close

Вход

Забыли?

вход по аккаунту

?

История вхождения Финляндии в Россию

код для вставкиСкачать
История вхождения Финляндии в Россию.
Гнутся шведы
Территория Финляндии перешла «в собственность и державное обладание империи
Российской» согласно условиям Фридрихсгамского мира, подытожившего последнюю
русско-шведскую войну. 16 марта 1809 года Александр I, прибывший в городок Борго
знакомиться с новыми подданными, лично открыл первое заседание «объединительного»
сейма большой речью, произнесенной (отнюдь не без политического подтекста) не по-
русски, а по-французски. Государь был предельно мил и глянцево-либерален. «
Я обещал
сохранить votre constitution, ваши коренные законы; ваше собрание здесь удостоверяет
исполнение моих обещаний
», - сообщил он. Шведские дворяне и негоцианты, отныне
именующие себя «финнами» (не путать с «убогими чухонцами», в то время возившимися на
хуторах, рыбачившими и ни о чем этаком не помышлявшими) имели все основания пить
шампанское. В самом деле, из захолустных хуторян, обитателей глухой провинции страны,
давно пережившей свой взлет, они в единый миг были произведены в «граждане» (даже не
подданные!) великой державы, заняв, по выражению душки-императора «достойное место
среди наций». Причем с правами и льготами, не снившимся никому из тех, кто веками эту
державу строил. Ибо в смысле мучительного желания нравиться всему, что западнее
исторических границ России, Александр Павлович был прямым близнецом еще не скоро
родящемуся Михаилу Сергеевичу. Утверждено было все, чего просили делегаты: ВКФ
сохраняло свою армию, основанную на территориальном принципе и не обязанную воевать
ни с кем, кроме шведов, налоги было дозволено, ничего не отчисляя в имперский бюджет,
полностью тратить на внутренние нужды, а высшей властью признавался Императорский
финляндский сенат, ответственный только лично перед монархом, обязанным (!), однако,
прислушиваться к его рекомендациям. Сверх всего, то ли в качестве жеста доброй воли, то
ли втайне надеясь стать еще и «лучшим финном года», император по собственной
инициативе сделал Финляндии щедрый подарок, Выборг с округой, отнятые у Швеции еще в
1721 году. Идиллия продолжалась долго, и при позднем, разочарованном во всем Александре, и при
мало склонном к сантиментам Николае. Не склонные, в отличие от амбициозных поляков,
получивших примерно тоже самое, однако не оценивших, к вспышкам «национальной
гордости», вернее, еще не зная, что это такое, «финны» стригли купоны со своего статуса
вовсю, понемногу избавляясь от кавычек. Благо, если под властью шведской короны
наращивать «национальное самосознание» было, мягко говоря, не совсем безнаказанно, то
теперь совсем наоборот – не воспрещалось, а даже и поощрялось Петербургом, видевшим
главную опасность в возможных претензиях Стокгольма на реванш. Ни на йоту не нарушая
гарантированных договором 1809 года прав той части элиты, которая хотела оставаться
«шведской», в противостоянии невесть откуда взявшихся «фенноманов» и «свекоманов»
власти неизменно занимали сторону первых, всемерно поощряя деятельность
«национальных просветителей»-разночинцев типа профессора Снельманна, поэта
Руннеберга, фольклориста Лённрота, - по происхождению вполне шведов, однако
увлекшихся «феннской идеей» в пику единокровных аристократам. Налаживать пропаганду
этой новой концепции профессорам и фольклористам было тем легче, что безмятежное
бытие в «налоговом раю» спровоцировало в некогда безнадежно неперспективной
провинции экономический бум и демографический взрыв. Толпы юных искателей счастья
ринулись с полей в говорящие по-шведски города, где и становились легким уловом
жаждущих аудитории «фенноманов», охотно просвещающих вдумчиво морщащих лобики
хуторян насчет того, что suomi это звучит гордо, а всякие янссоны, карлсоны и прочие
маннергеймы – так, накипь, и вообще оккупанты. Новоселы слушали умных, городских и
очкастых, мотали на ус и проникались. Так что города не только разбухали, но и
