденного боем. Словно прочитав ее мысли, Саша несколько раз глубоко вдохнул и выдохнул воздух, восстанавливая дыхание.
Земфира медленно опустила пистолет.
– Убей его, – приказал ей сзади Азиз. – Он не должен выйти отсюда живым, ты сама знаешь правила игры.
Девушка оглянулась назад, посмотрела на араба, потом снова на Сашу. На лице ее отразилась непередаваемая словами борьба чувств, но она нашла в себе силы снова поднять руку и направить пистолет на Сашу. По щекам ее покатились слезы, мешая прицелиться.
Он увидел, словно в замедленной съемке, как ее палец начинает плавно вдавливать спусковой крючок пистолета, и как она одновременно поворачивается в сторону своего шефа. Ее выстрел слился с выстрелом Азиза. В деревянной обшивке лестницы над головой араба появилось черная дырочка от пули.
В ту же секунду девушка с тихим стоном опустилась на пол, но второй раз нажать крючок Азиз не успел. Белов схватил за дуло лежавший у его ног разобранный автомат Калашникова и, словно метатель молота, запустил его остов с сторону террориста. Вращаясь, как бумеранг, тяжелый автомат угодил прикладом точно в лицо Азиза и отбросил его назад, на ступени лестницы.
Белов бросился нему, по дороге по‑футбольному отправив в угол пистолет Земфиры, но его предусмотрительность оказалась излишней. Когда Саша, схватив террориста за ноги, тащил его по ковру к застывшей на полу Земфире, тот даже не пикнул. Теперь они лежали валетом параллельно друг другу.
Она тяжело, с хрипом дышала. Лужица крови, образовавшаяся под ее правым плечом, быстро увеличивалась, несмотря на то, что ковер впитывал ее очень быстро.
– Все‑таки ты не ушел по‑английски, не прощаясь, – сказала Земфира с болезненной улыбкой и закашлялась. Из угла рта у нее потекла по щеке к уху тоненькая струйка крови. – Помнишь, как нам здорово было в грузовике? Хорошо, что я не дала‑им тебя убить.
– А где этот интернат находится, который вы заминировали? – спросил Саша.
Он вдруг почувствовал боль в боку с той же стороны, что и у Земфиры, как будто у него вырезали без наркоза ребро. Белов видел такие ранения, когда служил на заставе, и понял, что девушка обречена: слишком много крови она потеряла.
Земфира так и не ответила на его вопрос, просто молча глядела на него снизу вверх, словно хотела его получше запомнить. Потом сказала:
– Мне так больно, Саша. Я сейчас умру, и мы с тобой никогда не увидимся. – Она положила руку на рану и попыталась зажать ее рукой. Пальцы тут же покраснели… – Я люблю тебя.
– Скажи, где интернат? – снова попросил он. – Там же дети!
– Это дети врагов, они вырастут и будут убивать правоверных.
Саша встал на колени рядом с ней, положил руку ей на лоб, холодный, как у покойника.
– Это бес в тебе говорит, а не ты, – сказал он печально. – Бесы заставляют людей убивать друг друга. А Бог у нас один, он велел плодиться и размножаться.
– Я беременна, – призналась Земфира и снова заплакала. – У нас будет ребенок.
Белову показалось, что это его, а не Азиза, ударили по голове прикладом «Калашникова». Он бросился к трупу Адама, чтобы взять скальпель, распороть одежду на Земфире, сделать что‑ни‑будь, чтобы дать ей хоть один шанс на спасение, на сохранение жизни.
Вынимая скальпель из раны на горле Адама, он заметил, что второй террорист пришел в себя и лежит с открытыми глазами. Белов метнулся в угол комнаты: он успел поднять «Стечкин» и пистолет Азиза, прежде чем тот смог подняться на ноги.
Белов сунул «беретту» за джинсы на спине, и угрожая «Стечкиным», заставил боевика перетащить тело Азиза по лестнице вниз, в подвал. Как только те оказались в помещении первой камеры, он тут же захлопнул дверь и задвинул засов.
Затем бегом, сломя голову вернулся к Земфире. Она была без сознания от потери крови. Разрезать острым скальпелем одежду было делом минуты. Саша разорвал ее платок на полосы и, как мог, перевязал рану. Бежевые полоски тут же набухли кровью…
XXXIX
Как только во дворе заработал движок ЗИЛа, Кабан вылез из образованного ломаной крышей закутка на чердаке особняка и выглянул в слуховое окно. Грузовик как раз выезжал со двора. Когда он сворачивал из ворот налево, Кабан с огорчением отметил, что за рулем сидит его лучший враг Александр Белов.
Сказать по правде, он столько раз получал по носу в столкновениях с Беловым, что не хотел испытывать судьбу. Когда внизу раздался выстрел, и Азиз вышел из комнаты на втором этаже, где они обсуждали дальнейшие действия, Кабан смело бросился в противоположном направлении – на чердак, где и забился в угол, держа ТТ над головой обеими согнутыми в локтях руками. У него было время подумать, как жить дальше. А главное, с кем.
Ясно, что работа на арабов – тупиковый путь. Платят мало, хотят много. Если братва, даже его же собственные шестерки узнают, что он участвовал хоть каким‑то боком во взрывах жилых домов, он труп…
Итак, Белов, как всегда, вышел сухим из воды. Интересно, как ему удалось выбраться из подвала? Кабан, осторожно ступая, крадучись, спустился вниз. В доме царила абсолютная тишина, расстеленные повсюду ковры гасили звук.
Оказавшись на первом этаже, он сначала подошел к лежавшему у окна Адаму. С этим все ясно – уже в райских кущах пребывает. Он переместился к Земфире. Так, девочку кто‑то продырявил насквозь в самом неподходящем для жизни месте. Неужто Белов? Кабан легонько толкнул ее ногой, когда это не возымело действия, переложил ТТ в левую руку, похлопал девушку по щекам.
Она открыла глаза и посмотрела на него. В этом ракурсе нависший над ней браток еще больше походил на вставшего на ноги борова.
– А где Азиз и все остальные? – поинтересовался Кабан.
– Наверное, в подвале. Ты видел Сашу?
Кабана буквально затрясло от зависти. И что эти бабы так липнут к Белову? И бабы, и деньги. Ладно, этот бабский вопрос он еще решит в свою пользу. Но не с Земфирой, ей уже не до секса, а с Ольгой Беловой. Вот ее‑то он оттрахает когда‑нибудь во все дыры, а потом расскажет Белову, как она была с ним счастлива. Или нет, пусть лучше об этом она сама ему расскажет!
– Ты пока полежи здесь, я слетаю в подвал, а потом займусь тобой, – пообещал Кабан Земфире и направился вниз, прикидывая, сколько она еще сможет протянуть. Вряд ли долго…
Спустившись по лестнице в подвал, он открыл окошко в двери, заглянул внутрь камеры. Азиз и Юсуф, оба с расквашенными физиономиями, сидели на корточках у противоположной стены и о чем‑то спорили, сильно жестикулируя. При звуке открывающегося окошка оба повернулись в его сторону…
– Привет, ребята, вы как там, целы? – с довольной улыбкой спросил Кабан, внимательно оглядывая камеру.
– Заходи, гостем будешь, – пригласил его Азиз.
– Ладно, только уговор – я вхожу, а вы ведете себя смирно и не рыпаетесь. А то у меня нервы взвинчены до предела после ваших перестрелок. – Кабан загнал патрон в ствол ТТ, отодвинул левой рукой засов и потянул на себя жалобно заскрипевшую дверь.
Оба боевика при его появлении встали и направились было к выходу.
– Стоп, стоп, стоп, – остановил их Кабан, выразительным жестом помахав у себя перед носом дулом пистолета, как будто разгонял струйку дыма. – Не так быстро. Во‑первых, вы не представляете, ваххабиты, как вы мне все надоели. Убийцы вы! А убивать нехорошо, Аллах не велит. Во‑вторых, – он посмотрел в глаза Азизу, – медленно достань ключ от сейфа, он у тебя в кармане куртки, если ты забыл, и брось его мне.
– Убей меня, тогда тогда возьмешь все, – с достоинством произнес араб и повернул голову к Юсуфу: – Говорил я вам, что с этой свиньей лучше не связываться.
– Не учи меня жить, лучше помоги материально, – посоветовал Кабан своему, можно уже сказать бывшему шефу, пропуская мимо ушей оскорбление. – А то ведь я подумаю, что действительно тебе пора на тот свет с отчетом о проделанной работе.
– Никто не сможет убить меня, пока Аллах не решит, что мне пора умереть, – сказал Азиз, с невыразимым отвращением глядя в маленькие, свинячьи глазки Кабана.
– А он уже решил, – с издевкой сообщил тот, – это он меня послал передать тебе, что ты помер, – и хладнокровно выстрелил в разбитую прикладом автомата переносицу Азиза.
Пуля отбросила эмиссара к стене: он сполз по ней, оставляя за собой красную полоску. Юсуф, поняв, что он следующий в этой короткой очереди за смертью, бросился на Кабана, но тот остановил его двумя выстрелами в упор.
Когда тела нанимателей перестали биться в конвульсиях у его ног, Кабан облегченно вздохнул. Теперь ни ФСБ, ни ментура не смогут двинуть ему предъяву! Чем меньше свидетелей, тем лучше. Как говорят умные люди – мертвые не болтают. И не кусаются…
Он обыскал трупы, но ничего интересного, кроме ключа от сейфа не нашел и вернулся в гостиную. Земфира лежала без сознания на прежнем месте. Поднявшись на второй этаж, Кабан встал на колени перед стоявшим напротив камина сейфом и открыл его. Содержимое сейфа его порадовало: всю нижнюю половину занимали аккуратно уложенные друг на друга упаковки долларов. Сверху лежало несколько папок с документами.
Кабан внимательно их пролистал. Компромата на него практически не было, если не считать нескольких расписок в получении денег. Хуже всего было то, что ни в сейфе, ни в доме не оказалось карты с пометками Юсуфа. А он отлично знал, что на ней должны быть и его отпечатки.
Сложив деньги в ковровую наволочку от подушки, Кабан спустился на первый этаж, подошел к Земфире. Она так и не пришла в себя. Кабан прицелился ей в лоб, но не смог выстрелить: такое чудесное лицо! Даже у него дрогнула рука. Поэтому он сместил прицел сантиметров на пятнадцать ниже… И два раза нажал на спусковой крючок.
Потом он еще раз обошел дом и вытер тряпкой все поверхности, которых мог касаться во время своего пребывания здесь…
Направляясь к полученному в наследство от Юсуфа «шевроле», Кабан задрал голову вверх, посмотрел на торчавшую из красной крыши трубу камина. Над ней вился легкий дымок: это догорали папки Азиза…
На выезде из населенного пункта Белов остановился. Так, значит, этот поселок называется Алаховка. Он приподнял лежавший на сиденье рядом с ним спутниковый телефон Азиза и достал из под него сложенную в несколько раз карту. Вот и все трофеи! Хотя нет, еще два пистолета да пара запасных магазинов к ним.
Саша развернул карту и принялся ее внимательно изучать. С Каширкой и Гуриевича все ясно. А вот здесь еще одна пометка – Жлобня. Он свернул карту и сунул ее в бардачок.
Теперь телефон. С ним Саше пришлось повозиться, прежде чем ему удалось разблокировать аппарат. Саша позвонил по 09 и попросил сообщить ему телефон ^>СБ…
Услышав в трубке казенный голос дежурного офицера, Белов назвался своим новым именем и попросил передать полковнику Введенскому информацию о базе террористов в поселке Алаховка и намечающемся взрыве в Жлобне. И добавил, что понадобится срочная медицинская помощь. Офицер попросил его подождать, а через минуту‑дру‑гую сообщил, что полковник Введенский недоступен, но информация принята к сведению и будет передана заинтересованным лицам. Он попросил Белова оставаться на месте и ни в коем случае не предпринимать самостоятельных действий.
