close

Вход

Забыли?

вход по аккаунту

?

Маринина.Брошенная кукла с оторванной рукой

код для вставкиСкачать
Маринина.Брошенная кукла с оторванной рукой
Александра Маринина Брошенная кукла с оторванными ногами
Комедии – Аннотация
Нет, читатель, вы не ошиблись. Автор этой книги – все та же любимая нами Александра Маринина.
Что побудило известного мастера детектива обратиться к несвойственному ей жанру – комедии? Ответ на этот вопрос пока что неизвестен и самому автору. Одно можно сказать определенно: в предлагаемых вашему вниманию пьесах за кажущейся статичностью действия все равно скрывается интрига, и мы с нетерпением ждем разгадки.
Александра Маринина
Брошенная кукла с оторванными ногами
Комедия в 1 действии
Действие происходит в Москве, в квартире модного писателя Сергея Петровича Кайдалова, в наши дни. Действующие лица: Сергей Петрович Кайдалов, известный писатель, 45 лет. Лидия Ивановна, его мать, приехавшая из провинции, около 70 лет. Анна Павлова, бывшая балерина, 43 года. Комната в квартире писателя. Вся мебель укрыта простынями и полиэтиленом, видно, что помещение готовится к ремонту. Раздается звонок телефона. Вбегает Мама, путаясь в складках длинного красивого халата, спотыкается о спадающие с ног шлепанцы. Голос Сергея. Мама, если это меня, пусть перезвонят через пятнадцать минут. Я хочу душ принять!
Мама судорожно ищет трубку, чертыхается, ойкает. Наконец находит в неожиданном месте, но телефон к этому времени уже умолкает. Мама. Ой, божечки, опять не успела… А вдруг это Сереженьке по важному делу звонят? А я опять пропустила, вот курица-то я бестолковая…
Мама собирается уходить, но телефон звонит снова. Мама. Але, але… Да, Софочка, да, дорогая моя… Что? Уже завтра? Так скоро! Ой, я так боюсь, так боюсь… А это очень больно или можно перетерпеть?… Ну да, вы всегда так говорите. Куда приходить? Сейчас адрес запишу, Софочка, минуточку, найду этот… как его… ну этот… аргонавт-то… а, правильно, органайзер… Никак не привыкну.
Ищет на столе органайзер, находит, берет ручку, записывает. Мама. Так, записала, дом 8, какая вывеска? Ой, божечки, надо же такое слово придумать… Через «о» или через «а»? Ага, через «о». Записала. И дальше как? Сказать фамилию? Что, прямо вот войти и сказать: «Я — Кайдалова»? Человеку сказать? Ах, он будет там сидеть…
ПОняла, Софочка, пОняла… Ай, да, понялА, извините, опять забыла, как правильно. Ну вот, я ему сказала, а он что?… Проводит в кабинет? К кому? Ах, ну да, ну да… И потом что? Как, прямо вот так снять всё? И чулки? Ой, божечки, срам какой, перед чужими людьми чулки снимать! А потом что?
Длинная пауза, во время которой Мама слышит, вероятно, что-то очень страшное. Органайзер из рук падает, а сама она явно слабеет. Мама. И сколько это долго? Два часа? Ой, я не могу, я ж не выживу! Ой, господи боже мой, страх какой! И почем это будет стоить? Сколько?! Четыреста рублей?! Послушайте, Софочка, а вы уверены, что оно мне надо? Может, я обойдусь как-нибудь? Ну жила же я всю жизнь со своими ногами… Ну его к лешему, падикур этот, ну да, правильно, педакюр, ну да, ну да, сейчас я запишу… Ну ладно, надо так надо…
Раздается звонок в дверь. Мама. Сережа, тут звОнят! Ты откроешь?
Голос Сергея. Мама, сколько раз повторять, звонЯт, а не звОнят! И вообще, я уже под душем стою!
Мама. А, ну намыливайся, сыночка, намыливайся! Я сама открою! (в трубку) Але, Софочка, вы еще в трубке? Сейчас я дверь открою, пришел кто-то… Наверное, сестричка пришла Сереженьке уколы делать.
Мама уходит открывать дверь. Слышно лязганье замка, шаги. Голос Мамы. Здравствуйте, проходите, пожалуйста, вот сюда…
Входит Мама и следом за ней Анна. Мокрый плащ, мокрый зонт, с которого стекает вода. Анна робко останавливается у порога, оглядывает помещение, делает попытку снять обувь. Мама. Ой, нет, не разувайтесь, у нас и так грязно, у нас тут ремонт. Сережа сейчас выйдет, он там купается. (в трубку) Ой, Софочка, вам такое спасибо, что вы подсказали Сереже уколы делать, ему необходимы витамины, он так много работает, прямо я не знаю… Страшно устает, просто страшно… То интервью, то телевидение, то радио, то в комиссиях каких-то заседает, то на конкурсы его зовут премии всякие присуждать… Ну прямо как депутат какой-нибудь, даже хуже… Сегодня? Нет, сегодня он дома, слава Богу. Когда? В девять-полдесятого? Ага, ага… Кто будет? Мне это записать или запомнить? Ну конечно, Софочка, он обязательно придет, ну что вы, даже и не беспокойтесь. До свидания, Софочка, да, да, целую. (Отключается). Мама. Вы из поликлиники? Вас как зовут?
Появляется Сергей в коротком банном халате с тюрбаном из полотенца на голове. Мама тут же бросается к нему, закрывая собой Анну, и начинает торопливо говорить, пока не забыла. Мама. Ковалев, Типанов и Дидык.
Сергей. Что? Какой Дидык? Кто это такой?
Сергей снимает полотенце и начинает вытирать голову и лицо. Мама. Они будут сегодня у Софочки, и я обещала, что ты обязательно придешь.
Сергей (в ужасе). Когда? Сегодня?
Мама. В девять-полдесятого.
Сергей. Ну ё-моё! Сегодня такой футбол по телику! Черт бы ее взял, эту Софочку! Зовет меня на свои посиделки, как свадебного генерала, хвастается перед друзьями, дескать, посмотрите, с кем я запросто, кто ко мне в гости заходит! И вообще, мама, прекрати давать обещания за меня. Надо было сначала у меня спросить. Может, я занят!
Мама. Сыночка, ну как тебе не стыдно! Софочка такая чудесная женщина, она так много для нас делает, так нам помогает, она вот меня даже на педакур устроила, неужели ты не можешь сделать ей доброе дело? Что тебе стоит пойти на два часа поиграть с ними в этот покер?
Сергей. Мама, сколько раз я тебе объяснял, я хожу туда не играть, а выигрывать.
Убирает полотенце и наконец замечает Анну. Сергей. Здрасьте, вы ко мне?
Мама. Ой, да, сыночка, это сестричка, укольчик делать…
Сергей. Какой еще укольчик?
Мама. Ну витамины же, я же говорила, что из поликлиники будет приходить сестричка…
Сергей отходит вглубь комнаты, где стоит диван. Сергей. О, хорошо, что я помылся!
Откидывает халат, ложится, берет со стола книгу, раскрывает. Сергей. Я готов. Я уколов не боюсь, если надо — уколюсь! Заодно и почитаю. Мама, возьми плащ у девушки и покажи, где руки помыть. Кстати, как вас зовут?
Анна (невнятно). Я не медсестра.
Сергей. Ой, какое имя длинное! Не русское, да?
Анна. Нет, я русская. Я не медсестра.
Сергей. Яна? Красивое имя. Фамилию, извините, так и не разобрал. Сложная она у вас.
Анна (раздельно и громко, откашлявшись). Я не медсестра.
Сергей отрывается от книжки, которую взял полистать, пока медсестра будет мыть руки. Садится. Сергей. А перед кем я тут лежал с голым задом?
Анна. Сергей Петрович, я хочу поговорить с вами наедине.
Мама. Сыночка, я не пОняла, мне что, уйти?
Сергей встает с дивана, подходит к Анне, внимательно рассматривает. Сергей. Плащик снимите, будьте любезны.
Анна торопливо снимает плащ и держит его в руках. Сергей продолжает осмотр. Сергей. Мама, сделай мне кофе, пожалуйста.
Мама. Да, сыночка, сейчас, сыночка.
Мама выходит. Сергей отходит в глубину и снова садится на диван в вызывающей позе. Сергей. Итак?
Анна. Здравствуйте…
Сергей. Еще раз здравствуйте. С чем пожаловали?
Анна. Здравствуйте, я позволила себе вас побеспокоить, потому что только вы можете мне помочь…
Сергей. Напомните-ка, где мы с вами познакомились.
Анна. Нигде… Мы с вами нигде не знакомились.
Сергей. Да? Странно. Ваше лицо кажется мне знакомым. Где-то я вас видел.
Анна (испуганно). Нет-нет, вы ошибаетесь, мы раньше не встречались. (В сторону) О господи, господи, только бы он не вспомнил!
Сергей. Тогда тем более странно. Откуда вы узнали, где я живу? Кто дал вам мой адрес?
Анна. Это неважно… Я вам потом объясню, откуда у меня ваш адрес. Сейчас не это главное. Помогите мне, пожалуйста.
Сергей. И чем же я, позвольте полюбопытствовать, могу вам помочь? Деньгами?
Анна. Нет-нет, что вы, мой муж достаточно зарабатывает.
Сергей. Что же я могу для вас сделать такого, чего не может сделать ваш муж?
Анна. Вы можете изменить мою жизнь.
Сергей. Это каким же, интересно, образом?
Анна. Вы говорили в одном интервью, что свою первую книгу вы написали после того, как в поезде случайный попутчик рассказал вам свою историю. Вы придумали к этой истории финал, и после того, как книга вышла, жизнь этого человека в корне изменилась. Она стала такой же, какой вы ее придумали в книге. Он добился успеха и у него все наладилось. Пожалуйста, придумайте в своей новой книге финал моей жизни. Пожалуйста.
Сергей (видно, что у него резко портится настроение). У-у, голубушка, это вы не по адресу обратились. Я по заказу не пишу. И уж тем более не могу сочинить по заказу чью-то судьбу. Это происходит по вдохновению и в соответствии с общей концепцией романа, с его, так сказать, стратегическим замыслом. Ну, впрочем, что я тут вам объясняю, вы все равно не поймете, вы же не писатель. И потом, я видел, что тот человек действительно находится на грани срыва, что он в полном отчаянии, и поэтому его судьба меня взволновала. А вы, по-моему, в полном порядке. Вы молоды…
Анна. Это только кажется, мне уже сорок три года.
Сергей. Тем более, вам повезло, вы в свои сорок три выглядите намного моложе…
Анна. Спасибо, но…
Сергей. Вы красивы, дорого одеты, вон, я смотрю, плащик-то у вас от Армани, и туфельки Балли, тоже не копейки стоят. И часики, я заметил, «Вашерон Константен». Да вы и сами сказали, что ваш муж хорошо зарабатывает. Кстати, и муж у вас есть, тоже немаловажная деталь. Так что разжалобить меня и вызвать у меня сочувствие вам не удастся. Прошу извинить, у меня много дел. Позвольте, я провожу вас до двери.
Сергей встает и решительно направляется к выходу из комнаты. Анна. Так вы мне отказываете?
Сергей. Вы удивительно догадливы.
Анна. Вы не хотите мне помочь?
Сергей. Да поймите же, я не могу идти на поводу у каждого, кто вздумает повесить на меня свои проблемы! Представьте себе, сколько людей прочло мою книгу и слышало то интервью по телевизору, о котором вы вспомнили. И что будет, если каждый из них придет ко мне с такой же просьбой? Нет, вы не смотрите на меня глазами побитой собаки, вы напрягитесь и подумайте, во что превратится моя жизнь, если я буду помогать всем, кто ко мне обратится.
Анна покорно надевает плащ. Анна. Так я и знала. Вы должны были мне отказать. Любому дру гому человеку вы согласились бы помочь. А мне вы отказываете. Это закономерно. Так и должно было случиться.
Пищит пейджер. Анна вытаскивает его из сумочки, смотрит на экран. Анна. Извините, мне нужно срочно позвонить. Вы позволите воспользоваться вашим телефоном?
Сергей протягивает ей трубку.
Сергей (раздраженно). Только побыстрее, пожалуйста, я очень занят. И вообще, я жду звонка.
Анна. Я буквально секундочку.
Анна набирает номер. Анна. Люся? Что случилось? Не реви, говори внятно. Так… так… так… Когда у него рейс? Регистрация заканчивается за сорок минут до вылета, значит, время еще есть. Сделаем так… Не реви, я сказала! Возьми себя в руки и слушай внимательно.
Сергей. Ах ты боже мой, как мы умеем, оказывается… А с виду такая жалкая птичка…
Анна. Вспомни, кто из ваших знакомых живет ближе всего к аэропорту. Есть такие? Очень хорошо. Говори номер телефона и имя. (Обращаясь к Сергею) Ручку дайте, пожалуйста, и бумажку.
Сергей с кислой миной протягивает ей ручку и листок бумаги. Сергей. Сначала ручку, потом поесть, потом денег попросит, а в итоге окажется, что ей жить негде. Знаем мы таких просителей.
Анна. (в трубку) Я записываю, говори. Так… так… Я сама им позвоню и попрошу подъехать в аэропорт, найти Гришу и предупредить его, что ты сейчас привезешь ему билет… Нет, я сама им позвоню, ты не теряй время. Дальше. Дай мне телефоны своих соседей, я попрошу кого-нибудь посидеть у тебя дома на телефоне на тот случай, если Гриша обнаружит, что билета нет, и кинется звонить домой. Поняла? Сама быстро одевайся, хватай деньги и билет, лови машину и пулей лети в аэропорт. И прекрати истерику, ты все успеешь, если возьмешь себя в руки. Ты все запомнила?.. Люся, глубоко вдохни три раза…
Сергей. О, так она еще и психотерапевт. Кашпировский непризнанный. Еще чуть-чуть — и мы тут все начнем руками размахивать и башкой вертеть.