стремительно «финляндизировались», тем паче, что на территории великого княжества были
поражены в правах все подданные Российской империи, кроме финнов, шведов, да еще «лиц
лютеранского вероисповедания», то есть, в тех условиях, немцев. Причем не только в
электоральном смысле; правомочность всех, кому не повезло относиться к трем названным
категориям, вообще сводилась к минимуму. А уж того, что позже назовут «русификацией»
Центр избегал прямо-таки демонстративно, всячески ограничивая миграцию из внутренних
районов, а исключения допуская только в плане назначения российских чиновников высшего
разряда, да и то на время. «Свои» русские как жили компактно близ Выборга, так и
продолжали там жить, не особо увеличиваясь в числе, а русский язык, считаясь
иностранным, не внедрялся ни в одну из сфер жизни. В связи с чем нет ничего
удивительного в том, что если кто-то из «граждан» и ворчал, то исключительно «свекоманы»
и только в связи с «либерализмом властей». А поскольку «свекоманов» в процентном
соотношении становилось все меньше, к их опасениями никто особо и не прислушивался,
зато «новые финны» стелились перед Петербургом мягче коврика, на что Петербург отвечал
взаимностью. Даже «заморозки», грянувшие в 1848-м, когда Николай, имея перед глазами
опасный опыт Австрии, решил притормозить «национальное пробуждение», были очень
кратки, поскольку на поверку проснувшиеся пробуждающиеся оказались беспредельно
лояльны. Что и подтвердилось во время Крымской войны, когда ни один обитатель ВКФ,
несмотря на многочисленнее призывы на шведском и финском языках, не примкнул к
британским десантам. Новое мышление
После смерти строгого, но справедливого Николая Павловича поблажки не просто
усилились, но потекли бурным потоком и по всем направлениям. Ранее глухая нищая
провинция, ставшая за 40 лет российского ига одним из лидеров европейской
деревообрабатывающей, целлюлозно-бумажной и мясомолочной промышленности, обрела
собственный Госбанк, чуть позже - собственную валюту (по инициативе того же
Снельманна, профессора и сенатора, в нынешних учебниках именуемого «отцом финского
национализма»), а также льготный налоговый кодекс. Судя по всему, Финляндию, как бы
европейскую, но, в отличие от гиперактивной Польши, покладистую и рассудительную,
Александр II рассматривал «лабораторию» для экспериментов в преддверии неизбежных
реформ. Уже в 1856-м он изволил принять участие в заседании финского сената, где долго
рассуждал о роли земства и необходимости вовлечения его в управление, помимо прочего, к
удивлению слушателей заявив о желательности созыва Сейма, не избиравшегося лет
двадцать в связи отсутствием необходимости. А уже в сентябре 1863 лично открыл первое
заседание, сообщив во первых строках, что «
Вам, представители великого княжества,
достоинством, спокойствием и умеренностью ваших прений предстоит доказать, что в
руках народа мудрого… либеральные учреждения, далеко не быв опасными, делаются
гарантией порядка и безопасности
». Речь, вызвавшая бурные, продолжительные
аплодисменты, переходящие в овации, была, как в свое время Александром I, произнесена не
на «унизительном» русском, а по-французски, и, скорее всего, потому лишь, что Государь не
лопотал на suomen kieli хотя бы в варианте pidgin. И лавина сорвалась. Если ранее
«финляндизация» шла сама собой, естественным путем, то теперь, под контролем регулярно
отныне избираемого Сейма, получившего, помимо всего прочего, право законодательной
инициативы, финляндизировалось все, на что только падал взгляд, от вывесок до русских
народных песен в районе Выборга. Даже древние шведские конунги в некоторых учебниках,
рекомендованных для народных училищ Сеймом, именовались «финскими морскими
королями», в газетах начали появляться карты, изображающие «Великую Финно-Угрию» до
Урала и далее, а лекторы понесли в массы всю правду о древних протоуграх, от которых
