close

Вход

Забыли?

вход по аккаунту

?

Знаменосцы свободы

код для вставкиСкачать
Заметки из истории США
Знаменосцы свободы.
В борьбе обретешь ты право свое
…
К концу 19 века обстановка на Филиппинах напоминала ситуацию в Латинской Америке восемью десятилетиями ранее.
Сформировавшаяся буржуазия, начитавшиеся Прудона, Маркса и прочих модных шопенгауэров
зажиточные креолы,
куча мала активных разночинцев с претензиями, обострившийся земельный вопрос – и полное политическое бесправие,
помноженное на тупость мадридских наместников. Ничего удивительного, что на островах стали появляться патриоты,
мечтающие о независимости.
В 1892 году на обломках умеренно-просветительской Филиппинской Лиги, сдуру
разгромленной испанцами, возникло куда более агрессивное общество - Катипунан, поднявшее в августе 1896 года
серьезный мятеж. Правда, лидеры вскоре перегрызлись - частично на почве амбиций, но и по идеологическим мотивам
тоже: «левые» во главе с «человеком из народа» Бонифасио и интеллектуалом Мабини считали необходимым проводить
земельную реформу и так далее, «умеренные», главным образом, землевладельцы, возглавляемые Эмилио Агинальдо,
полагали, что независимость хороша и так. Победил Агинальдо; Бонифасио расстреляли, Мабини едва унес ноги, но бои
продолжались, в марте 1897-го в освобожденных районах была провозглашена независимая Филиппинская Республика,
в ноябре
принята умеренно-либеральная Конституция. А затем происходит нечто странное. Лидеры повстанцев впервые
откликаются на призыв властей встретиться и поговорить. Предложения испанцев конкретны: армию распустить,
республику расформировать, восстание свернуть, а за все это – полмиллиона песо и право уехать куда угодно. Ответ
борцов столь же четок: ДА!!! При условии, что, кроме денег, филиппинцев уравняют в правах с жителями метрополии.
Но поскольку ясно, что такие вещи не в компетенции губернатора, лидеры войны за независимость готовы
удовлетвориться честным словом, что он сделает все, чтобы убедить короля принять «политические» условия, и
прекращать борьбу прямо сейчас, однако не за жалкие полмиллиона, а как минимум за миллион. Сходятся на 800
тысячах; деньги
поступают немедленно. Так что 16 декабря 1897 года правительство повстанцев объявляет о
самороспуске, а Агинальдо издает воззвание о прекращении борьбы в связи с «полной капитуляцией властей и во
избежание продолжения постыдного братоубийства», подкрепляя слово делом – каждый боец повстанческой армии
получает
по целых 15 песо (деньги немалые, аж на лошадь хватит). В общем, все путем. Губернатор рапортует в Мадрид
о подавлении мятежа (правда, некоторые фанатики еще воюют, а генерал Франсиско Макабулос в провинции Тарлак
даже сформировал временное правительство, но на эти частности можно закрыть глаза: коль скоро политическое
руководство бунтовщиков сдалось, это уже просто бандитизм, да и сколько там того Тарлака?). Мадрид ликует (о
«политических» требованиях губернатор даже не подумал никуда сообщать). Повстанцы расходятся по домам
довольные (насчет политики боссы договорились, обмана не будет, чему гарантией 15 песо, которые уже в кармане). А
сеньор Агинальдо уплывает в Гонконг, где открывает солидный торговый дом. Увы, вскоре прогорает (куда уж там
конкурировать с китайцами!), с трудом избегает долговой ямы и грустит. Вот в такой ситуации в начале мая 1898 года в
дверь к бывшему президенту и постучал посланец адмирала Дьюи, командующего Тихоокеанским флотом США, только
что утопившим испанскую эскадру на рейде Манилы…
Дружба навек
Смысл адмиральской эпистолы (она сохранилась) был по-военному четок: а) мы, американцы, ведем войну с Испанией
за свободу последних территорий Америки, еще томящихся под колониальным игом; b) мы уже добились серьезных
успехов как в Западном полушарии, так и в Восточном, испанский флот сокрушен, и наши
marins готовы к высадке на
острова; с) свобода и демократия не зависят от географии, мы восхищены героической борьбой народа Филиппин, и
готовы оказать ему такую же помощь, как народам Кубы и Пуэрто-Рико; d) мы надеемся, что филиппинский народ во
главе со своим испытанным лидером мистером Агинальдо, со своей стороны, внесет свой вклад в наше общее дело,
подготовив плацдармы для высадки и сражаясь плечом к плечу с нашими парнями; е) от имени Президента
Соединенных Штатов Америки выражаю надежду на тесный союз с будущей независимой Филиппинской Республикой.