Анна. Вот так, и постарайся вникнуть в то, что мы с тобой будем делать. Если Гриша приедет в аэропорт, его прямо у входа встретят и скажут, что билет сейчас привезут. Это понятно? Если он обнаружит, что билета нет, пока будет ехать, и захочет вернуться или позвонить домой, соседи ему скажут, чтобы он не волновался, ты уже в пути. Быстро говори телефоны соседей и собирайся, не теряй ни минуты. шТак… так… так… Хорошо. Все, двигай, и обязательно позвони мне прямо из аэропорта, чтобы я знала, как дела. (Обращаясь к Сергею) Извините, я еще позвоню.
Анна набирает номер, глядя на листок, на котором записывала телефоны. Сергей. И все-таки я вас где-то видел.
Анна (в трубку, отворачиваясь от Сергея) Александр Иванович? Я подруга Люси Звонаревой. Ей нужна ваша помощь. Гриша должен лететь в Гамбург, он уехал в аэропорт и забыл дома билет. Люся уже в пути, но Гришу нужно предупредить, что она привезет билет, пусть стоит под табло вылета и ждет, никуда не уходит. Сколько времени вам нужно, чтобы доехать до Шереметьева? Полчаса?
Сергей. Ну наглая баба! Это же надо иметь столько нахальства! Звонит незнакомому человеку и как не фига делать срывает его с места и отправляет в аэропорт! Я бы ее сразу послал, ни секунды не задумываясь. Интересно, откажет он ей или нет?
Анна. А у вас нет знакомых в Химках? Есть? Вы не могли бы их попросить перехватить Гришу?.. Да?.. Спасибо огромное, вы очень его выручите. До свидания.
Сергей. Ну надо же, не отказал. Во дела!
Анна набирает еще один номер. Анна. Вы что-то сказали? Простите, я не расслышала.
Сергей. Нет-нет, это я так, мысли вслух… Послушайте, откуда вы все-таки узнали мой адрес, а? Может быть, нас знакомили, и я давал вам свою визитку?
Анна. (в трубку) Алло, Светлана? Я беспокою вас по просьбе Люси Звонаревой из 35-й квартиры. Вы не могли бы прямо сейчас пойти к ней и побыть у нее дома примерно час? Нет? Уходите? Очень жаль. Извините, всего доброго.
Анна снова набирает номер. Сергей. Это когда-нибудь кончится или нет?! Вы что себе думаете?!..
Он не успевает закончить, потому что Анна начинает новый разговор. Анна. Вера Федоровна? Я подруга вашей соседки Люси Звонаревой. Вы не могли бы сейчас зайти к ней? Нет-нет, ничего страшного, просто ей нужна ваша помощь. Надо посидеть у нее на телефоне примерно час. Сможете? Да-да. она сейчас дома, она вам все объяснит. Спасибо, Вера Федоровна, вы очень нам всем поможете. Только идите прямо сейчас, Люсе нужно срочно уезжать. До свидания. (снова набирает номер) Сергей. Это, между прочим, уже пятый звонок. У вас как с чувством реальности?
Анна. Извините, но дело действительно срочное, надо помочь человеку. (в трубку) Справочная? Как мне позвонить дежурному по аэропорту «Шереметьево — 2»? Да… записываю… (набирает еще один номер) Сергей. А с чувством меры у вас как?
Анна. Что?
Сергей. Ничего. Шесть.
Анна. Как вы сказали, простите?
Сергей. О господи, она, оказывается, еще и считать не умеет и цифр не знает. Как же она их записывает, интересно?
Анна (в трубку). Здравствуйте, у меня к вам огромная просьба, только вы можете нам помочь. Я — старший менеджер концерна «Мартинком», моя фамилия Павлова. Наш генеральный директор господин Звонарев должен вылетать в Гамбург, он уже на пути в Шереметьево, но мы только что обнаружили, что он забыл билет на столе в офисе. Наш водитель уже в пути, он привезет билет, но необходимо предупредить господина Звонарева, чтобы он не беспокоился и ждал в зале вылета под табло…
Сергей. Ох-ох-ох, какие мы деловые — просто страшное дело! Генеральный директор, офис, водитель… Слова-то какие выучила! И что характерно — врет и не краснеет.
Анна. Да, я знаю, что объявления у вас платные, но очень вас прошу пойти нам навстречу, господин Звонарев летит на ответственные переговоры, от которых зависит судьба очень крупного и важного проекта.
Сергей. О, видал? Ответственные переговоры, крупный проект.
Анна. Я очень надеюсь на ваше понимание… Да, спасибо огромное, его имя Звонарев Григорий Александрович… да… Григорий Александрович… Когда? По моим расчетам он прибудет в Шереметьево минут через 40… Да, через 40 минут… Три раза с интервалом в пять минут… Огромное вам спасибо, концерн «Мартинком» вам очень признателен. Всего вам доброго.
Анна кладет трубку на стол и переводит дыхание. Анна. Ну вот, кажется, я все предусмотрела. Подстраховала Гришу со всех сторон.
Сергей выразительно смотрит на часы и всячески демонстрирует неудовольствие. Анна. Ради бога… простите… я уже ухожу… простите…
Сергей. Да уж сделайте одолжение.
Сергей делает резкий шаг и наступает на сумку, которую Анна поставила на пол. Раздается подозрительный хруст. Анна. Яйца…
Сергей. Чьи?
Анна. Мои… то есть куриные… Там в сумке яйца… я в магазин зашла… десять штучек. Вы их раздавили. Это должно было случиться. Со мной иначе не бывает.
Анна начинает тихонько плакать. Сергей. Прекратите!!! Не хватало еще, чтобы вы тут рыдали и устраивали мне истерики! Вы врываетесь в мой дом, являетесь без приглашения. Мало того, что вы занимаете мое время, вы еще и чего-то от меня требуете! Вы висите на моем телефоне два часа, трещите как безумная, мешаете мне работать! Мне не могут дозвониться по важному делу, потому что вы беспардонно заняли телефон! Вы притащили сюда ваши дурацкие яйца…
На крик появляется испуганная Мама, тихонько входит и замирает у двери. В руках у нее чашка с кофе. Анна (всхлипывая). Куриные… я пирог хотела завтра… с капустой…
Сергей. Да в пропадите вы пропадом с вашим пирогом, вашими яйцами и вашей капустой! Вы — наглая бесцеремонная особа, которая пальцем о палец ударить не хочет и требует, чтобы все ей помогали! Занимайтесь вашей жизнью сами, оставьте меня в покое! Мама! Мама!!!
Мама. Я тут, сыночка, тут я.
Мама проходит к столу, ставит на него чашку с кофе. Сергей. Покажи ей (тычет рукой в сторону Анны), где дверь.
Анна продолжает плакать, неловко поднимает сумку, из нее выпадает полиэтиленовый пакет с яичным месивом. Мама. Ой, божечки, вы ж яйца все побили. Как же вы так неосторожно?
Сергей. Это я разбил. Сколько вы за них платили? (Ищет что-то, вероятно, кошелек). Я верну вам деньги, и уходите уже наконец.
Сергей находит кошелек, вытаскивает купюру и протягивает Анне. Сергей. Вот вам 50 рублей. Сдачи не надо.
Анна жестом показывает, что денег не возьмет. Хватает со стола чашку с кофе, пьет залпом, обливается. По светлому дорогому плащу расплывается темное пятно. Мама. Ай, божечки, вы ж облились! Снимайте скорее, надо замыть, давайте же…
Мама хлопочет возле Анны, пытаясь помочь ей снять плащ. Анна. Не надо, не надо, не беспокойтесь, ничего страшного, я к этому привыкла.
Мама. Да как же ничего страшного?! Вещь же, за нее деньги плачены.
Анна. Для моей жизни это нормально, у меня всегда так. Знаете, все мои несчастья начались с кофе. Не зря же говорят, что все в жизни циклично, все повторяется. Когда мне было 8 лет, я училась в хореографическом училище…
Сергей. Богатая биография. Танцы, музыка, англичанка. Как в лучших домах.
Мама. Сыночка, ну что плохого, если девочка занимается танцами? Ты тоже в кружок ходил, лобзиком выпиливал, помнишь?
Анна (не обращая внимания на реплики и продолжая тихонько плакать). Мы готовились к показу, сидели в уборной, все уже переоделись и ждали своего выхода…
Мама. Как это — в уборной? Почему все сидели в уборной? У вас было расстройство желудка?
Сергей. Да, мама, они все перепились крепким кофе, и у них сделался понос.
Мама. Я не пОняла, сыночка…
Сергей. Мама, уборной называется комната, где артисты переодеваются и гримируются.
Анна. У меня была такая красивая пачка, розовая, с блестками, я должна была танцевать на первом плане. Родители сидели в зале, они так хотели меня увидеть, они так мной гордились! И в это время кто-то стал наливать себе кофе из термоса и вылил его на мою чудесную розовую пачку.
Мама. Ошпарились!?
Анна. Не помню… Да какая разница? Не в этом же дело. Пятно, понимаете? На розовом костюме — огромное темное пятно. Меня нельзя было выпускать на первый план, вот и все.
Сергей. Да, это трагедия. Шекспир отдыхает. После такого впору ставить крест на всей жизни или даже повеситься.
Мама (укоризненно). Сыночка, ну что ты…
Анна. Я танцевала на том показе в задних рядах, меня даже родители с трудом разглядели. Вот и вся моя жизнь потом так сложилась. Если проливают кофе — то обязательно на меня.
Сергей. Зато химчисткам-то какая радость! Без работы не стоят.
Анна. Если ломается автобус, то именно тот, в котором я еду на вокзал к поезду. Если я покупаю яйца, их непременно кто-нибудь разобьет. Если я собираюсь ехать с семьей за границу, то именно мне не успевают вовремя оформить визу, и в результате мы все остаемся дома и никуда не едем. Вы не поверите, до смешного доходит! Когда у меня болел зуб, меня врач послал сделать рентген. Я отсидела огромную очередь в рентгеновский кабинет, а когда зашла туда, оказалось, что аппарат сломался. Представляете? Двадцать человек передо мной прошли — и все нормально, а у меня, как всегда, ничего не получилось. Вот и сегодня… Я вошла в ваш подъезд и вызвала лифт, он спустился, дверь открылась, я зашла в него и нажала кнопку, а он не едет. То есть все, кто вошел до меня, спокойно поднялись на лифте, а именно на мне он сломался. Я к вам на 14-й этаж пешком поднималась.
Мама. Ой, божечки, так вы пешком шли? Это же умереть можно! Мне уже после третьего этажа плохо с сердцем делается.
Сергей. Ну ты сравнила… Сколько тебе лет, и сколько ей.
Анна. И знаете, я так удивилась, что застала вас дома! Я была уверена, что не застану, потому что мне всегда не везет, на мне как-будто проклятие какое-то лежит, до такой степени я невезучая и никчемная. Если бы вас дома не оказалось, я бы подумала, что все правильно, так и должно быть, только так и может быть в моей жизни. Но вы оказались дома, и знаете, во мне вспыхнула надежда, глупая такая, ни на чем не основанная, но мне же нужно хоть на что-то надеяться… Я подумала, раз мне повезло и я вас застала дома, то это хороший знак, может быть, кончится, наконец, эта черная полоса невезения. Но я, конечно, зря надеялась, потому что вы не захотели меня выслушать. И яйца разбились, как всегда, и кофе оказался на одежде, это тоже обычное дело. И вы меня выгоняете…
Мама. Ну зачем вы так, мы вас не выгоняем… Сыночка, что же ты, даже сесть не предложил. Проходите, снимайте плащ, сюда идите, и не расстраивайтесь из-за кофе, я сейчас еще принесу. Посидите, успокойтесь, у меня печенье есть, вкусное-вкусное, я сегодня с утра испекла. Посидим все вместе, чайку-кофейку выпьем, поговорим.
Мама ведет плачущую Анну к столу, заботливо усаживает. Мама. Меня зовут Лидия Ивановна, а вас?
Анна. Анна.
Мама. А его — Сережа.
Анна. Я знаю.
Мама. Сейчас я пойду сделаю еще кофе.
Мама выходит. В сумке Анны снова пищит пейджер. Анна. Извините.
Анна достает пейджер, читает сообщение, молча поворачивается к Сергею. Тот так же молча протягивает ей трубку. Анна. Спасибо.
Сергей. По-моему, я здесь лишний. Вы собираетесь пить кофе с моей мамой и решать чьи-то проблемы при помощи моего телефона. Вы случайно не забыли, что находитесь у меня дома, а не у себя?
Анна не отвечает, быстро нажимая кнопки. Анна. Наташа? Что случилось?… Тише, тише, не кричи, рассказывай спокойно… Так… так… когда? Только что?… Минут пятнадцать назад? И что?… А мальчик хороший?… Ага, знаю такого. Ну что ж, красивый мальчик, и умненький, наверное. Сколько ему?… И возраст хороший. Да нет, что ты, я не издеваюсь, я совершенно серьезно. А твоя девочка что?… Нравится?… С удовольствием?… Так что же ты рыдаешь, я не понимаю. Он любит ее, она любит его, он из хорошей семьи. Что во всем этом плохого?…
Сергей. Боже мой, она еще и сводня. Или платная сваха. Кашпировский и Ханума в одном лице. Мировая драматургия рыдает от восторга.
Анна. Ах вот что! Когда? Да, если она забеременеет, это будет, конечно, проблематично. А что случится, если вы это пропустите? Можно же в следующий раз… Нельзя? Почему?… Ах вот оно что… Ну и подумаешь, плюнь и радуйся жизни. Твоя девочка здорова? Здорова. Беременность это не болезнь, это норма для особы женского пола.
Сергей. Ну наконец-то! Первые здравые слова, которые я от нее слышу.
