close

Вход

Забыли?

вход по аккаунту

?

Россия и Китай история разделения

код для вставкиСкачать
Россия и Китай история разделения территорий.
Амурские волны Путь русских первопроходцев на Дальний Восток лежал через Сибирь. Тихо-тихо, мало-
помалу, задерживаясь на годы, через Томск (основан в 1604), Енисейск (в 1619-м), Красный
Яр (в 1628-м), Якутск (в 1632-м) «вольные люди» в 1639 году добрели до Тихого океана, - и
развернулись на юг, к Амуру и многих интересовавшему, загадочному и уже недалекому
Китаю. Каковой, отметим, как раз тогда пребывал в одной из глубочайших задниц своей
истории. Системный кризис ударил по всем сферам жизни, подрубив под корень могущество
династии Мин, некогда изгнавшей монголов. Крестьянские восстания переросли в полный
беспредел, «народные герои» пустошили страну, воюя с правительством и между собой, а
местные генералы не нашли ничего лучшего, как впустить в дом (как они думали, «на
время») северных варваров – маньчжуров. Которые, на беду впустившим, как раз в тот
момент переживали пассионарный взрыв: вождь Нурхаци, уподобившись Чингис-хану,
память которого он чтил и в очень отдаленном родстве с которым состоял, объединил восемь
чжурчженьских племен и создал царство Чоусянь, а его сын Абахай замахнулся и на Китай,
как уже говорилось, не без помощи не слишком дальновидных вельмож Поднебесной.
Правда, все получилось далеко не сразу. В отличие от Чингисхана, потомки Нурхаци
придавали серьезное значение национальному вопросу, настоящими людьми, по их мнению,
являлись только маньчжуры, а китайцы считались еле-еле быдлом, поэтому ненависть людей
хань к варварам была лютой, а сопротивление яростным, на что маньчжуры отвечали
террором и поголовным истреблением населения целых уездов. Варваров было тысяч триста,
китайцев – почти в тысячу раз больше, но надлом есть надлом: маньчжуры побеждали. В
1644 году пал Пекин, где было объявлено о воцарении династии – Цин, в 1662-м
завершилось покорение южного Китая и уничтожение последних «национальных»
претентентов, а еще позде, в 1683-м, завоеватели, уже ставшие единственной и,
следовательно, законной властью, покорили последний оплот Резистанса – пиратско-
патриотический Тайвань. Такая ситуация, легко понять, облегчала первопроходцам процесс освоения новых земель.
Тем паче, что земли ни к тогдашнему Китаю, ни даже к Маньчжурии-Чоусянь никакого
отношения не имели. Северной границей Поднебесной считалась Великая стена, а северной
границей маньчжурских земель – ее адаптированный аналог, так называемый «Ивовый
Палисад», система укреплений, растянутых на 700 км южнее Амура. Все пространство
между этими укрепления и Якутском было и фактически, и формально «ничьим», местные
племена жили сами по себе, откупаясь от маньчжурских набегов достаточно скромной
данью. Все было стабильно, пока не явились казаки. Парни Ерофея Хабарова, Василия
Пояркова, Онуфрия Кузнеца начали активно осваивать берега Амура, и левый, и правый,
ставя по ходу дела укрепленные городки, крупнейшими из которых стали Нерчинск (на
Шилке) и Албазин (на левом берегу Амура), и, натурально, облагая местных дауров и
дючеров данью. При всей симпатии к героическим первопроходцам, отметим, что развитие
событий шло чисто конкретным. Никакие ссылки местных на то, что, дескать, «крыша» у
них уже есть, за отмазку не канали, а попытки качать права карались быстро и сурово. В
итоге самые слабонервные из туземцев начали присягать «белому царю», кто из страха, кто,
рассудив, что ежели залетные братки столь в себе уверены, стало быть, «белый царь»
посильнее богдо-хана будет, а прочие кинулись искать защиты у традиционных смотрящих.
Маньчжуров земли у Амура совершенно не интересовали, от их родовых земель эти края
были далеко, от Китая еще дальше, но дело было в принципе, ибо когда явившаяся не пойми
откуда залетная бригада начинает обдирать и сманивать под себя чужих лохов, это совсем не
по понятиям. Так что, хотя китайские фронты постоянно требовали пополнений, кое-какие
меры были приняты сразу же. В конце марта 1652 года маньчжурский отряд, руководимый
аж генералом, начальником гарнизона Нингуты, крупнейшего местного города, усиленный
ополчением обрадованных дючеров, атаковал Ачанский городок, где пересиживала зиму
бригада Хабарова. Однако, хотя соотношение сил, казалось, не оставляло беспредельщикам
никаких шансов (около 2000 местных против 206 казаков при вполне сравнимом
вооружении), итог стрелки оказался для аборигенов удручающим: победа досталась русским,
потерявшим 10 человек, маньчжуры отступили, оставив на поле боя свыше 700 трупов. На какое-то время вопрос о долинах Сунгари, Уссури, левом берег Амура и значительной
части его же правого берега, был снят. Русскую сторону такое положение дел вполне
устраивало. Но Восток – дело тонкое, и чем дальше, тем тоньше. Маньчжуры, на тот момент
отмороженные пассионарии, восприняли ситуацию, как проверку на вшивость. Проблема
вчера еще на фиг никому ненужных, а ныне ставших незаконно отторгнутыми заамурских
территорий вышла если и не на первый (на первом все-таки оставался Китай), то и не на
второй план. В итоге миссия Федора Байкова, направленного Москвой в Пекин на предмет
решения вопроса, в 1658-м закончилась ничем, тем паче, что русский посол напрочь
отказался соблюдать требования пекинского протокола, начиная с непременного и
обязательного kowtow, церемониального коленопреклонения. По большому счету, понять
дипломата можно: памятуя традиции эпохи ордынского ига, Москва рассматривала сие как
признание вассальной зависимости, что для Третьего Рима было категорически
неприемлемо. Однако по понятиям Срединной Империи, считавшей себя пупом Вселенной, а
всех неподданных Сына Неба – варварами, обязанными жалко заискивать и платить дань,
никаких исключений в этом пункте быть не могло. К тому же маньчжурский император, сам
недавно считавшийся «северным варваром», никак не мог допустить, чтобы к его особе
выказывалось хоть на йоту меньшее почтение, чем к «настоящим хуанди». Да и с какой
стати? Чем, в самом деле, бородатые варвары неведомо откуда лучше варваров,
приплывающих из-за моря, и аккуратно ползающих так и столько, как и сколько положено?