пошло решительно все. Все это было очень интересно, но пока что оставалось уделом особо
просветленных активистов, массы же, хоть по мере сил и росли национально, но думали, в
основном, на скучные бытовые темы. Зато экономика рвалась в зенит, не в последнюю
очередь за счет реэкспорта в Европу российского сырья, активно закупаемого по
«внутренним» ценам. Жить, в общем, становилось лучше, жить становилось веселее. Даже
при Александре Третьем. Однако под самый конец 19 века Петербург насторожился. Не потому даже, что, как
выяснилось, до 80% экспорта Финляндии как-то незаметно переориентировалось на
Западную Европу, до минимума свернув экономические связи с Империей, в составе которой
имела честь состоять. На такие художества Центр традиционно смотрел сквозь пальцы, типа
чем бы дитя ни тешилось. Просто некоторые нюансы начали выглядеть слишком уж странно,
более того, вызывающе. Без понимания относились в холодном Питере к, например,
рассуждениям в СМИ о «
русских свиньях, не читавших даже Калевалу
», а в стенах сейма о
«
маленькой культурной Финляндии, насильственно вырванной варварами из дружной семьи
европейских народов
». Утомил доходящий по инстанциям поток жалоб на обструкции,
демонстративно устраиваемые русским чиновникам, исполняющим свои обязанности, и не
менее демонстративное уличное хамство в адрес русских дам. Дошло время, наконец,
задуматься о школьных программах, вовсю лепящих из России «извечного врага-азиата», да
и тот факт, что Гельсингфорс, как-никак, одна из основных военно-морских баз Империи,
превратился в проходной двор к услугам едва ли не всех разведок Европы, а также
аналогичных ведомств Японии и США, тоже, как ни странно, действовал на нервы. Приходилось признать: Финляндия стала чужой. Даже чуждой. Едва ли не враждебной. Еще
не гнойником вроде польского, но быстро эволюционировала туда же. Оснований на то,
казалось, не было никаких, но это случилось. А вариантов решения проблемы было, в
сущности, ровно два: интегрировать, причем, ввиду актуальности темы, самыми быстрыми
темпами, или отпустить. Нам, живущим более века после, очевидны все преимущества
варианта № 2. Конечно, отпустить, само собой, но не совсем, поскольку слишком уж близко
от Петербурга. То есть, усадив на вакантный престол географической новости кого-то из
своры мающихся бездельем Великих Князей и подписав все положенные пакты о военном
союзе и торговой дружбе. Натурально, с базами на территории дружественного соседа. Дело,
однако, в том, что стереотипы штука страшная; так просто , за здорово живешь, никто
никого не отпускает и по сей день, а тогдашние установки были куда жестче нынешних. Да и
прецедентов не было – до первого «мирного развода» (Швеции с Норвегией) оставалось еще
лет семь-восемь. А коль скоро так, то и выбора у Центра не оставалось. Генерал-
губернатором Великого Княжества был назначен решительный и опытный человек Николай
Иванович Бобриков, получивший особые полномочия. Горячие парни
Следующие шесть лет вошли в историю Финляндии под официальной этикеткой «
Время
угнетения
». Сатрап и тиран Бобриков беспощадно претворял в жизнь самые зверские
манифесты царя, грубейшим образом попирающие элементарные права человека. Вместо
того, чтобы принимать к сведению любые законы, принятые Сеймом и сенатом, он начал
направлять их в имперское министерство юстиции на юридическую экспертизу. Он
внимательнейшее контролировал исполнение царского манифеста 1900 года, вопреки всем
нормам морали и права всего лишь через 90 лет объявившего русский язык третьим (после
финского и шведского) официальным языком княжества. Он «пробил» в столице идею о
включении «самостоятельных» финских вооруженных сил в состав единой армии,
формируемой на основе общего призыва. Но, что непростительнее всего, он положил конец
таможенной «вилке», благодаря которой сырье, закупаемое в Империи по «внутренним»
ценам перепродавалось на Запад по ценам европейским, естественно, безо всяких пошлин.