Саша, нажав на кнопку отбоя, тут же перезвонил Шмидту. К счастью, тот оказался на месте:
– Шмидт, это Белов, – сказал Саша, как только тот поднял трубку, сказал так, будто они только вчера расстались и между ними не было ни малейшего недопонимания. – Бери людей и дуй быстро в Жлобню. Там какой‑то интернат террористы заминировали. Я уже стартую, буду ждать тебя там, – ион, недожидаясьответа, бросил трубку на сиденье.
Потом, словно спохватившись, снова взял телефон и отключил питание, чтобы фээсбэшники по вшитому в чип аппарата коду не смогли определить его местонахождение… Хотя это и не имело большого значения…
Звонок Белова застал Шмидта врасплох: он как раз убирал документы в сейф и собирался ехать к Юрию Ростиславовичу для того, чтобы поговорить с нанятой сиделкой о состоянии его здоровья. Во время своего предыдущего визита они с Коляном вытряхнули Надежду Холмогорову из квартиры академика, но она умолила их разрешить ей переночевать в соседней квартире Коса.
Так что теперь инспекция отменяется. Больше всего он корил себя за то, что не сказал Саше, что их Иван как раз находится в этом интернате…
Дмитрий, как всегда в серьезном деле, не бросился сломя голову в бой, а сел и прикинул, что нужно и можно сделать. Во‑первых, следует аккуратно поговорить с Олей, объяснить как‑нибудь помягче, зачем нужно срочно ехать в «Сосновый бор». Потом собрать как можно больше людей, взять все оружие, какое есть… Нет, с оружием сейчас по Москве не покатаешься, менты после взрывов совсем осатанели. Придется только с легальными стволами ехать. А не прзвонить ли в этой ситуации Введенскому? Ведь этот вопрос в его компетенции.
Но дозвониться до Введенского ему не удалось. К телефону, по которому они обычно связывались, никто не подходил, а мобильник полковника и вовсе был заблокирован. Зато его собственный исполнил увертюру из «Крестного отца».
– Дмитрий Андреевич? – раздался в трубке незнакомый голос. Услышав утвердительный ответ, невидимый собеседник продолжал:
– Здравствуйте, говорит генерал Хохлов, я непосредственный начальник Игоря Леонидовича. Вы только что ему звонили. К сожалению, он приболел, и не может с вами говорить. А у меня к вам как раз пара вопросов… Не откажетесь ответить?
«Вот черт, не спрятаться от них, не скрыться, как от осени…» – подумал Шмидт, имея ввиду ФСБ и его вездесущих сотрудников, но вслух сказал, что не имеет ничего против.
– Название Алаховка вам что‑нибудь говорит?
– Говорит, это поселок новых русских на севере от Москвы…
– А вы там когда последний раз были? – продолжал допытываться генерал.
– Никогда не был и не собираюсь, – он прислушался к шумам на линии: звонок явно из‑за города. – А вы не оттуда ли звоните? – озарило вдруг Дмитрия.
– А… вы догадливы, молодой человек, хвалю за сообразительность. Так вот, ответьте еще на один вопрос: когда вы последний раз общались с Александром Николаевичем?
У Шмидта перехватило дыхание. Судя по всему, ФСБ село Белову на хвост. Вот только почему этот фээсбэшник называет Сашу по имени‑от‑честву? Что‑то тут не срастается! Пауза затягивалась, и Хохлов начал проявлять нетерпение.
– Дмитрий Андреевич, все, что вы мне сейчас расскажете, будет использовано в интересах Белова, слово офицера. Дело в том, что, возможно, Александр пребывал до последнего времени в Алаховке в качестве… Ну, это неважно… И звонил отсюда вам и Игорю Леонидовичу. Если это, конечно, был он. Звонивший назвался иначе. К сожалению, содержание разговора нам неизвестно. Просветите меня, пожалуйста, на сей счет.
Нет, это не генерал, а учитель этикета, как такому откажешь? Хотя их там, в ФСБ, вроде обучают, как вести себя в зависимости от обстоятельств и личности собеседника.
– Я говорил с Беловым, – сказал Дмитрий нехотя, – где‑то полчаса назад. Речь шла об интернате в Жлобне. Он заминирован. А у меня там сын, точнее, сын Белова…
Генерал помолчал, видимо, переваривая услышанное. Дмитрий услышал в трубке стук, как будто ее положили на стол, а потом в ней послышался гулкий голос генерала:
– Нет, он, скорее всего, не имеет к этому отношения… Отпечатки на скальпеле совпали? Тогда все ясно…
Хохлов снова поднял трубку, посоветовал Шмидту избегать самодеятельности, потому что спасением Ивана займется ФСБ, а затем все так же вежливо попрощался.
«Вы лучше это Белову посоветуйте…» – подумал Шмидт и позвонил Ольге…
XL
Сначала Иван был удивлен. Он никак не ожидал увидеть здесь, в Сосновом бору, отца, да еще в роли избиваемого охраной слабака. Ему казалось, что никто на свете не может справиться с его папой. Он самый лучший, самый сильный, тот, на кого хотел стать похожим он сам, когда вырастет.
Пока он рассуждал про себя таким образом, ситуация на поле боя кардинально изменилась. Двое охранников лежали на земле, а еще один убегал в сторону дежурки. «Звонить…» – понял Иван и опрометью кинулся на помощь папе. Пока он бежал по лестнице, на улице грохнул выстрел.
Когда он выскочил из корпуса, охранники уже стояли на ногах, правда, нетвердо, а вооруженный двумя пистолетами папа, словно шпион из американского фильма, держал их под прицелом.
Иван, не обращая внимания ни на оружие, которое могло выстрелить, ни на охранников, которые могли воспользоваться его несдержанностью, с разбегу прыгнул на отца и обхватил его руками и ногами. Белов беспомощно замер на месте, подняв пистолеты над головой. К счастью, секъюрити оказались благоразумнее, чем выглядели, и не тронулись с места.
Белов сунул один пистолет за джинсы на спине, погладил Ивана по русой головке и прижал к себе свободной рукой. Он так давно не видел сына, а теперь даже чувствовал, как бьется его маленькое сердце. Как у колибри, сто ударов в минуту!
Оба охранника, вылупив глаза от удивления, смотрели на эту сцену с разинутыми ртами.
Не опуская ствола, Саша спросил у них, где находится завхоз Руслан. Услышав это, Иван слегка ослабил объятия, съехал по отцу вниз и тут же встал на ноги.
– Я знаю где, – радостно воскликнул он, – я позову, – и умчался, как вихрь, в направлении подсобки.
– Ребята, – крикнул Саша охранникам, – здание заминировано, выводите детей…
Директриса «Соснового бора» Лариса Генриховна, до этого считавшая происходившее во дворе частью учений, связанных со взрывом на Гуриевича, заподозрила, что здесь что‑то не так. Она выглянула на улицу как раз в тот момент, когда вооруженный пистолетом парень с длинными волосами до плеч кричал под окнами, что здание заминировано. Зорин ведь тоже об этом предупреждал! Как у любого опытного воспитателя, у нее тут же сработал рефлекс: дети в опасности! Причем опасность, исходящая от человека с пистолетом не сравнима с опасностью взрыва всего здания! К тому же он предупреждал о том же!
И она одновременно сделала два дела: нажала кнопку пожарной тревоги, включив сирену, по которой все взрослые обязаны были вывести детей из здания и покинуть его сами, а другой рукой нажала кнопку автонабора прямого телефона Зорина.
Тот сразу поднял трубку, и Лариса Генриховна под завывание сирены прокричала ему, что на интернат совершено нападение, главный корпус заминирован и во дворе стреляют… Из здания она вышла последней, убедившись, что кроме нее, в помещениях никого не осталось…
Испуганный Зорин тут же перезвонил Генеральному прокурору России, министру МВД, губернатору Московской области, и вообще всех, кого только можно, поднял на ноги.
Сами того не ведая, к месту встречи в Жлобне чуть ли не одновременно, с разницей в час‑полто‑ра, устремились генерал Хохлов со своими фээсбэшниками, Шмидт и Ольга в сопровождении силовиков Бригады, оперативники города Жлобни, следователь прокуратуры из столицы и чиновник по особым поручениям губернатора Московской области Чижлова…
Победителями в этой гонке в силу обстоятельств стали местные оперативники: они прибыли на место за минуту до того, как главный корпус интерната взлетел на воздух.
Толпа детей и взрослых высыпала на площадку перед корпусом, причем все они были уверены, что тревога учебная. Ведь это настоящий праздник – занятия отменили! Счастливые школьники весело прыгали вокруг Белова, хватали его за одежду и наперебой спрашивали:
– Дядь, а это че?
– Вы из ФСБ или террорист?
– Дайте стрельнуть…
– Можно посмотреть пистолет?
Его надрывные крики и призывы отойти подальше от здания, которое заминировано и вот‑вот взорвется, все, в том числе и учителя, воспринимали как шутку ряженого.
Пришлось выстрелить два раза в воздух и потребовать, чтобы к нему привели директрису. Лариса Генриховна сначала велела педагогам отвести учащихся на безопасное расстояние.
И только потом она, настороженно поглядывая на пистолет в руке Белова, подошла к нему и спросила, кто он и почему применяет оружие в присутствии детей?
Ответить Саша не успел: из‑за толпы учащихся позади них выскочили охранники во главе с милиционерами в форме, скопом навалились на него, с энтузиазмом принялись молотить ногами и дубинками. Только через минуту они скрутили ему руки за спиной и, как падаль, поволокли в де‑журку, не обращая внимания на его попытки объяснить, в чем дело.
Лариса Генриховна наклонилась, подняла брошенные Беловым к ее ногам стволы. С двумя черными пистолетами в маленьких ладонях она выглядела так же смешно и нелепо, как ковбой с соской во рту…
Когда Иван подошел с Русланом Тошнотовичем к директрисе, ни толпы сверстников, ни отца на площадке перед главным корпусом уже не было. Он остановился и принялся озираться по сторонам.
– А где папа? – спросил он растерянно Ларису Генриховну, вс^ еще вооруженную пистолетами. – Папа просил найти Руслана Тошнотовича.
«Так значит этот мачо с волосами до плеч – отец Ивана Белова, – догадалась Шубина. – Возвращение блудного отца состоялось! И он непременно хотел видеть завхоза. Интересно, зачем?»
– Руслан Тошнотович, – обратилась к завхозу директриса, – в чем дело? Зачем вас искал Белов?
Тот с сосредоточенным выражением лица молча смотрел на директрису. В голове его происходила сложная аналитическая работа. Во‑первых, Белов ездил за сахаром в Ростов, во‑вторых, сахар завезли в подсобку под главным корпусом интерната. И в третьих, взрывы в Москве тоже каким‑то образом связаны с сахаром в мешках, об этом говорили по радио…
Сама по себе взрывчатка, как правило, инертна. Ее даже можно пннать, бросать и жечь. Чтобы она стала опасной, ее надо поместить в зону высокого давления – стартового взрыва. Для этого сущестауют небольшие, похожие на огрызок карандаша, детонаторы. Часовой механизм, проводки, батарейка «крона» и детонатор – вот и готова мини‑бомба. Сама по себе она опасна только для того, у кого она находится в руках. Но если взрывчатка вокруг нее «откликается» на взрыв детонатора, мощность взрыва возрастает в сотни и тысячи раз.
