close

Вход

Забыли?

вход по аккаунту

?

Еврейский вопрос

код для вставкиСкачать
Еврейский вопрос
Человек предполагает, а Бог располагает. Изначально решив ни при каких
обстоятельствах не касаться в ликбезах "еврейского вопроса", вынужден, скрепя сердце,
нарушить зарок. Так уж вышло, что вчера, беседа по поводу ксенофобии в Российской
Империи плавно пререшла с вопроса об "инородцах" в целом на суровую конкретику
pogrom’ов. И как только я рискнул сказать, что в самой-то России погромов как раз почти
и не было, а характерно это явление, скорее, для Украины, да и властями – в основном –
не поощрялось, вплоть до начала 20 века будучи, так сказать, инициативой местного
населения,
- тут сразу и началось. Причем дуплетом. Два оппонента, территориально
весьма разнесенные, но единые в своей хронической украинофии не своими голосами
возопили: «А черта оседлости?!». И хотя один из этих оппонентов, судя по всему,
клиническая дура, а второй, человек мною любимый и уважаемый, увы, намертво зашорен
оранжевыми штампами, но тема встала во весь рост. Открутиться невозможно, хотя и
сознаю, что одним постингом не отделаться: ответ неизбежно повлечет за собой новые
вопросы. Что ж, пусть так. В любом случае, заранее предупреждаю: ни на какие открытия
не претендую, излагать буду только то, что было, и так, как оно было. И да поможет мне
суровый Б-г моих предков по маме… Прежде всего, отметим: в России эпохи поздних Рюриковичей и ранних Романовых
юдофобия, безусловно, была, но нельзя сказать, что агрессивная, основанная, скорее, на
религиозном неприятии. Да и (в силу малочисленности «нехристей» на Москве) скорее
умозрительная, без перехода количества в качество. Ситуация, однако, резко изменилась
после разделов Польши, когда России достались области со значительным (около
миллиона) еврейским населением, и не простым, а привыкшим к своему вековому
«особому» статусу, дарованному королями Речи Посполитой, в первую очередь, к
широчайшему внутреннему самоуправлению в рамках общин (kahal’ов) и практически
полной обособленности от остального социума. В отличие от Пруссии и Австрии, где
права kahal’ов были сразу же ущемлены до крайности, российские власти, не совсем еще
понимавшие, что за зверь новые подданные и с чем его едят, предпочли на основы основ
не замахиваться. В 1791 году был издан ряд положений, регулирующих статус евреев в
Российской Империи, их права и обязанности. Положения эти, в основном, носили
разрешительный характер. Было подтверждено, что евреи: (а) являются подданными
России, и как таковые, пользуются ее покровительством; (б) имеют право жить там, где
живут (территории бывшей Польши), а ни о каком изгнании или конфискациях имущества
(чего очень опасались лидеры еврейских общин) и речи быть не может; (в) сохраняют
(хотя и в отредактированном в соответствии с нормами Века Просвещения виде) право на
внутреннее самоуправление, собственную систему образования и суд. Параллельно
евреям, невзирая на «иноверие», предоставлялось право зачисления в соответствующие их
состоянию и роду занятий разряды мещанского сословия, что, согласно «Жалованной
грамоте городам» от 21 апреля 1785 года, давало им право вести бизнес, вступать в цехи и
гильдии и принимать участие в выборах местных органов власти. А также, на сей раз –
исходя из «инаковерия» - по просьбе руководства общин освободили от рекрутского
набора, заменив его дополнительным налогом. Были, однако, и статьи ограничительные. В первую очередь, евреям воспрещалось по
своей воле переселяться западнее границы ареала их традиционного обитания (бывшие
Речь Посполита и Курляндия), то есть, на «старые» территории Империи. Разрешалось
селиться только в недавно присоединенных Крыму и Новороссии (чуть позже к списку
были добавлены Астраханская губерния и Кавказ), причем жить разрешалось только в
городах (за исключением Киева, Севастополя и Ялты), но не в сельской местности
(исключение было сделано только для жителей крайне малочисленных поселков). Но
ограничения распространялись не на всех. Запрет не касался верхушки купечества
(купцов 1-й и 2-й гильдий), лиц, имевших высшее и среднее специальное (в первую
очередь, медицинское) образование, «вообще всех мастеров и ремесленников», а также
зарегистрированных проституток и (на будущее) отставных солдат, призванных в армию в
качестве рекрутов. Разумеется, разрешение подразумевало также домочадцев, служащих,
приказчиков и подмастерьев, число которых не ограничивалось. Чтобы понять смысл ограничений, давайте поставим себя, насколько сможем, на место
Екатерины. Ясно, что ни о каком антисемитизме речи нет (на этническую принадлежность
в России, да и в Европе тогда внимания не обращали). Нет и юдофобии (иначе не было бы
всех этих льгот). Вообще, в отличие от простой, как скрип дверей Елизаветы, думавшей
сердцем и способной ответить на прошение евреев о поселении в России «От врагов
Христовых я никакой выгоды иметь не желаю», Матушка была холодным, логичным до
мозга костей прагматиком. Более того, безусловная дочь Века Просвещения, она, и это
прямо сказано в ее «Записках», была сторонницей эмансипации евреев и даже ставила
вопрос об этом сразу после восшествия на престол. Однако понимания не встретила и,
еще не сидя на троне прочно, решила не обострять. Теперь же, когда присутствие евреев в
Империи стало фактом, откладывать стало некуда. А вопрос был совсем не прост. Евреи,
не крестьяне и не дворяне, не были привязаны к земле, очень значительная часть их жила
скученно, в крайней нищете, тяготилась ненавистью соседей, и уже стояла на низком
старте. Совершенно очевидной перспективой для России была массовая миграция из
вновь присоединенных земель. Само по себе это никого не пугало: как раз в это время
Россия активно привлекала иммигрантов (сербов, немцев, швейцарцев) на предмет
заселения и обустройства Новороссии и Тавриды. Однако привлекало людей, способных
принести реальную пользу и инкорпорироваться в социум – либо на индивидуальной
основе (специалисты всех направлений), либо «кооперативами», готовыми налаживать
сельское хозяйство (например, швейцарское Шабо, немецкие Либентали или
Великосербка под Одессой). Впрочем, ровно таким же образом была открыта граница и
для названных выше категорий евреев – бизнесменов, специалистов, ремесленников
(именно в те годы, а конкретно – в 1812-м, аккурат после Великой Чумы, в Одессу
приехал Гирш-Яаков Химмельфарб, «шорных и кожевенных дел мастер» - мой предок по
материнской линии в седьмом поколении). Однако таких было относительно немного, и
крайне немногочисленные, к тому же почти не действовавшие ограничения, касающиеся
их статуса, диктовались сугубо практическими соображениями. Например, оговорка в
указе Императрицы насчет того, что «
евреи не имеют права записываться в купечество
во внутренние российские города и порты
» была сделана в ответ на слезную просьбу
московских купцов, обоснованно опасавшихся конкуренции. В конце концов, то же самое
было сделано в отношении греков. То бишь, обычная протекционистская мера (польские
евреи воспринимались в России еще как иностранцы, да, в общем, ими и были).