Точка. Размышлять было не о чем. 17 мая Агинальдо, высадившись с американского борта на Филиппины, призвал
«дорогих собратьев» к оружию. Его репутация достаточно высока, а на вопросы особо въедливых земляков имеются
вполне убедительные ответы. Да, борьба была прекращена, но мы же добились почти всего, чего хотели, а добиться
всего сил не было. Да, я покинул дорогую Родину, но у меня были сведения, что испанцы меня убьют, а я нужен для
дальнейшей борьбы. Да, деньги брал, но ведь все поделил поровну, и
себе взял ровно 15 песо, сами видите, ни
поместьем, ни хотя бы особняком не обзавелся. Да, наконец, политические условия испанцы не выполнили, но виноват в
этом исключительно непослушный Макабулос. И вообще, прекратите треп,
я в Гонконге не вшей щелкал, смотрите,
какого союзника нашел… Короче говоря, через несколько дней под контролем восставших оказался почти весь Лусон,
кроме Манилы, а 12 июня Агинальдо, уже в качестве официального Диктатора Революции, провозгласил
«окончательную независимость». На сей раз он ведет себе тоньше, чем когда-то: «во имя единства нации» отныне
никаких фракций, вождь «левых» Аполинарио Мабини, тот самый, которому повезло уцелеть два года назад,
приглашается на пост премьер-министра. Тем временем повстанцы расширяют освобожденные районы, расчищая их для
высадки американских союзников. 13 августа янки без единого выстрела (филиппинцы сделали за них практически всю
работу) вошли в Манилу; испанские войска капитулировали, а уже 15 сентября в городке Малолос при
благожелательном участии представителей США проходит конгресс, выработавший конституцию II Филиппинской
Республики. Первым же шагом республиканского правительства становится официальная телеграмма правительству
США с благодарностью за все сделанное, гарантией вечного союза и просьбой о признании. Ответа не последовало. Но
американское командование разъяснило, что удивляться не следует: США ведут непростые переговоры о мире в
Париже, куда филиппинская делегация (как, впрочем, и кубинская, и пуэрто-риканская) приглашены не были в связи с
отсутствием у них юридического статуса. По этой же причине до подписания мира не следует ждать никаких
официальных ответов из Вашингтона. Объяснение было убедительным и логичным. Филиппинцы продолжали ждать,
развлекаясь шлифовкой статей
Конституции, президент Агинальдо учреждал ордена и подписывал наградные списки, а
янки дожимали испанцев в далеком Париже. И дожали. Согласно договору, подписанному 10 декабря 1898
года, Мадрид
отказался от колоний как в Западном полушарии, так и в Тихом океане, признав Кубу и Пуэрто-Рико «свободными
государствами», находящимися «под опекой» США. Что касается Филиппин, то в тексте документа фиксировалось
лишь согласие Испании продать острова победителю за 20 миллионов долларов. Братья по оружию
Для Агинальдо, уже отдавшего приказ готовить торжественную церемонию поднятия над бывшим губернаторским
дворцом президентского штандарта, случившееся было шоком. Считать себя союзником, а оказаться собственностью,
согласимся, совсем не просто. Освобождать дворец американское командование отказалось, более того, не впустило в
Манилу части республиканской армии и начало подтягивать к столице подкрепления, занимая ключевые позиции
вокруг города, а на все вопросы отвечая, что, дескать, мы люди военные, а как будет дальше, решать конгрессу США,
так что, мистер Агинальдо, сохраняйте спокойствие и ждите ответа. Впрочем, попытка апелляции к соглашению с
адмиралом Дьюи без ответа не осталось. Компетентные
заокеанские инстанции разъяснили, что адмирал писал от себя
лично, не имея никаких полномочий, а решение опять же остается за конгрессом. Так что, опять-таки, сидите тихо, в
свое время все узнаете. Обстановка накалялась. 4 февраля в окрестностях Манилы американским солдатом был убит
назначенный Агинальдо губернатор провинции, причем ни ссылаться на «досадную случайность», ни приносить
извинения янки даже не подумали, заявив, что туземец сам нарвался, поскольку не пожелал отвечать на вопрос
патрульного, с какой стати он бродит вокруг лагеря. Разъяснение, что бедолага-чиновник попросту не знал английского
языка, на вояк впечатления не проивела. Типа, ему же хуже, надо было учить человеческую речь. Впрочем, все это уже
не имело никакого значения. В ночь на 5 февраля американские войска атаковали лагеря филиппинцев. Армия
Агинальдо была разбита, но сумела отступить в северные горы, сохранив боеспособность. Началась лесная война, очень
неудачная для янки. Обозленное непредвиденно большими потерями, американское командование начало проводить
массированные карательные акции и ввело систему заложничества. В результате чего число только официально
расстрелянных как «потенциально опасные» туземцев всего через год зашкалило за 200 тысяч. Это серьезно подорвало
как боевой дух, так и мобилизационные возможности республиканцев, притом что к оккупантам стабильно шли
подкрепления и к исходу первого года боев численность экспедиционного корпуса увеличилась втрое (с 40 до 120 тысяч
штыков). Тем временем в руководстве Республики все было очень не слава Богу. Агинальдо впал в депрессию. Ему
было очень неуютно в лесу и, видимо, очень страшно. От руководства военными действиями он фактически устранился,
зато крайне бдительно отслеживал малейшие угрозы своей власти, активно обсуждая с приближенными варианты
«разумного выхода из положения». Все, кто считал необходимым продолжать войну, тем или иным образом
устранялись: 7 мая 1899 года был снят с поста премьер-министра и взят под арест Мабини. 5 июля без суда и следствия
расстрелян президентской охраной генерал Антонио Луна, главнокомандующий войсками Республики, вызванный с
фронта под предлогом совещания. С этого момента единое командование перестало действовать. Президент ушел в