Анна. Твоя девочка красивенькая и умненькая, у нее есть друг, который ее любит и с которым она хочет гулять и играть.
Сергей. Гулять и играть… Интересная у людей жизнь, елки-палки! Сколько ж ей лет, этой беременной девочке? Одиннадцать? Двенадцать? Акселерация…
Анна. Она счастлива, понимаешь? Счаст-ли-ва! Так почему ты этому не радуешься?… Ну и что?… Ну… ну… Так это ты хочешь, а не она. Это ты придумала ей такое будущее. А чего она хочет, ты знаешь? Ты у нее спросила?… Ну конечно, она с тобой не разговаривает, я понимаю. А ты поставь себя на ее место. Трудно?… Ну да, трудно, но ты попытайся. Вспомни себя молодой, вспомни, как тебя мама старалась запихнуть в университет, а ты тайком бегала сдавать экзамены в театральный. Мама придумала для тебя жизнь журналистки и хотела, чтобы ты прожила эту жизнь. А ты сопротивлялась, и правильно делала. А теперь ты собираешься сделать то же самое со своей Лаурой…
Сергей. Это кто ж так ребенка назвать умудрился в наше время? Лаура… Еще бы Петраркой назвали.
Анна. Ну конечно… конечно… Вот и правильно, вот и умница. Иди выпей валерианочки, приготовь Лауре что-нибудь вкусненькое, ей теперь нужно хорошо питаться. И радуйся вместе с ней. Всё, целую, вечером позвоню.
Анна кладет трубку на стол. Пока она разговаривает, Мама несколько раз входит и уходит, накрывая стол к чаю. Сергей ей вяло помогает, всем своим видом показывая, что все это ему не нравится, но он, уж так и быть, терпит. Мама. У вашей подруги проблемы с дочерью? Ой, эти девочки современные, я прямо удивляюсь, как они теперь рано замуж выходят…
Сергей. Мама! Наша гостья разговаривала со своей подругой, а не с тобой. Сколько раз я тебе повторял, что это неприлично…
Анна. О господи, никогда не могла понять, почему хозяева клубных собак так убиваются из-за внеплановых вязок?
Сергей. Из-за чего?! При чем тут вязки?
Анна. Моя подруга в ужасе, а из-за чего, собственно говоря? Только что во время прогулки ее коккер-спаниеля Лауру полюбил соседский ризеншнауцер. Теперь Лаура родит от него щенков, но ее уже не будут вязать через клуб.
Мама. Я не пОняла… не понялА то есть. Как это — вязать? Ремнями, что ли? И почему через клуб?
Сергей (давясь от смеха). Мама, это очень сложная система. Если собака чистопородная, ее хозяева хотят, чтобы она приносила щенков от такого же чистопородного кобеля, тогда щенки считаются элитными и их можно дорого продать. Если сука случайно согрешит не с тем кобелем, которого ей подобрали через клуб, ее щенки уже никогда не будут считаться элитными, даже если все последующие мужья будут самыми чистокровными на свете.
Мама. Почему?
Сергей. Это сложно, мама, долго объяснять. Анна (к Анне) … Анна, да? Я не ошибся? Анна пришла сюда не для того, чтобы объяснять тебе тонкости клубного собаководства. И я очень надеюсь, не для того, чтобы бесплатно попользоваться моим телефоном.
Мама. Так это что же выходит, вы со своей подружкой про собаку говорили? Ой божечки, я-то думала, там действительно проблема с дочкой, вы же так серьезно с ней разговаривали…
Сергей открыто хохочет. Анна. Понимаете, Лидия Ивановна, для моей подруги это очень серьезно. Вы над ней не смейтесь, она одинокий человек, у нее только и есть эта Лаура, единственное близкое существо. Она к своей собаке относится как к человеку, как к своей дочери. Я должна с этим считаться, понимаете? Если я буду смеяться над ее страданиями, она обидится, а мне не хотелось бы ее обижать.
Сергей. Слушайте, бросайте к черту свой «Мартинком», вы же можете зарабатывать огромные деньги оказанием психологической помощи. А что? Это идея! Откроете собственную фирму и распрощаетесь со своим «Мартинкомом». У вас природный талант решать чужие проблемы по телефону, я, честно признаться, любовался, наблюдая, как вы ловко управлялись сначала с Гришиным билетом, потом с грешной любовью коккер-спаниеля Лауры. Зачем вам быть менеджером…
Анна. Я не…
Сергей. Ах, простите, вы не менеджер, а старший менеджер. Хорошо, пусть старший, если для вас это так принципиально. Так зачем вам быть старшим менеджером и работать на чужого дядю, когда вы можете быть сама себе хозяйкой?
Анна. Я не работаю в «Мартинкоме».
Сергей. То есть?
Анна. Я наврала, чтобы убедить того человека из аэропорта.
Сергей. А где же вы работаете?
Анна. Нигде. Я пенсионерка.
Мама. Ой, божечки, вы так сильно болеете, что вам даже инвалидность дали? Сережа, ты слышишь, что Анечка говорит? Господи, бедненькая, вы такая больная, и пешком на 14-й этаж поднимались, и мокрая вся, вы ж простудитесь!
Анна. Не беспокойтесь, Лидия Ивановна, я совершенно здорова.
Мама. А как же тогда…?
Анна. Я балерина. Бывшая. Мы рано выходим на пенсию.
Звонит телефон. Сергей берет трубку. Сергей. Да. Я. Слушаю вас внимательно. Да, знаю… Когда? В воскресенье с пяти до восьми вечера? И что там будет?… Да, пожалуй, смогу. Где это все будет происходить?… (берет органайзер, записывает) Улица Королева, 12, третий подъезд… В половине пятого? Хорошо, я приеду. (кладет трубку) Мама. Сыночка, тебя опять куда-то вызывают?
Сергей. Какое-то ток-шоу, просят принять участие. В воскресенье съемка. Послушайте, Анна, а может быть мы с вами на телевидении встречались? Ну где-то же я вас точно видел, только не могу вспомнить, где.
Анна. Я никогда не была на телевидении. Сергей Петрович, а вы знаете того человека, который вам позвонил?
Сергей. Нет, а что?
Анна. Но он хотя бы имя свое назвал?
Сергей. Нет, он представился администратором программы. Я не понимаю, почему вы об этом спрашиваете. Какое имеет значение, знаю я его или нет?
Анна. Вот видите, вам позвонил совершенно незнакомый человек, вы не видите его лица и даже не знаете его имени, но он попросил вас об одолжении, и вы сразу же согласились. А мне вы отказали. Вот я сижу перед вами, живая, с лицом, с именем, я сама к вам пришла, и вы не хотите меня выслушать, а ради того незнакомого человека вы готовы сами куда-то ехать и тратить несколько часов. Почему, Сергей Петрович? Ну почему? Чем я отличаюсь от него? Чем я хуже?
Сергей. Ну зачем вы так, Анна, вы не хуже…
Анна. Нет, я знаю, что я хуже, потому что я неудачница, я никчемное никому не нужное существо. Мне все отказывают, у меня ничего в жизни не получается, понимаете? Ничего! Я уже много лет пытаюсь понять, почему это происходит, но потом я решила, что все равно понять это невозможно, это там, на небесах так распорядились. И я подумала, что если я все равно не могу понять причину, то может быть, я могу изменить следствие. Я хочу сделать так, чтобы неудачи перестали меня преследовать.
Сергей. Чтобы рентгеновский аппарат не ломался, когда вы приходите делать снимок? И чтобы неловкие мужики вроде меня не наступали на вашу сумку?
Анна. Вам это кажется смешным… Я и сама с удовольствием посмеялась бы над этим, если бы могла. Ну как вам объяснить? Я никому не нужна. Вот это самое главное. Понимаете? Я никому не нужна. Я так хочу быть нужной, полезной, но как только я пытаюсь сделать что-нибудь для своих близких, начинаются те самые неудачи, которые кажутся вам смешными. Вот я хотела завтра пирог с капустой испечь, муж его очень любит, и сын тоже любит, я хотела сделать им приятное, купила яйца, дрожжи, а видите, что получилось?
Сергей. Не вижу проблемы. В любой кулинарии продаются прекрасные пироги и кулебяки хоть с капустой, хоть с мясом, купите и порадуйте своих мужчин. По-моему, вы на пустом месте разводите…
Анна. Вы не понимаете! Купить пирог в кулинарии может кто угодно, и белье в прачечную можно сдать, его там постирают и погладят, и проститутку можно купить за деньги, она все сделает как надо. Зачем же тогда нужна жена? Я перестала быть нужной своему мужу, он даже рубашки и галстуки сам себе покупает, потому что я не понимаю его вкуса и обязательно выбираю не то, что ему нравится. Он даже по утрам не будит меня, чтобы я приготовила ему завтрак. Сам готовит.
Мама. Как это он вас не будит? Так вы сами вставайте, не ждите, пока он позовет. Вставайте, идите на кухню и принимайтесь за работу. Что это вы такое выдумали? Где это видано, чтобы жена ждала, пока муж ей указания по хозяйству давать будет? Жена сама должна все видеть, какую работу по дому надо сделать, что приготовить, что постирать, а не дожидаться, пока муж попросит. Не понимаю я этих ваших московских привычек…
Сергей. Мама, при чем тут Москва?
Анна. Нет-нет, Сергей Петрович, ваша мама совершенно права, жена должна приносить пользу домашнему хозяйству, она должна быть полезна и нужна мужу и детям, а я не нужна, я бесполезна, вот это меня и угнетает больше всего. Я встаю по утрам, бегу на кухню, а муж отсылает меня назад в спальню, мне кажется, что я лишняя, я ему мешаю, я его раздражаю своим присутствием. И в один прекрасный день я поняла, что будет лучше, если я перестану навязываться ему. То же самое с рубашками, с галстуками, с носками. Конечно, я успеваю засунуть белье в стиральную машину, пока он на работе, но гладить сорочки он мне не доверяет. Говорит, что я не могу выгладить их так, как надо. Я ничего не могу ему дать, а хотелось дать так много…
Мама. Вы бы, вместо того, чтобы жаловаться, лучше научились бы сорочки гладить!
Сергей. Подожди, мама. Анна, а что, собственно, вы хотели дать своему мужу? Что у вас не получилось такого, о чем вы мечтали?
Анна. О чем я мечтала? Сейчас даже смешно рассказывать… Мою жизнь запланировали еще до моего рождения. Родители решили, что если родится мальчик, они назовут его Ванечкой, и он, как и великий Иван Петрович Павлов, станет светилом медицины. А если родится девочка, ее назовут Анечкой…
Сергей. Я, кажется, догадался. Если родится девочка, она должна будет стать великой балериной, второй Анной Павловой. Угадал?
Анна. Да. Родилась, как видите, девочка. С трех лет — занятия хореографией, потом училище. Я старалась изо всех сил, я мечтала прославиться и танцевать много десятилетий, как Майя Плисецкая. А у меня не получалось. К восемнадцати годам стало ясно, что солистки из меня не выйдет никогда, мне придется до пенсии работать в кордебалете.
Мама. Ну так что ж? Кордебалет тоже нужен, все не могут быть солистами. И ничего стыдного в этом нету, «Лебединое озеро» без лебедей не поставишь. А вы все, московские-то, в звезды рветесь, в знаменитости! Гордыня это, вот что я вам скажу. А гордыня — страшный грех.
Сергей. Мама, дай Анне досказать. Продожайте, Анна.
Анна. Тогда я вышла замуж, родила сына, прибавила в весе, потом боролась с этим весом, чтобы все-таки выйти на сцену… Знаете, какая у меня была мечта? Чтобы все вдруг получилось! Конечно, 20 лет для балерины — это уже солидный возраст, но это еще не старость, не конец, еще можно состояться, если у тебя есть талант и тебя заметят. Я очень хотела, чтобы меня заметили, чтобы дали станцевать пусть самую маленькую, но сольную партию, я бы выложилась полностью, показала, на что способна, и мне поручили бы что-то более серьезное… Но мне не везло. Наверное, у меня просто таланта не было.
Мама. Вот уж это точно! Талант — он от Бога, он единицам дается, а в звезды все подряд рвутся, толкаются, друг друга отпихивают, как за колбасой при советской власти.
Анна. Да, конечно, вы правы, но это я только теперь стала понимать, а тогда, в молодости, родители мне постоянно твердили, что если я не состоюсь как великая балерина, то это моя вина, потому что все условия они мне создали. Они даже сына у меня забрали, как только я перестала его кормить грудью, чтобы я могла войти в форму, заниматься у станка, репетировать.
Мама. А вот это уж и вовсе никуда не годится. Как это так — ребенка в чужие руки отдала, а сама — к станку. Что, других не нашлось бы эти детали точить? Ребенок главнее любой работы.
Сергей. Мама, это не заводской станок, не фрезерный. Это такая специальная перекладина, за которую балерина держится.
Мама. Чего это она держится? Зачем?
Сергей. Чтобы не упасть.
Мама. Что же это за балет такой, что танцуешь и падаешь? Нет, не дело это, так никогда ничего путного не получится.
Анна. И снова вы правы, Лидия Ивановна. Ничего у меня не получилось. Я хотела, чтобы мой муж стал мужем известной балерины и мог мной гордиться, я хотела, чтобы мой сын стал сыном известной балерины, которая ездит на гастроли за границу и привозит ему подарки. Я хотела зарабатывать много денег, ну, не много, а достаточно, чтобы муж и сын ни в чем не нуждались. Вот что я хотела им дать. И не смогла… Когда я вышла на пенсию, я подумала, что вот теперь я полностью займусь домом, хозяйством, создам уют, буду их вкусно кормить. Ремонт сделаю. В общем, совью гнездо, где им будет тепло и радостно, куда они будут лететь как на крыльях и не захотят оттуда уходить. Но и это у меня не получилось.
Мама. Почему не получилось? Надо было на курсы пойти или со знающими женщинами посоветоваться, они бы научили.