Короче, общего языка не нашли. Сын Неба обиделся. Посольство отбыло восвояси. Цины же,
параллельно с препирательствами о kowtow, подтягивавшие на север войска и успевшие
отстроить близ устья Сунгари крепость-порт Гирин, в 1658 году при поддержке корейских
вассалов взяли реванш за ачанскую конфузию. Молодой, но подающий надежды капитан
Шархода во главе эскадры из 40 вымпелов, разгромил в речном сражении отряд Онуфрия
Кузнеца, уничтожив 5 и захватив 4 из 11 казачьих судов; маньчжурский флот, правда, понес
немалые потери ((13 кораблей), однако точка на продвижении русских в среднем течении
Амура была поставлена. Русским пришлось покинуть Кумранский острог, главный опорный
пункт в регионе. И Пекин это высоко оценил: триумфатор был вызван в столицу и
торжественно произведен в «малые адмиралы». К слову, впоследствии Шархода стал
лучшим флотоводцем Империи; именно ему суждено было покончить с пиратами-
лоялистами и захватить Тайвань. Москва – Пекин, Москва – Пекин На какое-то время ситуация зависла в зыбком равновесии. Русские опасались излишне
дразнить гусей, которые, как выяснилось, умели кусаться, а маньчжурам стало не совсем до
того, поскольку на юге Китая восстал генерал У Саньгуй, некогда открывший северным
варварам дорогу в Китай, а теперь решивший, что мавр, сделавший свое дело, может
уходить, поскольку пришло самое время установить в Поднебесной национальную династию
во главе, разумеется, с ним самим. Однако попытка Москвы использовать момент для
закрытия темы была в Пекине встречена без понимания. Очередной посол, опытнейший
дипломат Николай Милеску Спафарий, сумел, правда, в 1675-м решить «протокольную»
проблему ко взаимному удовлетворению, но далее не продвинулся ни на шаг: в ответ на все
аргументы Цины требовали (в качестве предварительных условий) не просто срыть до
основания Албазин и Нерчинск, но и полностью очистить Приамурье, к тому же выдав на
расправу туземных князьков, принявших русское подданство, а пока суть да дело, понемногу
наращивали военное присутствие, завершив к 1682 году строительство Айгунь (ныне Хэйхэ),
первой полноценной крепости на Амуре. Такой подход требовал адекватного ответа. После долгих сомнений в 1682 году «
Дума
приговорила, а Государь указал
» официально принять «даурской землицу» в состав России,
учредив Албазинское воеводство, включавшее оба берега Амура, а гарнизоны усилив
стрельцами и специально для такого случая прощенными ссыльными малороссийскими
казаками во главе с Нечипором Черниговским, усиленно просивших Москву дать и
возможность «
отслужить Государеву милость
». Дело, короче говоря, шло к очередной
«горячей» фазе, причем маньчжуры, по мере накопления сил, вели себя все более напористо.
В частности, выяснив, что стрельцы в Нерчинск прибыли из неведомых им Енисейска и
Якутска, они на очередных переговорах потребовали провести границу близ этих городов,
что (об этом переговорщики, правда, не догадывались) увеличило бы территорию Китая раза
в три. Допускаю, что русская сторона, отвечая на предложение, сумела остаться в рамках
приличия, но переговоры, естественно, прервались, тем паче, что к этому моменту Цинам
удалось покончить и с наследниками У Саньгуя, и с тайваньской занозой, став, наконец,
единственной, а значит и легитимной властью в Поднебесной. В начале 1685 года из Пекина
в Айгунь пришел приказ императора Канси: Сын Неба требовал, чтобы русские «
не медля,
вернулись в Якутск, который и должен служить границей, или умерли все до единого
». Приказы, как известно, не обсуждаются. В середине июня то ли 5, то ли 7 тысяч солдат при
45 орудиях (в том числе 9 осадных), подойдя к Албазину, сходу начали штурм. Учитывая,
что под началом воеводы Алексея Толбузина состояло всего 450 бойцов (350 стрельцов и
казаков, около сотни крестьян-переселенцев) без единой пушки, тот факт, что штурм
провалился, следует рассматривать как чудо. Однако долгую осаду выдержать было
невозможно, и Толбузин договорился о почетной сдаче городка и свободной эвакуации. Судя
по всему, цинское командование, хотя в себе и не сомневалось, но и искушать судьбу,
провоцируя отморозков на сопротивление до последней капли крови, не желало. Всем
желающим покинуть город были обещаны продовольствие, транспорт и охрана, а всем, кто
решит перейти в цинское подданство – солидные подъемные и чины в военном ведомстве.