глубокое подполье, став недосягаемым для собственных командиров, а 23 марта 1901 года сдался выследившим его
американцам (по некоторым, вполне достойным доверия сведениям, сам помог себя найти). Далее все шло по уже
отработанному с испанцами сценарию. 1 апреля 1901 года, всего лишь через 8 дней после пленения, Агинальдо принес в
Маниле клятву на верность Соединенным Штатам, после зачтения официального текста, сугубо от себя, рассыпавшись в
цветистых заверениях на предмет вечной преданности «освободителям от испанского ига». Три недели спустя он
публично обратился к «братьям по борьбе», призывая их последовать своему примеру. После чего, получив
«компенсацию» в размере 100000 долларов, ушел из политики. Однако ни захват Агинальдо, ни его призывы не
произвёли на филиппинцев особого впечатления. Война продолжалась под руководством популярного генерала Мигеля
Мальвара, сумевшего объединить часть регулярных войск и нанести американцам несколько локальных, но
чувствительных ударов. Ужесточение репрессий особого успеха не приносило. Помогла серия случаев: в начале августа
1901- го в Маниле была убита неизвестными престарелая мать Мальвара. В конце сентября та же участь – также от рук
неизвестных – постигла семью его дяди, в декабре
случайно утонула приемная дочь, учившаяся в манильской
иезуитской школе, а затем были арестован врач, время от времени ездивший в «мятежные» районы для оказания
помощи тяжело больной жене генерала. Короче говоря, в апреле 1902 года Мальвар сдался в плен вместе с тремя
тысячами бойцов – последними батальонами филиппинской армии. К чести американцев, они повели себя благородно:
генерала приняли с честью, попросив о сущей безделице – призвать к капитуляции еще сражающихся коллег, и как
только это было сделано, сеньору Мальвар обеспечили наилучшим уходом, а всех сдавшихся отпустили. В качестве
бонуса был даже предъявлен и повешен некий Самора, признавшийся в убийстве родни Мальвара «из личной
ненависти».
Последний президент
Капитуляция Мальвара была концом Республики, но не Сопротивления. Эстафетную палочку подхватил Макарио
Сакай, молодой генерал, не слишком образованный выходец «из низов», ранее близкий к Бонифасио и стихийный
демократ по убеждениям. Он неплохо дрался с испанцами и американцами, попал в плен, около двух лет отсидел в
тюрьме, но в 1902, когда армия Мальвара капитулировала, был отпущен, после чего ушел в труднодоступные горные
районы Кавите и опубликовал Акт о Сопротивлении, призвав филиппинцев к борьбе против оккупантов. Призыв был
услышан. Очень скоро обширные районы северного Лусона оказались вне американского контроля, а в середине 1904
года Сакай созвал Учредительную Ассамблею, принявшую Акт о провозглашении в освобожденных районах
Тагалогской Республики, правопреемницы Филиппинской Республики, конституция которой легла в основу
Конституции нового государства – правда, с рядом поправок в сторону либерализации. Президентом, естественно, стал
Сакай, а вице-президентом -
адвокат Франсиско Карреон, известный своими лево-либеральными убеждениями,
поклонник Прудона и Бернштейна. Оба, и полуграмотный президент, и его весьма начитанный заместитель, считали,
как и Мабини, к которому Карреон был весьма близок, что бороться только за независимость мало и активно пытались
решить ключевой вопрос – вопрос о земле, которую начали понемногу изымать у помещиков и передавать крестьянам.
Те, в свою очередь, отвечали Сакаю полной поддержкой, в связи с чем первые попытки янки ликвидировать
«коммунистов» (именно так именовали сторонников Сакая в официальной переписке) завершились для них весьма
неудачно. И вторые тоже. Неудачи продолжались до тех пор, пока в конце 1905 года американское правительство не
приняло к исполнению план некоего полковника Майерса, предложившего использовать в непокорных районах
«эффективный опыт» британцев, подавлявших чуть раньше бурское сопротивление. Три провинции, Кавите, Батангас и
Лагуна, были объявлены «Особой Зоной» - с сетью концлагерей, куда было загнано все взрослое мужское население. В
ответ на каждую операцию Сакая расстреливались по 50-100 заключенных по жребию, а деревни, заподозренные в
поддержке республиканцев, подверглись полной блокаде с лишением населения права работать в поле и собирать
урожай (несколько позже эту тактику возьмет на вооружение будущий маршал Тухачевский, подавляя Тамбовское
восстание). Всего за полгода число филиппинцев, погибших от голода, превысило 100000 человек. И люди сломались.
Они начали «сдавать» повстанцев. Сражаться дальше в таких условиях было невозможно. 14 июля 1906 года Сакай со
штабом и правительством сдался американцам, обещавшим взамен (письменно и на высшем уровне) полную амнистию
всем, сложившим оружие, а также упразднение концлагерей. Второе обещание янки, хоть и не сразу, выполнили, первое
- нет. Рядовые бойцы и офицеры решением военных властей пошли на каторгу «до исправления», сам Сакай и его
ближний круг, пробыв на свободе всего три дня, были взяты под арест. Около года от президента Тагалогской
Республики требовали обратиться к «лесным людям» и убедить их, что янки это хорошо. То есть, точь-в-точь того, чего
пятью годами ранее получили от Агинальдо. Однако поступок, естественный для первого президента, оказался
неприемлемым для последнего. Сакай, категорически отказавшись, в конце концов был отдан под суд военного
трибунала, приговорен к смерти «за бандитизм» и 13 сентября 1907 года повешен вместе со всем штабом. В последний
момент исключение (замена казни изгнанием) было сделано только для вице-президента Карреона, оружия в руках не
державшего и, главное, состоявшего в переписке с рядом видных либеральных интеллектуалов Испании и Франции.