Вот это, последнее, взорвало общество не по-детски. То есть, с призывом тоже неладно
вышло, одно дело служить близ родного хутора, с выходными и вдали от всяких фронтов, к
тому же под командованием близкого родственника, и совсем иное – тянуть лямку где-то
под Кушкой. Но это зверство, возможно, прогнившей империи и сошло бы с рук. А вот
покушение на ставшую родной маржу, обеспечившую Финляндии экономический бум,
простить было никак невозможно, тем паче, что изверг Бобриков начал вытеснять с
госслужбы наиболее ярых борцов за (уже!) независимость и ввел цензуру, запретив
публикацию статей, унижающих достоинство подданных Государя по национальному
признаку, а также оскорбляющих персону самого Государя. Великое Княжество охватила
всеобщая истерика. Нормальных людей, которые все-таки имелись, никто не слушал, их
именовали «сговорчивыми» и били им стекла, а самых убедительных говорунов
подкалывали ножами на темных улицах. Начались забастовки, затем активнейшая агитация
за уклонение от призыва. Когда же власти, плюнув, отменили обязательный призыв,
предложив желающим платить особый налог за освобождение от службы, агитировать
начали в том смысле, что «оккупанты» боятся обучать финскую молодежь военному делу.
Не пойми откуда вынырнуло тайное общество «Кагаль», теоретически основанное на
классическом национал-социализме и активно практикующее террор. Правда, в1903-м
«Кагаль» был разгромлен, но ядро его актива укрылось в Швеции, где близко
скооперировалось с российскими террористами и принялось из месяца в месяц посылать на
угнетенную родину боевиков, один из которых, Эйген Шауман, 16 июня 1904 года застрелил
Бобрикова. А чуть позже, когда грянула русско-японская война, у горячих финских парней
завязались контакты и с японским резидентом в Стокгольме полковником Акаси, щедро
снабдившим их деньгами на «освобождение милой Отчизны». Закупленное «Кагалем»
оружие не попало в Финляндию по чистой случайности, судно, под завязку загруженное
стволами, вплоть до новомодных пулеметов, затонуло по пути, так что уже практически
подготовленное восстание сорвалось, но буза продолжалась и крепла, благо на дворе был
уже 1905-й. Дальнейшее однообразно. Стачки, митинги, взрывы. Манифест 17 октября. Отмена
ненавистных указов «эпохи угнетения». Принятие нового избирательного закона, очень
правильного и красивого, вплоть до (впервые в Европе и номером два после далекой Новой
Зеландии) предоставления права избирать и быть избранными «лицам не мужского пола». А
под сурдинку, с железным обоснованием (дескать, ситуация принципиально новая) отмена
старого, избиравшегося сословиями Сейма и введение вместо него полноценного
однопалатного парламента, правомочного, пусть не сейчас, но при первом же удобном
случае принимать решения от имени «финского народа». Финляндия, часть империи, стала
надежным убежищем для всех беглых революционеров, откуда выдачи не было по
определению, а в СМИ, да и в парламенте сепаратистские лозунги стали рутиной, никого
особо не интересующей. Впрочем, премьер-министр Империи, Петр Аркадьевич Столыпин, все же заинтересовался.