Сергей. На какие курсы, мама? О чем ты говоришь?
Мама. Как это о чем? Курсы кройки и шитья. Кулинарные какие-нибудь. И вообще по домоводству!
Анна. Вы думаете, я плохая хозяйка, да? Думаете, я готовить не умею? Да все я умею! Когда гости приходят, так все в один голос говорят, что ни в одном ресторане так не накормят. И шить я умею, и вышивать, и вязать. Только это никому не нужно, понимаете? Никому! Я вышла на пенсию в тридцать пять, а сыну уже 16 лет, он и дома-то не бывал, только ночевать приходил, у него своя жизнь началась, и весь мой уют, и мой ремонт, и мои пироги и борщи ему уже не нужны были.
Мама. А муж что же? У него что, тоже своя жизнь началась?
Сергей. Подожди, мама, не перебивай! А как же муж? Разве ему не нужен был уютный дом?
Анна. Не знаю… Он открыл собственную фирму, очень много работал, часто ездил в командировки. У него дом в его офисе, а не там, где я. Теперь сын уже совсем взрослый, институт закончил, работает, сам себя содержит, жениться собирается, через два месяца свадьба.
Мама. Ну вот, он молодую к вам под крыло приведет, будете ей помогать быт налаживать, потом детишки пойдут, как же без вас? Без вас никак не обойдутся.
Анна (со вздохом). Обойдутся. Никого он ко мне под крыло приводить не собирается. Он уже себе квартиру купил, больше половины денег сам заработал, остальное мы с мужем дали. И детишек сами будут растить, няню наймут в крайнем случае. У нас сын очень самостоятельный, с детства приучен рассчитывать только на свои силы.
Мама. Знаем мы таких самостоятельных! А деньги-то на квартиру у вас взял, не постеснялся!
Анна. Он не хотел брать, но мы с мужем настаивали и уговорили его. И то только при том условии, что даем в долг, иначе он ни за что не взял бы. Он эти деньги нам вернет в течение трех лет.
Мама. Нет, ну хоть убей, не понимаю я этих нравов! Да как это так — родным детям деньги в долг давать? Где ж такое видано? Детям помогать надо, бескорыстно помогать, от всего сердца, последний кусок от себя оторви, а ребенку отдай. Вот как надо!
Сергей. Мама, но Анна обо этом же и твердит тебе! Она и хотела сыну помогать до самой старости, быть ему нужной, полезной. А он хочет быть самостоятельным и в ней не нуждается. Правильно, Анна?
Анна. Да, Сергей Петрович, правильно. Хорошо, что вы меня понимаете, я знала, я чувствовала, что вы меня поймете. Теперь я вижу, что не напрасно к вам пришла, я чувствовала, что только вы…
Звонит телефон. Сергей берет трубку. Сергей. Да, слушаю вас. Да… Нет, сейчас я не могу, я занят, перезвоните через…
Смотрит на Анну, потом на часы. Сергей. Позвоните вечером, после девяти.
Мама (громким шепотом). Вечером ты обещал пойти к Софочке.
Сергей. Нет, извините, после девяти меня не будет. Давайте завтра… Поздно?… В завтрашний номер?… Ну хорошо, попробуйте часа через два позвонить, может быть, я уже освобожусь. (кладет трубку). Интервью по телефону им нужно, видите ли! И срочно. А я прямо тут же должен все бросить и отвечать на их вопросы. Еще и недоволен, сукин сын, что перезванивать придется.
Мама. Сыночка, это что, из газеты звонили?
Сергей. Ну да.
Мама. И ты с ними так разговаривал? Ой, божечки, сыночка, как же ты не боишься?
Сергей. А чего я должен бояться?
Мама. Так из газеты же!
Сергей. Ну и что?
Мама. Если они на тебя обидятся, они же про тебя такое могут написать, такое… Я прямо не знаю.
Сергей. Зато я знаю. Гадости про меня написать они могут независимо от того, как я с ними разговариваю. Одно с другим не связано.
Мама. Я не пОняла, сыночка. Как это?
Сергей. А вот так. Если у журналиста есть задание опросить, к примеру, десять известных людей и выяснить, как они относятся к президенту, то он должен выполнить это задание во что бы то ни стало. Он садится на телефон, открывает записную книжку и начинает обзванивать всех, кого может. Кого застанет дома, того и спрашивает. И никого в этот момент не интересует, как этот журналист относится лично к писателю Кайдалову. Зато когда журналисту дадут задание написать о том, какие книги сегодня люди читают в нашей стране, так он напишет, что Сергей Кайдалов — полная бездарность, и народ в нашей стране тупой и безграмотный, раз с удовольствием читает такого плохого писателя. И никакого значения в этот исторический момент не имеет тот факт, что с Кайдаловым данный журналист лично знаком, пил с ним водку в ресторане Дома литераторов и клялся ему в вечной дружбе. Это волчьи законы, мама, ты не вникай, к тебе это не имеет отношения.
Мама. Как же не имеет, сыночка, я ведь твоя мать…
Раздается звонок в дверь. Мама вскакивает. Мама. Я открою, сыночка, ты сиди.
Мама выходит. Анна. Ваша мама тоже хочет быть вам полезной, да?
Сергей. Старается. Зря, наверное, я ее из Воронежа привез. Хотел, чтобы она была поближе, чтобы хоть на старости лет пожила в комфорте, хороших продуктов поела. И мне спокойнее, я по крайней мере могу не беспокоиться каждый день, как она там, не болеет ли, не нуждается ли.
Анна. Вы говорите так, как будто сожалеете об этом.
Сергей. Да черт его знает… Не знаю, как правильно было бы. Вроде бы мне хорошо, что она здесь, со мной, но с другой стороны вырывать человека, которому почти семьдесят лет, из привычной среды, отрывать от соседей, от друзей, от сложившегося образа жизни… Наверное, нельзя этого делать. Ведь для нее здесь все чужие, все незнакомые, вот она и сосредоточила на мне всё внимание, все душевные силы. Пытается во всё вникать, всем интересоваться. Она хочет понять нашу жизнь, а разве ее можно объяснить? Разве можно объяснить человеку, прожившему всю жизнь в провинции и при советской власти, те волчьи законы, по которым мы живем сегодня в Москве?
Анна. Ну, положим, Воронеж — не такая уж провинция, это крупный промышленный город…
Сергей. Не принимайте мои слова так буквально. Я хотел сказать, что Москва всегда, и при советской власти тоже, была столицей, то есть местом, где сосредоточена власть и аппарат управления ею, а это значит, что законы человеческого общения и общежития в Москве всегда были другими. Не такими, как в других городах. А сегодня это различие стало настолько разительным, что когда пытаешься объяснить эти законы простым доступным языком, сам начинаешь диву даваться и понимаешь, что нормальным умом это охватить невозможно.
Анна. Каким умом?
Сергей. Нормальным. Тем, что идет от сердца, а не от аппаратных игр и не от знания компьютера. Вот у моей мамы нормальный ум, поэтому она не может понять, как я живу. И я не в состоянии ей объяснить то, что могу легко объяснить, например, вам. Кстати, я хотел вам сказать…
Анна. Да?
Возвращается мама. В руках у нее объемистый пакет. Мама. Вот, сыночка, это тебе прислали. Я за тебя расписалась, сказала, что тебя нет дома.
Сергей берет пакет, вскрывает. Сергей. Спасибо, мамуля. Ну вот, пожалуйста, очередная рукопись. Еще один непризнанный гений хочет, чтобы я прочел его роман и дал ему путевку в жизнь. Совсем с ума посходили!
Анна. Вы будете это читать?
Сергей. Знаю, знаю, что вы сейчас скажете. Что я даже в глаза этого человека не видел, а уже готов тратить время и силы на то, чтобы читать его рукопись и писать на нее рецензию, а то и пристраивать в издательство. Нет, дорогая Анна, я это читать не буду, так что приберегите свое красноречие на другой случай.
Анна. Но ведь этот человек надеется на ответ, он ждет вашего решения, вашей похвалы. Пусть не похвалы, пусть критики, но он все равно ждет вашего слова, вы для него мэтр, высший судья, божество. Неужели вы даже с этим не посчитаетесь?
Мама. Не учите моего сына жить! Он и так безумно занят, у него совсем нет времени отдыхать, вы же видите, ему без конца звонят, приглашают, интервью просят, с просьбами всякими приходят, да-да, приходят, он свою книжку никак дописать не может, а вы еще хотите, чтобы он чужие романы читал.
Сергей. Ты еще забыла добавить, мамуля, что я периодически трачу время на покер у Софочки. Не надо меня защищать, я в состоянии сам сообразить, что мне делать и чего не делать.
Снова звонок в дверь. Мама с оскорбленным видом идет открывать. Анна. Мне кажется, вы немножко недолюбливаете эту Софочку, да?
Сергей. Софочку? Да нет, она чудесная тетка, много внимания уделяет маме, приучает ее к столичной жизни. Скучать не дает. И спасибо ей за это от всей моей черствой эгоистичной души. Правда, за это я должен платить.
Анна. За все надо платить, это нормально. И сколько Софочка с вас берет за услуги в отношении вашей мамы?
Сергей. Сущую ерунду. Я должен по первому зову являться к ней и играть в покер с ее гостями. Желательно при этом не проигрывать.
Анна. Отчего так?
Сергей. Ну как же, такой известный писатель, звезда, можно сказать, и вдруг проигрывает! Потеря имиджа, так сказать. А если я потеряю свой имидж, кем же она будет гордиться? Кого будет показывать своим гостям, как редкостную диковину, которая оказалась у нее в собственности и которой больше ни у кого нет? Герой не может проигрывать ни при каких условиях, даже если играет не в свою игру.
Анна. Понятно. Вам не позавидуешь.
Входитмама. Мама. Сыночка, там сестричка пришла из поликлиники…
Сергей. Еще одна? Я этого не вынесу.
Мама. Почему еще одна?
Сергей. Ладно, мамуля, я пошутил.
Мама. Я ее проводила к тебе в спальню. Она сейчас руки моет. Иди, сыночка, она укольчик тебе сделает.
Сергей. Иду, драгоценная. (обращаясь к Анне) Вы думали, что известный писатель — это что-то необыкновенное, воздушное, живущее в замке из слоновой кости? Теперь вы знаете, что и у известных писателей есть мамы, которые заставляют их подставлять голые задницы под острые иглы. И между прочим, когда задница голая, то уже нет никакой разницы, кому она принадлежит, писателю или сантехнику.
Мама. Сыночка, как тебе не стыдно! Такие неприличные слова говоришь…
Сергей. Мама, не волнуйся, у Анны хорошее чувство юмора, она понимает, что это всего лишь шутка, и не обижается. Правда, Анна?
Анна (весело смеется). Конечно.
Сергей выходит. Мама начинает убирать посуду со стола. Анна. Мне кажется, Сергей Петрович еще не допил… то есть я хотела сказать, он только что налил себе полную чашку, он, наверное, хочет еще кофе.
Мама (сухо). Когда захочет, он мне скажет, и я ему подам. А сейчас надо убрать, чтобы было чисто. Сережа не любит работать, когда в комнате не убрано.
Анна (внимательно оглядывая стол). Значит, он вот на этом самом столе пишет свою книгу?
Мама. Почему на этом? Ничего не на этом. Вон на том, на письменном, где бумаги лежат. Но все равно он любит, чтобы в комнате был порядок, иначе он не может сосредоточиться. Ему еще сегодня надо поработать.
Анна. Вы даете мне понять, что мне пора уйти?
Мама. Уж не знаю, что я вам даю понять, а уходить вам действительно пора. Вон Сережа сколько времени на вас потратил, вы и так должны быть благодарны.
Анна. Я благодарна. Очень благодарна. Только он ведь так и не сказал, поможет он мне или нет. Вы разрешите, я задержусь еще на несколько минут. Мне нужно дождаться Сергея Петровича.
Мама. Зачем?
Анна. Ну хотя бы для того, чтобы попрощаться с ним.
Мама. Я ему передам, что вы его благодарите.
Анна покорно начинает одеваться. В это время в ее сумке пищит пейджер.
Мама. Опять этот ваш… дзинькает.
Анна. Да, я слышу.
Достает пейджер, читает сообщение. Улыбается, кивает. Мама. И что там?
Анна. Подруга сообщает, что все в порядке, она успела привезти мужу билет на самолет.
Входит Сергей. Он уже полностью одет, в брюках, рубашке и джемпере. Сергей. А вот и я, весь исколотый и истерзанный. Мама, где тут были экземпляры моей книги?
Мама. Ой, сыночка, ты ж сам убирал куда-то, когда мы мебель закрывали. А зачем тебе?
Сергей начинает искать книгу на столе и висящей над ним книжной полке. Сергей. Сестричка попросила автограф. Вот несправедливость жизни, а? Она ставит автограф на моей голой заднице, причем за деньги, и мне при этом больно, а я ей должен давать автограф бесплатно, и она при этом еще получает удовольствие. (замечает, что Анна стоит в плаще) Вы что, собрались уходить? Что-то случилось?
Анна. Нет, все в порядке…
Мама. Да, ей уже пора, дел много по дому. И тебе надо поработать, сыночка, у тебя и так полдня пропало.
Сергей. Если тебя так беспокоит, что мне не хватает времени на книгу, так не продавай меня в картежное рабство Софочке.
Продолжает рыться в бумагах, ворохом валяющихся на столе, открывает ящики письменного стола. Достает что-то и внезапно поворачивается к Анне. Сергей. Что это?
Анна. А что это?
Сергей. Нет, это я вас спрашиваю, что это такое? Ну правильно, не зря же я мучился, пытался вспомнить, где я вас видел. Это ваша фотография?
Протягивает фотографию Анне. Та берет ее, с изумлением разглядывает. Анна. Да, это я. Откуда она у вас?
Сергей. Вот и я хотел бы знать, откуда она здесь появилась. Вы точно помните, что не дарили мне свое изображение?