Электронные часы «касио», на основе которых было сделано взрывное устройство, беззвучно отсчитывали в мешке с гексогеном последние секунды до взрыва. Черные черточки на часах сложились в 00.48, эти цифры стремительно изменялись в сторону убывания…
Руслан Тошнотович схватил Ивана на руки и с диким криком: «Ложись!» – бросился прочь от главного корпуса. В то же мгновение здание раздулось от вспышки огня и дыма внутри него. Несущие стены, начиная снизу, с грохотом начали рушиться одна за другой. Взрывная волна подхватила Шубину, догнала Руслана Тошнотовича с Ванькой, налетела на стоявших в отдалении детей и педагогов и всех их повалила наземь. Сверху на них посыпался град камней и осколков оконного стекла…
XLI
В Жлобненском изоляторе временного содержания Сашу приняли чуть ли не как почетного гостя. Прокурор, узнав, что сотрудниками местной милиции задерган давно находившийся в розыске знаменитый Нубийца Белов, без лишних слов санкционировал арест – просто подмахнул ордер не глядя.
Поэтому когда опоздавший всего на полчаса майор Воскобойников попытался вырвать его из объятий местной Фемиды, у него возникли трудности, преодолеть которые не удалось даже генералу Хохлову с его связями. Делу уже был дан законный ход, и маховик машины правосудия медленно, но уверенно завертелся.
Сашу перевезли в Москву, в знаменитую тюрьму на улице Флотская Тишина. Едва Попав в длинный тюремный коридор, Белов ощутил характерный дух изолятора, набитого сотнями немытых тел. Изолятора, где в небольших вольерах одновременно спят, принимают пищу и отправляют естественные надобности пойманные Государством и посаженные в клетки люди. Это и был запах неволи, к которому ему теперь придется привыкнуть, и возможно, надолго с ним смириться.
Белов постарался с самого начала пребывания за решеткой настроить себя на философский лад, поэтому унизительный медосмотр и последовавший за ним шмон он преодолел со стоической улыбкой.
А когда тюремный парикмахер, ловко жонглируя машинкой для стрижки, в несколько приемов смахнул с его головы длинные волосы, Саша подумал, что в его жизни начался новый этап. Вообще‑то стричь его не имели права, потому что он еще не был осужден, да и больно ему было, как будто мастер водил железкой по открытой, живой ране. Но спорить не стал – он понимал, что его права остались за воротами тюрьмы. К тому же неудобно в тюрьме с такой тарзаньей шевелюрой.
Камера изолятора, куда его привели после стандартной процедуры санобработки, была довольно большой, но и набита она была под завязку. Все трехэтажные шконки были заняты, люди сидели даже на полу под ними.
Переступив порог, Саша поздоровался и замер в ожидании. Он знал, что к нему должны подойти и объяснить местные правила.
– Так, братва, у нас новый пассажир. Где‑то я тебя уже видел, парень, – с козырной шконки соскочил обнаженный по пояс синий от наколок крепкий мужичок с ноготок. – Ты кто будешь, за что припахали?
Саша представился. Своим славным криминальным прошлым он решил не бравировать, официальное обвинение ему так и не было предъявлено, поэтому какую статью ему конкретно могут шить следаки, оглашать не стал.
Но оказалось, что обитатели камеры его узнали и тут же принялись обсуждать обстоятельства гибели Каверина. В тюремных университетах есть свои базы данных. То, что Сашу обвинят в убийстве милиционера, правда, бывшего, ни у кого из аборигенов мест заключения не вызывало сомнений.
Мужичок с ноготок оказался смотрящим по камере, он назвался Груздем, и при этом сам довольно усмехнулся^Видимо, его погоняло очень нравилось ему самому: груздь в кузове‑кутузке.
Взмахом руки он велел освободить Белову место на привилегированной нижней шконке. Через минуту как будто круги на воде успокоились, вызванные брошенным камнем – все вернулись к своим занятиям. Груздь пристроился на шконке рядом с Беловым.
– Значит, по сто пятой идешь, – со знанием дела прокомментировал он Сашину уголовно‑процессуальную ситуацию. – Пункт «д» – убийство, совершенное с особой жестокостью, и пункт «а» – двух или более лиц. Правильная статья, с отягчающими обстоятельствами. От восьми до двадцати лет или пожизненное заключение… – смотрящий взглянул на Белова с уважением, как будто немного завидовал его достижениям в области смертоубийства…
Через неделю пребывания в неволе Саше стало казаться, что прежней жизни уже никогда и не было. Потянулись уныло‑однообразные тюремные будни…
– Тихо! – крикнул Груздь. Все умолкли и прислушались: в коридоре гулко стучали каблуки контролера.
Клацнул засов, дверь открылась:
– Белов! На выход!
– Эй, ваше благородие, господин прапорщик! – интонационно поддел Груздь вертухая. – А чем нас сегодня будут кормить?
– Тебя? Свинцом. Девять грамм и добавка! – хохотнул тюремщик.
То, что Белова выдернули на допрос в воскресенье, да еще в праздник – это было седьмое ноября, не сулило ничего хорошего. Но в тюрьме любое разнообразие в радость. Хоть какое‑то развлечение и подтверждение того, что ты еще жив…
В тесной комнатке с тремя стульями и большим столом посередине, занимавшим половину полезной площади, находились двое следаков прокуратуры. Толстый – капитан Востряков, и в меру упитанный – майор Ищенко. Одинаковые серые костюмы сидели на них, как униформа. Вот только цвет галстуков был разный: у капитана синий, а у майора – красный в желтую полоску.
– Ну что, Белов? – встретил его с ехидной ухмылочкой толстяк, игравший в этом тандеме роль плохого парня. – Будем признаваться или отпираться? Последний вариант выбирать не советую, если не хочешь попасть отсюда прямиком в больницу.
– Лучше уж сразу в больницу, чем с вами базарить, – честно признался Белов.
– Только учти, что тебя туда доставят на носилках… – давно заученные фразы просто отскакивали у капитана от зубов.
– Садись, Белов, – кивнул на стул изображавший добряка майор Ищенко. Он эффектно двумя руками бросил на стол тяжелую папку и открыл в заложенном месте.
Оба офицера селй напротив Белова и совершенно неосознанно приняли одинаковые позы: нога за ногу, одна рука на спинку стула, локоть на столе. За многие годы совместной работы они даже стали похожи друг на друга, как родные братья. Или как Розенкранц и Гильдестерн.
– Слушай сюда, Белов, твою мать, – продолжал майор, – у нас есть показания бригадира работяг, который видел, как ты мочил невинных людей на стройке торгового центра. Садись и на вот, читай его опус, – он подвинул папку Белову. – Если дополнишь, тебе это пойдет в плюс. Суд учтет, и вместо пожизненного впаяют тебе всего лет пятнадцать! Подумай, на тебе еще висят твои художества с вооруженным нападением на интернат, рэкет, вымогательство, нарушение финансового законодательства и уклонение от уплаты налогов. Или для тебя это ошибки юности мятежной?
Белов внимательно прочитал исписанные корявым почерком выдранные из тетради листочки и словно увидел себя, тогдашнего, со стороны.
Но это была история, не имевшая к нему никакого отношения, как ни странно это звучит. Тот Белов, который так жестоко расправился с подонком Кавериным, умер, его больше нет. Они оба умерли в один день и час.
И еще есть одна вещь, которую не в состоянии учесть никакой УПК, как бы совершенен он ни был. Люди меняются. Каждый день мы смотрим на одни и те же вещи другими глазами, поэтому нам и кажется, что раньше было лучше. А на самом деле это не мир меняется, а мы сами – внутри себя.
Поэтому признаваться в совершении преступления он не будет. Так он решил для себя, и пусть провалится в тартарары вся эта хваленая юстиция вместе с ее подручными.
Оба следователя внимательно наблюдали за Беловым, пока тот читал текст свидетельских показаний…
То что они выбрали праздничный день для встречи с Беловым, не было случайностью, им большого труда стоило договориться об этом с тюремным начальством. Да и не о расстреле в торговом центре они хотели говорить. Вернее, не столько…
Накануне они встретились пивбаре «Саяны» за кружкой пива поговорить за жизнь. Пороптали, поплакали друг другу в жилетку, и пришли к выводу, что совместная жизнь с прокуратурой абсолютно потеряла смысл. Они пашут денно и нощно за мизерную зарплату, за гроши, недоедают, недосыпают, а плодами их труда пользуются другие – начальство‑руководство, кто угодно, только не они.
И то, что к ним в руки попало дело Белова, возможно, перст судьбы. Пока он у них в руках, надо вытрясти из него денежки, как из богатенького буратины. Наговорить ему с три короба, пообещать скостить срок, организовать побег, все что угодно, лишь бы согласился сотрудничать…
А чтобы прижать его, Ищенко лично левой рукой написал показания бригадира со стройки. Конечно, в суде, как говорят уголовники, это «не проканает», но клиент‑то об этом узнает последним…
– Вот что, ребята, – сказал Белов, закрыв папку и сильно толкнув ее по столу в сторону следователей, – без адвоката я с вами разговаривать не буду. Все что вы здесь нарыли – фуфло. Я – добропорядочный гражданин, а бремя доказательств обратного лежит на следствии, вот и доказывайте себе на здоровье…
Он‑то прекрасно знал, что человек, которого он отпустил на стройке, был не бригадир, а прораб.
Самым страшным оказался майор Ищенко, игравший добряка. Яйцеголовый, как олигофрен, он все время улыбался. Когда он бил Белова, верхняя часть его лица оставалась равнодушно‑неподвижной, а губастенький ротик растягивался в усмешке, как резиновый:
– Ах, Сашенька ты наш разлюбезный! – говорил он Белову, стоявшему в метре от стенки: ему было приказано широко расставить ноги, наклониться и опереться на нее ладонями. – Ну какая нам с тобой, на хрен, разница, как там было на самом деле на этой стройке? – он в который раз с оттягом ударил его по печени. – Давай, колись, явки, пароли, контакты… Счета в банках, у тебя ведь в Швейцарии есть счета? Еще где?
– Где бант на елде, – сдавленным от боли голосом ответил Белов.
– Да что ты с ним разговаривать?! – брызгая слюной, рявкнул впавший в раж Востряков. – Этот хрен с горы детей хотел взорвать! – капитан схватил со стола тяжелую папку, ударил Сашу изо всех сил по темени, и продолжал молотить, даже когда тот упал на колени.
Удары папкой следов не оставляли, но Белову казалось, что мозг в голове превращается в фарш. Он завалился боком на пол и потерял сознание, а потом, очнувшись, сквозь стоявший в ушах гул услышал, как Ищенко добродушно укоряет коллегу:
– Ну чего ты чуть что, сразу за гапку хватаешься, как обезьяна? Сломаешь ему шею, что с ним потом делать? Завязывай с этим, – и увидев, что Белов открыл глаза, обратился к нему: – Ну, ты чего, Сашок, оклемался? Ты это тоже, на хрен, не прав. Чего ты его злишь? Делиться надо!..
Впрочем, о следах пыток они думали в последнюю очередь. Тюремные лекари‑лепилы готовы подписать любую справку и дать любые показания, это вообще никогда не было проблемой.
Его гоняли по кругу: изуверские, тщательно выстроенные допросы сменялись пресс‑хатами, в которых специально подобранные и выдрессированные уголовники не давали спать, избивали и грозили опустить.
Потом для разнообразия его помещали в камеру к интеллигентным уголовникам, которые сначала рассуждали на тему, насколько могущественна машина правосудия, в которую его затянуло, а потом принимались расспрашивать его о сыне, расслабляя волю, лишая желания сопротивляться.