Лишнего шума в европейской прессе янки все-таки не хотели, а сам по себе дон Франсиско никакой угрозы интересам
Штатов не представлял.
Делу венец
Так все и кончилось. Особо отпетые лесовики дрались с американцами аж до 1913 года, но их действия все больше
скатывались к бандитизму с легким, все более выцветающим политическим оттенком. Новым владельцам островов эта
уголовщина головной боли не причиняла. Для филиппинцев мало что изменилось, разве что отношение новых хозяев, к
цвету кожи и разрезу глаз не вполне равнодушных, грело национальную гордость куда меньше, чем высокомерие
испанских аристократов, на фенотип внимания не обращавши. Штаты, обретя первую настоящую колонию, вошли в
круг полноценных великих держав. Когда же некий американский журналист из числа особо нахальных позволил себе в
ходе одной из пресс-конференций спросить самого Президента США, достаточно ли моральна, на его взгляд, ситуация с
Филиппинами, мистер Рузвельт, человек прямой и не лишенный юмора, спокойно ответствовал в том духе, что мораль
моралью, а на спасение филиппинцев от испанского гнета истрачено 600 миллионов долларов, и имеет же право
Америка как-то эти затраты компенсировать. Согласимся: сказано честно, без обиняков и, по большому счету,
справедливо.
Суета вокруг канала
С середины 19 века
идея канала через Панамский перешеек возбуждала великие державы, хорошо
понимавшие значение проекта, а поскольку янки и бритты слишком опасались друг друга, в конце концов
канал начали рыть французы, политически нейтральные и уже имевшие опыт постройки Суэца. В 1878 г.
колумбийское правительство выдало инженеру Наполеону
Визе концессию, которую он
за 2 миллиона
долларов продал «Всеобщей компании межокеанского канала», принадлежащей
Лессепсу. История
проекта
сама по себе достаточно интересна, однако излагать ее здесь не место. Отметим главное: в конечном итоге
слово «Панама» стало нарицательным. Плохо просчитанная схема финансирования лопнула, компания
рухнула, хотя спасали ее, как могли, не щадя сил. Филипп Жан Бюно-Варилья, главный инженер проекта и
по совместительству зять Лессепса, в поисках инвесторов добрался аж до Санкт-Петербурга, но безуспешно.
В
феврале 1889
года грянуло банкротство и судебное решение о ликвидации Панамской компании. Число
разоренных акционеров, главным образом, из числа мелких рантье, оказалось близким к миллиону. А в
1892-м оппозиционная пресса начала публиковать убойный компромат. Как выяснилось, руководство
компании массами скупало политиков, чиновников высшего уровня и прочей полезной живности,
способной помочь с рекламой, защитить от аудита и «пробить» дополнительные кредиты. Скандал был
невероятный. По Парижу прокатилась волна вельможных суицидов, одно за другим рухнули три
правительства, поскольку найти непричастного к интриге кандидата в министры оказалось невозможно. И
не только во Франции. Как выяснилось, платили и в Колумбии. По материалам французской прессы, за
океаном были привлечены к ответственности множество чиновников, в том числе и оба губернатора
провинции Панама Хосе Доминго де Обальдиа и Мануэль Амадор Герреро, сотрудничавшие с Лессепсом.
Впрочем, никто из птиц высшего полета, кроме одного очень уж невезучего экс-министра, на скамью
подсудимых так и не сел, разве что колумбийским сеньорам пришлось крепко поделиться со столичным
начальством. А отдуваться пришлось руководству компании. Под суд пошли сам Лессепс, его сын Шарль,
великий Эйфель, отец знаменитой башни и несколько крупных менеджеров. Правда, чуть позже приговоры
были аннулированы (адвокаты сумели доказать, что фигуранты платили, спасая деньги инвесторов), но все
это мало утешало. Непростая задача вытянуть семью из ямы легла на плечи Бюно-Варилья, на свое счастье,
не имевшего права подписи. И он таки совершил невозможное, буквально по медяку собрав сумму,
достаточную для учреждения «Новой компании Панамского канала», получения (в смысле, покупки) у
правительства Колумбии продления лицензии и возобновления работ в зоне будущего канала. Ясно, что уже
не ради завершения, а ради продажи проекта и его хоть как-то завершенной части. Благо, и потенциальный
клиент
имелся: США давно уже целились на перешеек. В
1901
году они даже вырвали у Британии (!)
признание «исключительных прав» на контроль над перешейком. Правда, их интерес был сконцентрирован
на Никарагуа, что в 1897 и 1899
годах специально подтверждалось Конгрессом, так что планы французов
висели буквально на волоске: ни о 109
миллионах (начальная цена), ни о половине этой суммы, ни даже о
трети янки слышать не хотели.