Анна. Сергей Петрович, может быть, я кажусь вам сумасшедшей, но это обманчивое впечатление. Мы с вами никогда прежде не встречались и фотографий своих я вам не дарила. Где вы ее взяли?
Мама. Дай, сыночка, я посмотрю. Может, это и не она вовсе.
Выхватывает у Анны фотографию, изучает снимок. Мама. И не похожа ни капельки. Здесь на снимке женщина гораздо моложе и красивее. И дом какой богатый, и лужайка. Это, наверное, артистка какая-нибудь.
Сергей. Мама, проводи медсестру, будь добра, и извинись, скажи, что книжку с автографом я ей подарю в другой раз.
Мама швыряет фотографию на стол и выходит. Анна снова берет ее в руки. Сергей. И как вы можете это объяснить? Или на снимке действительно не вы?
Анна. Нет, это я. В прошлом году на даче.
Сергей. На вашей?
Анна. Конечно.
Сергей. Ничего себе! Вы, конечно, говорили, что ваш муж занялся бизнесом и неплохо преуспел, но я не предполагал, что до такой степени. Вы что же, жена миллионера?
Анна. Да нет, что вы, этот дом только на фотографии смотрится дорогим. Скажите…
Сергей. Ну-ну.
Анна. А что, я в самом деле так постарела и подурнела за последний год?
Сергей. С чего вы взяли?
Анна. Ваша мама сказала, что на фотографии я гораздо красивее и моложе, чем сейчас. А ведь всего год прошел.
Сергей. Да бросьте вы, не обращайте внимания! Вы прекрасно выглядите. Мама просто хотела вас уколоть, потому что у вас, по ее представлениям, есть все — деньги, красота, здоровье, и вдобавок полжизни впереди, а у нее уже ничего этого нет. Она пожилой человек, не сердитесь на нее. И все-таки, Анна, мне хотелось бы понять, как эта фотография попала в мою квартиру.
Входит мама и живо включается в разговор. Мама. Ой, сыночка, вот я всегда говорила, что у тебя не квартира, а проходной двор. Кого здесь только не бывает! А ты даже документы ни у кого не спрашиваешь! Мало ли кто к тебе пришел, а может, это воры или наводчики какие…
Анна. Я не воровка, Лидия Ивановна. (лезет в сумку) Вот, могу паспорт показать, прописку.
Сергей. Да вы с ума сошли, Анна! Не нужно, уберите. Вы что? Это мама в переносном смысле говорит, она вас конкретно в виду не имеет.
Мама. Ничего не в переносном, а в самом прямом смысле я говорю. То журналисты приходят, то с телевидения, то из фондов каких-то, то из библиотек — книжки подписывать, то курьеры с бумажками всякими…
Сергей (насмешливо). Курьеры, курьеры, сто тыщ одних курьеров! Мама, ну уж курьеры-то тут при чем, а? Они счета за мобильный телефон приносят, дальше порога не проходят.
Мама. А все остальные? Ты — простая душа, весь нараспашку, всех в залу зовешь, за стол усаживаешь. А хоть бы у одного документы спросил.
Анна. Лидия Ивановна, разве в документах написано, что человек — вор? В душу каждому все равно не заглянешь.
Мама. Как это не заглянешь? Очень даже заглянешь. По документу всегда видно, приличный человек или нет. И тот ли он, за кого себя выдает. Вот он приходит и говорит, я, мол, журналист, а документа-то то у него и нет. Значит, проходимец, мошенник. Ворюга, одним словом.
Сергей. Мама, если он мошенник и проходимец, он тебе три документа покажет. В одном написано, что он журналист, в другом — что он депутат Государственной Думы, а в третьем — что он вообще президент всей страны. И какие выводы ты будешь делать?
Мама. Как это, сыночка? Я не пОняла… Почему три документа?
Анна. Сергей Петрович хотел сказать, что настоящий мошенник всегда запасается хорошими документами на тот случай, если ему не поверят и начнут проверять. А честный человек, наоборот, об этом не думает, поэтому часто вообще документов при себе не имеет. Так ведь можно и порядочного человека по ошибке принять за вора.
Мама. Ага, то-то я смотрю, у вас при себе паспорт нашелся. Это вы в магазин за яйцами пошли и паспорт на всякий случай прихватили, да?
Сергей. Мама!
Мама. Что — мама? Ну что — мама? Я правду говорю, ты такой доверчивый, тебя обмануть ничего не стоит.
Сергей. Мама, мы обсуждаем сейчас не мою доверчивость и не Анну с ее паспортом, а фотографию. Каким образом этот снимок мог попасть в мою квартиру — вот что меня интересует. Анна, у вас есть хоть какие-то соображения?
Анна. Никаких. Честное слово, ума не приложу.
Сергей. Но вы хотя бы помните, когда вы в последний раз видели эту фотографию и куда она потом делась? Кому вы ее дарили?
Анна. Я никому ее не дарила. Она… Она…
Сергей. Ну же, Анна, говорите!
Анна. Она пропала.
Сергей. Когда пропала? Откуда? Вы можете говорить внятно?
Анна. Это совершенно дурацкая история… Просто не знаю, как это все объяснить…
Мама. Да уж как-нибудь объясните!
Анна. Я уже, кажется, говорила, что мы собирались всей семьей за границу — мы с мужем и сын со своей невестой. Всего на пять дней, больше муж и сын выкроить не смогли, но я так радовалась, что мы хотя бы пять дней побудем вместе… Надо было сдавать документы в посольство для оформления визы. Как-то так получилось, что все были заняты, сначала муж, потом сын, потом его девушка, короче, дотянули до того времени, когда уже нельзя было получить обычную визу, только срочную. За большие деньги, но зато быстро. Нам пообещали, что если мы принесем все документы в четверг до десяти утра, то в пятницу после обеда получим паспорта с визами, а в субботу нам уже улетать надо было. Ну вот, мы в четверг с утра стали собираться в посольство, а я свои фотографии найти не могу. Весь дом перерыла, все обыскала — нет, как растворились. Ведь я точно помнила, что положила их в альбом…
Сергей. В какой альбом?
Анна. Ну в обычный такой, толстый, альбом для фотографий. Я его в Испании купила, он такой красивый, кожаный, с золотым тиснением. Я всегда фотографии туда кладу, под обложку, а потом, когда время есть, достаю и все аккуратно раскладываю. В общем, мы с мужем всю квартиру перевернули, а фотографий так и не нашли. Я побежала искать фотоателье, где делают срочное фото, пока нашла, пока сфотографировалась — уже одиннадцатый час. Мы, конечно, в посольство помчались, но документы на срочную визу у нас не приняли, сказали, приходите завтра, а завтра пятница, если документы сдать, то виза будет готова только в понедельник, значит, раньше вторника не улететь. А вся наша поездка была до четверга рассчитана, муж обязательно должен был вернуться в четверг, потому что в пятницу у него ответственные переговоры… Короче говоря, все сорвалось. Из-за меня, естественно. Если бы не мои фотографии, мы бы все улетели вовремя.
Мама. И что, путевки пропали?
Анна. Да нет, билеты мы сдали в кассу, бронь на гостиницу отменили. Так что в смысле денег никто не пострадал. Но ведь как обидно! Сын уже давно не ездит отдыхать вместе с нами, у него своя жизнь, свои друзья, вот теперь невеста… Мне так хотелось провести хоть несколько дней вместе, чтобы он побыл с нами, со своими родителями. И знаете, что самое обидное?
Сергей. Догадываюсь. Вы не увидели Париж или куда там вы собиралась?
Анна. Нет, не в этом дело. Самое обидное в том, что никто как будто и не огорчился, что поездка сорвалась. Понимаете? Никто не расстроился, ни муж, ни сын, они это восприняли совершенно спокойно, как будто так и надо, так и должно быть, я никчемное невезучее создание, которого нельзя и близко подпускать ни к одному стоящему делу, потому что это дело непременно провалится. Знаете, что я поняла после этой истории?
Сергей. Что? Вы поняли, что вы — талисман невезенья?
Анна. Нет, я поняла, что эта поездка была нужна только мне одной. Ни мужу, ни сыну это было не нужно, они не испытывают потребности провести время вместе со мной, я их раздражаю, я им мешаю. Они просто согласились поехать, чтобы сделать мне приятное и чтобы я на какое-то время от них отстала. Поездка сорвалась? Ну и слава богу, можно снова спокойно заниматься своими делами, а не тем, чтобы развлекать эту никчемную скучную дуру…
Мама. Какую дуру? Вы это про кого?
Анна. Про себя, про кого же еще. У них дела, у них бизнес, они говорят слова, которых я не понимаю, потому что я не изучала финансы и экономику, я всего лишь тупая необразованная балерина. Им не о чем со мной говорить. Я никому не нужна, никому. Наверное, мне лучше умереть, потому что я стала для всех обузой, я всем только мешаю!
Сергей. Ну это вы напрасно. Не надо так мрачно смотреть на жизнь! Кстати, мы отвлеклись от главного…
Анна. Это и есть самое главное, я же ради этого к вам пришла.
Сергей. Ничего подобного! На данный момент самое главное — восстановить путь вашей пропавшей фотографии. А мы к этому даже на миллиметр не приблизились.
Анна. Как же не приблизились? Я же все вам рассказала.
Сергей. Ничего себе! Да вы вообще ничего не сказали об этой фотографии! Вы мне тут битый час толкуете о поездке, которая сорвалась из-за того, что вы не смогли вовремя найти фотографии, которые сделали для посольства. Я, конечно, не Шерлок Холмс, но тоже не на грядке вырос и знаю, что на визу вот такие (трясет фотографией перед лицом Анны) снимки не сдают. Такие снимки хранят в семейных альбомах. И дарят родственникам.
Анна. Ну да, правильно. Я положила фотографии для посольства в большой альбом. А потом не смогла их найти, потому что альбом куда-то потерялся. И вот этот снимок на даче — он тоже был в том альбоме.
Сергей. То есть как это? Целый большой альбом потерялся? Это же не иголка и не маленькая фотокарточка, это же крупная вещь… Не понимаю, как можно в собственном доме не найти крупный предмет.
Мама. А порядка в доме нет, вот и потерялся альбом. Был бы порядок, так все вещи на месте стояли бы, и муж любил бы, и сын из дома не ушел бы. А коли в доме бардак, так чего еще ожидать.
Анна. Вы не правы, Лидия Ивановна, у меня дома порядок. И потом, Сергей Петрович тоже свои авторские экземпляры в своем доме не нашел, а это ведь не одна книга, а несколько.
Мама. Нечего сравнивать! У нас ремонт идет, все вещи переложены.
Анна. У нас тоже тогда был ремонт, но все равно был порядок и вещи лежали на своих местах. Мы ванную комнату новой плиткой отделывали, сантехнику меняли…
Мама (страшным голосом). Ой, божечки! Я пОняла!
Сергей. Мама, не пОняла, а понялА. Что ты поняла?
Мама. У нее ремонт был! И у нас сейчас ремонт. Значит, альбом украли маляры! Они его у Анечки украли.
Сергей. И что дальше? Украли у Анны и принесли сюда, ко мне? Зачем?
Мама. А низачем. Альбом большой, красивый, тиснение золотое, кожа, немалых денег стоит, наверное. Они карточки-то все из альбома повыбрасывали, а сам альбом продали, а деньги пропили. Вот так!
Сергей. Интересная версия. А как фотография из альбома попала на мой письменный стол? Может, ты и этому объяснение придумаешь?
Мама. И придумаю! Очень даже придумаю. Вот, например, эти маляры альбом у Анечки украли, фотографии вытащили и выбросили, но одна фотография как-то выпала и завалялась среди их вещей. Потом, когда они пришли сюда работать, они принесли к нам свои вещи, ну ведра там всякие, кисти, тряпки, валики, стали раскладывать, фотография выпала и валялась где-то в нашей квартире, а мы, когда все прибирали перед ремонтом, нашли ее, особенно всматриваться не стали и бросили на твой рабочий стол. Вот она там и лежала. Пока ты ее сегодня не нашел.
Сергей. Вот это да! Мама, ты напрасно вышла на пенсию, тебе надо идти в уголовный розыск работать. Ты как Шерлок Холмс, по одной детали восстанавливаешь целую картину жизни трудового коллектива маляров. Но ты не учитываешь одну маленькую деталь, мамуля. Это все-таки Москва, а не деревня, в которой десять домов и на всех один маляр. Ты знаешь сколько сегодня в Москве мастеров, занимающихся ремонтом квартир? Практически невероятно, чтобы у нас и у Анны работали одни и те же мастера. Никогда в это не поверю.
Анна. Сергей Петрович, а вдруг? Ведь всякие совпадения бывают, даже самые невероятные.
Сергей. Не верю! Я не Станиславский, но я не верю! Это уже не одно совпадение, а целых три. Во-первых, у нас с вами оказались одни и те же мастера, во-вторых, они именно у меня в квартире выронили эту чертову фотографию, хотя могли бы потерять ее где угодно, в любом другом месте. Когда у вас был ремонт?
Анна. В мае.
Сергей. Ну вот, а сейчас октябрь. Почти полгода прошло, за эти полгода мало ли в каких квартирах эти мастера побывали, но потеряли снимок они почему-то именно у меня. Вас это не смущает?
Анна. Пока нет. А третье совпадение?
Сергей. А третье совпадение в том, что именно вы пришли именно ко мне. То есть человек, у которого фотографию украли, пришел к человеку, у которого эта фотография столь странным образом оказалась. Нет, дорогая моя Анна, я не верю. Даже для самой разнузданной писательской фантазии такое количество совпадений — это многовато.
Анна. Наверное, вы правы…
Мама. Да что тут думать-то? Надо проверить.
Сергей. Каким образом?
Мама. Как наших мастеров зовут?
Сергей. Один Петя, другой Андрей. Кажется.