Результатом этого интереса стало введение в 1907-м военного положения, почти сразу
затормозившего террор, а в 1910-м возрождение «бобриковской тирании». Полномочия
финского парламента были официально уточнены. Он потерял никем ему не данное право
решать вопросы войны и мира, издавать запрещения по «языковому» вопросу, опять (о
ужас!) лишился контроля над таможнями и (о ужас без конца!) над системой просвещения,
чего не позволил себе даже Бобриков. Правда, все прерогативы, относящиеся к делам
внутренним, сохранились, но этого же мало! В итоге парламент был распущен, его
председатель Пер Эвинд Свинхувуд, позволивший себе, хотя и в крайне обтекаемой форме,
политически недопустимые формулировки, сослан в Сибирь, где устроился крайне уютно и
трудился на ниве просвещения, - и этот кошмар продолжался аж до 1914 года, когда
парламенту вновь позволили собраться, и даже позже, поскольку царские держиморды,
лицемерно ссылаясь на начавшуюся войну, ввели в Финляндию регулярные войска. Но, как
не странно, забыли ввести цензуру, так что пресса вела прогерманскую пропаганду едва ли
не открытым текстом, прославляя «наших храбрых парней, записывающихся в егерские
батальоны великого Кайзера!». Уши германской разведки торчали из всех сколько-нибудь
авторитетных газет Великого Княжества, что сегодня, когда об источниках финансирования
российской социал-демократии известно много больше, нежели тогда, но ни ввести цензуру,
при провести аресты, ни хотя бы отменить (война же!) очередные выборы в парламент
«средневековый варварский режим Романовых» так и не удосужился. В итоге в 1916 году на
выборах, как и ожидалось, победили социал-демократы…
Битва Света и Тьмы
Отречение Николая II сломало стереотипы. Связь Финляндии с Империей, основанная на
принципе личной унии, затрещала по швам, брожение в умах вышло за всякие рамки, партии
начали дробиться, а лидеры хватать друг дружку за грудки, отстаивая свое видение светлого
будущего. Робкие попытки Временного правительства усмирить страсти хотя бы до созыва
Учредительного собрания слушать не хотел никто. Столкновения демонстраций на улицах
оборачивались поножовщиной, убивали и на дому. Быстро формировались партийные
боевые дружины, в первую очередь, Красная Гвардия, ориентировавшаяся, в основном, на
социал-демократов, но и изрядно большевизированная. Сразу после Октябрьского
переворота в Петербурге и опубликования «Декларации прав народов России», финский
парламент заявил, что отныне является верховной властью в стране; 6 декабря была
утверждена Декларация Независимости, а 31 декабря правительства Финляндии и России
подписали договор о взаимном признании. 4 января независимость Финляндии признали
Франция и Швеция, 6 января Германия. Остальной мир медлил, по-прежнему считая
Финляндию частью охваченной смутой Российской Империи. К тому же, очень скоро стало
понятно, что совершенно непонятно, кого признавать, поскольку взгляды суверенных
демократов досадно не совпадали. Сейм сеймом, но 18 января 1918 левое крыло финских
социал-демократов, стакнувшись с большевиками и опираясь на Красную Гвардию, выгнало
министров (не всех, некоторым совсем не повезло) из столицы и провозгласило
Финляндскую Советскую Рабочую Республику. Начисто забыв о крестьянстве, которому
столь явное предпочтение пролетариата по вкусу не пришлось, что и дало возможность
Карлу Густаву Эмилю Маннергейму, российскому генерал-лейтенанту и герою Великой
Войны, начать на севере формирование народного ополчения – щюцкора. Россия, стоит
заметить, финским товарищам очень сочувствуя, ФСРР все-таки не признала, ибо
солидарность, конечно, дело хорошее, а воевать сил не было. Началась война. Красным посильно помогали «большевизированные» части российской
армии, расквартированные на юге страны, белым – присланная кайзером дивизия фон
Гольца, взявшая основные опорные пункты «левых» - Хельсинки и Тампере. Добро
сражалось со Злом всерьез, без комплексов. И, естественно, одолело, к середине февраля
загнав посрамленное Зло в Выборг без малейшей надежды на реванш. Правительство регента
Пера Эвинда Свинхувуда (помните сибирского страдальца?) вернулось в столицу, после чего
выяснилось, что около 90 тысяч «неблагонадежных» (3% населения страны) сидит в лагерях,
на морозе и без крыши над головой (12 тысяч - 0,32% населения - оттуда так и не вышли), а
8-10 тысяч (0,3% населения) расстреляны – кто-то по приговору трибуналов, но большинство
в рабочем порядке. Такой расклад огорчил даже безоговорочно сочувствующую Добру
Европу, где начали возникать Комитеты против белого террора в Финляндии, не
проявлявшую, впрочем, интереса к судьбам русских обывателей, попавших под колесо.