Проблема, однако, заключалась не в тех «польских» евреях, которые твердо стояли на
ногах и могли принести Империи быструю и несомненную пользу. А в том, что основная
масса потенциальных иммигрантов, не менее 200-300 тысяч, а возможно и более, были
нищими, не знающими языка, не имея никакого ремесла, традиционно существовали за
счет мелкой посреднической торговлей и случайных заработков, зачастую, учитывая
закрытость общин, прямо смыкающимися с криминалом. В общем, ситуация сравнима с
тем, как если бы на границе Великобритании враз скопилось пять-семь миллионов
пакистанских кандидатов в гастарбайтеры, с той только разницей, что пакистанцы готовы
на любую, хотя бы и черную работу, а польские евреи к таковой приспособлены не были.
Да и если бы были, уровень развития России еще не предполагал такого количества
свободных рабочих мест. Допускать же новых подданных к занятию на «старых»
территориях Империи традиционными промыслами (та же посредническая торговля,
винокурение и мелкие кредитные операции) правительство по понятным причинам не
считало возможным. Хорошо зная ситуацию в поздней Польше, СПб не хотел ни резкого
социальной обстановки на селе, ни образования в городах живущих по собственным
законам фавел, да простится мне сравнение, сравнимых с современными цыганскими
поселками на окраинах крупных городов. Вот, в сущности, в чем и заключался весь смысл
«черты оседлости», ограничения наивного и легко обходимого как законными, так и не
очень способами, от фиктивного брака до фиктивной же записи в приказчики к купцу,
имеющему вид на жительство. А то и просто нелегальным поселением, как это очень
практикуется в нынешней Европе и США. Вместе с тем, ограничительные меры, предусмотренные Указом 1791 г., рассматривались
Матушкой, как сугубо временные, до выработки программы интеграции евреев в
российский социум. Была создана специальная сенатская комиссия, занявшаяся этим
вопросом, и в 1798 году сенатор Гавриил Державин, тот самый, который «в гроб сходя,
благословил», выехал в командировку по Белоруссии и малороссийскому Правобережью
для изучения ситуации на месте. Плотно пообщавшись как с лидерами kahal’ов, так и с
«
от благоразумнейшими обывателями, членами всех присутственных мест,
дворянством, купечеством и всеми мещанами
», он, тщательно и не без труда (о чем
откровенно пишет в мемуарах) «отделив суеверия и вымыслы от истинного положения
дел», представил по итогам командировки свое «Мнение о евреях», суть которого
сводилось к тому, что «
жиды западного края суть народ дельный и бойкой, способный
быть Государству весьма полезным, однако не в том жалком состоянии, которым
угнетены ныне
», и получил от Павла I поручение подготовить подробные предложения.