На том и поладили. Около 600 человек, получив довольствие и телеги, ушли в Нерчинск, а
городок был стерт с лица земли, после чего цинские войска ушли обратно в Айгунь, уводя с
собой примерно 40 албазинцев, «избравших свободу». Однако разборка на том отнюдь не
закончилась. Сойдясь на том, что «негоже Государеву имени в ущерб побежную славу из
Албазина на Руси учинить», Толбузин и его нерчинский коллега Иван Власов немедленно
приняли меры по восстановлению status quo. Уже в начале сентября беженцы не только
вернулись на пепелище, но и в рекордные сроки собрали урожай и отстроили острог,
укрепив его в расчете на неизбежные осложнения. Каковые и не замедлили. Ранней весной следующего, 1686 года Канси отдал приказ уничтожить уже не только
Албазин, но и Нерчинск, а «мятежных варваров» сурово наказать. В июле 5000 цинских
солдат 40 орудиями опять подошли к Албазину, гарнизон которого, с учетом пополнений из
Нерчинска и опять же крестьян, составлял чуть более 800 бойцов. Практически в первые же
часы обстрела погиб Алексей Толбузин, однако «служилый иноземец» Афанасий Бейтон,
принявший командование по старшинству, оказался на высоте. Штурм провалился.
Провалился и второй. Серьезные проблемы доставляли осаждающим регулярные вылазки
«охотников», ликвидировавших порой до двух десятков врагов. Но силы были слишком
неравны: маньчжуры постоянно получали подкрепления из Айгуня, нарастив к октябрю
численность до 10 тысяч, а русских к началу зимы оставалось чуть более 150 (боевые потери
были совсем невелики, человек 70-80, но более 500 умерли от цинги, поскольку китайские
зажигательные ракеты еще в августе уничтожили склад с соленьями и лечебными травами).
Тем не менее гарнизон не сдавался, и после провала третьего штурма маньчжурский
командующий, потерявший под стенами почти треть личного состава, осторожно, в самых
обтекаемых выражениях запросил у Пекина разрешения на переговоры, однако, к своему
удивлению и, надо полагать, облегчению, получил больлше, чем предполагал: распоряжение
снять осаду, - в связи с предстоящим прибытием нового посольства из Москвы. Возможно, албазинцам, в мае 1687 года свистевшим вслед уходящим супостатам с
полуразрушенных стен, и казалось, что они – победители, более того, в какой-то степени так
оно и было, но все же судьбы мира, как известно, решаются не на периферии. К 1687 году
карта легла так, что и Москве, и Пекину пришлось всерьез задуматься о достижении
взаимопонимания. Россия аккурат в это время заключила Вечный Мир с поляками и
готовилась попробовать на излом (совсем чуть-чуть!) Османов, справедливо рассматривая
этот проект с куда большим интересом, нежели непонятно что на востоке. В свою очередь, у
Цинов под боком возникла проблема куда более серьезная: ойратский (западно-
монгольский) хан Галдан-Бошокту вовсю объединял степь, не скрывая истребить
вырожденцев-чингизидов, основать новую династию и стать новым «освободителем Китая».
Маньчжурам, только-только прошедшим той же дорожкой, было более чем понятно: такой
нарыв необходимо выжигать до кости, и в самом зародыше, причем не откладывая, пока еще
мелкие ханы Халхи, Северной Монголии, живы и зовут на помощь, а Галдан-Бошокту
контролирует только половину степи. При таком раскладе ни тем, ни другим не было резона
качать права свыше необходимого. От мелкого ехидства цинский двор, конечно, не
отказался, потребовав проводить переговоры не в Пекине, как полагалось бы, а в Богом
забытом Нерчинске. Однако о важности для маньчжуров данного мероприятия говорит тот
факт, что их делегацию, выехавшую на север в мае 1688 года, возглавлял не просто
полномочный посол, как полагалось бы, а знаменный князь Сонготу, один из ближайших
советников деда и отца правящего Сына Неба. Фактически исполняющий обязанности
премьер-министра, он, тем не менее, решился более чем на год покинуть столицу, невзирая
на опасность интриг со стороны завистников, а это, согласитесь, серьезный показатель. Впрочем, при всем том переговоры, начавшиеся 12 августа 1689 года, шли довольно туго.
Крайне жесткие условия навязывали русским непосредственные переговорщики,
миссионеры-иезуиты падре Перейра и Жан-Франсуа Жербильон, состоявшие на службе у
цинских властей (к слову, изданные много позже мемуары Жербильона позволяют
предполагать, что в далеком Китае этот святой отец служил не только Церкви, а тем более
маньчжурам, но проходил, так сказать, по иному ведомству). Учитывая, что князь Сонготу
свободно владел только родным, маньчжурским языком, а уже по-китайски изъяснялся на
уровне «твоя моя понимай нету», общие позиции нащупывались с немалым трудом. К тому
же, цинское посольство прибыло в Нерчинск в сопровождении «почетной стражи» - около 5
тысяч имперских гвардейцев, с артиллерией и речной флотилией под командованием
специально прибывшего из столицы адмирала Шархода, победителя Онуфрия Кузнеца и
покорителя Тайваня. В связи с чем, отцы-иезуиты не упускали ни малейшей возможности
намекнуть на то, что контраргумент Федора Головкина не превышает полутора тысяч
«штыков и сабель». Правда, Головин стоял на своем жестко, в ответна все эскапады
Жербильона отзываясь в том духе, что русские войны не хотят, но, поскольку речь идет все-
таки о землях ничейных, то следует исходить из того, что надо делиться. А ежели Цины все-
таки настаивают не то, что на границе «близ Якутска», но хотя бы на получении всего