Мама. А фамилии их как?
Сергей. Откуда я знаю? Я у них фамилии не спрашивал.
Мама. Ой, божечки, сыночка, ты меня в гроб сведешь! Ты что же, привел в дом чужих людей, оставляешь их без пригляда в комнатах и даже не знаешь их фамилий?
Сергей. Если ты такая осторожная, так что ж ты у них фамилии не спросила? Могла бы и документы заодно посмотреть.
Мама. Так я думала, раз ты их привел, то ты их знаешь… Ой, божечки, своими руками в дом воров притащил, ой, что же теперь будет! Надо немедленно все вещи проверить, все шкафы… Они завтра придут с утра, так ты их на порог не пускай, сразу от ворот поворот, и барахло ихнее прямо сейчас на лестницу вынеси, чтоб в дом завтра не входили.
Сергей. Мама, не паникуй раньше времени! Мы еще ничего не выяснили. Анна, а как звали тех мастеров, которые у вас работали?
Анна. Я не помню… Один, кажется, действительно был Петя, но я не уверена. А имени второго я вообще не знаю. С ними еще третий кто-то был.
Мама. Третий? Да их целая банда! А вы тоже хороши, Анечка, впустили в дом людей и имя не спросили. Как так можно, не понимаю!
Анна. Но я же не с улицы их привела. Мне их порекомендовали, сказали, что это очень квалифицированные мастера, и очень порядочные, их можно спокойно оставлять одних в квартире, ни одна пылинка с места не сдвинется. Я им доверяла.
Мама. Доверяй, но проверяй, вот так-то! Пылинка, само собой, не сдвинется, зачем им пылинка-то? Ее не пропить, ни продать. А альбом пропал. А ты, сыночка, откуда этих мастеров привел? Тебе тоже кто-то их присоветовал?
Сергей. Ну да. Мой приятель, они у него ремонт делали в прошлом месяце.
Мама. Так звони ему, что ты стоишь, как истукан! Спроси, откуда он их знает, как их фамилии, не пропало ли чего у него в доме после ихнего ремонта.
Сергей. Это неудобно.
Мама. Почему неудобно? Очень даже удобно.
Сергей. Нет, мама. Получается, что я людям не доверяю. Нет, не могу.
Мама. А я тебе говорю — звони! Вот прямо сейчас бери трубку и звони. Подумаешь, неудобно ему! А обворованным ходить тебе удобно?
Сергей. Не передергивай, нас пока еще никто не обокрал.
Мама. А это неизвестно. Это я еще пойду и проверю, все шкафы перетрясу, все чемоданы. Анечку вон уже обокрали, тебе мало? Ждешь, когда у тебя из дому все вынесут?
Сергей. Ладно, позвоню. Попозже.
Мама. Нет, сейчас.
Хватает трубку и насильно всовывает Сергею.
Мама. Набирай номер.
Сергей. Я не помню наизусть, у меня где-то записано…
Мама быстро находит на письменном столе органайзер и подает сыну. Мама. Не отнекивайся, не морочь мне голову. Ищи номер и звони.
Сергей нехотя листает органайзер, находит нужный номер, нажимает кнопки на трубке. Сергей. Здорово! Как жив?… Я тоже в порядке.
Мама. Еще неизвестно, в каком ты порядке.
Сергей. Слушай, у меня вопрос на полсекунды. Те мастера, которые у тебя ремонт делали… Да нет, что ты, все нормально…
Мама. И неизвестно еще, нормально или нет.
Сергей. Я просто хотел спросить, как их зовут, а то неудобно как-то… Да ты понимаешь, они представились, когда в первый раз пришли, имя сказали и фамилию, а я занят был, все прослушал, теперь вот неудобно, не знаю, как к ним обращаться… Да неловко мне переспрашивать… Ага, понял, Петр Хомяков и Андрей Силантьев. Спасибо, дружище! Обнимаю!
Сергей кладет трубку. Сергей. Ну вот, Петр Хомяков и Андрей Силантьев. Дальше что?
Мама. Почему ты ему не сказал, чтоб вещи свои проверил?
Сергей. Но мы же еще не выяснили, что эти ребята — воры. Вот когда будем знать точно, тогда я ему еще раз позвоню.
Мама. Анечка, теперь вы.
Анна. Что я должна сделать?
Мама. Позвоните своим знакомым, которые вам мастеров прислали, и спросите, как их зовут. Если окажется, что это те же самые люди, значит, точно — воры. У вас альбом украли, а у нас карточку выронили.
Анна. Я… я не могу позвонить.
Мама. Это почему же? Тоже стесняетесь?
Анна. Нет, тут другое… Пожалуйста, не заставляйте меня… Я не могу, честное слово.
Мама. Почему?
Сергей. Погоди, мама. Анна, почему? У вас какой-то конфликт? Вы поссорились и не хотите больше общаться с этими людьми?
Анна. Это… знаете, это было последней каплей… До этого я как-то еще терпела свою никчемность, ненужность, а это переполнило чашу. Сегодня ровно месяц… Я дала себе срок — месяц. Сегодня этот месяц истек, и поэтому я пришла к вам… (плачет) Сергей. Подождите, Анна, я ничего не понимаю. Какая капля? Почему месяц?
Анна. У меня была подруга, очень известная актриса. Имя называть не хочу, да это и не имеет значения. К ней рано пришла слава, она много снималась в кино, играла в театре, была такая знаменитая… И вдруг… Она попала в страшную аварию…
Мама. Ой, божечки! Поуродовалась? Или… это… насовсем…?
Анна. Нет, осталась жива, но ее сильно искалечило. Всё пострадало, и тело, и лицо. Вопрос стоял о том, сможет ли она ходить самостоятельно, а о возвращении на сцену речь вообще даже не шла.
Мама. Ой, кошмар какой! Вот бедняжечка!
Сергей. Так все-таки, Анна, кто это? Похоже на Соромову из музыкального театра. Она, да?
Анна. Не спрашивайте меня, Сергей Петрович, я все равно не скажу. Тогда врачи боролись за ее жизнь, а не за артистическую карьеру. Муж сразу же ее бросил, даже не стал ждать, пока она поправится, ему не нужна была калека.
Мама. Ой, негодяй какой! Да как же так можно? Как он после такого людям в глаза смотреть не стыдится? У нас бы на него все пальцем показывали.
Сергей. Мама, Москва — большой город, тут никто никого не знает и никому не перед кем не стыдно. Не перебивай Анну. И что было потом, Анечка?
Анна. Потом? Пять лет я не отходила от нее. И мой муж тоже очень помогал. Самые лучшие врачи, самые лучшие клиники, когда надо — возили за границу, оперировали, лечили. Любые лекарства доставали… Потом она восстанавливалась, училась заново ходить, двигаться, танцевать. Лицо ей сделали, даже на большом экране не заметно, что на голове сплошные швы.
Сергей. На большом экране? Выходит, она в кино снимается?
Анна. Сергей Петрович, я же просила вас… Не надо гадать, я все равно не скажу.
Сергей. Значит, это не Сормова из музыкального… Кто же, интересно? А, догадался! Это Липицкая из театра Моссовета, она много снимается в кино. Правильно?
Анна. Ну какая вам разница? Короче, мы с мужем ее выходили, вытащили. Но главное даже не это. Она жить не хотела, понимаете? Она и представить себе не могла, что не сможет больше выйти на сцену, не будет сниматься в кино. Если это у нее отнять, то ей незачем жить. И пять лет я практически держала ее за руку, удерживала от попыток покончить с собой…
Мама. Ой, божечки, ужас какой! Сколько ж она, бедненькая, натерпелась! Даже жить не хотела.
Анна. Да, она жить не хотела. А я ее заставляла. День и ночь, без выходных и праздников, я тащила ее на себе, вытаскивала из бездны отчаяния, заставляла тренироваться, пить лекарства, терпеть боль. И она справилась. Она вернулась на сцену и в кино.
Мама. Это кто ж такая? Имя-то скажите, Анечка, не таитесь. Может, я ее по телевизору видела?
Анна. Может быть. Я не хочу называть ее имя. Это нечестно. Может быть, она скрывает, что в ее жизни был такой тяжелый период. Я не имею права разглашать чужие тайны.
Сергей. Так это она вам порекомендовала тех мастеров?
Анна. Да, она.
Сергей. И почему вы не хотите ей позвонить?
Анна. Потому что… Может быть, это глупо, но для меня это очень важно… Я плохо рассказываю, да? Невнятно, путано… И вся моя жизнь невнятная и путаная. В общем, эта подруга мне все время повторяла, что ближе меня у нее никого нет, и всем в своей второй половине жизни она обязана только мне, что без меня она не справилась бы, что она ради меня готова на все и никогда не сможет вернуть мне этот долг… Но это она только говорила так. А на самом деле…
Мама. А что получилось? Вы поругались?
Сергей. Подожди, мама, не перебивай. Видишь, Анне и так трудно рассказывать. Продолжайте, Анна. Что же получилось на самом деле?
Анна. Месяц назад я позвонила ей, просто так, без всякого дела. Мне ничего не нужно было от нее, просто она в последнее время очень занята в театре и на съемках, мы давно не общались, и я хотела узнать, как у нее дела, поболтать. Трубку сняла помощница… Оказалось, у нее теперь есть помощница, что-то вроде секретаря, а я и не знала…
Сергей. Вас это задело, я понимаю. У вашей подруги перемены в жизни, а вы об этом узнали последней.
Мама. Что-то я не поняла… Какая помощница у актрисы? Чего ей помогать-то? Костюмы надевать, что ли? Так это в театре. А дома что ей делать? И что ж вы все так стремитесь барынями-то заделаться? Прислугу вам всем подавай!
Сергей. Мама, секретарь — не прислуга, это человек, который помогает заниматься делами.
Мама. Но ты же, сыночка, обходишься без секретаря, и ничего. А уж ты-то наверняка больше занят, чем эта артистка, вон тебе по сто раз в день звОнят со всякими делами.
Сергей. Это потому, что у меня есть ты. А у нее, наверное, нет такой мамы, которая бы ей помогала. (К Анне) И что сказала вам помощница?
Анна. В общем, помощница сказала, что моя подруга сейчас на репетиции, но она ей непременно передаст, что я звонила. И я стала ждать звонка. Вернее, я не особенно-то и ждала сначала, просто огорчилась, что не застала ее дома, но дня через два спохватилась, что она так и не перезвонила. Я подумала, как это странно… Она ведь говорила, что ради меня готова на все, что прибежит ко мне по первому зову. И что же? Ей передали, что я звонила, а она даже не поинтересовалась, что случилось. Может быть, у меня беда, может быть, я нуждаюсь в ее помощи. Шли дни, а она все не звонила. И тогда я поставила себе срок — месяц. Если в течение месяца она не позвонит мне, значит, она перестала во мне нуждаться. Я перестала быть ей нужной и интересной. Она обо мне забыла, как забывают о старых сломанных куклах с оторванными ногами. Этих кукол просто выбрасывают на помойку за ненадобностью. Вот и она меня выбросила на помойку. Она вычеркнула меня из своей жизни как ненужное напоминание о собственной слабости. Точно так же девочки вырастают и выбрасывают старые куклы, которые напоминают им, какими эти девочки были смешными и глупыми, играя в куклы и веря в то, что куклы живые. Я никому не нужна, никому, даже ей…
Анна рыдает, уронив голову на руки. Мама подходит к ней, обнимает, утешает. Мама. Ой божечки, бедненькая вы моя, как же вам, обидно, наверное. Подумать только, какие люди бывают неблагодарные! Им всё отдаешь, силы, здоровье, душу свою вкладываешь, а они даже спасибо не скажут. И откуда только такие бессердечные берутся?
Анна (сквозь рыдания). Да не в благодарности дело… Мне не нужна ее благодарность, я же ей бескорыстно помогала. Просто я была уверена, что есть человек, которому я всегда буду нужна, потому что мы такие близкие подруги, нас столько связывает… А она от меня отказалась.
Сергей задумчиво смотрит на Анну и мать, видно, что его мучает какая-то мысль. Сергей. Фамилия вашей подруги — Лазарева? Вы говорите об Ирине Лазаревой?
Анна. Откуда вы знаете? Вы догадались?
Сергей быстро отходит к письменному столу, роется в бумагах, достает какую-то папку, открывает ее, листает. Сергей. А вашего мужа зовут Александром?
Анна. Как вы узнали? Кажется, я не называла его имени. Вы с ним что, знакомы?
Сергей. Идиот! Я должен был сразу догадаться! Идиот! Кретин! Теперь всё понятно. Всё встало на свои места.
Анна. Вы о чем, Сергей Петрович?
Мама. Сыночка, я не поняла…
Сергей вынимает из папки листы, держит перед собой, читает вслух. Сергей. «Я не имею права писать о себе, не посвятив часть этой книги двум самым лучшим людям, которые когда-либо встречались на моем пути — Анне Павловой и ее мужу Александру Крестовскому. Только благодаря им я еще жива и до сих пор выхожу на сцену. Но даже если бы не было той страшной беды в моей жизни и той огромной, неизмеримой ни временем, ни силами, ни деньгами помощи, которую оказали мне Анечка и Саша, я все равно написала бы о них целую главу, потому что это необычные, яркие, неординарные люди. А их супружество может стать недосягаемым образцом для многих и многих семей.»
Анна. Что это? Что вы читаете?
Сергей. Это книга Ирины Лазаревой, вернее, рукопись. Есть такая серия «Моя жизнь в искусстве», выдающиеся творческие личности пишут о своей жизни. Я — член редколлегии этой серии, мне принесли рукопись на рецензирование.
Анна. Вы хотите сказать, что Ира написала книгу?
Сергей. Представьте себе.
Анна. И в этой книге написано про меня?
Сергей. Вот именно. И про вас, и про вашего мужа, и про сына тоже. И даже про фотографии.
Мама. Что про фотографии? При чем тут фотографии?