Операция «Трест»
И тут Филиппу-Жану, а заодно и мелким инвесторам, расплатиться с которыми он, как ни странно,
намеревался (во исполнении завещания тестя) невероятно повезло: обивая пороги нью-йоркских приемных,
он сумел обаять никого иного, как Уильяма Нельсона Кромвелла, одного из ведущих юристов тогдашних
США, личного адвоката Джона Пирпонта Моргана, богатейшего человека Америки. Кромвелла мистеры-
твистеры знали, уважали и ценили. Очень скоро партнеры сумели сколотить неформальную группу по
интересам, готовую скинуться и купить по дешевке (всего 3,5 миллиона, то есть 3% от номинала)
контрольный пакет ценных бумаг «Новой компании Панамского канала». А поскольку в состав «дружеского
кружка» В
состав негласного консорциума входили такие тузы, как Морган, Дуглас Робинсон, зять
президента Теодора Рузвельта, Чарльз Тафт, брат будущего президента США Уильяма Тафта и еще пяток
фигур того же масштаба, дело двинулось. Конечно, раскрутить махину Конгресса в другую сторону было,
при всех связях Кроммвелла, очень непросто, но удача вновь улыбнулась Бюно-Варилья. Он, отвечая за
пиар, выяснил, что совсем недавно в Никарагуа слегка «шалил» небольшой вулкан, и начал «крутить» в
СМИ кампанию запугивания общественности жуткими катаклизмами, которые обязательно погубят канал в
Никарагуа, но не погубят в Панаме, где вулканов нет. И тут - аккурат в мае 1902-го – остров Мартинику
потрясло чудовищное извержение, перепугавшее весь мир. Реакция француза была мгновенной: купив
сотню никарагуанских марок с изображением столбов дыма над горой, он разослал всем сенаторам США
открытки с наклеенной на них маркой и коротким текстом: «Вот что бывает в Никарагуа». Спустя неделю
Сенат США, проведя срочные слушания, большинством голосов принял резолюцию, поддерживающую
реализацию «панамского» варианта —
на
средства федерального правительства. Ну и, в частности, для
выделения из
казны 80
миллионов (капля в море…) на
выкуп имущества «Новой компании Панамского
канала». А уже осенью 1902-го был подписан договор Хея - Эррана, по
которому Америка для достройки
канала получала в
аренду на
99
лет полосу земли шириной 6
км
поперек перешейка в обмен на
10
миллионов баков единовременно и
250
тысяч ежегодных арендных платежей. И все бы хорошо, но через
пару месяцев после подписания в Колумбии случился очередной pronunsiamiento. На смену солидным
консерваторам пришли либералы, причем наиболее радикальная фракция во главе с генералом Хосе
Мануэлем Маррокином. Парни, судя по всему, были к власти еще не привычные, не пообтесавшиеся, а
потому очень рассердились, что La Patria получает по договору вчетверо меньше, чем французы, и
потребовали от янки удвоить плату, а у Панамской компании выплатить в госбюджет все, что она за
последние десять лет случайно «забыла» внести. Примерно те же 10 миллионов. Короче говоря, как
сообщил позже конгрессменам Теодор Рузвельт, «мы договаривались с солидными, порядочными людьми; с
бесстыжими босяками и вымогателями говорить было не о чем».
Деловые люди В принципе, можно было, конечно, подойти к делу традиционно. Кого надо – убрать, кого надо – купить,
оплатить свергнутым консерваторам расходы по реставрации «солидного, порядочного режима», на худой
конец, обождать, пока Маррокин сотоварищи начнут понимать, что бюджет это очень вкусно. Однако все
это требовало времени, которого не было ни у США, ни у «кружка по интересам», ни, тем паче, у Бюно-
Варилья. Процесс следовало ускорить. Благо, определенные предпосылки имелись. Ибо Панама была
провинцией относительно зажиточной, на фоне нищей Колумбии, можно сказать, даже процветающей.
Уникальное расположение (кратчайший путь от океана до океана) еще с испанских времен давало ей
возможность жить за счет транзита, и элита провинции была весьма недовольна необходимостью делиться
доходами с центром. В 1840-м она даже отделялась от Колумбии под руководством полковника Томаса
Эрреры Панама и целых два года наслаждалась никем не признанной независимостью. Однако, поскольку
основной части населения было глубоко по барабану, кто там наверху делит доходы, удержаться не смогла и
вернулась в лоно, после чего местные патриоты поголовно ушли в партию либералов, выступавших (как
правило, с оружием в руках) за федеративное устройство республики и широкую автономию провинций.