Албазинского воеводства и отказа Москвы от Забайкалья, то хрен с ними, можно и
повоевать. «Можно», - подтверждали присутствующие здесь же воевода Власов и
«служилый иноземец» Бейтон. Не исключено, и даже скорее всего, Головин с военными и блефовали, но блефовали
талантливо, а князь Сонготу чем дальше, тем больше рвался в столицу. В конечном итоге,
согласно статьям Нерчинского договора, Россия согласилась «Албазин разорить до
основания» (этот пункт был для Цинов челом престижа) и отказалась от претензий на две
трети Албазинского воеводства (правый берег Аргуни и оба берега Амура). Однако и Цины
пошли на не менее серьезные уступки, дав «клятвенное обязательство» не заселять «землю
албазинскую». Иными словами, правый берег Амура однозначно уходил «под Китай», и
князь Сонготу имел все основания докладывать Сыну Неба о крупном успехе успехе
(«
Земли, лежащие на северо-востоке на пространстве нескольких тысяч ли и никогда
раньше не принадлежавшие Китаю, вошли в состав Ваших владений
»). Зато левобережье
вновь становилось «ничейной землей» без суверена. В связи с чем, кстати, вплоть до начала
XIX века в Поднебесной были строго запрещены какие бы то ни было переселения в
«буферную» зону, причем нарушение этого запрета маньчжурами каралось каторгой, а
этническими китайцами – смертной казнью. Много позже, правда, китайские историки
озвучат иное мнение. «
Царская Россия, воспользовавшись Нерчинским договором,
уступленный китайской стороной район к востоку от Байкала до Нерчинска включила в
состав своей территории. Факты свидетельствуют, что царская Россия — агрессор,
Китай — жертва агрессии. Китай в тех исторических условиях не мог не пойти на
серьезные уступки, а царская Россия извлекла для себя серьезные выгоды
», - возмущаются
авторы «Военной истории Китая», официального издания Академии военных наук КНР
(1992). Однако, если вспомнить о «почетной страже» князя Сонготу под Нерчинском, не
говоря уж о предшествующих событиях, вопросы о том, кто на кого давил, кто «извлек для
себя серьезные выгоды» и кто «в тех исторических условиях не мог не пойти на серьезные
уступки», звучат несколько двусмысленно. Конец – это только начало Впрочем, Нерчинский договор, важный и актуальный для обеих сторон, был крайне далек от
совершенства. Во всех смыслах. Мало того, что три официальных варианта документа,
русский, маньчжурский и латинский, содержали разное количество статей, во многих
случаях не совпадавших по содержанию, но и географические ориентиры в них
оговаривались навскидку, именовались условно, а хоть сколько-нибудь точную демаркацию
границы никто не проводил, ограничившись общими, на глазок, прикидками типа «от этого
ручья до вон той горы, а потом по хребту и аж до моря». Это вполне соответствовало
традиционной китайской практике не утруждать себя конкретикой в договорах с
«варварами», дабы впоследствии иметь возможность настаивать на «необходимости
уточнений» в пользу Поднебесной. Однако этот же нюанс (о чем, скорее всего, не думал
Головкин) в перспективе давал основания и российской стороне поднять вопрос о
пересмотре границы в Приамурье и разграничении территории Приморья, тем паче, что
«нерчинская» линия была навязана под прямым давлением. Именно так и случилось каких-
нибудь 169 лет спустя. Но это уже совсем другая история…
Китайские предупреждения Status quo, определенный в Нерчинске, худо-бедно держался 35 лет. Срок не то, чтобы
большой, но и немалый. Многое за это время изменилось. Долгое царствование императора
Канси оказалось благотворным для Поднебесной. Оживилась и окрепла экономика,
стабилизировались общественные отношения, понемногу (при активном содействии властей)
сглаживались отношения между вояками-маньчжурами и людьми хань, элиту которых уже
не резали за малейший взгляд искоса, но, напротив, всеми средствами прикармливали,
вовлекая в управление государством. Не удивительно, что XVIII век стал эпохой величия; на
месте разрушенной, почти не существующей страны возникла богатая, мощная, невероятно
агрессивная держава, развивавшая военную активность по всем направлениям, от Джунгарии
до Тибета, и на всех фронтах решающая поставленные задачи, не считаясь со средствами.
Средства коммуникации в те дни оставляли желать много лучшего, однако о многом из
сказанного в Петербурге знали и, учитывая неизбежность усиления «натиска на восток»,
беспокоились. Поэтому в 1724 году, когда император Юнжчэн, сменивший казавшегося
вечным Канси, неожиданно известил российское правительство о желании наладить
контакты, решить все проблемы и подписать окончательный, «вечный» мир, решение было
принято незамедлительно. Уже в октябре 1725 года полночный посол Савва Рагузинский
прибыл в Пекин, где был принят с подчеркнутым уважением. Однако на первой же
«конференции», как только была оглашена повестка переговоров, подготовленная хозяевами,
стало ясно: легко не будет. Красиво рассказав, сколь важна для мира во всем мире дружба
навек двух великих держав и вскользь, как легко решаемое, перечислив возможные торговые
и гуманитарные преференции, принимающая сторона без особых экивоков сообщила, что
основной темой встречи видит более чем назревший вопрос об уточнении границ. Конкретно
речь шла о нескольких небольших районах, якобы ошибочно переданных России и ныне
заселенных российскими подданными, однако в подтексте, как позже напишет в отчете