Сергей. Понимаете, Анна, в таких книгах всегда много иллюстративного материала. Для той главы, которая посвящена вам, Лазаревой нужны были ваши фотографии, желательно семейные, с мужем, с сыном, дома, на даче и так далее. Она обратилась к вашему мужу…
Анна. К Саше? Она говорила об этом с Сашей? И никто из них мне ничего не сказал, ни одного слова! Как будто я неодушевленный предмет, которому необязательно знать, что происходит с его близкими…
Сергей. А там, в тексте, особо оговаривается, что она не хотела, чтобы вы знали об этой книге, пока книга не вышла. Она хотела, чтобы был сюрприз. Хотела пригласить вас на торжественную презентацию и представить всем присутствующим как своего ангела-спасителя. Только чтобы вы ничего не знали. Но мужу вашему она все рассказала, он одобрил идею, а когда она обратилась к нему за фотографиями, он не мудрствуя лукаво отдал ей весь альбом и сказал: сама выбери, что считаешь нужным. Это случилось как раз перед вашей поездкой за границу. Он же не знал, что вы туда положили фотографии для посольства. А когда вы кинулись искать альбом, не стал вам признаваться, не стал раскрывать секрет. Лазарева отобрала из альбома фотографии, приложила их к рукописи, а рукопись передали мне как члену редколлегии, чтобы я прочитал и высказал свое мнение.
Мама. Божечки, Анечка, как же он вас любит! Вы только подумайте, он за границу не поехал, чтобы вам сюрприз с этой книжкой устроить! Да любой другой мужик ради такой поездки ни с чем бы не посчитался, а ваш муж — нет, секрет сберег, раньше времени не проговорился, хотел, чтобы вам праздник был, радость нежданная. А вы говорите, что вы ему не нужны! Да как же не нужны, когда он в первую очередь о вас только и думает! Ой, сыночка, если бы твой отец меня так любил, так я была бы самой счастливой на свете.
Анна. Нет, это все неправда… Этого не может быть… Я не верю, вы просто меня утешаете.
Сергей. Я утешаю? С чего бы это вдруг мне вас утешать? Вы мне кто? Я вас впервые в жизни вижу. Зато вот послушайте, что пишет ваша подруга: «Я никогда не встречала мужчину, который бы так трепетно и нежно относился к своей жене, как Саша Крестовский.»
Анна. Можно написать всё, что угодно. Бумага все стерпит.
Мама. Что вы, Анечка, это же книга! Ее люди читать будут.
Анна. Так что же, что книга? На то и книга, чтобы всё придумывать. Плод авторской фантазии.
Сергей. Не верите? Тогда слушайте дальше, вам полезно это послушать. «Саша часто говорил мне: «Анюта с трех лет занималась балетом, она тридцать два года отдала станку. Постоянные репетиции и занятия, жесточайший режим, ни одной лишней конфетки, все до последней секунды подчинено только одному — быть в форме, чтобы танцевать. У нее фактически не было ни детства, ни юности, ни молодости, одна сплошная работа, изнурительная и выматывающая. И теперь, когда она вышла на пенсию, я хочу, чтобы она жила в свое удовольствие. Чтобы подольше спала по утрам, чтобы поменьше ходила по магазинам. Пусть отдохнет за все тридцать два года беспрерывной каторги. Я не хочу, чтобы она стояла целыми днями у плиты и готовила обеды и ужины для нас с сыном, чтобы возилась со стиркой и с утюгом. Пусть лучше погуляет, в парикмахерскую сходит лишний раз, маникюр сделает, кофточку себе новую купит, к приятельнице в гости зайдет, поболтает за чашкой чаю. Пусть радуется жизни, я буду стараться сделать все, чтобы ей в этом помочь.» Слышали? А вы мне тут трагические истории рассказывали о том, как муж вашей стряпни не хочет, как он по утрам от вас скрывается.
Мама. Сыночка, но откуда же ей было знать? Она же эту книжку еще не читала.
Анна. Все равно я не верю…
Сергей. Ну почему, Анна? Почему вы не верите? Какие еще доказательства вам нужны?
Анна. Она мне не перезвонила. Если бы я была ей нужна и хоть на грамм интересна, она перезвонила бы мне в тот же день. А вдруг у меня что-то случилось?
Сергей. Всё, хватит! Надоело!
Мама. Ты что, сыночка? Почему ты кричишь? Что тебе надоело?
Сергей. Мне надоела эта слепота, которой вы, Анна, сами же искалечили собственную жизнь. У вас на глазах шоры, вы видите только то, что хотите видеть, и не замечаете того, что происходит на самом деле.
Мама. Чего это Анечка не замечает? Ты о чем?
Сергей. Мама, я о том говорю, что у Анны получается каждое лыко в строку. Муж поздно приходит? Значит, домой не тянет. Завтрак сам готовит? Значит, стряпня не по вкусу. Рубашки сам гладит? Это потому, что Анна якобы хорошо гладить не умеет. А на самом деле все это имеет совершенно другое объяснение, которое нашей дорогой Анне даже и в голову не приходит, потому что она не умеет искать другие объяснения, она умеет только смотреть в строго заданном направлении, как лошадь, на которую надели шоры, чтобы она бежала только вперед, по сторонам не глядела и на всякие глупости не отвлекалась.
Мама. Сыночка, да как же тебе не стыдно Анечку с лошадью сравнивать.
Анна. Ничего, пусть сравнивает, я не обижаюсь. Наверное, Сергей Петрович прав, я всегда смотрела только в одном направлении. Хотела стать великой балериной, всё этому подчинила, отдала этой цели всё, что могла, но ничего не вышло. Тогда я решила, что раз из меня не получилось второй Анны Павловой, я стану образцовой женой и матерью, идеальной хозяйкой дома, но и это у меня не получилось, потому что это оказалось никому не нужным. Я действительно всегда смотрела в одном направлении, но я думала, что так и надо, так и должно быть… Где я ошиблась, Сергей Петрович? Что я сделала не так?
Сергей. Анна, я попробую вам объяснить… Не знаю, может быть, я сам не до конца понял вас, но мне кажется, что всё-таки понял. Выслушайте меня и постарайтесь не сердиться. Постараетесь?
Анна. Попробую.
Сергей. Ваши родители еще до вашего рождения поставили вас в колею. Они придумали вашу жизнь, когда вас еще и на свете-то не было, и заставили вас поверить в то, что их замысел правилен, что колея, в которую они вас поставили, выведет туда, куда надо. Они придумали вам жизнь известной балерины, солистки Большого театра или еще покруче. А эта жизнь у вас не получилась. И вы решили, что в профессиональном смысле вы неудачница, причем неудачница по собственной вине, потому что вы такая неумелая, бесталанная, невезучая. А вам никогда не приходило в голову, что это вообще не ваша колея? Поэтому вы по ней и не можете двигаться.
Анна. Как не моя? А чья же?
Сергей. Не знаю, чья. Но не ваша, это совершенно точно. Вы прожили другую жизнь, и продолжаете ее проживать, и делаете это красиво, успешно, удачно, многим на зависть. Но вы этого не видите, потому что вам внушили, что ваша колея — вон та, она для вас узка, неудобна, она вам не по росту, но вы изо всех сил пытаетесь в нее влезть. Зачем? У вас своя жизнь, своя колея, другая, вам в ней удобно и комфортно, а вы этого не цените.
Анна. О какой другой жизни вы говорите? Нет никакой другой жизни. Другая жизнь — это жизнь в семье, жизнь матери и жены, но у меня и этой жизни нет…
Сергей. Послушайте, вы не только слепая и глухая, но еще и упрямая! Потрясающий коктейль! Кто такое выпьет — часа не проживет. Странно, что я еще не умер, воюя с вашими жизненными установками.
Анна. Простите… Я действительно неудалая какая-то, слепая, глухая, упрямая… Поэтому меня и муж не любит.
Мама. Сыночка, ну ты зачем Анечку-то обижаешь? Никакая она не слепая, вон она даже очков не носит.
Сергей. О господи, мама… (К Анне) Хорошо, допустим, вы не верите моим умозаключениям, но, как говорят ученые, обратимся к фактам.
Анна (покорно и тупо). Давайте обратимся к фактам. Она мне не перезвонила, вот вам и факт.
Сергей. Не мешайте процессу научного анализа. Для начала процитируем рукопись уважаемой госпожи Ирины Лазаревой. Вот тут где-то это было… где-то было… ага! Вот, нашел. Слушайте внимательно, второй раз повторять не стану. «Анюта Павлова обладает уникальным даром мгновенного и искреннего сопереживания. От нее исходит такое душевное тепло, что любая, даже самая страшная беда словно растворяется в этом тепле, тает и кажется уже не такой острой и болезненной. Есть и еще одна особенность у моей единственной подруги: она всегда собранна, не впадает в панику, умеет не поддаваться эмоциям и потому находит самые неожиданные и эффективные способы решения любых проблем, даже тех, которые кажутся на первый взгляд неразрешимыми. А если проблему и в самом деле разрешить нельзя, Анюта находит такие слова и аргументы, выслушав которые, начинаешь думать: а и вправду, чего это я так расстроилась? Не решается проблема — ну и черт с ней. Все эти необыкновенные качества я в полной мере испытала на себе за те пять лет, которые прошли с момента аварии до возвращения на сцену.» Во как! Слыхали? Вы, дорогая Анна, — необыкновенный человек, наделенным своим особым даром, особым талантом. Да, не тем, о котором мечтали ваши родители и о котором заставили мечтать вас. Другим. И этот ваш дар притягивает к вам людей, заставляет их бросаться к вам с каждой своей проблемой, с каждой бедой. Они нуждаются в вас, они без вас просто пропадут. Гриша уехал в аэропорт и забыл билет! Ах, какой кошмар! Куда кидаться? Известно куда — к Анюте. Она умная, собранная, решительная, она быстро придумает, что делать. И она придумывает, и не только придумывает, но и организовывает выполнение задуманного. Легко, красиво, изящно! Ах, мою любимую чистокровную суку покрыл не тот кобель! Куда кидаться? Опять же к Анюте. Хотя совершенно очевидно, что Анюта ничего, ну ничегошеньки тут уже поправить не сможет, будь она хоть семи пядей в лбу, но все равно бегом к Анюте, а почему? А потому что Анюта сделает так, что проблемы как-будто и нет вовсе. Анюту обожает муж, пылинки с нее сдувать готов, хочет ей райскую жизнь устроить, вместе с ее лучшей подругой готовит своей жене потрясающий сюрприз, ждет, что жена обрадуется. Даже за границу на отдых ради этого сюрприза готов не ехать. А что же наша Анюта? А наша Анюта сидит тут передо мной и льет горькие слезы, потому что она, видите ли, не великая балерина и муж не хочет есть ее борщи, а сын стал самостоятельным и собирается жениться. Вы сама-то понимаете, до какой степени всё это нелепо?
Анна. Что нелепо? Я не понимаю…
Сергей. Всё! Я изнемог. Я исчерпал все аргументы и факты. Мама, может, ты ей объяснишь? Ну так, простым человеческим языком.
Анна. По-вашему, я настолько тупая, что не в состоянии вас понять? Вы очень логично всё излагаете, и я бы со всем этим согласилась, если бы не одно «но».
Сергей. Какое?
Анна. Ира мне так и не перезвонила. Прошел целый месяц, а она даже не потрудилась снять трубку и не поинтересовалась, зачем я ее искала. И вывод из этого может быть только один: я ей не нужна. А в книжке написать можно всё, что угодно.
Сергей. Не знаю, тупая вы или нет, может, это я сам тупой и не умею хорошо объяснять. Но то, что вы меня не понимаете, это очевидно.
Мама. Сыночка, может быть, я не права, но мне кажется, дело не в том, что Анечка тебя не понимает.
Сергей. А в чем же тогда?
Мама. Дело в том, что она тебе не верит.
Сергей. Вот те здрасьте! Почему это она мне не верит? Сначала приходит и просит, чтобы я ей помог, а потом оказывается, что она мне не верит! Вы что, действительно мне не верите, Анна?
Анна молча кивает.
Сергей. Ну тогда я не знаю… У меня нет слов. Что нужно сделать, что вы мне поверили?
Мама. Я знаю. Я знаю, что нужно сделать.
Сергей. И что же?
Анна. Что, Лидия Ивановна?
Мама. А пусть Анечка позвОнит сейчас своему мужу…
Сергей. Мама, позвонИт, а не позвОнит.
Мама. Ну да, правильно, позвонит. Позвонит и спросит, когда он в последний раз разговаривал с этой… как ее… ну артисткой-то…
Анна. С Ирой?
Мама. Ну да, с ней.
Сергей. Зачем это нужно? Я что-то не улавливаю идею.
Мама. А вот представь себе эту артистку. Ей передают, что звонила ее лучшая подруга Анюта, да?
Сергей. Ну. И дальше что?
Мама. А она это Анюте готовит сюрприз. Сыночка, она женщина…
Сергей. Да уж вижу, что не мужчина. Мама, давай без экскурсов, ладно?
Мама. А женщинам очень трудно хранить секреты, уж ты мне поверь.
Сергей. О, вот уж тут я тебе вею на все сто.
Анна. Сергей Петрович, дайте же маме договорить, что вы ее все время перебиваете.
Мама. Да, сыночка, я знаю, что говорю. Женщине трудно хранить секреты. Особенно когда разговариваешь с лучшей подругой.
Сергей. Вот и это правильно, мамуля. Лучшая подруга — закадычный враг, так, кажется, у вас, у девушек, принято?
Анна. Сергей Петрович!
Сергей. Все-все-все, я заткнулся. Давай, мамуля, продолжай учить нас жизни.