Участия в Великой Битве они, в основном, не принимали, но считались виновными по
умолчанию, а потому воины Добра «титульной национальности» зачищали места их
компактного поселения, военных в порядке профилактике расстреливая, а гражданских, без
различия пола и возраста, прикладами заталкивая в Россию. Танцуют все
Не всякая логика поддается пониманию. Только-только подписав соглашение о взаимном
признании, Финляндия начала «скрытую войну» против России. Еще до красного мятежа в
Хельсинки финны атаковали русские гарнизоны, обстреливали суда, несколько позже даже
захватили форт Ино, важное звено обороны Петрограда. Но аппетит рос. В январе отряды
щюцкора перешли границу ВКФ и заняли ряд районов восточной Карелии, целясь на села
Ухта и Кемь. Формально утверждалось, что воюют «дикие» добровольцы, однако 23 февраля
Маннергейм признал, что «
не вложит меч в ножны, пока не будет освобождена от
большевиков Восточная Карелия
». Впрочем, взгляды «шведа» Маннергейма очень
отличались от Credo «феннопатриотов». Он полагал, что, хотя Финляндия вполне созрела
для независимости, но залог этой независимости, да и вообще процветания, - тесная дружба
и союз с нормальной, стабильной и вменяемой Россией, для чего необходимо помочь России
избавиться от большевизма. «
Освобождение Петрограда
, - писал он чуть позже, - это не
чисто финско-русский вопрос, это всемирный вопрос окончательного мира… Если белые
войска, сражающиеся сейчас под Петроградом, будут разбиты, то в этом окажемся
виноватыми мы. Уже сейчас раздаются голоса, что Финляндия избежала вторжения
большевиков только за счет того, что русские белые армии ведут бои далеко на юге и
востоке
». К сожалению, абсолютное большинство финских политиков, мня себя
наследниками «древних протоугров», о которых, если помните, речь уже заходила, мыслило
совсем иначе. Урвать под шумок, пока Россия во мгле, чем побольше, а там хоть трава не
расти, и хрен с ними, с большевиками. Порочная концепция, безусловно, но то, что было
ясно потомственному аристократу, плохо воспринималось интеллигенцией в первом
поколении, тем паче национально озабоченной. 27 февраля правительство Финляндии направило в Берлин предложение о союзе, поскольку,
дескать, обе страны воюют с Россией, приложив карту с желательной границей по линии
Восточное побережье Ладожского озера — Онежское озеро — Белое море. В ответ РСФСР 1
марта заключил Договор о дружбе и союзе с правительством ФСРР в Выборге, оставшийся,
впрочем, пустой бумажкой. Тем временем один из близких к Маннергейму офицеров, Курт
Валлениус, разработал немедленно одобренный шефом план «организации национальных
восстаний в Восточной Карелии» на базе диверсионных финских групп. Проект, однако, был
рассчитан на помощь немцев, но 3 марта был заключен мир в Бресте, а потому ответ кайзера
оказался был не таким, какого ожидали: если финны хотят воевать, сообщил он, пусть
воюют, но Германия не будет вести войну за чужие интересы и не поддержит авантюры
финнов на чужой территории. В связи с чем, 6-7 марта регент Свинхувуд официально
предложил России заключить уладить все недоразумения, но, естественно, не даром, а «
на
умеренных Брестских условиях
», то есть, в обмен на Восточную Карелию, часть Мурманской
железной дороги и весь Кольский полуостров с Мурманском. После отказа «скрытая война»
продолжается, добивая собственных красных, Финляндия пытается хоть мытьем, хоть
катаньем слепить что-то типа пресловутой «Великой Финно-Угрии», оказывая поддержку
всем лидерам «братских народов», ориентирующихся на «Мать-Финляндию». На
захваченных российских территориях спешно лепятся крохотные, а то и вовсе
микроскопические, на две-три деревни, «независимые государства». Естественно,