Рагузинский, наличествовал (не цитата) прозрачный намек на желание Пекина уточнить
«уровень суверенитета» Китая над левым берегом Амура. Иными словами, снять «запрет на
колонизацию», - безусловно, формально, всего лишь формально, Поднебесная готова дать
любые гарантии того, что никаких переселенцев на Амур не направит. Что интересно, китайская сторона, скорее всего, не лукавила. С точки зрения миграционной
политики северные территории Пекину были абсолютно не интересны. Совсем иное дело –
принципы. Считая себя безусловными правопреемниками предыдущих, «полноценно
китайских» династий, Цины придерживались (лучше, наверное, сказать исповедовали) точку
зрения, согласно которой Поднебесная не может терять принадлежащие ей территории, даже
если право на обладание ими крайне сомнительно и даже если такое право существует
только в воображении политиков. Глубинный смысл китайских требований заключался в
том, что, дай Рагузинский хотя бы малейшую слабину, следствием, возможно и даже
наверняка не сразу, а лет через 10-20, но непременно стали бы претензии на «ничейное»
Приморье и требования пересмотра рубежей «русских» территорий. Между прочим,
учитывая отсутствие демаркации, не лишенное оснований, и ежели не «аж до Якутска», как
при Канси, то что-то типа того. Разобравшись в сюжете, Рагузинский выстроил блестящую
контратаку. С кем, собственно, - уточнил он, - заключался договор в Нерчинске? Явно не с
Китаем, поскольку Поднебесной северные края никогда не принадлежали, а с Домом Цин,
как представителем на тот момент еще не совсем интегрированный с Китаем маньчжурской
Чоусянь. Да, на сегодня ситуация в корне изменилась, и ревизия договора предлагается
правительством Китая. Но, в таком случае, не логично ли будет вернуться к «нулевому
варианту», позволив российским войскам занять ставшие вдруг спорными территории
«буферной зоны» (бывшего Албазинского воеводства), и уже с позиции «силового
равновесия» продолжать это, бесспорно, интересное и важное обсуждение? Конечно, такой
вариант поставит под сомнение легитимность Дома Цинн относительно Поднебесной по
состоянию на 1689 год, но чем не пожертвуешь ради справедливой демаркации границ? Короче, Савва разливался соловьем, прекрасно сознавая и то, что занимается галимой
софистикой, и то, что опытные китайские дипломаты это тоже прекрасно сознают. Однако
ловушка была безупречна. Принять предложение российского посла означало для усиленно
«китаизирующихся» Цинов гласно заявить о том, забыть о чем они и кнутом, и, начиная с
эпохи Канси, многими-многими пряникам пытались заставить забыть китайскую элиту – о
себе, как захватчиках, оккупантах и варварах, не столь уж давно заливших Поднебесную
кровью. Никаких встречных предложений придумать не смог даже консилиум лучших
юристов-международников, собранный по приказу Сына Неба. Единственной альтернативой
могла бы стать угроза силой, и угроза эта была бы вполне реальной, поскольку в то время и в
тех местах противопоставить войскам Поднебесной русским было фактически нечего,
однако обострять до такой степени в планы Цинов не входило совершенно. Во-первых, об
успехах России при Петре они были, хоть и в искаженном виде, но информированы, во-
вторых же, и в главных, переступать «красную линию» во имя голого принципа, имея в
активе тяжелейшую войну с ойрато-тибетской коалицией, а в планах – экспедиции в юго-
восточную Азию, они вовсе не собирались. В итоге, выдержав более трех десятков
«конференций» и две аудиенции у Сына Неба, одна из которых прошла даже (невиданное
дело!) «без галстуков», Савва не отступил ни на шаг, буквально выдавив из китайцев
признания «принципа Тория» (Пусть каждый владеет тем, что ему принадлежало») и,
соответственно, заявления об отсутствии претензий к статусу «буферной зоны». На таких
условиях 21 октября и был подписан договор, названый Кяхтинским (по месту, где в 1728
году состоялся обмен ратифицированными текстами) и переводящий отношения стран из
«условно-мирных» в «конструктивные» (регулярная торговля, льготный таможенный
режим). А то и в «дружеские». По крайней мере, трудно оценить иначе согласие Цинов,
ревностно оберегавших официозное конфуцианство, на открытие в Пекина Русской
духовной миссии, имеющей право проповедовать среди грамотамикитайцев православие… При полном непротивлении сторон
Ни много, ни мало, а 130 лет Кяхтинский договор определял отношения двух империй и всех
вполне устраивал. Китай менялся. Цины уничтожили Джунгарию, покорили Тибет,
припугнули Вьетнам и Бирму, однако понемногу скатывались в застой, а в поисках выхода
(что поделать, элиты портятся быстро) принимая худшие из возможных мер, вроде новой
волны «второсортизации» китайцев и закрытия страны от «вредных влияний» извне. Вновь,
как сто с лишним лет назад, страну захлестнула волна крестьянских восстаний,
подготовленных тайными обществами, из поколения в поколение мечтавшими изгнать
«варваров» и восстановить в Поднебесной «золотой век» династии Мин, о которой уже
никто ничего конкретного не помнил, в связи с чем популярность ее выросла неимоверно.
Пиком, но отнюдь не завершением серии бунтов стала гигантская война Белого Лотоса,
разорившая и обескровившая самые богатые провинции. В 1840-42 годах прогремела т.н.
«Первая Опиумная», показавшая, что правительство, даже желая чего-то хорошего, мало на
что способно, зато «заморские черти» могут при желании поставить Поднебесную на колени.