То и дело появлялись адвокаты, больше похожие на плохих актеров. Они настойчиво советовали признаться в чем угодно – лишь бы сохранить жизнь и остатки здоровья. Дескать, ты только признайся, и все устроится. Ведь сейчас ты – один. Все про тебя уже забыли, никому ты не нужен, всем плевать на тебя. Сам о себе не позаботишься, пропадешь…
Как Белов выжил, как сохранил рассудок, знают только его друзья – Пчела, Космос и Фил, являвшиеся ему в снах, пока он валялся, брошенный подыхать, в узком и низком, как гроб, карцере. Чаще всех приходил Космос.
Накануне своей смерти он постоянно доставал Белова вопросами, на которые у него не было тогда ответа. Зачем, мол, они хапают и хапают деньги, которых уже достаточно, чтобы ни в чем себе не отказывать? Зачем вообще они живут, наезжая и крышуя, стреляя и отстреливаясь? Зачем они, Бригада, рискуют собой и другими?
Пока Косматый был жив, Белый, походивший тогда на рвущегося в гору насквозь пропитанного адреналином альпиниста, считал его вопросы дурацкими и приписывал их его комплексу вины, вызванному наркотической зависимостью.
Но после того, как Кос, Пчела и Фил погибли – глупо, страшно, бездарно, – из‑за того, что сами вместе с ним, Беловым, создали вокруг себя мир тупой злобы и зависти, – эти вопросы, полученные от них по наследству, засели у него мозгу, как занозы.
Пришлось покопошиться на свалке среди тех, кто, очутившись на дне общества, сохранил в себе человечность в чистом виде. Вот тогда‑то перед ним забрезжил свет истины.
И когда Космос снова посетил его в карцере, Белову было что ответить на его набивший оскомину вопрос «зачем жить»:
Затем, чтобы стать человеком и перестать быть животным!
Он почувствовал сквозь бред, как его мучители наклоняются над ним и рвут на части острыми, как у Фредди Крюгера, железными пальцами.
Но открыв глаза, увидел над собой испуганную физиономию майора Ищенко. Тот с искренним волнением тряс его за плечо и жалобно умолял:
– Ну очнись, гад, пожалуйста. Очнись, тебя начальство требует! Ну, будь человеком, сволочь, меня же посадят!
Рядом с Ищенко стояли дюжие ребята в снежно‑белых халатах с носилками наперевес. Увидев, что Белов жив, палаты оттерли майора, бережно уложили Сашу на носилки и почти бегом, но при этом на удивление плавно куда‑то понесли. Потом ему что‑то такое вкололи, отчего он почти пришел в себя и здорово приободрился. Ищенко рядом уже не было, будто привиделся в страшном сне.
Зато были суховато‑вежливые, по‑военному подтянутые, лощеные господа в штатском. Они так заботливо интересовались самочувствием Белова, что хотелось тут же, на месте, расколоться и признаться во всем. И в том, что делал, и в том что не делал, и в том, что только собирался сделать.
Но люди в штатском никаких признаний от Белова не требовали. Наоборот, пока другие, непроницаемые, молчаливые люди р халатах его отмывали, переодевали и даже гримировали, эти самые люди говорили мягкими, но не привыкшими к отказу голосами:
– Вы должны понимать, Александр Николаевич, обстановка в стране сложная, ошибки неизбежны… Но вы подумайте о своем сыне…
– Разумеется, аутодафе нынче не в моде, но согласитесь, когда террористов подвергают публичной казни при большом стечении народа, это действует на воображение…
– Главное, что каждый гражданин служит Родине, как может… И если даже вы не считаете себя виноватым…
– Нет, он еще не адекватен, вы же видите. – прервал их чей‑то голос…
– Запомните, Белов, главное – обстановка в стране стабилизируется и демонстрация несгибаемой воли и жесткости только поможет…
– Может, ему еще тримумбуталметилрафатина вколоть?
– Вы не забывайте, что давали присягу! И вы обязаны…
– Никто не забыт, Родина помнит всех погибших героев… Но вашему сыну еще жить и жить…
Из всего этого круговорота бессмысленных слов, фраз и предложений совершенно сбитый с толку Белов вынес одно: из него решили сделать козла отпущения и хотят устроить на его примере образцово‑показательную казнь. То ли в виде открытого суда, то ли просто в виде экзекуции на Красной площади, вроде повешения или четвертования. И за то, что он им подыграет, обещают не мучить его Ваньку.
Как бы там ни было, его вымыли, наложили на лицо толстый слой грима, нарядили в черный смокинг и белую рубашку с бабочкой и опять что‑то вкололи, после чего Саша почувствовал небывалый прилив бодрости и веселья. Ему даже стало стыдно за те минуты слабости, когда он молил Христа послать ему легкую смерть. Нет, он был не прав! Потому что для того и дана свобода выбора человеку, чтобы он боролся за победу до победы, как Иаков с Иеговой.
И Белов, на всякий случай делая вид, что еще не вполне вменяем, сам уже искоса поглядывал вокруг, чтобы не упустить малейшей возможности для побега на рывок. Или хотя бы для плевка в рожу палачу перед казнью. Но те, кто приводил его в порядок, тоже были не лыком шиты.
На голову и плечи Белову натянули мешок из нежной, шелковистой, но совершенно непроницаемой черной ткани. Его куда‑то повели, придерживая за локти. Потом минут сорок везли в автомобиле с мягким сиденьем и хорошими амортизаторами. Потом опять долго вели под руки. Потом поднимали в лифте, и опять вели – по мягкой дорожке, полностью гасившей звук шагов. Потом его остановили и сдернули мешок. Стоявший сзади секьюрити тихо прошипел ему на ухо: «Только попробуй дернуться!»
XLII
Белов был ослеплен сияньем ламп и позолоты на беломраморных стенах. На него просто обрушились потоки ослепительнейшего света. Зал, посреди которого он очутился, имел форму круга, был огромен и гулок. Венчал его высокий сферический купол, поделенный на ромбики, окрашенные в серый и голубой цвет. И под этим куполом стоял невнятный шум, как будто сонмы невидимых ангелов славословили Ветхого Деньми.
Белов поморгал, стряхивая с ресниц вызванные ярким светом непрошенные слезы, и вдруг увидел, что напротив него, развалившись в похожем на трон кресле, сидит президент России. Он же Гарант Конституции…
За президентом полумесяцем стояли генералы, высшие чиновники, крупные бизнесмены, гранд‑дамы, закованные в похожие на мундиры английские костюмы ярких цветов. Среди них Саша узнал дочь президента, Губайса, Емцова, Берестовского, Амбрамовича, Болтанина, свежеиспеченного генпрокурора Юстинианова и многих других, постоянно мелькавших на экранах телевизора особей мира большой политики.
В толпе царедворцев Саша заметил и Зорина, смотревшего на него с неприязнью и даже с каким‑то испугом, и директрису Шубину, державшую его под локоть двумя руками. Лариса Генриховна ободряюще кивнула Саше, но, заметив недовольный взляд мужа, сделала вид, что ничего не было.
Ближе всего к трону, буквально как рынды Бориса Годунова, стояли премьер Батин и не известный Белову осанистый генерал с брежневскими бровями.
Отдельным взводом расположились у полукруглой стены журналфяы, ощетинившиеся ручками, вооруженные блокнотами и диктофонами. Все присутствующие, не переставая шушукаться, смотрели на Белова, словно энтомологи на удивительного жука.
Никогда в жизни Саша не чувствовал себя настолько сбитым с толку, как сейчас. Вот это перепад! Не успев до конца осознать, что действительно находится в Кремле, на высочайшей аудиенции, Белов от удивления и неожиданности громко брякнул:
– Ну ни хрена себе, сходил за хлебушком! – но тут же осекся, поняв, что сморозил глупость, и виновато посмотрел на президента.
На его немного опухшем, узкоглазом лице богдыхана появилась добрая, расслабленная улыбка. Ему понравились и растерянность Белова, и его реакция на окружающую их государственную роскошь. Здорово, понимаешь, получилось! Ловко это Батин придумал! Хоть и баскетболист.
– Так значит, ты и есть наш агент 007, Джемс, понимаешь, Бонд? – с самым благожелательным видом спросил он. – Сколько, говоришь, ты там террористов замочил в сортире?
Саша опешил. Судя по всему, Борис Николаевич имел в виду сортир на базе террористов в Алаховке, но президента неправильно информировали: он туда даже не заходил, просто постоял на дворе у водосточной трубы… Он беспомощно оглянулся на стоявшего позади секьюрити, но тот сделал вид, что его происходящее в зале не касается.
– Вообще‑то, не в сортире, а в подвале… Одного в подвале, – нерешительно попытался объяснить, как было на самом деле, Саша. – А в доме, на первом этаже, – второго, – заканчивая фразу, он заметил, что бровастый генерал, замерший в ужасе ошую, то есть слева от трона, близок к обмороку, да и Батин тоже изменился в лице.
– То есть, как это одного? – президент кивнул на стоявшего одесную Батина. – Всеволод Всеволодович говорил, что ты замочил в сортире пятерых террористов, а потом они – теперь он кивнул в сторону генерала Хохлова, – послали тебя спасать наших элитных детей, – он повернулся к премьеру и строго спросил, показывая пальцем на Белова: – Ты же говорил, что это он твою дочь спас!
В воздухе запахло грозой. Даже седая прядка на голове президента встала, как наэлектризованная. Присутствующие замерли в ожидании атмосферного разряда высочайшего гнева, а журналистка Троегудова, высокая, очкастая дева, одетая не по форме в миниюбку, принялась лихорадочно строчить в своем блокноте название сенсационной статьи: «Криминальный авторитет Белов спасает «Будущее России»»!
К чести премьера надо сказать, что он не потерял самообладания.
– Это близко к тексту, но не совсем так, – пустился в объяснения Батин. – При личном участии Александра Николаевича были ликвидированы два террориста, но благодаря ему были уничтожены в целом пять. И полностью ему принадлежит заслуга в спасении от взрыва ста восьмидесяти детей и преподавателей интерната «Сосновый Бор»! Здесь присутствуют директор интерната Лариса Генриховна Шубина и куратор проекта «Будущее России» господин Зорин, они могут это подтвердить как свидетели.
Президент повернулся всем телом к Зорину и вопросительно, испытующе на него посмотрел. И Виктору Николаевичу не оставалось ничего иного, как утвердительно наклонить голову с соответствующей моменту светской улыбкой на iy‑бах. Лариса Генриховна присоединилась к нему без малейшего сопротивления. Александр нравился ей как мужчина. Вот только с длинными волосами ему было лучше!
– Ну, молодец Белов! – рубанул рукой воздух Гарант в направлении Белова. – Хвалю!.. Ну как же ты, понимаешь, с криминалом, того, связался? – он убрал довольную улыбку с лица и уставился на Сашу, как дед на провинившегося внука.
«Что тут скажешь? – подумал растерянно Белов. – Не объяснять же тут все свою историю с начала и до сегодняшнего дня?»
Ведь в том, как сложилась его судьба, есть и личный вклад Бориса Николаевича. Уж лучше промолчать, чем оправдываться. К тому же после того, как он услышал о гибели Земфиры, ему стало глубоко плевать на все, что произойдет в ходе этого спектакля. Саше даже показалось, что этот искусственный свет вокруг него вдруг померк, и все дворовые люди президента в зале стали какими‑то бутафорскими, ненастоящими, словно марионетки.