Доклад был подготовлен, но в связи с пируэтами политики (гибель Павла, войны с
французами) руки у СПб дошли у него только в 1804 году, когда был создан специальный
Правительственный Комитет, сам состав которого (граф Чарторыжский, граф Потоцкий,
граф Валериан Зубов, Гавриил Державин) красноречиво свидетельствует о значении,
придаваемом властями этому вопросу. К работе комитета с правом совещательного голоса
были приглашены и руководители крупнейших kahal’ов. В итоге, все предложения
Державина были приняты. Черта оседлости расширялась, включая теперь в себя нижнее
Поволжье и Кавказ, куда теперь разрешалось выселяться «
всякому способному к трудам,
без различия состояния
», причем евреям предоставлялось «покровительством законов
наравне со всеми другими русскими подданными». Однако иммиграция позволялась
исключительно в индивидуальном порядке, без права создания «особенных поселений» с
внутренним самоуправлением (то есть, создания новых kahal’ов). Категорически
запрещалось проживать в сельских местностях всем евреям, кроме тех, что «
проявят
склонность к хлебопашеству
», а также содержать питейные заведения. Зато разрешалось
приобретать «
вольные земли для их обустройства
», однако работников предписывалось
использовать исключительно по найму. Однако на первом месте в «Положении о евреях»
стояли статьи, поощряющие просвещение еврейской молодежи. Наряду с сохранением
«особенных», kahal’ных (религиозных) школ, в программу которых предписано было
ввести русский язык, констатировалось, что «
все дети евреев могут быть принимаемы и
обучаемы, без всякого различия от других детей, во всех российских народных училищах,
гимназиях и университетах
». Выезд за пределы черты оседлости для поступления в вузы
был свободным, а факт зачисления автоматически означал получение временного вида на
жительство, становившегося постоянным с получением диплома. Таким образом, серию документов, привычно называемых «положениями о черте
оседлости», следует признать фактически договором государства с новыми подданными,
привыкшими к своему особому статусу. Договором разумным и взаимовыгодным, на всем
протяжении 19 века регулировавшим отношения высоких договаривающихся сторон, а
если и менявшимся, то в сторону улучшения (например, законом 1844 года вместо
существовавших в «черте оседлости» религиозных училищ были учреждены раввинские
школы, приравненные к гимназиям). С другой стороны, правительством неуклонно
принимались меры по «раздроблению» еврейской изолированности от социума. В 1827
году был отменен «искупительный» налог и еврейскую молодежь начали призывать в
армию (где они, между прочим, блистательно себя зарекомендовали:
http://www.proza.ru/2008/01/06/473
), что означало очередной шаг к равноправию евреев с
христианами (не говоря уж о том, что солдат, ушедший в отставку, никаким ограничениям
не подлежал). Равным образом, обязательное преподавание светских предметов в
раввинских школа усиливала тягу молодежи к получению дальнейшего образования, а
следовательно, и к выходу из общины в «большой мир». Примерно с того же времени
правительство, сохраняя за лидерами kahal’ов религиозные функции, лишает их права
взимать непредусмотренные законами Империи штрафы и подвергать их «внезаконным»
наказаниям. В целом, все перечисленное дает весьма позитивный результат, как
социально-политический, так и нравственный. Евреи, осевшие за чертой оседлости, на
протяжении почти века ощущают себя равными среди равных, практически забыв о
погромах, столь характерных для мест традиционного обитания (кто не забыл «Кондуит и
Швамбрания» Льва Кассиля, тот помнит, с каким пиететом относилось к «яврею-доктору»
простонародье слободы Покровской, совершенно не видя в нем ни чужака, ни
«христопродавца»). Значит ли сказанное, что все было так уж лучезарно? Естественно, нет. Крайне
недовольны были kahal’ные лидеры. Да и позиция правительства со временем менялась к
худшему, вылившись в годы правления Александра III в целый ряд ограничительных,
оскорбительных с точки зрения нравственности мер. Однако ко всему этому «черта
оседлости» уже не имеет никакого отношения. Еще в 1802-м в Еврейский Комитет, под контролем Гаврилы Державина готовивший
документы для, так сказать, окончательного решения «еврейского вопроса» в России,
поступили докладные записки Лесневского и Кауфмана. Оба чиновника, отдельно друг от
друга, но примерно в одних выражениях указывали, что поголовное освобождение евреев
от военной службы вызывает неудовольствие христианского населения и настоятельно
рекомендовали для успешной интеграции евреев распространить на них воинскую
повинность. Указывалось, в частности, что такая мера поможет «
исправить старинное
предубеждение к жидам и приблизить прочих подданных к их пониманию
». В частности,
писал Кауфман, «
когда все нации в России дают рекрут, то почему с одних жидов
взимают деньгами за рекрута? За что, по каким заслугам они таковыми выгодами
пользуются против Россиян, ответить положительно невозможно
». Лесневский, со
своей стороны, уточнял, что «
нести сию повинность как для жидов желательно, так и в
общих интересах, поскольку же силою вещей сей народ к тяготам армейской службы
мало способен, использовать их должно в разных услужениях
». Однако в 1804-м,
накануне подписания «Указа о евреях», по настоятельной просьбе руководства kahal’ов,
данные мнения учтены не были. Положение об «искупительном» налоге осталось в силе.
Хотя особой статьей было утверждено право евреев записываться в армию «по своей
доброй воле и без стороннего принуждения» (некоторые, кстати, несмотря на то, что такая
«добрая воля» весьма не поощрялась лидерами kahal’ов, этой оговоркой воспользовались
и неплохо проявили себя в войне с Наполеоном). Вопрос, однако, не был снят с повестки. 26 августа 1827-го Николай I подписал «Устав
рекрутской повинности и военной службы евреев», пояснив, что считает набор евреев в
армию «
полезным и справедливым, чтобы рекрутская повинность к облегчению наших
верноподданных уравнена была для всех состояний, на коих сия повинность лежит, а
всякие предрассудки были живыми примерами рассеяны
». Согласно Указу и дополнениям
к нему, призыв и служба «русских подданных Моисеева закона» отличались от общих
положений о рекрутской повинности. Во-первых, норма призыва была гораздо выше
«нормальной»: если с христиан брали рекрут лишь в один из двух наборов, по 7 «душ» с
1000, то с евреев - по 10 «душ» с 1000 ежегодно. Во-вторых, в отличие от христиан,
призываемых в 18 лет, нижний возрастной предел для еврейской молодежи был определен
в 12 лет. В-третьих, позже, в 1829 и 1844 годах были изданы указы, запрещающие
определять солдат-евреев в «деньщики», а затем и распределять во все виды нестроевых
команд (кроме выпускников школ «кантонистов»). И, наконец, в 1832-м Николай I
ограничил производство их в унтер-офицеры, разрешив таковое «лишь за отличия в
сражениях против неприятеля». По мнению уважаемого babs71
, эти меры (в совокупности
с активной агитацией на предмет перехода в Христианство) следует признать признаками
очевидной дискриминации. На мой взгляд, однако, все не так просто. Прежде всего, согласно Уставу, набору не подлежали евреи, имевшие право выезда за
пределы черты оседлости – гильдейские купцы, лица, имевшие высшее, среднее и среднее
специальное образование, квалифицированные ремесленники, а также (как и в случае с