Менялась и Россия. Пережив век золотой Екатерины, и дней Александровых прекрасное
начало, и суровые времена Николая Палыча, она вошла в эпоху крутого подъема, и проблема
освоения Дальнего Востока, а значит, в первую очередь, судоходства по Амуру, наконец-то
сделалась достаточно актуальной. По столь уважительным причинам в 1858 году повторилась ситуация 1724-го, только на сей
раз инициатором ревизии стал не Пекин, а Петербург. Суть дела была прагматична до боли:
Китай считал «буферную зону» пусть и условно, но своей, но был в этом смысле «собакой на
сене», а Россия в этих территориях нуждалась и намеревалась их взять под себя, поскольку
Китай не мог воспрепятствовать. Естественный цинизм Госпожи Политики, однако,
смягчался тем фактом, что у России имелись куда большие основания предъявлять Цинам
претензии, нежели у Юнчженя век с лишним назад: в начале 19 столетия, стремясь сбить
волну восстаний, китайские власти отменили несколько сот второстепенных запретов,
раздражавших крестьянство, в том числе и указ о смертной казни за самовольное
переселение на левый берег Амура. В силу удаленности и непростого климата данная
поблажка никаких особых последствий не имела – за полвека в «буферной зоне»
обосновалось едва ли тысячи три китайскоподданных, но с точки зрения буквы нарушение
было безусловным, грубым и давало России право требовать компенсации. Еще одним
аргументом на переговорах, состоявшихся в Айгуне, стало напоминание русской делегацией
китайским vis a vis насчет обстоятельств, при которых был установлен имеющийся status
quo. Китайцам напомнили и о «почетной страже» князя Сонготу, и о флотилии адмирала
Шархода, и о вероломном, без объявления войны нападении на Албазин, стоявший, кстати,
на земле, никогда Китаю не принадлежавшей, а впервые освоенной русскими казаками. Возможно, при Канси или Юнчжэне китайская сторона нашла бы чем ответить, но в
конкретной исторической обстановке И Шан, амбань (губернатор) Приамурья,
представляющий на переговорах Цинов, был вынужден признать, что дорогой коллега,
представляющий Россию, таки прав, а почтенные предки, наоборот, неправы. Что, кстати,
как с юридической, так и с моральной точки зрения вполне соответствовало истине. На том и
поладили. Амбань предварительно согласился с тем, что территория бывшего Албазинского
воеводства от Аргуни до устья Амура отныне является территорией России, что же до
Уссурийского края, статус которого ранее вообще не был определен, то он был объявлен
совместным владением, подлежащим полюбовному разделу. При этом Амур, Уссури и
Сунгари объявлялись «общими», ходить по ним разрешалось только русским и китайским
судам. Успех был неоспорим, по итогам переговоров дорогой коллега, представлявший
Россию, стал графом Амурским. На более высоком уровне «айгунские статьи» были в июне
того же года подтверждены в Тяньцзине, где посол России Е. Путятин и цинский министр
Хуа Шань согласились, что «
По назначении границ сделаны будут подробное описание и
карты смежных пространств, которые и послужат обоим правительствам на будущее
время бесспорными документами о границе
». На предмет окончательного решения
амурского вопроса в Китай направилась миссия графа Н. Игнатьева, и летом 1860 года «…
для вящего скрепления взаимной дружбы между двумя империями, для развития торговых
сношений и предупреждения недоразумений» был подписан Пекинский договор. Спустя еще
год, после проведения соответствующих консультаций, были утверждены и протоколы с
картами, фиксировавшие точные границы. Уместно отметить, что на демарш англичан и
французов, по итогам «Второй Опиумной» рвавших Китай, как собаки заячью тушку,
извещающий, что «
правительства Её Величества Королевы и Его Величества Императора
с пониманием отнесутся к удовлетворению Россией её интересов в долине Уссури
» граф
Игнатьев откликнулся холодно и едва ли не презрительно: «
Империя Российская не
полагает возможным нарушить взаимное с Китаем согласие, и удовлетворения своих
интересов ждет не иначе, как после определения их отдельной комиссией
». Последняя граница
Справедливости ради. Limes, определенный в Айгуне, согласованный в Тяньцзине,
утвержденный в Пекине и по сей день фигурирующий на политических картах имеет один,
но достаточно серьезный недостаток. По причинам, которые сегодня сложно понять,
«красная линия» на картах 1861 года была проведена по правым, китайским берегам Амура и
Уссури, что полностью отдавало эти реки России. Не очень разбираясь в этом вопросе и не
желая повторять доводы всеведущей WIKI, куда каждый из вас, дорогие читатели, может
заглянуть сам, скажу лишь, что такой метод демаркации противоречил не только
международной традиции, издавна и поныне предполагающей проведение рубежа по
фарватеру рек, но и элементарному здравому смыслу, поскольку ставил под сомнение
согласованное в том же Айгуне китайское речное судоходство. Ссылки на
«непредсказуемость и склонность к изменению русла, вообще характерные для
дальневосточных рек», конечно, что-то объясняют, однако в этом мало утешения для
пострадавших. Так что проблема фарватера и «плавучих островов», что бы ни означал этот
термин, и в самом деле существовала. Вплоть до 1969 года, когда власти КНР попытались
решить ее явочным порядком, а власти СССР, жестко воспрепятствовав «самовольству»,
затем закрыли глаза на фактическое присвоение Пекином спорных островов, с недавних пор
признанных китайскими и официально. Ибо справедливость прежде всего. На вопросы же о
том, насколько «навязаны силой» существующие сегодня границы и кто «по
справедливости» должен владеть левобережьем Амура, Забайкальем и Приморьем
предоставляю каждому прочитавшему ответить самому. Ибо свое мнение хотя и имею, но
навязывать не хочу.
Железный Дракон и святые люди
Для чего была нужна России железная дорога, которая связала бы Центр с Дальним
Востоком, говорить едва ли нужно. Начавшееся в 1891 году и осуществлявшееся
рекордными по тем временам темпами сооружение Транссиба, связав Владивосток с
Хабаровском, а Центр с Забайкальем, поставило перед правительством вопрос, каким путем
идти дальше - вдоль берега Амура и российско-китайской границы до Хабаровска или через
Маньчжурию к Пасифику. Сторонники варианта номер раз упирали на то, что «амурская
линия», помимо прочего, открывает широкие возможности для всестороннего развития
территорий Восточной Сибири и Дальнего Востока. Сторонники варианта номер два
доказывали, что «маньчжурская линия» укрепит Россию в практически неизбежном
столкновении с Японией и даст ей возможность выхода на новые, крайне перспективные
рынки сбыта. Борьба идей есть борьба идей, были и «за», и «против», и взятки, и «откаты», и
сшибки амбиций, но в конечном итоге победила идея, которую лоббировал лихой и
убедительный говорун Витте. Позже поражение в войне с Японией показало, что нельзя
класть все яйца в одну корзину, и был принят «амурский» вариант, но, увы, прикупа наперед
не знает никто. Что касается Китая, то там, при крайне непростом раскладе в верхах (двор
раскололся на «стародумов» во главе с императрицей Цыси и «реформаторов», которым
покровительствовал царствовавший, но не правивший Сын Неба Гуансюй), к российскому
предложению отнеслись с интересом. Тем паче, что и России доверяли больше, чем иным
державам. Сознавали, конечно, что хищник есть хищник, но и, памятуя отказ России от
экспроприации в свою пользу всего Приморья, учитывали, что на фоне всех прочих, рвущих
мясо до кости, Россия проявляет умеренность и деликатность. Это было очевидно в Айгуне.