заявляющие либо о намерении «влиться в состав» (Республика Северная Ингрия, возникшая,
правда, чуть позже), либо, если население совсем уж против, о готовности к «вечному союзу
на особых условиях» (Северо-Карельское государство с предполагаемой столицей в
Архангельске). Для сел еще не захваченных формируются «правительства в изгнании»
(Олонецкая республика). К слову, это однозначное know-how, все прочее, от придуманной
Пилсудским «Срединной Литвы» и сталинского «правительства в Терийоки» до Турецкой
Республики Северного Кипра, Народно-Демократической Республики Кувейт и, между
прочим, Республики Южная Осетия, - это уже перепевы финской политической мысли. Задолго до Цхинвали В апреле 1918 года Зло наконец-то испустило дух окончательно. Выборг пал. А 5 мая
регулярная армия Добра двинулась от Сестрорецка на Петроград вдоль Финляндской
железной дороги. Спустя неделю атаковали и Печенгу. Когда же, вопреки ожиданиям, были
остановлены, 15 мая сейм Финляндии, заявив о «
необходимости помочь братской
Олонецкой республике, оккупированной русскими агрессорами
», официально объявил войну
России. 22 мая влиятельный депутат, в скором будущем премьер-министр Рафаэль
Вольдемар Эрих озвучил с трибуны сейма совместную олонецко-финскую декларацию,
гласившую, что Олонец будет освобожден во что бы то ни стало, а «
Финляндией будет
предъявлен иск России за убытки, причиненные войной. Размер этих убытков может быть
покрыт только присоединением к Финляндии Восточной Карелии и Мурманского
побережья
». На предложение Германии помочь с урегулированием последовал холодно-
вежливый отказ: Хельсинки, хорошо зная, что реальной армии у России нет, а то, что есть,
по уши увязло в борьбе с чехами и только-только возникшим белым движением, ковали
железо, пока горячо. И ковали довольно успешно, особенно после Ноябрьской революции в
Германии, покончившей с коротким существованием эфемерного «Королевства Финляндия»,
уходом из политики Свинхувуда и избранием на пост регента великого Маннергейма,
первым делом отправившего экспедиционный корпус в Эстонию и начавшего переговоры о
совместных действиях с Северо-Западной армией Юденича. В первой половине 1919 года Финляндия имеет все основания считать себя великой
державой. Массированное наступление «Олонецкой добровольческой армии» завершается
взятием Олонца, ставшего таки, хотя и всего на месяц, суверенным. Успешно действует и
армия Республики Северная Ингрия, расширившая территорию государства еще на одну
деревню. Регулярные финские части выходят на подступы к Петрозаводску. Однако, себе на
беду, финские политики заболевают головокружением от успехов, решив, что больше не
нуждаются в Маннергейме, который, чеканит с трибуны все тот же Эрих, «
думает о России
больше, чем о Финляндии
». В итоге красивой интриги «швед» проигрывает президентские
выборы кандидату «ультра-феннов» и, обиженный, на время уходит из политики, после чего
полоса удачи почему-то завершается и колесо раскручивается в обратную сторону. К концу
лета 1920 года «братские республики» куда-то исчезают, финская армия с трудом
удерживает жалкие клочки Восточной Карелии, а 14 октября в Тарту наконец-то подписан
мирный договор, в соответствии с которым Финляндия получила Западную Карелию до реки
Сестра, Печенгскую область в Заполярье, западную часть полуострова Рыбачий и большую
часть полуострова Среднего. Это, конечно, далеко не «Великая Финно-Угрия», но, поскольку
в ответ на пожелание получить еще и хоть сколько-то Восточной Карелии окрепшая РСФСР
отвечает согласием еще немножко повоевать, аппетит приходится привести в соответствие с
реальностью. Мимоходом, даже не поднимая вопроса, сдав и еще контролируемую
Республику Северная Ингрия, никак не ожидавшую от «старшей сестры» такого афронта. Не виноватая я!