Наверное, это настроение отразилось на его лице, что не ушло от внимания Батина. Он почувствовал, что пауза непозволительно затягивается и пора прийти на помощь Белову. Покашляв, премьер сказал тихим, немного дребезжащим голоском:
– Парадокс заключается в том, что если бы Александр Николаевич не был связан с криминалом, он бы не смог прийти на помощь нашим спецслужбам в части предотвращения терактов. Вот генерал Хохлов, – премьер показал на Хохлова, который с достоинством сделал шаг вперед и коротко, по‑военному кивнул, – разработал у нас целую систему мер по внедрению наших людей в криминальные и террористические структуры. Одним из них является господин Белов. И к тому же в этом деле он сам, по собственной инициативе сделал все, чтобы реабилитировать себя в глазах порядочных людей…
Услышав о реабилитации и порядочности, президент оживился. Он вообще любил восстанавливать справедливость, поскольку в свое время сам был объектом гонений и преследований со стороны товарищей по партии. Поднявшись с места, он торжественно произнес:
– Ты, Белов, герой, понимаешь, поэтому Родина в моем лице награждает тебя звездой Героя России…
У Саши голова noinjfa кругом от нереальности всего происходящего. Может, это только сон, и на самом деле он все еще находится в тюремном карцере или подвале дома в Алаховке?
Премьер Батин снова был вынужден вмешаться, поскольку произнесенных президентом слов не было в изготовленном администрацией президента сценарии, с которым глава государства ознакомился накануне мероприятия.
– Не совсем так, Борис Николаевич, – деликатно хмыкнув, сказал он. – Героя мы ему дадим в следующий раз, а сегодня – орден Мужества за спасение детей от террористов.
Президент на секунду замешкался, соображая, как поступить в этой ситуации, но в конце концов решил сделать вид, что все идет, как надо. Он принял из рук Батина коробочку с наградой, негнущимися пальцами достал орден и с отеческой улыбкой посмотрел на Белова…
Секьюрити подтолкнул Сашу в направлении трона. Шагая по красной ковровой дорожке, он заметил, что за ним волочится длинный черный шнурок, видимо, в свое время небрежно завязанный фээсбэшниками в белых халатах. Но когда он попытался нагнуться, чтобы хотя бы запихнуть его в ботинок, фээсбэшник в штатском железной рукой вернул его в вертикальное положение, а потом подвел и остановил в нужном месте.
Борис Николаевич просто ткнул Белова орденом в грудь и, о чудо, тот сам собой пристал к нему, как банный лист.
Толпа государственных мужей и жен сгрудилась вокруг Саши. Многократно усиленный акустикой гром рукоплесканий отразился от стен и купола зала и прямо‑таки ударил по ушам. Вокруг сияли искренние и фальшивые улыбки, каждому из присутствующих, правда, по разным соображениям, хотелось его поздравить. Тем более, что среди них было немало родителей, чьих детей он спас от гибели.
– И чтоб от него все отвязались, – громко, чтобы перекрыть поднявшийся в зале радостный шум, крикнул Борис Николаевич, – а то знаю я вас! Где Генеральный прокурор?
Из толпы выступил вперед солидный господин в синем мундире.
– Господин Юстинианов, слышал, что я говорю? – Президент вознес указательный палец и показал куда‑то в середину купола. – Белов с криминалом завязал! И точка! Чтоб никаких там тюрем, понимаешь, лагерей. А то вам, прокурорам, лишь бы человека за решетку засадить. – И, довольный произведенным впечатлением, царственным жестом удалил чиновника обратно в толпу.
Следующей по протоколу была встреча с представителями бизнеса. Публика аплодисментами приветствовала выход на середину зала трех олигархов: Берестовского, Болтанина и Амбрамовича. Справедливости ради следует отметить, что представители прессы в этом случае возбудились в гораздо большей степени, чем в Сашином.
Супермены от бизнеса ловко раскланялись и выставленными перед собой открытыми ладонями попытались хоть как‑то отрегулировать, унять охвативший публику экстаз. Не скоро, но им это удалось. Журналистка Троегудова своим золотым пером резво набросала в блокноте название очередной сенсационной, другие у нее просто не получались, статьи: «Олигархи, кто они: спасители или губители России?»
Через минуту о Саше забыли, будто его и не было. Впрочем, не все: охранник взял его за локоть, чтобы вывести из зала, но его остановил подошедший к ним быстрым шагом генерал Хохлов.
– Вы свободны, майор, – сказал он секьюрити, – у товарища есть пропуск на мероприятие. Вот он… – генерал показал роскошно оформленное именное приглашение в Кремль и протянул еще одну бумагу: – А это подписанный президентом России указ о персональной амнистии для господина Белова. Паспорт он получит позже.
– Отныне он свободный гражданин нашей свободной страны!
Хохлов засмеялся и похлопал по плечу несказанно удивленного таким оборотом дел Сашу, который все никак не мог сообразить, как можно помиловать кого‑то, кто еще не осужден?
Как только охранник затерялся в толпе, генерал подвел Белова к премьеру Батину, стоявшему за президентским креслом. К этому времени внимание зала полностью переключилось на олигархов: на этот момент истории России именно они стали героями происходящего перформанса.
Саша поразился тому, с какой быстротой меняется в этом зале политический микроклимат в зависимости от настроения и мимики президента.
Долговязый Батин отвел Белова в сторону и, с лукавой улыбкой пожав ему руку, сказал:
– Ну, Александр Николаевич, не всегда же надо быть таким скромным! Скромные люди живут незаметно и стреляются из пистолета с глушителем. Нам с вами это не грозит, ведь мы с вами оптимисты, а не самоубийцы, не так ли? Примите мои поздравления с заслуженной наградой Родины, – и, заметив, что Белов снова пытается что‑то объяснить, остановил его: – Мы в курсе ваших сомнений, но поверьте, это ничего не меняет. Вы совершили подвиг, так что получите, как говориться, по заслугам. Рад за вас, и надеюсь еще о вас услышать. Естественно, в положительном ключе… – он кивнул Белову, потом генералу и вернулся на свой пост за спиной президента России.
Со своим баскетбольным ростом он казался выше всех присутствующих в зале на голову.
Из Кремля Белов вышел через Боровицкие ворота, как обыкновенный турист…
XLIII
Кабан позволил себе расслабиться, только когда аэробус А 330 Emirates Airlines, отревев положенное перед стартом, начал свой все ускоряющийся бег по взлетной полосе и оторвался от земли. Только после этого!
Всю дорогу до Шереметьева он постоянно оглядывался, как летчик времен Отечественной войны, ожидающий атаки зависшего на хвосте «мессера». Везший их таксист даже стал посматривать на него с опаской, как на не вполне адекватного пассажира, а Надежда Федоровна, оторвавшись от созерцания двенадцати перстней и колец, украшавших ее пальцы, спросила:
– Дорогой, у тебя что, тик на нервной почве? Еще бы не нервничать! Ведь он вез на себе и в большой туристической сумке триста тысяч баксов, большей частью отобранных у старых и новых русских, а также прихваченных у бестолковых арабов в Алаховке.
Их, то есть баксов, а не арабов, могло быть больше на пятьдесят тысяч, но пришлось дать на лапу, вернее, на лапы таможенникам, чтобы они обеспечили ему и Надежде Федоровне стопроцентно надежный зеленый коридор в аэропорту. Эта сумма позволяла надеяться на его благополучный исход, точнее, улет из России. И, слава богу, он не ошибся – таможня дала добро! Это был как раз тот случай, когда экономить – себе дороже.
Но, во‑первых, эти баксы надо еще до аэропорта довезти, пока их не хватились его бригадир и шестерки. Им‑то он сказал, что едет с их общаком в Баку, чтобы вложить деньги в покупку нефтеналивного танкера «Дербент». Во‑вторых, в любой момент на хвост ему могли сесть фээсбэшники, менты, люди Шмидта и лично Александр Белов, которого Кабйн опасался больше всех перечисленных выше вместе взятых.
Правда, их последняя встреча закончилась с нулевым результатом, но Белов всегда казался ему машиной, нацеленной на безусловное выполнение своих задач, как терминатор или Иосиф Виссарионович Сталин. Поэтому, как говорится, пока не поздно, от греха подальше, к Богу поближе…
Кабан покосился на сидевшую рядом с ним Надежду. Сразу после взлета она уткнулась в глянцевый английский журнал мод «Vogue» и забыла обо всем на свете. Это клево, что она говорит по‑ихнему, сам‑то он ни в зуб ногой. До чего же хороша баба! Нет, не баба, принцесса Диана! Ее великосветскость вызывала у Кабана суеверную дрожь. Богиня, хоть поклоны бей!
Заметив, что Кабан с обожанием на нее смотрит, Надежда положила журнал на обтянутые юбкой колени и требовательно сказала:
– Кабан, дай мне свой паспорт.
Он вжался в кресло и отрицательно помотал головой, как упрямый конь.
– Ты же знаешь, я не люблю повторять дважды, – она так возвысила голос, что сидевшие впереди пассажиры стали на них оборачиваться.
Под ее тяжелым взглядом он нехотя достал из бокового кармана пиджака свою краснокожую паспортину, а потом, поколебавшись, протянул ей чуть дрогнувшей рукой.
Надежда окрыла первую страницу и несколько раз перевела вгляд с нее на Кабана.
– Так значит ты у нас на самом деле Кабанов Ромео Гаврилович? – спросила она, впрочем, довольно нейтральным тоном.
– Роман Гаврилович, – поправил ее Кабанов, которому этот разговор был как нож острый, ну просто не в тему базар.
Его имя ему самому никогда не нравилось, и Ромео его называла только мама, неслучайно нарекшая свое единственное чадо этим вычурным именем. Он действительно был, как говорится, – плод любви. Правда, отец озаботился только его зачатием, после чего навсегда скрылся с их с матерью семейного горизонта.
В детском саду и в школе все звали его Ромой, а когда он малолеткой попал на зону, то и вовсе забыл о своем имени и стал просто Кабан. С тех пор только менты и прокуроры напоминали ему время от времени, кто он есть на самом деле по паспорту. И вот еще Надежда… Теперь ведь она его засмеет!
Но Холмогорова, вопреки ожиданиям, отреагировала на эту запись совсем иначе.
– Ты знаешь, – сказала она, возвращая паспорт, – есть такое поверье, согласно которому судьба человека определяется его именем? Я тоже в это верю. Кстати, Гаврила Романович был Державин. Почти как ты, только наоборот.
Кабан никогда не слышал о Державине, но виду не подал, а подумал, что неплохо было бы купить диплом об окончании какого‑нибудь вуза, например, Московского университета. А еще лучше – западного, какие там у них есть в Америкосии или Англии?
Он представил себе, как возвращается в Россию в мантии и четырехугольной профессорской шапке с кисточкой, а в Шереметьево‑2 его встречают удивленные пацаны… И вздрогнул, вспомнив, что теперь пацаны вряд ли будут рады его видеть, то есть рады будут – грохнуть его и закопать где‑нибудь в тихом, малопосещаемом месте. Впервые в жизни у него внутри шевельнулось что‑то похожее на совесть.
– Знаешь, мне нравится, что ты на самом деле Ромео, – сказала Надежда задумчиво, – но так звать я тебя, конечно, не стану, особенно на людях. Ты у меня будешь Рома, а еще лучше – Хрю‑ша, – она засмеялась, свернула «Vogue» в трубочку и шутливо ткнула им в Кабаний бок…
Выйдя из Кремля, Белов остановился. Куда идти, вот в чем вопрос? Что делать, когда ты принадлежишь только себе? Новое, ни с чем не сравнимое ощущение полной, абсолютной свободы охватило его. Казалось, стоит ему взмахнуть руками, и он воспарит над Боровицким холмом, над Москвой, над Россией… И будет лететь долго‑долго, пока хватит сил в крыльях.
Может быть, даже до самой Швейцарии, где в кантоне Ури у него когда‑нибудь обязательно будет свой дом. Он представил себя седым стариком, рядом на лавочке у стены их шале сидит его жена‑старушка, на альпийском газоне кувыркаются их внуки. Интересно, как Оля будет выглядеть в семьдесят лет?