Правда, после постройки американцами железной дороги, в связи с увеличением доходов, в провинции едва
ли не каждый год происходили и беспорядки на предмет вовсе с центром не делиться, но малочисленных и
бестолковых энтузиастов давили быстро, зачастую при помощи американского отряда, охраняющего покой
железной дороги. Так что провинциальная элита в инсургенты не шли, опасаясь последствий (сепаратистов
в Латинской Америке расстреливали), а с босяками и романтиками серьезные дела не делаются. Вот тут-то
в светлую голову Филиппа-Жана пришла идея посоветоваться с солидными людьми, тем паче, что
большинство солидных людей Панамы подрабатывало если не у него в офисе, то в
администрации железной
дороги. И 1 октября 1903 года француз, в номере 1162 («Королевский люкс»)
фешенебельного нью-
йоркского отеля «Уолдорф-Астория», француз уже представлял партнерам своих колумбийских друзей,
самыми именитыми среди которых (о, чудо!) были сеньоры Хосе Доминго де Обальдиа и Мануэль Амадор
Герреро. Да. Именно. Те самые губернаторы, некогда тесно сотрудничавшие с Лессепсом. Встреча прошла,
что называется, в обстановке полного взаимопонимания. Дорогие гости полностью согласились с тем, что
диктатура Маррокина совершенно бесчеловечна, и вообще, с зависимостью Панамы от центра пора кончать,
поскольку этот самый центр мало того, что сосет соки из панамского народа, так уже дошел и до того, что
отнимает кровное у его лучших сынов. Причем на основании сплетен в желтых парижских газетенках. Об
остальном договорились быстро, некоторые разногласия возникли разве что по поводу гонораров.
Это сладкое слово – свобода 3 ноября, всего через месяц после памятной встречи, сеньор Амадор Герреро, мэр Панамы, созвав жителей
города на открытое собрание, официально объявил о том, что с гнетом Боготы покончено, Панама отныне
независима, а сам он, разумеется, готов принять на себя бремя власти. 4 ноября аналогичная акция прошла
во втором по величине городе провинции, Колоне, под руководством дона Доминго де Обальдиа. Полиция,
дыша перегаром, поддержала патриотов, а народные массы ликовали, проклиная южан, съевших панамское
сало. Экстаз слегка гасило то обстоятельство, что президент Маррокин уже послал морем воинские части
наводить порядок, а защищаться у «революционеров» было решительно нечем, но это и не предполагалось.
Корабль ВМС США Nashvil, по стечению обстоятельств крейсировавший у берегов Панамы, задержал
транспорты для досмотра, не позволив им выгружаться в
порту Колона. Когда же они с грехом пополам
высадились на побережье, командир пехотной части, охранявшей железную дорогу, сперва запретил
подавать «карателям» поезд, а затем и вовсе разоружил их. 6 ноября Соединенные Штаты заявили о
признании новой республики де-факто и дали понять, что не позволят «кровавому тирану Маррокину»
удушить очаг юной свободы. Через три дня панамская делегация во главе с полномочным послом
республики сеньором Фелипе Хуаном де Бюно-Варилья отплыла на пароходе в США для ведения
переговоров, и сразу по прибытии приступила к делу. Пару дней дона Фелине Хуана водили по театрам и
выставкам, катали по Вашингтону, поили шампанским, угощали устрицами и баловали самыми дорогими
блондинками. А 18 ноября, в бильярдной особняка, принадлежащего государственному секретарю Джону
Хею, Бюно-Варилья, на пару минут оторвавшись от сигар и ликера, не глядя, подмахнул предложенный ему
чистовой (!) вариант договора, который спустя несколько дней и был ратифицирован
доктором Герреро в
Жёлтой Комнате президентского дворца. Причем без прочтения, поскольку английским Отец
Независимости владел, мягко говоря, не на высшем уровне, а перевести документ на испанский американцы
позабыли. Впрочем, дон Фелипе-Хуан клятвенно подтвердил, что бумаги в полном порядке. А документ,
между тем, был интереснейший. Во-первых, Штаты обязывались выплатить Панаме 10 миллионов долларов
и далее платить по 250 тысяч в год. То есть, сумму, которую сочла неприемлемой Колумбия. Во-вторых,
брали на себя функции гаранта независимости Панамы «на вечные времена», взамен получая право
использовать, оккупировать (!) и отчуждать (!) территории в 16 километров вдоль намеченной трассы
канала, а «при необходимости» – на их усмотрение – и в других районах страны, тоже навечно, а не на
жалкие 99 лет, как предполагалось в «колумбийском» проекте. А в-третьих, право (опять же «при
необходимости») контролировать общественный порядок в стране, включая право на интервенцию (!). Как
выяснилось достаточно скоро, понятие «необходимость» трактовалась американскими юристами более чем
своеобразно. Все три ближайшие избирательные кампании (1908, 1912 и 1918 годов) проходили под
«наблюдением» US-marins, причем если в 1908-м и 1912-м дело ограничилось присутствием военных
моряков около урн, то в 1918-м, когда возникла реальная угроза режиму «отцов-основателей», американские
офицеры были введены в состав избирательных комиссий, а в «проблемной» провинции Чирики даже
полностью их укомплектовали, в связи с чем правительство опубликовало специальный манифест,
разъясняющий, что, поскольку американцы полностью финансируют проведение выборов, «снимая тяжкое
бремя с панамского бюджета», то в их действиях нет ничего предосудительного. С чем, в общем, тяжело
спорить.