христианами) единственные сыновья и женатые мужчины, имеющие детей. Иными
словами, призыву подлежала молодежь, которой в черте оседлости было очень много,
причем молодежь не простая, а неприкаянная, очень похожая на тот, говоря по-
восточному «базар», который в наши дни бездельничает на социале в «этнических
кварталах» западных мегаполисов и пополняет ряды разного рода «шахидов» в странах
бывшего «третьего мира». Чудовищная нищета, скученность и отсутствие каких бы то ни
было источников пропитания в еврейских местечках, знакомые каждому, хотя бы мельком
просмотревшему классиков еврейской литературы 19 века (хотя бы Шолом-Алейхема или
Менделе Мойхер Сфорима) были бичом местечек. Молодым людям оставалось лишь три
пути: либо в мудрецы и знатоки Торы (таланта на это хватало далеко не всем), либо
жалкое прозябание на подачки общины и мелкую посредническую торговлю (что было
чревато еще большими конфликтами с христианами), либо уход в криминал. В сущности,
именно в этом и заключается основная причина повышенной нормы набора: если из
христианских общин изымались потенциальные земледельцы, которые и дома бы
пригодились, то из общин еврейских «откачивался», прошу прощения, социальный
балласт, потенциальные Бени Крики. Что, между прочим, шло на пользу и самим kahal’ам,
хоть как-то разряжая копившееся напряжение. Ведь право определять рекрутов
принадлежало исключительно kahal’ному руководству, и оно, безусловно,
«выбраковывало» тех, кто по тем или иным причинам казался ненужным или даже
опасным для общины; талантливые дети, обещающие в будущем стать мудрецами,
разумеется, под гребенку не попадали. С другой стороны, нельзя забывать, что призыв в
12 лет вовсе не означал, что ребенка немедленно ставят под ружье. Малолетние рекруты,
согласно Уставу, направлялись в «
заведения, учрежденные для приготовления к военной
службе
» - те самые «школы кантонистов», в том числе и «военно-музыкальные» - где
получали некоторое образование и какую-либо профессию, дававшую в перспективе
возможность после выхода в отставку стать полноценными членами мещанского сословия
и кормить себя собственным трудом. И, между прочим, не только себя, поскольку
солдатам-евреям, в первую очередь, из «кантонистов» Указом Императора было
предоставлено право создавать семью, оставаясь в солдатском звании (христианам такое
право давалось лишь после получения звания унтер-офицера и только по особому
разрешению высшего командования). К слову сказать, «школы кантонистов» вовсе не
были придуманы специально на предмет «умучивания» еврейской молодежи: они
существовали в России со времен Петра I, позаимствовавшего их из прусской практики, и
наряду с еврейскими подростками там проходили «пред-армейские университеты» также
и христиане-сироты. То есть, нечто вроде суворовских (недавних времен) или кадетских
(теперь) училищ, с некоторым уклоном в службу социального призрения. Итак, предположение уважаемого babs71 о том, что «
более массовый призыв, чем
русских» и «призыв малолетних, чего у русских не наблюдалось никогда
»
являлись мерами
дискриминационными, следует признать необоснованными. Разумеется, сама служба (да и
обучение в школах «кантонистов») не были раем, скорее, по крайней мере, на первых
порах, даже наоборот. Но, в конце концов, сделаем поправку на время: в культурной
Англии, например, в те годы еще не был окончательно отменен press-gang, право
насильственной вербовки кого угодно из «простонародья» для службы в Royal Navy, а в
прогрессивных США солдат (добровольцев!) за проступки просто клеймили. Так что
уходили с плачем, с криками, с попытками побега – но точно также плакали, кричали и
пытались сбежать с дороги и рекруты-христиане (да ведь и нынче, уходя в армию года на
полтора-два, многие хнычут…). Документы, однако, говорят о том, что евреи довольно
быстро приспосабливались к армейским реалиям и в подавляющем большинстве несли
службу весьма браво. Уже в 1839 году Николай I издал Указ, гласивший, что «
в виду
столь похвального их усердия, полагаю возможным для кавказского пополнения брать от
евреев рекрутов в тройном числе взамен недоимок и иных налогов с общин
». Случай
обмена денежного налога на дополнительных рекрутов – для Империи, скажем прямо,
исключительный; видать, очень доволен был евреями-солдатами Государь, и даже не
просто «очень», а «очень-очень», поскольку в 1841 году норма набора в черте оседлости
была еще раз увеличена. А еще более заслуживает внимания упоминание о Кавказе, где
Империя, напомним, вела в то время тяжелейшую войну с горцами и куда отправляли
части, укомплектованные лучшими, как сказали бы сейчас, элитными бойцами. Между
прочим, для лидеров kahal’ов увеличение нормы призыва в обмен на льготы оказалось
настолько выгодным, что в пределах черты оседлости со временем появились даже
профессиональные «хаперы» (от «хапать») – специалисты по отлову соплеменников на
предмет сдачи их в рекруты (полный аналог все того же английского press-gang’a, с той
только разницей, что в Британии такой промысел государством поощрялся, а в России
уличенному людолову полагалась каторга). Исходя из сказанного, неудивительно, что уже в 1832 году на стол Императору легло
прошение военного министерства о разрешении производить евреев, зарекомендовавших
себя добросовестными службистами в унтер-офицеры. На что Николай дал согласие,
указав, однако, что дозволяет производство «
только за боевые отличия
». Данную
оговорку многие исследователи, в частности, и уважаемый babs71
, склонны
рассматривать, как «
еще одно ограничение прав евреев
». Однако, на мой взгляд, и с этим
согласиться едва ли возможно. Нам, европейцам, сегодня сложно осознать, насколько
религиозным было сознание наших не столь уж далеких предков, для которых каноны
веры, а следовательно, увы, и предрассудки, из веры проистекающие, были основой и
мировоззрения, и, в сущности, самой жизни. А ведь для большинства солдат –
православных! – еврей был человеком, не просто «верящим в Христа не так, как мы»
(армяне, латыши и поляки тоже верили не совсем «в струю») и даже не отрицающим Его
божественность (татары, в конце концов, тоже отрицали), но, в отличие от тех же
мусульман, относившийся к Спасителю, очень мягко говоря, критически. Причем, если
для солдатика из-под Костромы, Твери или Омска «жид» был просто крайне неприятной
диковинкой, то для призывника из Малороссии (каковых было очень много) этот самый
«жид» являлся воплощением едва ли не чертовщины на Земле, которую делы-прадеды
били и завещали бить при первом удобном случае. Позволить «нехристю» и
«христопродавцу» муштровать себя, орать, а при случае и бить по сусалам (без чего
тогдашняя муштра не обходилась не только в России, а во всем полагающем себя
цивилизованном мире) православный, по большому счету, не мог. То есть, какое-то время
мог, и терпел, но моральный климат в части от этого, скажем так, не улучшался; сколь бы
заслуженно ни получил свои лычки еврей, реакция на его возвышение неизбежно, на
уровне подсознания, шла на уровне «эти всегда пролезут», и рано или поздно внутренний
дискомфорт был чреват взрывом. И совсем иное дело, если «нехристь» имел безусловные
боевые заслуги. Пусть трижды и четырежды «христопродавец», но унтер-офицерские
нашивки, заработанные, скажем, в рукопашной схватке с немирными горцами, на глазах у
всего подразделения, в глазах сослуживцев и подчиненных резко меняли восприятие.