Идеи, особенно великие, а тем более, овладевшие массами, известное дело, умирают тяжко,
мучительно и очень не сразу. Еще не успели высохнуть чернила на Тартуском договоре, а
горячие финские парни уже пришли к выводу, что «позорный мир, ставший итогом цепи
роковых случайностей» ни к чему Финляндию не обязывает. Менее чем через два месяца
после того, как замолкло оружие, в Выборге было создано «Карельское объединенное
правительство», в состав которого после короткой, но ожесточенной драчки за портфели,
вошли лидеры «Северо-Карельского государства», «Олонецкой республики» и десятка
других покойников рангом пониже. Правда, Маннергейм, специально приглашенный
поучаствовать в проекте (его участие считалось гарантией успеха, поскольку бывший
кавалергард уже слыл непобедимым), от лестного приглашения категорически отказался,
сообщив, что «тартуские» приобретения Финляндии еще аукнутся, а лично он ни
ввязываться в авантюры, ни вообще иметь дело с идиотами не намерен. Но это лишь
утвердило «ультра-феннов» во мнении, что «швед», так сказать, «
куплен Газпромом
», а
незаменимых не существует, были бы деньги. Деньги были, соответственно, были и люди. В
октябре 1921 года, после долго и кропотливой работы финской агентуры, в селе Ухта,
бывшей столице Северо-Карельского государства, был создан подпольный «Временный
Карельский комитет», издавший прокламацию о начале Освободительной войны и
призвавший «Мать-Финляндию» помочь. Благо, частей РККА в Карелии не было – они ушли
оттуда по условиям Тартуского мира, а предстоящая зима гарантировала сложности с
переброской в Карелию дополнительных сил. Призыв был услышан. 6 ноября около семи тысяч финских солдат и добровольцев из
Щюцкора при артиллерии, сбив пограничные заставы, заняли демилитаризованную зону.
Карелия вновь стала независимой, однако на протест правительства РСФСР из Хельсинки
мудро ответили, что, дескать, знать ничего не знают, никакого отношения к событиям не
имеют, но предполагают, что имеет место «
всенародное карельское восстание
». Если же
какие-то граждане Суоми там и попадутся, так мы страна демократическая и за всеми
излишне инициативными гражданами уследить не можем и не обязаны. В Кремле пожали
плечами и занялись делом. Уже к концу декабря стало ясно: финские штабисты, исходившие
из того, что в лютые морозы подкрепления в Карелию перебросить не получится, а до весны
«Карельское Государство» сумеет укрепиться, мягко говоря, ошиблись. У России все
получилось, переброшенных войск хватило для формирования Карельского фронта во главе
с А. Седякиным, и в самом начале января ударом из Петрозаводска части РККА очистили от
«повстанцев» большинство захваченных сел. В начале февраля, несмотря на стабильное
прибытие к театру военных действий «добровольческих» пополнений, пала и столица
«Карельского Государства», село Ухта, а потом начался драп. К середине месяца уже никто
никакого суверенитета не хотел, зато в финском сейме заговорили об «угрозе агрессии со
стороны Советов», и в Москву пришла «молния» с предложением принять совместные меры
по охране общей границы и недопущении провокаций. Возражений не последовало. Так что
21 марта 1922 года соглашение было подписано. Правда, напавшей стороной Финляндия,
невзирая на предъявленные доводы (солдатские книжки пленных) себя так и не признала,
ссылаясь на то, что война объявлена не была, а Хельсинки ни причем и ни о каком
возмещении ущерба в сумме 5,6 миллионов рублей, тем паче, золотом, речи быть не может.
В Кремле вновь пожали плечами и завязали на память еще один узелок, второй после узелка,
посвященного Тартускому миру. А на границу наконец-то пришла хоть и зыбкая, но все-таки
тишина. Длившаяся долгие 17 лет, вплоть до очередной «зимней» войны. Третьей из четырех
советско-финских. И единственной из четырех, которую начали не финны… Источник http://putnik1.livejournal.com/
Автор
koheme
Документ
Категория
История
Просмотров
428
Размер файла
68 Кб
Теги
финляндии
1/--страниц
Пожаловаться на содержимое документа