Эхо прошедшей грозы Хорошее, увы, мимолетно. Праздник окончился, начались суровые будни. Уже без Бюно-Варилья. Получив
свои деньги, он отбыл из постылой Америки домой, где частично расплатился с инвесторами, безумно
счастливыми, что вернули хоть что-то, а затем возглавил газету «Матэн», за несколько лет сделав её одной
из самых популярных во Франции. В Штатах о Панаме забыли, ненадолго вспомнив лишь в период
избирательной кампании 1908-го, когда панамские политики, весьма недовольные слишком малым,
с
их
точки зрения, вознаграждением за участие в шоу 1903 года, решили сделать гадость наследнику
Рузвельта Тафту и «слили» его оппонентам некоторые пикантные детали. В том числе и о том, что из 80
миллионов, выделенных на выкуп долей французских инвесторов, ровно половина до
адресатов не
дошла,
осев в
карманах Джона Пирпонта Моргана и
лиц из ближнего круга президента. Впрочем, Тафт, несмотря на
серьезность компромата, был избран, а пар ушел в гудок. Вот, кажется, и все. Остается разве добавить, что
12 июля 1920 года,
когда канал, наконец, был открыт для эксплуатации, выяснилось, что единственным
держателем акций вновь созданного акционерного общества для управления Панамским каналом является
военное министерство США. Цезарь и августы
Великий человек велик, независимо от того, тога на нем, овчинный тулуп, золоченый
мундир или набедренная повязка. Камеамеа I, вождь гавайского острова Оаху, соединил в
себе таланты Наполеона, Кромвеля и Бисмарка. Еще дикарь (в европейском понимании),
но дикарь гениальный, с прозрениями. Объединяя острова, он пользовался помощью
европейских моряков, все чаще захаживавших «на огонек». Те, учитывая мощь туземного
войска, вели себя прилично. Торговали, поставляли оружие, строили парусники, оседали,
женились на девушках из высшей знати и плавно вливались в местную элиту. После
прагматичного решения Великого Короля признать протекторат Лондона, наладились
наилучшие отношения с Великобританией. Все чаще заплывали и американцы. Короче
говоря, на карте мира неспешно проступали контуры нового государства.
Однако, как учит история, любой Цезарь лишь тогда чего-то стоит, когда вслед ему идет
Август. Зулус Чака и мальгаш Адрианаманпуйнимерина ничем не уступали гавайскому
современнику. Но наследники первого, ни к чему не стремясь, так и прожили весь 19 век
повелителями полуголых воинов-пастухов, а преемники второго, достигнув кое-каких
успехов, скатились в застой. Сыновья же Камеамеа не подвели. Покровительствуя
миссионерам, они христианизировали острова, покончив с влиянием аристократии и
жрецов. Активно привлекали иностранных советников. Обустраивали плантации хлопка и
сахарного тростника. Была переведена на гавайский язык Библия, введено «правильная»
система налогообложения, издан закон о свободной купле-продаже земли (сперва вождям,
затем любому гавайцу, а позже и иностранцам). Возникла сеть бесплатных школ.
Появились газеты на гавайском языке. В 1839-м
король Кауикеаоули (Камеамеа III)
подписал «Декларацию прав людей и вождей», начинавшуюся со слов: «Если, по воле
Бога, кровь у всех народов Земли одинакова, значит, все люди равны» и гарантировавшую
подданным свободу совести, вероисповедания и равенство перед законом, спустя год
-
«Конституцию Гавайского королевства». Начал работать
совещательный (пока)
парламент. А в 1852-м король, сундуками выписывавший книги из Европы, усмотрев
некую сермяжную правду в трудах Прудона и прочих, утвердил новую конституцию,
уравняв в правах всех островитян, даже китайских кули. Парламент разделился на две
палаты, появился Верховный суд, решения которого были обязательны и для короля.
Правда, позже, Камеамеа V (Лот) демократию слегка урезал, введя образовательный и
имущественный цензы, но и в таком виде ей аналогий не было.
Сумел Камеамеа III и упрочить статус своего королевства. Для многих белых гавайцы,
при всех их успехах, оставались макаками. В 1842 году английский консул
Чарлтон высек
редактора популярной газеты «Полинезиец» за едкий фельетон. Разумеется, нахала
выслали, после чего капитан британского корвета «Керисфорт», рассердившись,
упразднил королевство. Однако король не стал звать подданных к топору, а пожаловался в
Лондон, не пожалев денег на адвокатов. Дело изучили, признали Гавайи примером для
подражания
- и вернули королю власть, заключив с ним политическое соглашение. В
конце второй трети 19 столетия Гавайи начали понемногу справляться даже с бичом
островов – эпидемиями «импортных» болезней типа свинки, оспы и кори. Решая эту
проблему, король Александр Лиолио (Камеамеа IV) открыл Королевский госпиталь и сеть
бесплатных лечебниц, ввел обязательную вакцинацию, сам вместе с королевой сделав
прививки для примера суеверных подданным. В целом, страна процветала. «Сахарный»
бум, «хлопковый» бум. Рабочих рук не хватало, пришлось завозить китайцев. Государство
официально признали Дания, Япония, Швеция, Германия и Россия. А также США, при
этом устами президента Захарии Тейлора заявившие о своих «особых правах» в этом
регионе и (войдя во вкус после войны с Мексикой) втихую поощрявшие американских
колонистов устроить на островах «новый Техас». Правда, попытка некоего «Комитета
тринадцати» сорвать в 1854 году коронацию принца Александра Лиолио, известного
своим антиамериканизмом (в свое время, путешествуя по США, он, цветной, столкнулся с
таким расизмом, что запомнил это на всю жизнь), провалилась. Потенциальных
инсургентов, в отличие от Техаса было мало, так что европейски образованный, волевой,
жесткий до авторитаризма, Камеамеа IV раздавил заговор в зародыше, после чего
отношение его к янки, мягко говоря, не улучшилось. Зато на Англию он едва ли не
молился, всячески ей подражал и пользовался взаимностью, так что «новые техасцы»
ушли в подполье. Оживились они лишь после смерти бездетного монарха,
сумев в декабре
1872-го добиться избрания на престол Уильяма Чарльза Луналило, родившегося в Штатах,
считавшего себя «цветным по ошибке», а подданных открыто презиравшего. В связи с
чем, когда «король-ошибка», процарствовав чуть больше года, умер, оплакивали его
только янки, не успевшие отбить вложенные в проект деньги.