Муштровал и лупил уже не просто «жидок», тварь дрожащая, а Арон Абрамыч
, боевой
друг, батя, имеющий на то полное, честно оплаченное кровью право. Так что Император,
знавший армию и ее психологию как мало кто, имел резон ввести данное ограничение. По
крайней мере, не меньший, чем в 1829-м, когда, повторюсь, категорически запретил
использовать евреев в качестве «деньщиков», выводя из категории вечной прислуги,
которая «всегда устроится», на уровень солдат боевых частей, на равных с прочими
несущих все тяготы солдатской службы. Так что никакой дискриминации. Напротив, уже
в 1836-м было подписано распоряжение о награждении евреев за обычную беспорочную
службу – орденом Святой Анны, а за боевые заслуги не только повышением в звании, но и
знаком Военного ордена (солдатским Георгиевским крестом) «
со всеми правами,
кавалерам оного полагающимися
». Несколько особняком стоит вопрос о религии. Поскольку армия Империи, как и сама
Империя, была православной, проблема военнослужащих-«иноверцев» (особенно, не
христиан) не представлялась простой. В принципе, в офицерском корпусе случалось
всякое, но что касается нижних чинов, то, скажем, азиатов - мусульман и буддистов - на
военную службу старались не призывать, заменяя ее разного вида отработками. А если и
призывали, то, в основном, на добровольных началах, формируя из «нехристей» особые
подразделения. С евреями дело по понятным причинам обстояло иначе, и призыв их на
службу рассматривался как некая «воспитательная мера», предполагающая, в частности, и
желательность обращения в православие. Мысль, в принципе, разумная – «иноверчество»
в армейских рядах подчас чревато неприятными осложнениями, вроде массового перехода
солдат-католиков на сторону врага в период войны США с Мексикой, и тем не менее,
формально Устав охранял неприкосновенность религиозных верований евреев-солдат,
предоставляя им даже возможность жаловаться в случае ограничения их права на
отправление религиозных обрядов. На деле, конечно, было не так гладко,
как на бумаге -
то самое «
активное давление со стороны начальства
», о котором пишет уважаемый
babs71
, несомненно, имело место. Еврейских рекрутов старались направлять в места, где они не
могли бы пересекаться с собратьями по вере, размещая на постой в крестьянские дворы,
переписка с семьями разрешалась только по-русски или по-польски, но ни в коем случае
не по-еврейски, существовала, наконец, тщательно продуманная система поощрений,
буквально подталкивавшая еврея-солдата к принятию «судьбоносного» решения. И тем не
менее, ни о какой принудиловке речи не шло. То есть, злоупотребления на местах,
давление и так далее, безусловно, случались, но если солдат или кантонист, будучи
тверды в вере, желали оставаться в лоне иудаизма, никаким ущемлениям на этом
основании они не подвергались. Напротив, имели право на посещение синагоги и на
особый рацион, а в 18 лет давали особую присягу, в присутствии раввина клянясь на Торе
служить «
с полным повиновением военному начальству так же верно, как если бы были
обязаны служить для защиты законов земли Израильской
». Далее жизнь расставляла все
по полочкам сама. Безусловно, принятие православия сильно облегчало карьеру – как,
скажем, в эпоху СССР облегчало ее наличие партбилета, так что о генералах-выкрестах,
имя которым Легион, говорить не будем. Но если человек был по-настоящему талантлив и
целеустремлен, для него, как и для беспартийного при «совке», не были недостижимой
мечтой не только штаб-офицерство (
http://dic.academic.ru/dic.nsf/ruwiki/519269
), но даже
генеральские лампасы или адмиральские орлы (
http://www.jig.ru/meadle_east/049.html
). И
никакие пейсы карьере не мешали. А если и мешали, то в куда меньшей степени, нежели,
скажем, приверженность «папизму» в войсках просвещенной Британии. Значит ли все это, что уважаемый babs71 неправ решительно во всем? Нет, конечно же.