Это подтвердилось в 1881-м, когда российские войска, стоявшие в Кашгаре, ушли восвояси,
вернув этот стратегически важный регион под юрисдикцию Пекина, чего в Пекине уже мало
кто ждал. Это стало окончательно ясно после китайско-японской войны 1895 года, когда
Россия оказалась единственной из великих держав, имевшей возможность, но не
пожелавшей попользоваться плодами японской победы. Короче говоря, когда в мае 1896 года по инициативе китайской стороны в Петербурге был
подписан российско-китайский договор о военном союзе против Японии (а неявно и против
США с Великобританией, опекавших самураев), одна из статей его давала России право на
постройку магистрали через Маньчжурию. После чего достаточно быстро возникло
российско-китайское «Общество КВЖД», возглавленное китайским дипломатом Сэй
Цзэнчэном, завертелись большие деньги, а крохотный безымянный поселок на
маньчжурской реке Сунгари, определенный как пункт управления строительством
превратился в рабочий городок Харбин. Зона строительства по условиям договора была
почти экстерриториальна, со своей, никому не подчинявшей администрацией, своей
инфраструктурой и даже своим Охранной стражи, насчитывавшее 5 тысяч сабель. В марте
1898 года подписали конвенцию об аренде полуострова Ляодун, конечного пункта
магистрали, - и работа закипела. Но… История, как известно, ломает человека, как хочет, но иногда человек умеет и огрызнуться.
Резкий рывок в развитии северных провинций – Чжили, Шаньдун и Маньчжурии, крайне
болезненно отозвался на населении, жившем по старинке. Строительство, железные дороги,
почта, телеграф, пароходы и недорогой импортный ширпотреб, - это, конечно, очень хорошо,
но не для арендаторов, чьи участки отчуждались под дорогу Железного Дракона. Не для
лодочников, извозчиков, погонщиков, посыльных, носильщиков, ремесленников-кустарей.
Короче говоря, не для всякого мелкого люда, поколениями кормившегося наследственными
ремеслами. Мир рушился, и в такой ситуации привычные засухи и эпидемии, веками никого
особо не пугавшие, начинали казаться карой Небес, а виновниками всех бед, естественно,
оказывались «заморские черти» и мирволящее им правительство. Ничего удивительного, что
в пораженных метастазами резкого прогресса провинциях активизировались тайные
общества, настроенные бороться за восстановление справедливости в том или ином ее
понимании. Назывались они по-всякому, но в историю вошли (по названию крупнейшей
подпольной организации) под общим наименованием «ихэтуань» - «кулаки, сжатые во имя
справедливости», а если говорить об идеологии, то основными отличительными её
признаками были предельная мистичность, усугубленная суевериями, ненависть к
«иноверцам», которые в их понимании подлежали безусловному истреблению, и к
иностранцам вообще. Ну и, натурально, к любым отклонениям от «старого доброго уклада».
Короче говоря, Мулла Омар и его парни. Только еще хуже, ибо владеющие у-шу… Пришел лесник К 1898 года ситуация на севере окончательно рухнула. Сотни отрядов, порой по несколько
тысяч душ, наводили там свои порядки, «идейные» мало отличались от бандитов-хунхузов, а
те, в свою очередь, обожали «идейные» лозунги. Навести хоть какой-то порядок не могли ни
правительственные войска, ни малочисленные отряды европейцев, охраняющие «иноземные
городки». И, наконец, 2 ноября 1899 года лидеры мятежных формирований, к тому времени
уже объединившихся, озвучили свою программу-максимум: изгнание из страны «заморских
чертей» и свержение династии Цин. Правда, пункт номер два довольно быстро был снят с
повестки дня: дремучая реакционность ихэтуаней вполне устраивала правившую в это время
ультра-консервативную клику императрицы Цыси, не любившую иностранцев из-за их
симпатий к свергнутому ею пасынку-реформатору. Так что местные власти получили указ о
«мудрой сдержанности по отношению к патриотам», а ихэтуани, признав, что «Цины
исправились», взяли курс на борьбу с «демонами» и «вероотступниками». С властями было
заключено перемирие, а чуть позже, когда после захвата мятежниками Пекина и начала
массового уничтожения европейцев иностранные контингенты вступили в столкновение с
«патриотами», императрица, судя по всему, уже пребывавшая в возрастном маразме,
поддержала бунтовщиков официально, объявив войну всем великим державам сразу.