Мама. Не хочешь — не слушай, а Анечка пусть послушает, я дело говорю. Если хочешь не проболтаться, лучше уж вообще не разговаривать. А тут подруга сама звонит. А вдруг у нее что-то случилось? А вдруг ей нужна помощь? И звонить вроде надо, и проболтаться жалко, ведь какой сюрприз-то, такой дорогого стоит! Что делать? А очень просто. Надо позвонить мужу этой подруги и спросить, как у нее дела и все ли в порядке, не надо ли чем помочь. А с самой подругой не разговаривать. Я совершенно уверена, что так всё и было. Вот совершенно уверена. Сердцем чувствую, что я права.
Сергей. Мамуля, ты не перестаешь меня удивлять… А ведь действительно, должно же быть какое-то разумное объяснение тому факту, что Лазарева вам не перезвонила. Не может быть, чтобы человек написал про вас в книге такие потрясающие слова, а на самом деле ни в грош вас не ставит.
Анна. Может. Со мной всегда так…
Сергей. Да прекратите наконец! Что вы заладили одно и то же, прямо слушать противно. Берите трубку и звоните мужу. И если он подтвердит то, что предположила мама, у вас не будет другого выхода, кроме как признать мою правоту.
Анна. Он не подтвердит, потому что этого не было.
Мама. А это мы еще посмотрим!
Сергей. Давайте-давайте, звоните.
Анна послушно набирает номер.
Анна. Сашенька? Это я… Я в гостях… Сашуня, тебе Ира Лазарева за последние несколько недель не звонила?… Почему я спрашиваю?… ну, она в последнее время жаловалась, что нога опять побаливает, я ее устроила к одному врачу, хотела узнать, как там дела, а то она давно не звонила, я начала беспокоиться, может, ее снова в больницу положили… Да?… Да что ты?! Ой, как хорошо, как я рада!.. Чему рада? Ну, что у Ирки все в порядке… А почему ты мне сразу не сказал?… Забыл?… Ладно, Сашунечка, целую тебя. Я скоро приду. Ага, целую.
Анна кладет трубку и поднимает на Сергея и его маму сияющее лицо. Анна. Она звонила! Господи, оказывается, она позвонила в тот же день! Лидия Ивановна, миленькая, дорогая вы моя…!
Бросается к Маме, обнимает ее, целует. Мама. Ну что вы, Анечка, что вы, я-то тут при чем, это всё ваша подруга и ваш муж, это они вам сюрприз хотели…
Анна. Нет, это только благодаря вам всё прояснилось, это вы придумали, чтобы я мужу позвонила. И вам, Сергей Петрович, спасибо, это же вы заставили меня позвонить, я не хотела, я не верила, а вы меня заставили…
Пытается обнять Сергея, но он уклоняется. Сергей. Но теперь-то вы мне верите? Теперь вы убедились, наконец, что вы никакая не брошенная кукла с оторванными ногами, а всеми любимая Анна Павлова? Теперь-то вы понимаете, что все ваши причитания насчет ненужности и никчемности гроша ломаного не стоят? Теперь вы видите, что всё написанное в книге Лазаревой — правда?
Анна. Да, да, спасибо вам, спасибо, Сергей Петрович! Она позвонила!.. И вам, Лидия Ивановна, спасибо! Господи, оказывается, Ирка мне перезвонила в тот же день! Боже мой, как хорошо, что я к вам пришла! И как хорошо, что я не ушла, не поговорив с вами.
Сергей. Да уж, это точно. Я очень старался вас выгнать, выталкивал изо всех сил. А вы молодец, что не поддались. Вы умеете добиваться своего, не мытьем так катаньем.
Звонит телефон. Сергей. Мама, возьми, пожалуйста, трубку. Если это меня, скажи, что я буду позже.
Мама берет трубку. Мама. Алё… да, Софочка…
Сергей делает ей знаки рукой, чтобы она вышла разговаривать в другую комнату. Мама выходит. Сергей. Анна, я хотел вам сказать еще раньше, но меня что-то отвлекло…
Анна. Что, Сергей Петрович?
Сергей. Я вообще-то не собирался вам этого говорить, потом решил, что надо сказать, потом снова засомневался…
Анна. Вы о чем?
Сергей. Одним словом… Не знаю даже, как начать.
Анна. Если вам трудно об этом говорить, так, может быть, не надо? Не мучайте себя.
Сергей. Нет, я должен. Я хочу, чтобы вы знали. Никому другому не признался бы, а вам не могу не сказать. Даже моя мама этого не знает.
Анна. Вы меня пугаете… Что же это за страшная тайна, которую даже ваша мама не знает?
Сергей. Ладно, скажу, тем более мама меня сейчас не слышит. В общем, это всё неправда.
Анна. Что — неправда?
Сергей. Вся эта сказка про человека, который рассказал мне свою историю. Не было никакого человека в поезде.
Анна. Как это не было? Не может быть! А чья же судьба описана в вашей книге?
Сергей. А ничья! Почему вы считаете, что писатель должен непременно описывать чью-то реальную судьбу? Для реальных судеб существуют газеты и мемуары. А книга — это книга, это художественный вымысел. Писатель придумывает то, что ему удобно, чтобы сказать в своей книге то, что он хочет сказать.
Анна. А как же его успех, его изменившаяся жизнь? Я ничего не понимаю!
Сергей. Не было никакого успеха, не было изменившейся жизни. Потому что и самого человека не было. Это все вранье.
Анна. Но как же так… Вы же сами это рассказывали, я по телевизору видела вас… я сама слышала…
Сергей. Анна, это трудно объяснить… Понимаете, каждый журналист, и телевизионный в том числе, хочет, чтобы материал получился ярким, интересным. Это нормальное желание, его нельзя за это осуждать. Но иногда приходится прикладывать… как бы это сказать… специальные усилия. Вы понимаете меня?
Анна. Да, кажется… Нет, не совсем. О каких усилиях вы говорите?
Сергей. Да о выдумках я говорю! О выдумках, о вранье, об откровенной лжи! Меня пригласили принять участие в передаче и заранее попросили придумать что-нибудь такое, что будет интересно зрителю. Вспомните, Сергей Петрович, пожалуйста, какую-нибудь интересную историю из своей жизни. Я им говорю: «Я все интересные истории уже десять раз вспоминал и рассказывал, у меня же интервью за два последних года только ленивый не брал.» А они мне в ответ предложили что-нибудь придумать.
Анна. Как — придумать?
Сергей. Ну вот так, взять и придумать историю, которая якобы случилась в моей жизни. Вреда никому никакого, а зрителю интересно. Он и следующую передачу кинется смотреть, а вдруг и там приглашенный гость что-нибудь завлекательное расскажет. Это называется «поднимать рейтинг программы».
Анна. И что вы им ответили?
Сергей. Сказал, что умею придумывать сюжеты для книг, а не истории из собственной жизни.
Анна. А они?
Сергей. А они предложили мне рассказать эту историю про попутчика и про его изменившуюся судьбу. Сами ее придумали. Они вообще мастера на всякие выдумки.
Анна. И вы согласились?
Сергей. Согласился. Знаете, я не собираюсь оправдываться перед вами. Я просто хотел, чтобы вы знали, что я в любом случае не смог бы вам помочь, даже если бы и захотел. Потому я вас и выгонял сначала. Я же понимал, что не смогу изменить вашу жизнь.
Анна. Вы ее изменили. Вы все равно мне помогли. Никто кроме вас не смог бы этого сделать. Вы себе представить не можете, что вы для меня сегодня сделали! Вы и ваша мама, вы вместе. И в ответ на вашу откровеность я тоже вам кое в чем признаюсь.
Сергей. Ну-ка ну-ка, это любопытно! У вас тоже есть тайные грехи?
Анна. Еще какие. Вы все спрашивали у меня, откуда я узнала ваш адрес. Мне очень стыдно… но… в общем, я вас выследила.
Сергей. Это как же, позвольте узнать? Сыщиков нанимали?
Анна. Да нет, я сама. Мне сказали, что вы иногда обедаете в ресторане Дома литераторов, я там проторчала почти две недели, ну и… дождалась. Потом ехала с вами до самого дома, вошла вместе с вами в подъезд, посмотрела на номер ящика, из которого вы почту вынимали.
Сергей. Ничего себе! Вместе со мной в подъезд зашли! Как же это я на вас внимания-то не обратил? Я красивых женщин всегда замечаю.
Анна. Вам не до меня было.
Сергей. Почему вы решили?
Анна. Вы были… ну, вы были не один.
Сергей. Да? И с кем же я был?
Анна. С дамой. А когда вы начали вспоминать, где меня видели, я так испугалась, что вы всё-таки вспомните… Я бы умерла от стыда. Особенно при вашей маме.
Сергей. Ну интересно вы рассуждаете! Самой признаваться в этом, значит, не стыдно, а если бы я вспомнил, так уже конец света! Что-то у вас с логикой, дорогая Анна, туговато.
Анна. Это не логика, Сергей Петрович, это женские эмоции. Ни один нормально устроенный мужчина не в состоянии понять феномен, который называется «женские эмоции».
Анна смотрит на часы, ужасается. Анна. Боже мой, сколько времени я у вас отняла! Простите, Сергей Петрович. Я уже ухожу. Ничего, если я не попрощаюсь с Лидией Ивановной? Вы ей передадите мою благодарность?
Сергей. Конечно, конечно. Если мама начинает разговаривать с Софочкой, это уже непредсказуемо в смысле времени. Анна…
Анна. Да?
Сергей. Дайте руку.
Анна недоуменно протягивает ему руку. Сергей подносит ее к губам, целует. Сергей. Спасибо вам.
Анна. За что?
Сергей. Неважно. Я знаю, за что.
Анна. Но я же ничего хорошего не сделала! Ворвалась к вам в дом без приглашения, морочила вам голову своими проблемами целых три часа, разлила ваш кофе, занимала ваш телефон…
Сергей. Вы сделали очень много. Вы даже не представляете, что вы сделали. Спасибо вам, Анна.
Сергей провожает Анну к двери. Оба выходят. Сергей возвращается, садится за стол, обхватывает голову руками. Слышен голос мамы, которая заканчивает разговор по телефону. Мама. Да, Софочка, я всё поняла, я ему передам… Да, бордовые розы на длинном стебле, одиннадцать или тринадцать штучек… Целую, дорогая моя, целую.
Мама входит в комнату с трубкой в руке. Мама. А где Анечка?
Сергей. Ушла. Просила передать тебе большое спасибо за чай и за ценные советы.
Мама. Славная она… Да, сыночка, Софочка просила тебе передать, чтобы ты принес ей сегодня розы, бордовые, на длинном стебле. Одиннадцать или тринадцать…
Сергей. Это еще зачем? У нее что, день рождения?
Мама. Нет, день рождения у нее в марте. А сегодня у нее будет в гостях один человек, и ей хочется, чтобы он подумал, будто ты за ней ухаживаешь.
Сергей. Ну это уж слишком!
Мама. Сыночка, ну что тебе стоит? Тебе что, жалко купить ей эти розы? Софочка так много для нас делает, так заботится о нас…
Сергей. Всё! Хватит! Не могу больше этого слышать! Твоя Софочка меня использует, как собственную вещь! А я не вещь, мама, я человек, ты это понимаешь? Я — человек, со своими привычками, вкусами, со своими чувствами и мыслями, в конце концов! Только кого это интересует? Софочку? Я ей нужен как известный писатель Кайдалов, которого она показывает своим гостям. Мне без конца звонят из газет и с телевидения, просят дать интервью, приглашают поучаствовать в каких-то передачах. Думаешь, им интересны мои мысли и оценки? Да ни одной минуты им это не интересно! Им интересно заявить известную фигуру, чтобы газету прочитали, чтобы телевизор смотрели и на другой канал не переключали. Меня зовут на конкурсы, просят быть членом жюри, ты что же думаешь, они считают меня специалистом, который вынесет справедливое суждение? Ничуть не бывало! Им нужно мое имя, чтобы привлечь внимание к конкурсу, поднять его престиж. У меня дома телефон не умолкает, я всем нужен, я у всех нарасхват. Я вот сейчас сидел и подсчитывал, сколько раз мне за сегодняшний день позвонили. Знаешь сколько?
Мама. Сколько, сыночка?
Сергей. Восемнадцать. И сколько звонков из этих восемнадцати были адресованы не известному писателю Кайдалову, в просто Сереге, другу Сереге?
Мама. Сколько?
Сергей. А нисколько. Ни одного! Ты понимаешь, мама? Ни одного! Я как человек, как личность, как друг никому не нужен. Никто не ждет от меня помощи, совета, да просто участия и душевного тепла. Я не хочу больше так жить. Мне казалось, что все нормально, все просто отлично, я такой известный, такой популярный, книга хорошо продается, газеты, телевидение и всё такое… И вот приходит эта Анна, такая несчастная, никому не нужная, никчемная, и всё переворачивает с ног на голову. Нет… Она всё ставит с головы на ноги, всё расставляет по своим местам. Она — счастливая женщина, всем нужная, всеми любимая, всеми востребованная. А брошенная кукла с оторванными ногами — это я, мама. Это я. Вот так.
Мама. И как же теперь, сыночка?
Сергей. А никак. Это моя жизнь. Я ее проживаю. И оттого, что я увидел всю глупость и идотизм этой жизни, другой она все равно не станет. Будем жить дальше.
Сергей уходит. Мама задумчиво рассматривает что-то на столе, передвигает салфеточки, смахивает крошки. Мама. Всё правильно. Еще моя мама меня учила: дочечка, если тебе плохо, если ты не знаешь, как жить дальше, ты просто проснись утром, умойся, причешись, заправь постель, вскипяти чайничек, попей чайку с хлебушком и иди на работу. Делай что-нибудь, иди куда-нибудь, только не останавливайся…
К о н е ц
Автор
mila997
mila9971660   документов Отправить письмо
Документ
Категория
Детективы
Просмотров
268
Размер файла
188 Кб
Теги
Маринина.Брошенная кукла с оторванной рукой
1/--страниц
Пожаловаться на содержимое документа