Впрочем, о чем это он? Вот ведь и сбылась его мечта! Судьба дала ему вольную, и он снова стал собой! Белов огляделся по сторонам, стараясь впитать в себя впечатления этого лучшего дня его жизни! Ярко светило холодное зимнее солнце, на бледно‑голубом небе не было ни облачка. Напротив него, словно гигантский камень на распу‑тьи, ярко белел на припорошенном свежим снегом холме Пашков дом.
Саша знал, что от Кремля во все стороны света разбегаются улицы‑дороги. Так по какой же пойти? Вот она, вольная воля – иди, куда хочешь, в любом направлении! И опять он стоит перед выбором, от которого, может быть, зависит вся его дальнейшая жизнь…
Белов заметил, с каким изумлением смотрят на него выходившие небольшим стадом из Боровицких ворот японцы с худенькой переводчицей во главе. Еще бы, стоит у выхода из Кремля подозрительный стриженый тип в черном смокинге, на распухшей от побоев морде лица – блаженная улыбка идиота… И это при минусовой температуре… Ну не псих ли?
«Псих, псих – покивал им счастливый Саша, сунул руки в черные карманы и почти бегом припустил вниз, прокатившись несколько раз на ногах по скользкой горке, – нам, русским, все по фигу мороз!»
До Фонда Реставрации на Новом Арбате отсюда рукой подать.
Странное ощущение! Вот он сидит в своем кресле, за своим столом, в своем офисе, в своем Фонде Реставрации, и одновременно ему кажется, что все это происходит не с ним, а с его двойником, каким‑то клоном или киборгом. А он, настоящий, живой Саша Белов в это время на самом деле находится где‑то в другом месте и видит эту сцену с помощью компьютерных стереоскопических очков. Настолько все нереально и одновременно похоже на действительность.
Хотя нет, вот Ванька, сын, устроился у него на коленях, из глаз у него текут слезы, он прижался лицом к его плечу. И белая рубашка у него промокла в этом месте до полной прозрачности.
Сбоку от него за столом – Ольга. В отличие от Ваньки она ничуть ему не рада, сидит насупившись и смотрит волком. Волчицей. А вот Шмидт, напротив, радости не скрывает, хоть и покраснел от волнения, как гимназистка. Это на него не похоже: железный Шмидт и волнение – вещи несовместимые, как гений и злодейство! Хотя ведь он – его убийца, и никуда от этого не уйти!
– Саш, вот отчет о проделанной работе, – Шмидт метался между сейфом и столом, выкладывая на него все новые и новые папки с документами. – Честное слсро, мы старались, как могли, но без тебя дела пошли не лучшим образом, – он осекся, увидев, с какой болезненой гримасой Александр смотрит на стопку папок, выросшую пред ним на столе.
– Дима, кончай температурить. Не суетись под клиентом, – посоветовал Белов, потрогав зачем‑то голову рукой, – меня все это так же волнует, как прошлогодний снег за окнами. Это все теперь ваше, твое и Оли. Я решил соскочить…
Дмитрий растерянно посмотрел на Сашу, потом перевел взгляд на Ольгу.
Ее буквально распирало, трясло от раздражения, ненависти и обиды… Эти уроды, Белов и Шмидт, вместо того, чтобы набить из‑за нее друг другу морды, ведут себя так, как будто ничего не случилось. Друзья‑однополчане! Сейчас начнут вспоминать минувшие дни и битвы, где вместе рубились они. Вернее, где вместе мочили они лоточников и бизнесменов! А она для них обоих ничего не значит! Дружба, видите ли, для них важнее!
А чего стоит эта встреча внизу, которую сотрудники Фонда устроили Белову, как только он появился в вестибюле? Все сбежались, даже по лестницам пешком спускались, как при пожаре, словно Шварценеггер к нам приехал или Рэмбо‑Сталлоне! Ладони себе отбили, так рукоплескали, хорошо еще никто не догадался крикнуть «браво, Белый, бис Белый»!
И это после того, как она спасла его империю во время дефолта, сохранила рабочие места и даже не понизила зарплату сотрудникам. Вот цена людской благодарности. Она здесь никому, никому не нужна! Сволочь криминальная этот Белов! Как он смеет ее бросать!? Как он смеет в присутствии ребенка произносит! такие слова! Не суетись под клиентом! Это что, гнусный намек на нее?
– Если ты сейчас же не набьешь ему морду, – крикнула в ярости Дмитрию Ольга, указывая на Сашу дрожащим пальцем, – я уйду отсюда и больше никогда не вернусь. Ноги моей здесь не будет!
Она подбежала к Саше и сдернула Ваньку у него с колен. Мальчик с изумлением уставился на разгневанную, почти впавшую в истерику мать. Он попытался освободиться, но та крепко, до боли крепко сжала рукой его запястье.
– Ты посмотри на него, – примирительно сказал Шмидт, кивнув на Белова, – он и так весь битый‑перебитый, на нем живого места нет…
И действительно, Сашина белая рубашка в том месте, где она намокла от Ванькиных слез, стала розовой от крови. Он молча, с каменным лицом смотрел на беснующуюся жену.
– Мам, я не хочу, чтобы дядя Дима бил папу, – заныл Иван, предпринимая отчаянную попытку освободиться, но Ольга дернула его и прижала к себе второй рукой.
Весь ее лоск, хорошее воспитание и приличные манеры провалились куда‑то в тартарары. Она стала похожа на простую бабу‑скандалистку из коммуналки.
– Ты… вы… – закричала отчаянно Ольга, – обоих вас ненавижу! А тебе Белов, я запрещаю видеться с Ванькой. Ты… вы оба его ничему хорошему не научите, брателлы херовы!
Она выбежала из офиса, волоча за собой упирающегося, орущего, рыдающего Ивана, и хлопнула дверью так, что здание содрогнулось, как от сейсмического толчка.
В офисе повисла гулкая тишина. Белов и Шмидт долго смотрели друг на друга и молчали. Наконец Дмитрий произнес:
– Первый раз в жизни слышу от нее матерное слово…
Они помолчали еше. Саша посмотрел в окно: за тройными стеклами сгущались сумерки. Вот и вече!) наступил.
– Сегодня был лучший день в моей жизни… – сказал он каким‑то не своим голосом…
XLIV
Когда за окнами офиса раздался жуткий вой сирены воздушной тревоги, Caшe показалось, что он перенесся в детство: сидит в полутемном зале кинотеатра и смотрит фильм времен Великой Отчественной войны. Сейчас на город начнут пикировать «юнкерсы», а потом посыпятся зажигалки и фугасы.
Не сговариваясь, Белов и Шмидт встали и подошли к окну. Дмитрий открыл задвижку, поднял вверх алюминиевую раму. На них пахнуло зимним холодом и запахом смога. В уши ударила симфония, точнее, какафония звуков, главную партию в которой уверенно вела завывающая сирена.
Ситуация внизу напоминала потревоженный взрывом автомобильный муравейник: всякое движение транспорта на Новом Арбате прекратилось. Вернее, прекратилось правильное, организованное движение. Столкнулось несколько десятков машин. Сбитые с толку водители сдавали назад, сигналили, как сумасшедшие, пытаясь выбраться из гигантских пробок, заткнувших обе стороны широчайшего проспекта.
Высунувшись до половины из окна, Белов увидел виновника всех этих безобразий. Около припаркованной напротив входа в Фонд Реставрации белой «пятерки» стоял человек в синих джинсах и тельняшке. Он был полусогнут, левой рукой удерживал воткнутую одним концом в землю сирену, похожую на гигантскую механическую дрель, а правой с азартом крутил ее ручку, будто заводил допотопный граммофон или играл на шарманке.
Придурок поднял голову вверх и расплылся в широкой и глупой, как у Буратино, улыбке. Это был Витька Злобин. Рядом стояли Степаныч, Доктор Ватсон и Федя Лукин. Увидев в окне Белова, они радостно замахали руками, призывая спуститься к ним. Доктор Ватсон даже сложил ладони трубочкой и что‑то крикнул, но сирена заглушала все звуки, кроме автомобильных гудков, да и то лишь тех, которые доносились издали и воспринимались как фон. Степаныч непедагогично пнул Злобина ногой в зад, и только после этого сирена умолкла.
– Вот козел этот Витек, – одобрительно сказал Саша удивленному Шмидту и расплылся в улыбке. – Деструктивный тип, за что ни возьмется, все развалит.
Он немного соскучился по своим обалдуям. Тем более, что без твердой руки они никуда годятся и, как показывает практика, просто становятся опасны для общества! Чуть больше получаса назад Белов позвонил Степанычу по мобильнику Шмидта и попросил заехать за ним в Фонд Реставрации. Можно себе представить, с какой скоростью они должны были гнать, чтобы за такой короткий срок добраться до Нового Арбата!
– Дима, – сказал Белов, задвигая окно, – я, пожалуй, пойду… Все, что хотел, я сказал. С Ольгой не дергайся, перебесится – сама придет как миленькая. Блин, Ивана жалко! – он помолчал. – Ладно, будем на связи. Да, вот что, дай мне свой телефон, а то у меня ни бабла, ни документов. Если что, я позвоню.
Шмидт протянул ему супернавороченную «моторолу», предложил деньги и свою куртку, а потом и машину, но Белов отрицательно покачал головой. Они просто крепко пожали друг другу руку на прощанье.
– Надо бечь, – сказал Саша, – пока их менты не повязали…
Едва Белов выскочил из дверей Фонда, деструктивные элементы в лице Степаныча, Лукина, Ватсона и Злобина с радостными криками двинулись ему навстречу… Но, разглядев его, растерянно притормозили. Слишком уж необычный вид у него был в этом черном костюме с бабочкой и с этой прической, вернее, отсутствием таковой. Они‑то его видели последний раз с длинными волосами! Первым опомнился и выдвинулся вперед в меру подпитый Федя.
– Ба, кого я вижу, капитан Блад! – заорал он изо всех сил, так что прилично одетые прохожие шарахнулись от него в сторону, как от чумного. – Узнаешь брата Джереми Пита?
– Все в машину, – громко скомандовал Белов, не обращая на него внимания. – Витек за руль, вы все назад, торжественная встреча отменяется. Живо шевелись, шантрапа бомжатная! – прикрикнул на них Саша, поднял лежавшую на земле сирену и отбросил ее подальше в сторону.
Через секунду «пятерка», ведомая Витьком, но направляемая Беловым, выехала на тротуар и, отчаянно сигналя, помчалась по нему с максимально возможной в этой ситуации скоростью. Многочисленные прохожие отпрыгивали в стороны, как кенгуру, с трудом уворачиваясь от нарушителей общественного порядка. В конце пешеходной зоны «пятерка» резко, со скрипом и механическими стонами, притормозила и свернула направо…
Покрутившись с нарушением всех возможных правил дорожного движения по старым московским переулкам, они вышли на оперативный простор, очень быстро оказались на траверсе Боровицкой башни, из ворот которой всего несколько часов назад вышел Александр Белов, и на хорошей скорости взлетели в горку на Каменный мост.
– Размножается российская земля золотистым фаллосом Кремля… – глубокомысленно произнес Федя, глядя влево на красиво подсвеченную прожекторами колокольню Ивана Великого, вокруг которой поворачивалась панорама Кремля по мере их продвижения к Замоскворечью и по Софийской набережной.
– Затрахали уже по самое дальше некуда, сволочи демократы, – в сердцах выругался Степаныч, тронул за плечо сидевшего впереди Белова и спросил: – Саш, а ты чего в смокинге‑то?