Призыв в армию, несомненно, был важным инструментом властей в борьбе с «еврейским
фанатизмом». Точнее говоря, в сломе отсталой, безысходно застойной и предельно
замкнутой в себе конфессиональной общины (чего-то типа израильских naturey karta,
которых даже разумно религиозные израильтяне воспринимают как нечто диковато-
радикальное). На предоставление ее членам возможности выхода в «большую жизнь» и,
насколько это вообще было возможно, на смягчения антиеврейских предрассудков путем
«представления» евреев (именно в качестве личностей, ничем не отличающихся от всех
прочих) с другими народами Империи. Разумеется, это было ударом по интересам
лидеров kahal’а, но kahal и так уже изживал себя, как явление социальное, а с точки
зрения конфессиональной иудаизм терял мало, поскольку, как уже отмечалось, юношей,
способных стать мудрецами Торы, в рекруты не сдавали, а желавшие сохранить верность
вере предков сохраняли ее и натянув мундир. С другой стороны, расширяя возможности
секуляризации, армейская служба создавала условия для появления нового, ранее
неведомого сектора общества – «светских евреев», спустя некоторое время вполне
закономерно заявивших о себе не как о конфессии, но как об этносе, имеющем не
меньшие права, нежели другие. Вплоть до права на собственное государство. Бесспорно,
такой поворот сюжета был побочным следствием процесса, едва ли входившим в планы
властей Империи, но это, право же, уже совершенно неважно… История еврейских погромов в Российской Империи официально отсчитывается с 1821
года, что, однако, неверно. Как отмечает Ю. Гессен, «Первые по времени три случая
погрома евреев произошли в Одессе в 1821, 1859 и 1871 годах. Это были случайные
явления, вызвавшиеся, главным образом, недружелюбием к евреям со стороны местного
греческого населения». Это правда. Мне, хотя и коренному одесситу, не доводилось,
конечно, общаться со свидетелями событий, но в архивах кое-что посмотреть удалось.
Действительно, приезд в Одессу евреев, ставший массовым после Большой Чумы 1812
года, крайне не обрадовал весьма влиятельную тогда греческую общину, плотно
«державшую» как оптовый импорт-экспорт Южной Пальмиры, так и розничную торговлю
на рынках. Начисто проиграв в открытой конкуренции, гордые эллины решили идти
другим путем, и события, упомянутые Гессеном, как и почему-то забытый им «погром»
1862-го в Аккермане, были, в сущности, не более чем драками стенка на стенку на
территории базаров. Что интересно, в 1821 и 1859 годах роль ударной силы играли даже
не местные аристотели, а матросы с многочисленных греческих судов, накормленные,
напоенные и соответствующим образом обработанные. Зато подавляющее большинство
рыночной тусовки, в основном русские и малороссы (разницы тогда никто не знал),
всячески поддержало евреев, торговавших честнее и дешевле. Так что морячков с
территории так и не завоеванных ими Нового Рынка и Привоза в итоге выносили за руки-
за ноги и швыряли носом в грязь отлеживаться. Реально же все началось много позже, в
1881 году. Страна была потрясена цареубийством. И хотя среди первомартовцев еврейкой
была только второстепенная, оставшаяся практически в тени Геся Гельфман, слухи
поползли вполне предсказуемые. Ибо, с точки зрения крестьян и горожан первого
поколения, кто мог поднять руку на Государя, как не «эти самые», даже Христа не
пожалевшие?! 15-17 апреля прошел погром в Елисаветграде, затем покатилась двухлетняя
волна, так или иначе затронувших почти две сотни городов и местечек. Некоторую, и
отнюдь не малую роль в «раскрутке» ситуации сыграли, как ни печально, ясноглазые
идеалисты из Народной Воли, пришедшие к выводу, что погромы полезны, поскольку
являются одним из видов революционной активности масс. В связи с чем 30 августа на
заседании Исполнительного Комитета состоялось подробнейшее обсуждение
елисаветградских событий, после чего ресурсы подпольных типографий были брошены на
тиражирование листовок, простым и доступным языком призывающих крестьянство
«жечь, бить и громить кровососов». К счастью, эксцессы 1881-1884 годов, хоть и охватили громадную территорию, но были
не слишком жестокими, по сравнению с трагедиями недалекого будущего, можно сказать,
вегетарианскими: подробнейше изучивший события Ю. Гессен отмечает, что «в
большинстве случаев беспорядки ограничились разгромом шинков, изредка имущество
евреев подвергалось разграблению, а в единичных случаях произошло избиение». Что до
убийств, то в ходе событий 1881-1884 годов таковых имело место три, причем при
обстоятельствах, скорее, случайных, и одной из жертв оказался погромщик. Тем не менее,
сам факт массового нападения одной части населения на другую – абсолютно новое для
России было явление – крайне обеспокоило власти, и правительство отреагировало
немедленно, дав совершенно четкую оценку происходящему: «Подобные нарушения
порядка не только должны быть строго преследуемы, но и заботливо предупреждаемы:
ибо первый долг правительства охранять безопасность от всякого насилия и дикого
самоуправства». Деклараций, однако, было недостаточно. Поскольку в Уложении о
наказаниях из всего, хоть в какой-то степени похожего имелось только «буйство в
публичных местах», караемое, в соответствии со статьей 38, кратковременным арестом
или не очень большим штрафом, силовые структуры не знали, как допустимо действовать.
Что, разумеется, вело к промедлению в восстановлении порядка, уже в 1882-м
министерство юстиции квалифицировало данные деяния как преступление. Уложение о
наказаниях дополнилось статьей 269, согласно которой «Всякий участник публичного
скопища... соединенными силами совершившего похищение или повреждение чужого
имущества, или вторжение в чужое жилище, или покушение на эти преступления»
подлежал наказанию каторжными работами, а местным властям специальным циркуляром
было предписано «в случае нужды» применять против погромщиков самые жесткие меры.