Начался фильм ужасов. Вернее, сериал в том же жанре. Повсеместное сожжение
православных храмов вместе с паствой. Убийства дипломатов. 55-дневная осада
«Посольского квартала» в Пекине. «Пекинская Варфоломеевская ночь» (поголовная резня
христиан в столице). «Великая казнь демонов в Тайюане» (публичное, с одобрения местного
губернатора четвертование 45 миссионеров вместе с женами и детьми). Короче говоря, кому
как, но я (при всем уважении к героям «национально-освободительного движения») не
рискнул бы излишне осуждать карательные акции, начавшиеся после прибытия в Китай
войск года Австро-Венгрии, Великобритании, Германии, Италии, США, Франции и Японии. Впрочем, довольно о грустном. Оставим в стороне перипетии бодания престарелого
бегемота со стаей акул и, вернувшись к интересующей нас теме, отметим: в отличие от
прочих стран, Россия, принимая участие во всех операциях, предполагаемых союзным
долгом и гуманитарными соображениями, оказалась еще и втянута в самую настоящую
пограничную войну. Ситуация в Приамурье сложилась аховая. По всей Маньчжурии, от
Лояна до Гирина, прокатилась волна погромов, всех «русских», невзирая на национальность,
будь то славяне, немцы, грузины, поляки или евреи, убивали на месте. Как, впрочем, и
«ненадежных» китайцев. Провинция, что называется, пылала синим огнем, казаки не могли
оказаться сразу и везде, а регулярных войск катастрофически не хватало, так что для защиты
осажденного скопищами ихэтуаней Харбина и других городов пришлось организовывать
добровольческие дружины из населения. Это помогало, но не всегда. При попытке вывести
из Мукдена женщин и детей был уничтожен отряд ополченцев-строителей, собранный
поручиком Яном Валевским, жандармом Георгием Геловани и инженером Верховским. Сам
Борис Верховский, взятый в плен тяжело раненым, был торжественно обезглавлен в Ляояне
по приказу губернатора. Начиная с 23 июня, регулярные части Цин атаковали КВЖД,
разрушая все, выглядевшее нетрадиционно. начали разрушение железнодорожного полотна
и станционных построек, а затем начались и попытки перенести войну на российскую
территорию. 2, 14 и 28 июля китайская артиллерия подвергала массированному обстрелу
Благовещенск, а в ночь с 4 на 5 июля 5000 солдат при 18 орудиях форсировали Амур близ
устья Зеи, но после упорного боя были разбиты и в панике отступили. Развивая успех, российские войска, к середине августа получившие небольшое
подкрепление, перешли границу, подавили огневые точки противника, взяли крепость
Хуньчунь, а затем выбили китайцев с ключевого перевала Малый Хинган. К середине
октября был полностью очищен от ихэтуаней правый берег Амура, к концу месяца – вся
Маньчжурию. 30 октября пал Мукден. С цинским губернатором был подписан договор о
восстановлении гражданского правления и выводе из провинции всех войск. Начались
работы на разрушенных участках КВЖД. При этом, к огромному неудовольствию коллег по
коалиции, Россия в декабре, после капитуляции Цыси, подтвердила свое заявление,
сделанное еще 25 августа, об отсутствии каких-либо претензий к Китаю, кроме права на
контрибуцию, и твердом намерении покинуть Маньчжурию, как только там будет наведен
порядок. До чего, однако, было еще очень не близко. 1 января 1901 года вожди уцелевших
отрядов ихэтуаней заявили о формировании «Армии честности и справедливости», чья
борьба будет направлена против «продажной династии». Несмотря на красивую вывеску, это
была уже армия отчаявшихся отморозков, готовых уничтожать все до основания, но
отморозков опытных и дисциплинированных, бороться с которым разложившаяся
регулярная армия не могла, да и не хотела. Вся тяжесть войны легла на российские
подразделения, к декабрю эту задачу, в основном, решившие. Но лишь в 1902-м, после
уничтожения последних банд, китайское правительство, хотя и не очень охотно, но, наконец,
согласилось на уход российских войск из Маньчжурии. Согласно договору о выводе, России,
помимо прочего, было дано право на размещение в районе КВЖД нескольких казачьих
станиц для обороны строительства от хунхузов (по просьбе китайской стороны эти станицы
остались в крае и после русско-японской войны), а также «
в знак благодарности за
бесценную помощь
» уступлен («
в безоговорочное, на вечные времена владение
») Ляодунский
полуостров. Учитывая, от какой напасти Цины благодаря солдатушкам бравым ребятушкам
здыхались, так еще и не очень щедро...
Чужаки в чужой стране
14 июня (по новому стилю) 1903 года КВЖД была, наконец, открыта и сдана в
эксплуатацию, после чего в течение двух-трех лет Маньчжурия, традиционно – одна из
самых «неперспективных» провинций Поднебесной, превратилась в едва ли не самую
экономически развитую и благополучную часть Китая, желанную цель для всех искателей
счастья. К 1910-м население ее за счет внутренней миграции выросло вдвое, с 8 до 16
миллионов человек. Такие темпы роста населения изрядно превышали соответствующие
показатели областей российского Дальнего Востока, вынуждая власти Амурского
наместничества поощрять трудовую миграцию из-за Амура, по причинам, бывшим тогда
куда понятнее, нежели нынче, ограничивая, однако, право «сезонных кули» на
натурализацию. Особые изменения претерпел Харбин, в считанные годы из полустанка
выросший в европейский благоустроенный город с населением около 70 тысяч человек, в
основном русских (примерно 25%) и китайцы, среди которых, кстати, осесть в Харбине
считалось великой удачей. Что вполне понятно. Русское население, являясь, в основном,
интеллигенцией («белые подкладки» и «синие воротнички»), обустраивало жизни в
соответствии со своими убеждениями. «Я научился читать, писать по-русски, у хозяйских
дочерей немного и по-французски. Нам, харбинцам, сверстники из других мест, даже
городов, завидовали, - вспоминал позже известный революционер Ли Лимэй, - ведь только в
Харбине бедный мальчуган мог бесплатно обучиться грамоте, а если кто-то из семьи
заболеет, попасть в руки настоящему доктору, конечно, русскому, который поможет и не
потребует денег, понимая, что у рабочего-китайца лишних копеек нет». Источники http://putnik1.livejournal.com/
Автор
koheme
Документ
Категория
История
Просмотров
350
Размер файла
96 Кб
Теги
китай
1/--страниц
Пожаловаться на содержимое документа