– Не все так плохо, как кажется. Я бы даже сказал, все неплохо складывается, я имею в виду – для будущего России, – задумчиво произнес Саша, повернулся и показал рукой на оставшуюся позади громаду исторических зданий, стен и башен. – Я вот, мржно сказать, только что оттуда, поэтому при параде. А Кремль – что Кремль? Просто замок на горке. Главное, что везде есть люди… и нелюди…
Друзья буквально засыпали его вопросами. С тех пор как он пропал, и Степаныч, и Ватсон, и Федя, и Витек только о нем и говорили. Разрабатывались планы широкомасштабного поиска, и если бы Саша не позвонил им сегодня, завтра он вообще мог их не застать в Москве. Спасательная экспедиция в Ростовскую область была уже пол‑ностью подготовлена.
Всю дорогу до улицы Гуриевича Саша рассказывал о своих приключениях. Когда он дошел до описания своей встречи с Ельциным и Батиным в Кремле, экипаж «пятерки» впал в состояние эйфории, уж больно все это было похоже на страшную сказку с хорошим концом.
– А у вас‑то как дела? – спросил Саша, закончив свою романическую историю.
Никто из друзей ему не ответил. Он по очереди посмотрел каждому из них в глаза. Радужное настроение у партнеров сменилось подавленным.
– Ты представляешь, Саша, наш «Дистрибуторъ» взорвали террористы! Из всех домов на Гуриевича они выбрали именно наш! – чуть не плача, сообщил Власов. – Мы разорены, документы утрачены, долг на нас висит тысяч пятьдесят баксов. Да еще ментура и ФСБ достают, хотя мы занимали квартиру на первом этаже и к подвалам не Имели отношения! – на глазах у него действительно выступили слезы.
Саша удивился: выходит, он вез гексоген для взрыва собственной фирмы?! А Пчела собственными руками своим старикам смерть приготовил, за свои же деньги, вернее, за деньги Бригады? Чудны дела твои, Господи!
– Да ладно, Степаныч, – примирительно сказал Федя, – хрен с ними, с бабками‑бабулька‑ми. – Пой осанну Всевышнему, что сам жив остался. Ты же в тот день до одиннадцати был на работе, а рвануло в час ночи. Там столько людей погибло невинных, царствие им небесное! А ты передвигаешься без посторонней помощи, руки ходят, ноги говорят, и будь здоров!
Но Степаныч, в отличие от остальных друзей, имел дар или несчастье врастать в свой бизнес всеми фибрами души, и теперь буквально чувствовал себя, как ампутант после операции.
– Я ребята, на недельку в больницу лягу, – сказал он. – Что‑то у меня мотор забарахлил. Вот только надо документы восстанавливать и деньги искать, чтобы с долгами рассчитаться, – он с надеждой посмотрел на Белова, но тот промолчал, будто ничего и не слышал.
– Сань, – вступил в разговор молчавший до сих пор Ватсон, – Тебе привет просил передать полковник Игорь Леонидович Введенский, если я тебя увижу. Ну, вот я и передаю… Страшно рад тебя видеть живым и невредимым. Это я тебе как доктор говорю.
– А ты откуда его знаешь, Введенского, – удивился Белов, – ты где с ним пересекся?
– Где, – где, на операционном столе. Я его в Склифе оперировал после ДТП. В него грузовик въехал. Еле вытащили его с анастезиологами с того света.
Саша хотел узнать поподробнее, как там обстоят дела с его бывшим куратором, но телефон Шмидта заиграл до боли знакомую мелодию из «Крестного отца», он убил ее кнопкой включения и поднес трубку к уху.
– Саша, это я, – сказал Шмидт, – забыл тебе сказать. Я здесь недавно говорил с Людочкой. Она ведь родила, ребенку уже больше года. И все боится сказать об этом Юрию Ростиславовичу. Вот дура‑девка! Чего тут бояться‑то? Ей все кажется, что он прогонит ее взашей. Давай вместе завтра съездим, отвезем ее, подумаем, как дальше быть. Заодно старика повидаем.
– А причем здесь Юрий Ростиславович? – не понял Белов, – Он‑то здесь с какого боку?
– Как с какого? – удивился в свою очередь Шмидт. – Это же его внук, Людочка его даже Космосом назвала в честь отца. Космос Космосович Холмогоров, тысяча девятьсот девяносто восьмого года рождения, младенец мужеска полу. Ну что, лады? Я за тобой завтра в десять подъеду. Ты где живешь‑то?
Саша назвал свой адрес на Гуриевича и нажал на отбой…
На другой день ровно в десять утра Белов вышел из своего подъезда. Голова слегка побаливала, потому что накануне вечером, вернее уже ночью, всем кагалом отмечали у него дома его счастливое избавление и, как высокопарно выразился Федя в тридевятом тосте, – «легальное возвращение в себя»! Поспать удалось всего несколько часов.
Шмидта еще не было, он почему‑то опаздывал, хотя для пробок было рановато. Саша про‑шел вдоль фасада и остановился у торца дома. Что‑то здесь изменилось, но что, он никак не мог понять. Наконец, догадался. Мемориальная доска! Раньше ее здесь не было. Надпись гласила, что разведчик Авраам Яковлевич Гуриевич, в честь которого названа эта улица, геройски погиб в сорок первом году в тылу фашистов под Москвой…
Сзади затормозила иномарака, и раздался голос Шмидта:
– Саша, давай сюда.
Вопреки обыкновению, Белов сел не на переднее сиденье, а сзади, вместе с Людочкой. Она сильно изменилась с тех пор, как он ее видел последний раз. Скорее всего, в толпе он ее бы не узнал. Она раздобрела, лицо стало круглым и каким‑то… Саша не мог подобрать слова… Материнским что ли? Она уже не казалась такой ухоженной, как в пору своей работы в офисе Бригады. Но легкий мейк‑ап имел место, а на руках у нее был маникюр. Вобщем, выглядела она неплохо. Одета, правда, была очень скромно, если не сказать, бедно, видно, с деньгами туго.
Шмидт лихо, как Шумахер, стартовал с места и помчался, взметая снежную пыль, вдоль по Гуриевича, а потом свернул на проспект Андропова.
– Шмидт, кончай лихачить, ты же ребенка везешь. И маму такую симпатичную. – сказал Саша и пожал руку сначала Людочке, а потом Космосу Космосовичу. – Ну, здравствуй, Кос, как жизнь молодая? – лапка у парня оказалась цепкая, и он уже не отпустил Сашиной руки.
Вскоре маленький Кос совсем осмелел, перебрался к нему на колени, стал хватать маленькими пальчиками за все выступающие части его лица и уши. При этом он постоянно издавал какие‑то смешные звуки, сопел, агукал, произносил какие‑то силлабы, несколько раз пукнул, а потом капнул Саше на джинсы обжигающей, как горячее молоко, мочой. На отца он почти не был похож, только глаза смотрели как‑то по‑холмого‑ровски.
– Ты представляешь, Саш, – сказал Шмидт, не оборачиваясь, – эта фря живет в коммуналке, в однокомнатной клетушке, и при этом ни за что не хотела звонить Юрию Ростиславичу. Ей видите ли стыдно, что она родила ребенка вне брака… Причем от его сына, прошу заметить! Еще и уламывать ее пришлось…
Людочка виновато посмотрела на Сашу и отвернулась. Она все еще не могла простить ему его пренебрежительного отношения к Космосу, когда тот был болен.
Саша каким‑то шестым чувством это понял. И вообще, с ним произошло что‑то странное после всех этих испытаний: он стал лучше понимать людей, как бы видеть их изнутри, когда он с ними разговаривает.
«Может это после того, как следаки вправили мне мозги моим же собственным уголовным детдом? И мне нужно сказать им спасибо?» – подумал он и улыбнулся.
Вот и сейчас ему все было с ней понятно: ей было проще маяться без денег, в коммуналке, чем пойти попросить у кого‑то помощи.
– Ты сейчас где? По‑прежнему у нас… то есть, в Фонде работаешь, или как?
– Ушла она, как только забеременела, – ответил за Людочку Шмидт, останавливаясь на светофоре. – Это еще при тебе было, ты просто не заметил…
Маленький Космос, исследовав все выступы на лице Саши, вытянул у него из‑за пазухи крестик на цепочке и засунул его себе в рот.
Людочка обеспокоенно зашевелилась на сиденье, но Саша остановил ее жестом, аккуратно вытащил обслюнявленный крестик изо рта у мальца. Затем снял его с шеи и отдал парню. Тот сразу же засунул новую игрушку обратно в рот, Саше даже пришлось намотать себе на палец конец цепочки. Ладно, пусть сосет, это он таким путем изучает окружающую действительность. Пусть приобщается к религии.
– Люд, он у теб§ крещеный? – поинтересовался он и, получив отрицательный ответ, попросил: – Давай я буду крестным отцом, ладно? А крестить будем в храме Вознесения в Сокольниках, где мы с пацанами крестились.
Люда внимательно посмотрела на Сашу. Все‑таки он какой‑то не такой, как раньше, не тот Белов, которого она про себя называла Александром Грозным. У этого появились какие‑то новые морщинки у глаз, не хитрые, как у Ленина, а добрые, какие должны быть у деда Мороза или Гендальфа. Она кивнула.
– Ну вот и хоккей, – Саша повысил голос и обратился к Шмидту: – Дима, а ты догадался позвонить Юрию Ростиславовичу? Надо было его предупредить, а то ведь старика кондратий хватит!
– Кондартий его уже хватил, – сообщил Шмидт, – так что вы не пугайтесь, когда его увидите. Он жил на Гуриевича, у Пчелкиных, когда дом их взорвали. Только он буквально за несколько минут перед этим вышел. Вот ведь бог его спас, не иначе как! Но старик капитально съехал с ума. Никого не узнает.
«То есть, как это, на Гуриевича? – удивился Саша. – Значит, Пчелкины жили в том доме, где размещался их «Дистрибуторъ»? Вот‑те на!»
– Дистрибутор, – произнес он вслух.
– Ты о чем? – не понял Шмидт.
– Господь Бог – дистрибутор, – объяснил свою мысль Саша, – это он распределяет, что кому суждено. Но если ты оказываешь ему сопротивление, то он может пересмотреть твою судьбу. В ту или другую сторону, понимать? Может, в лучшую, а может, в худшую. Я это понял в Кремле. Если бы я сдался, то сейчас сидел бы совсем в другом месте и с совсем другими людьми. Или бы вообще не сидел, а лежал в земле.
Шмидт подумал, что Саша совсем зафилософствовался. Ему тоже, как и Людочке, пришло в голову, что у Белова произошел какой‑то мощный сдвиг по фазе, не в смысле сумасшествия, а в смысле изменения личности.
Хотя у него всегда были задатки к праведности, именно так Дмитрий его чувствовал с самого начала их совместной деятельности на ниве криминала. И другие это чувствовали, поэтому все и начинают вокруг него вращаться, как планеты, где бы он не появился. Только тогда, после смерти Коса, Фила и Пчелы он сам не свой стал от потрясения, то есть, – перестал быть собой.
– Ладно, приехали, – сказал Шмидт. – В смысле, выходим…
Они остановились у подъезда дома Холмогоровых. Космос Космосович не захотел слезать с коленей Белова, тот взял его на руки, вышел из машины, одной рукой помог выбраться Людочке и захлопнул дверцу. С другой стороны к ним подошел Шмидт.
Крест у малыша пришлось отобрать и отдать матери – во избежание. Поэтому парень ныл всю дорогу наверх: и в лифте, и на лестничной площадке. Успокоился он, только когда Белов научил его звонить в дверь^Космос‑юниор очень быстро освоил это искусство и не отпускал кнопку, пока дверь не открылась и на пороге не возникла испуганная сиделка: звонок был старый и мощный, еще советских времен. Увидев гостей, которых ждала, она успокоилась и пригласила их в дом.
Саша опустил Космоса на пол и, придерживая за воротник курточки, повел в гостиную. Шмидт и Люда последовали за ним. Малыш ковылял не очень уверенно, то и дело норовя упасть.