После чего – с лета 1882 года – солдаты начали применять оружие на поражение (общее
количество убитых громил – 19 человек, раненых примерно втрое больше), и волна
крупных погромов быстро сошла в локальные вспышки на уровне уличных потасовок. Известно, что из ничего не получается что-то. На мой взгляд, безусловно, правы историки,
считающие первопричиной погромов тот факт, что крестьянская реформа, проведенная в
России за двадцать лет до «Елисаветграда», к 1881 году дала всходы. Община еще жила,
но уже рушилась, «туземцы» понемногу пытались влиться в «цивилизованные» торгово-
финансовые отношения, но не слишком успешно – конкурировать с евреями было не
просто сложно, но почти безнадежно. Мало того, крестьян давило малоземелье, а
помещики предпочитали сдавать землю в аренду евреям – те управлялись с ней лучше,
техничнее, а следовательно, и платили больше, причем в срок. Собственно, на территории
Империи повторялось то, что происходило в странах Западной Европы несколькими
веками раньше, когда евреи, занимая конкретную нишу (торговые и финансовые
операции), играли роль своеобразного «буфера» между крестьянством и феодалами и
жили достаточно привольно. Но лишь до тех пор, пока не встали на ноги города с их
цехами и гильдиями. Когда же в конце 12-13 веков процесс формирования «местной»
пред-буржуазии в целом совершился, «нехристи» стали лишними. Конкурировать с ними
было невозможно (опыт, спайка, капиталы!), поладить и слиться – тоже (по понятным
причинам). Оставалось прогнать, очень желательно - ограбив, а еще лучше – перебив,
поскольку пользоваться чужим имуществом при хоть и изгнанном, но живом хозяине
порядочному бюргеру все же неудобно. По мнению британского исследователя Стивена
Хейлайзера, события тех веков были качественно очень близки к Холокосту. Но
поскольку грабить и убивать просто так тоже как-то неловко, под вполне рациональные
соображения подгонялась теоретическая база. Религиозные предрассудки, таким образом,
были лишь внешним декорумом (в конце концов, покончив с евреями, англичане
принялись за фламандцев, а французы за ломбардцев), но декорумом очень уместным.
При этом местные монархи, как правило, сперва пытались защитить полезных людишек
от «черни». Но, поскольку против прогресса не попрешь, возглавляли охоту, забирая
(пардон, конфискуя) львиную долю трофеев. И тут уж «нехристям» не помогало даже
крещение – судьба марранов Испании известна всем, но мало кто знает, что судьбу их
разделила и немалая часть «новых христиан» прочих стран Европы. На фоне этого «Холокоста № 1», который почему-то на Западе подзабыли, судьба евреев в
Восточной Европе, даже в наиболее жестких вариантах, выглядит слегка ласковее. Там
тоже грабили и убивали, но, поскольку «прогресса» было поменьше, грабили и убивали
крестьяне, видевшие в чужаках всего лишь угнетателей, но не конкурентов, а потому и
считавшие, что ежели нехристь крестится, так убивать его незачем, поскольку тогда с ним
можно будет и по-людски говорить. Даже в жутких, кровью писаных «Гайдамаках»
Шевченко, такие нюансы не столько умом понимавшего, сколько инстинктом чуявшего,
крайне отрицательный «жид» не только ухитряется выжить, но и в итоге (видимо, успев
креститься) оказывается чуть ли не в первых рядах повстанцев, былых обид ему уже не
поминающих, в же Карпатах, где крестьянство жило немного свободнее и зажиточнее, чем
в Приднепровье, кровопролитий вообще не случалось, а зажиточных «нехристей»
опришки грабили точно так же, как и единоверцев. В общем, уход от натурального
хозяйства стимулировал рост раздражения и желания «восстановить справедливость». Но
пока что еще не ненависти. По крайней мере, Д. Пасманик, описывая трагические события
1881-1884 годов, подчеркивает, что в событиях не наблюдалось «явно выраженной
расовой вражды... Не раз те же крестьяне, которые грабили еврейское добро, укрывали у
себя спасающихся евреев, не давая им погибнуть (…) о племенной и расовой ненависти
говорили немногие, остальные считали, что погромное движение возникло на
экономической почве». Вот только этот экономический конфликт в ситуации, когда во
всей Империи людей занятых в торговле 2/3 были евреи, а потенциальные конкуренты
проигрывали еще до старта по всем объективным показателям, был принципиально
неразрешим мирными средствами. В сущности, на повестку, как в Европе за столетия до
того, дня вышел чистый, беспримесный дарвинизм, перечеркивающий всякие этические
глупости как нечто сугубо второстепенное. Впрочем, коль скоро уж помянули Европу, то вот что интересно. Примерно в то же время
аналогичные события, только с большей кровью, происходили и на благословенном
Западе. Правда, не во Франции или Англии, где после всех средневековых пертурбаций
евреев (потомков вернувшихся после революций 1649 и 1789 годов) было не очень много.
А вот в государствах Германии, куда евреи начали возвращаться после опять таки
буржуазных революций, но уже 1848 года, их встретили, мягко говоря, безрадостно,
причем недоброжелательность довольно скоро переросла в антисемитскую агитацию.
Быстро возникли и СМИ соответствующего направления, выступающие уже не против
«христопродавцев», а против «вредного народа». Причем везде, кроме Пруссии, но там
евреев попросту «разъевреивали», оставляя им разве что право молиться по-своему.
Начались поджоги (Нейштеттин, 1884), попытки выселения (Ксантен, 1892) и даже
погромы (Кёниц, 1899), которые властям пришлось гасить силой оружия. Чуть меньше
подогрета была обстановка в Австрии, но и там призывы к бойкоту евреев и акты насилия
к концу 19 в. стали обыденностью. Впрочем, вернемся к нашим погромам. После того, как стихия 1881-1884 годов была сбита, рецидивов не случалось примерно лет
двадцать. А затем случился первый по-настоящему страшный погром, с
многочисленными жертвами и зверствами. Конечно, не в Великороссии и даже не в
Малороссии, чего, в общем, можно было бы ожидать, а в захолустном Кишиневе в апреле
1903 года. Между прочим, место в данном случае имеет немалое значение, поскольку
отношение местного населения к евреям было даже хуже, чем в Приднепровье. По той
простой причине, что Бессарабия вошла в состав Империи в 1812 году, спустя 8 лет после
издания «Указа о евреях», и «предупредительные» меры, предусмотренные Указом (в
первую очередь, ограничивающие присутствие евреев в сельской местности) власти по
неизвестной мне причине на неё не распространил. Сильно подозреваю, что просто
запамятовали. Но в ситуация в Бессарабии была куда хуже, чем в «черте оседлости»
вообще, и к началу 19 века градус ненависти был примерно такой, как в Малороссии
перед Хмельниччиной. Причем ненависть эта вовсю подогревалась публикациями в
единственной ежедневной (и, увы, талантливой) кишиневской газете «Бессарабец»,
издаваемой Паволаки Крушеваном – первым, пожалуй, в Империи «классическим»
антисемитом. Был у человека бзик – ненавидел он евреев, причем вовсе не за то, что
«Христа распяли», а просто за то, что они евреи. В общем, взрывоопасное было место, не
полыхнуть просто не могло. И полыхнуло. Правда, началось все 6 апреля достаточно
умеренно, с «бузы» люмпенов, которую власти к вечеру более или менее погасили,
арестовав несколько десятков «активистов и, может статься, Кишиневский погром вошел
бы в историю лишь потому, что был первым после долгого перерыва. Но на следующий
день, когда еще не проспавшиеся со вчера уроды решили порезвиться еще немножко,
некий еврей открыл огонь из револьвера, уложив на месте особо охамевшего подростка и,
что, видимо, еще хуже, случайно попав в икону. Вот тогда-то толпа, за несколько минут
распухнув вдесятеро, начала убивать всех подряд, и слабенькие «пукалки» ничем помочь
не могли (как выяснило следствие, из 4 погибших громил 3 погибли от огнестрельного
оружия, тогда как 39 евреев были убиты «тяжелыми тупыми предметами»). Остановить
вакханалию полиция уже не могла, ее просто смяли, точно так же, как летом 1863 года
смяли полицейских банды, линчевавшие негров и громившие офисы на улицах Нью-
Йорка (поклонники Леонардо ди Каприо и Мартина Скорсезе, ау!). И точно так же, как в
Нью-Йорке пришлось вводить в дело войска. А поскольку такие дела быстро не
согласовываются, беспредел продолжался до тех пор, пока солдаты не получили приказ
стрелять на поражение. Впрочем, хватило и залпа поверх голов. Спустя пять минут на
улицах столицы будущей Республики Молдова было тихо и пустынно. Следует отметить, что бессарабский кошмар потряс российское общество. Если кто-то и
сочувствовал ликующему Крушевану (а такие и на низах, и в истеблишменте, конечно,
имелись), то вида не подавал. Домнул Паволаки стал «нерукопожимаемым» в хорошем
обществе. Что его, впрочем, мало волновало. Зато в осуждение громил высказались все, в
том числе и заведомые ненавистники «христопродавцев». Так, один из самых
консервативных иерархов РПЦ, в скором будущем – идеолог черносотенцев епископ
Антоний Волынский произнес специальную проповедь, начинавшуюся словами: «Доходят
до нас печальные позорные вести о том, что в городе Кишиневе... происходило жестокое,
бесчеловечное избиение несчастных евреев... О, Боже! Как потерпела Твоя Благость такое
поругание!..». Категорический приказ «Разобраться и наказать» отдал и Государь (евреев,
как известно, весьма не любивший). После чего следствие получило возможность вести
дело всерьез, и в результате чуть менее тысячи погромщиков оказались за решеткой,
более 200 убийц ушли на каторгу, а губернатор фон Раабен и его ближайшее окружение
были с позором отправлены в отставку за то, что не обеспечили своевременных и
решительных действий для пресечения погрома. Кишиневский погром стал своего рода «мостиком» между двумя волнами насилия. Столь
же тупо-стихийный, в рамках борьбы за кусок, как и беспорядки 1881-84 годов, с одной
стороны, он, однако, с другой, был все-таки подготовлен и «заточен» на кровь. Чем,
скорее, напоминает погромы 1905 и 1906, кровавые, беспощадные и – при всем желании –
неотделимые от политики. Однако на эту тему писать пока воздержусь. Не потому даже,
что тема скользкая, с изобилием опасных оттенков и нюансов – это, в конце концов,
полбеды. Просто я глубоко уверен в том, что эти самые «кровавые и беспощадные»,
являясь составной частью «революции 1905 года» (по сути, первой, «примерочной»
гражданской войны в России), уже не имели ничего общего со стихийной, по Дарвину
борьбой «новых горожан» за место под солнцем. Используя сленг моих приятелей,
называющих себя политтехнологами, это были уже «звенья проекта», подготовленного
как внутри, так и вне России и управляемого тоже не только изнутри, но и из этого самого
«вне». Однако тут уже начинается конспирология – на предмет, кто, как, откуда и
(особенно) зачем, изучив «кишиневскую тему», режиссировал pogrom’ы, потрясшие
общественное мнение двух континентов и подрубившие репутацию Империи. Нет, я не
спорю, все это, конечно, крайне интересно. В частности, для лучшего понимания причин
многих трагедий 20 столетия. Но, согласитесь, не в рамках ликбеза…
Источник http://putnik1.livejournal.com/
Автор
koheme
Документ
Категория
История
Просмотров
264
Размер файла
114 Кб
Теги
Израиль
1/--страниц
Пожаловаться на содержимое документа