Шагая позади Белова, Людочка с гордостью сказала:
– Он у меня рано пошел, в восемь месяцев!
Они остановились в гостиной. Юрий Ростиславович сидел в инвалидном кресле с безразличным видом. Голова у него был опущена, ноги прикрыты желтым пледом с коричневыми верблюдами и черной арабской вязью. На вошедших он не обратил ни малейшего внимания.
Саша снял с парня куртку и отпустил его в свободное плавание. А потом обернулся к Людочке, чтобы узнать узнать, не возражает ли она против этого. Та смотрела на Юрия Ростиславовича и молча плакала. Мрачный Шмидт обнял ее за плечи, прижал к себе… Некоторое время все трое стояли перед несчастным стариком, не зная, что делать.
– Он далеко отсюда, – пояснила подошедшая сиделка.
Маленький Космос встал на четвереньки и, быстро‑быстро перебирая руками и ногами, пополз по паркету к старинному трюмо у стены… Держась за него одной рукой, встал, а второй принялся сметать все, что было на нем.
На пол полетели французские духи в граненом хрустале, лак для ногтей, кремы, тени, пудра, шпильки, расчески, шкатулки и прочая дребедень, принадлежавшая Надежде Федоровне. Все это, такое яркое, разноцветное, красивое со стуком падало, катилось, прыгало по полу, приводя мальчишку в неимоверный восторг. Забыв обо всем на свете, он заливался счастливым смехом.
Сиделка с испуганным криком бросилась к малышу, как наседка к цыпленку, чтобы прекратить это безобразие, отшлепать, наказать распоясавшегося хулигана, но улыбающийся Белов успел перехватить ее в полете:
– Молодец, Кос Косович, так держать, – одобрительно сказал он мальчугану. – Мужикам это все ни к чему, правда, Шмидт? У нас другие игрушки!
Юрий Ростиславович, до сих пор сидевший с отсутствующим видом, опустив подбородок на грудь, поднял голову и спросил:
– Саша?..
XLV
Первые дни декабря ничем не напоминали о том, что еще месяц назад улица Гуриевича была покрыта тонким слоем пожелтевших тополиных листьев. Теперь все вокруг было белым‑бело от свежевыпавшего Снега, чистого, пахнущего свежестью, как стиральйый порошок «Уайт». Только на месте взорванного дома, где все еще копошились рабочие и сновали туда‑сюда грузовики, была видна серая от цементной пыли земля. От горы щебня, плит и арматуры почти ничего не осталось, а в длинном ряду одинаковых панельных домов появилась щербина, похожая на выбитый зуб.
Саша с силой подвел лопату под горстку снега и толкнул ее вперед, освобождая от белой присыпки очередной кусочек асфальта. Физическая работа доставляла ему удовольствие, и он думал о том, что нет ничего лучше, чем вот так каждый день алюминиевой лопатой сгребать снег и формировать из него высокие сугробы, или махать желтой импортной метлой из пластика, с удобным зеленым черенком, сгребая в кучи душистые прелые листья.
И ни забот, ни хлопот, все ясно и понятно, границы территории тебе указаны свыше, обозначены сверху, а сделал дело – гуляй смело! И главное, ты родную землю очищаешь от скверны, от мусора и окурков, которыми ее загаживают и московские туземцы, и гости столицы. И результаты работы сразу видны – налицо замкнутый цикл…
В конце улицы, там, где заканчивался длинный ряд белых панельных домов, показалась знакомая белая «пятерка», шум работающего движка становился все громче.
Белов приставил лопату к ближайшей лавочке и поправил темно‑зеленую бейсболку – в ней все‑таки стало холодновато по нынешней погоде, тем более, что волосы у него еще не отросли.
Его синие джинсы снизу немного были припорошены снегом, как и зеленая альпинистская ветровка. Белову пришлось слегка отряхнуться.
– Ну что, Александр Николаевич, на сегодня хватит? – спросил его подошедший дворник, у которого Саша позаимствовал лопату минут десять назад.
Он очень уважал этого жильца его дома, который всегда с ним здоровался и сетовал на грязь вокруг и неаккуратность соседей.
Белов молча кивнул. В ту же секунду белая «пятерка» резко тормознула рядом, раздавив правым колесом кучку снежного праха – результат праведных трудов Саши. Правая передняя дверца машины приоткрылась, из нее высунул голову Витек.
– Ну что, капитан Блад, взовьем Веселый Роджер? – крикнул он, радостно щерясь…
– Сначала постирай его вместе со своей тельняшкой, – буркнул Саша, садясь на место штурмана, – оба пованивают…
ЭПИЛОГ
Темно‑серая от грязи «пятерка» мчалась по мокрой от снега трассе в сторону Ростова. Белов, машинально отслеживая ситуацию на дороге, на автомате то отпускал, то втапливал в пол педали и так же бездумно переключал рычаг. Пару часов назад он сменил за рулем уставшего Витька.
Они ворвались в Ростовскую область на не позволительно большой скорости, как будто ехали не на скромном изделии Волжского автозавода, а на болиде Феррари или Рено. Но таков бьи уговор со Степанычем. Тот согласился отпустить их на эту экскурсию по местам боевой славы Белова только при условии, что они обернутся за два дня туда и обратно. Саша должен был лично присутствовать при оформлении документов на их новую фирму.
– Я все‑таки не пойму, Саш, за каким хреном мы гребем в этот Ростов, чего мы там не видели? – недовольным голосом произнес не выспавшийся Витек.
Он сидел на переднем сиденье справа от водителя, развернув на коленях карту, и пытался понять, где же они все‑таки находятся.
– Ищите, штурман, ищите, – посоветовал Белов, не отрываясь от дороги. – Мы проехали Новочеркесск. Скоро будет небольшой городишко на взгорке, после него пост ГАИ, а параллельно шоссе должна идти проселочная дорога.
– Ну и что там, в этом городишке, бесплатный бордель международного класса или конкурс «Мисс летающая тарелка»? Самое время оттянуться, – мечтательно произнес Витек.
Саша не ответил. Он уже дважды прошел по этой трассе, один раз когда ехал на встречу с Земфирой, а второй – когда его везли связанным в фургоне его ЗИЛа. Перед глазами до сих пор стоят заляпанные его же кровью белые мешки. Удивительно все‑таки, что ему удалось выпутаться из этой истории с сахаром. Видно, Аллах его хранит. Или черт, тут уже не разобрать.
Скорее все‑таки бог Авраама, Иисуса и Магомета, потому что черт должен быть на стороне террористов. Бесоугодное это дело, террор.
– Вот он, – сказал Витек, показывая пальцем на вольготно раскинувшийся на холме городишко. – Называется Белая Молитва, в твою честь, что ли?
Саша сбавил скорость и проехал по главной улице городка с минимальной скростью, как образцовый водитель или чайник, впервые севший за руль автомобиля. Единственный попавшийся им по дороге мент не братил на машину с заляпанными московскими номерами ни малейшего внимания.
Проехав знак, обозначавший конец населенного пункта, Саша снова газанул, не взирая на то, что трасса была скользкой, словно мокрый кафель. Витька даже откинуло назад, на спинку сиденья, как космонавта при старте ракеты в Космос. «Что это с Сашей? Никогда он так неаккуратно не ездил!» – машинально отметил про себя Злобин.
Он пробормотал себе под нос какое‑то ругательство, опустил голову на грудь и задремал…
Разбудил его Сашин тычок. «Пятерка» стояла на обочине дороги. Белов сидел, положив руки на руль, и задумчиво смотрел на скромный обелиск, возникший между бывшим постом ГАИ и трассой за то время, пока его не было.
– Вот, смотри, – сказал Белов, – страна помнит своих героев.
Он повернулся, взял с заднего сиденья свою зеленую альпинистскую куртку и вышел из машины. Витек последовал его примеру. Он сразу догадался по следам осколков на асфальте и плитах основания поста ГАИ, что здесь имело место настоящее боестолкновение.
«Стакан» был просто раскурочен несколькими хорошими взрывами. Остатки крыши выглядели, как расплющенный дуршлаг. На фундаменте, обращенном к дороге, самодеятельные граффитчики вывели баллончиками душевную надпись: «гаишники Казлы».
Саша подошел к обелиску и остановился в двух шагах от него. Камень был самый дешевый, красного гранита, но чья‑то заботливая рука возложила на его верхнюю кромку букет из четырех ромашек. Правда, это было давно, потому что они выглядели, как снятые с древнеегипетской мумии, и слегка были припорошены свежевыпав‑шим снегом. Витек неслышно подошел сзади, встал рядом с погруженным в свои мысли Беловым, застыл в почтительном молчании.
У Саши перед глазами, словно на экране кинотеатра, возникла картина ночной стычки на этой же дороге и в этом же самом месте. Вот ставший розовым в отблесках горящей «Самары» алюминиевый кейс, вращаясь вокруг собственной оси, летит в темные кусты у дороги. Саша бросается за ним с разницей в несколько секунд.
Но кейса там, где он должен был приземлиться, уже нет. Его уносит тень, совершенно черный силуэт, за ним так же быстро движется вторая тень. Обе они быстро скользят между кустами, временами на четвереньках, как обезьяны, б сторону взорванного «стакана» поста ГАИ. Уже слышно, как через кусты ломятся боевики с автоматами и гранатометами.
Саша понимает, что оставаться на ногах опасно, его легко заметят нападающие… Судя по всему, это профессиональные военные, какой‑то отряд типа боевиков или усиленного взвода активной разведки. Приходится лечь на землю и ползти по‑пластунски… Как только ситуация позволяет, он встает и бежит в противоположную от дороги сторону…
– Саш, – вырвал его из марева воспоминаний голос Витька, – мы что, в Москве не могли на кладбище сходить? Столько времени сюда перлись! У нас на Хованском выбор покойников гораздо больше. Это что, твои родственники?
Надпись на обелиске намокла и слилась с основным цветом камня, но Саша сумел ее прочитать Витьку вслух, потому что знал выбитые на нем фамилии.
Старший лейтенат милиции Юрий Алексеевич Кудеяр… Сержант милиции Игнат Остапович Бодлерчук Пали смертью героев в схватке с бандитами Вечная память борцам с преступностью – Ну и что, – удивился Витек, – у нас в Длиннопрудном под Москвой такой же был случай. Бандюки тамошних легавых из распылителя Калашникова в ментовской будке замочили, как в клетке. Что такого?
– Имей уважение к смерти, – посоветовал ему Саша очень серьезным тоном. – Учти, убиенные воины имеют больше шансов попасть в рай, даже если они при жизни были грешниками.
Витек в полном недоумении покрутил головой: мол, ничего не понимаю. Белов вернулся и, вооружившись извлеченной из‑под сиденья монтировкой, направился к разрушенному посту ГАИ.
– Вить, давай сюда, – донесся оттуда его голос спустя минуту.
Витек в одно мгновение очутился в искореженном взрывом «стакане» гаишников. Белов стоял на коленях у бывшего входа в периметр, пол которого покрывал толстый слой мокрого щебня и колотого бетона.
Рядом с ним лежала вывернутая из пола с помощью монтировки небольшая цементная плита. В квадратном углублении, еще минуту назад скрытому под ней, Витек заметил картонную коробку с пятидесятирублевками. А на самой плите стоял раскрытый алюминиевый контейнер, доверху набитый новенькими баксами!
– А это, – показал с довольной улыбкой на кейс Саша, – детишкам на молочишко…
Автор
mila997
mila9971660   документов Отправить письмо
Документ
Категория
Детективы
Просмотров
818
Размер файла
6 917 Кб
Теги
Бригада.Книга 10.От сумы до тюрьмы
1/--страниц
Пожаловаться на содержимое документа