Веселый Король и другие официальные лица
Давид Калакауа, первый избранный монарх, не принадлежавший к династии Камеамеа,
был добродушен, любил почести и красивую жизнь. Короче, легкая добыча для мало-
мальски умелого охотника. Вскоре после избрания посетив США, он был встречен там с
таким почетом, что подписал предложенный договор об инвестициях, «не заметив»
оговорку, делавшую Штаты торговым монополистом. Более того, традиционный и весьма
добропорядочный партнер королевства, оптово-закупочная фирма A&B без каких либо
объяснений получила отставку. Контроль над экономикой получил некто Клаус
Шпрекельс,бизнесмен из Сан-Франциско, к 1880 году продвинувший в премьеры своего
компаньона, итальянского судовладельца Чезаре Морено. Излишне говорить, что в
королевский карман обильно капало. Но коррупция началась такая, что гавайцы
взбунтовались, вынудив кабинет уйти в отставку через неделю.
Однако дурное дело нехитрое. Чиновники брали пример с Веселого Короля, аппетиты
которого росли не по дням, а по часам. В копеечку обошелся дворец Иолани, чудо света
на краю земли, оборудованное вентиляторами, ватерклозетами и даже
электрифицированное, чего не было еще ни в Белом Доме, ни в венском Шебрунне, ни в
Букингеме. Немногим
меньше стоили пышная коронация, роскошные еженедельные
приемы и безуспешные попытки соблазнения соседних монархов идеей «Полинезийской
империи» под эгидой императора Давида I. Расходы росли, росла и зависимость от США,
и претензии американских плантаторов, понемногу занявших ключевые посты в
правительстве. В 1884-м Конгресс США потребовал в виде бонуса уступить бухту Перл-
Харбор. Однако, как ни странно, немедленного согласия не получил. При всем
легкомыслии, совсем продажным король не был, о долге своем помнил и опасность
усиления американцев сознавал. А потому начал принимать меры по привлечению
иммигрантов – японцев, китайцев, европейцев (в первую очередь ехали португальцы),
причем не пролетариев, а людей, способных стать опорой монархии.
Янки отреагировали мгновенно и с упреждением. Лидеры Партии Реформ (читай:
американской общины) во главе с Лоррином Эндрюсом Тэрстоном, министром
внутренних дел королевства, сформировав вооруженную милицию, именуемую
«Винтовки из Гонолулу», 6 июля 1887 года ворвались во дворец и, приставив штык к
груди монарха, заставили Веселого Короля подписать «Штыковую Конституцию»,
отдавшую острова во власть 2% их населения. Азиатов лишили политических прав,
оставив полноценными гражданами только американцев (без оговорок), европейцев (не
менее трех лет проживающих на островах и имеющих какую-то собственность) и
гавайцев. Кроме того, резко взвинтили имущественный ценз:
от избирателя требовалось
иметь годовой доход не менее 600 US$ (в 8 раз) или частную собственность, стоящую
минимум 3000 US$ (в 20 раз). Все это автоматически лишало права голоса три четверти
гавайцев и белых иммигрантов. Кроме того, отменялось монаршье право назначать членов
верхней палаты парламента и распускать правительство. 20 октября 1887 года король
подписал документ об уступке Перл-Харбора. Нетрудно понять, что авторитет монарха в
итоге упал ниже плинтуса. Он мешал всем: американцам – поскольку все-таки рыпался,
гавайцам – слабостью. Возникла оппозиция: сестра короля Лидия Лилиуокалани, умная,
образованная и культурная дама, убежденная патриотка, ее муж Джон Оуэн Доминис,
отпрыск родовитой семьи из штата Нью-Джерси и по совместительству губернатор
острова Оаху, несколько англичан и американцев. И кузен короля Роберт Вилкокс, сын
американского моряка и гавайской принцессы, получивший военное образование в
Турине и несколько лет отслуживший в итальянской армии.
Предполагалось объявить короля недееспособным, сделав Лидию регентшей. Общий язык
нашли даже с шефом президентской гвардии, шотландцем Сэмом Нолейном. Заговор,
правда, сорвался. Король случайно узнал о нем, но выдавать правительству никого не
стал. Только приватно потребовал от Уилкокса уехать. Что тот, отвечая благородством на
благородство, и сделал. Однако вскоре вернулся (из-за чего даже развелся с женой,
итальянской графиней, стремившейся домой, в Турин), наладил контакты с недовольными
всех цветов кожи, нашел контакт с китайскими негоциантами, готовыми тряхнуть
мошной… Короче говоря, 30 июля 1889 в центре Гонолулу начались бои. 150 гавайцев,
европейцев и китайцев, одетых в красные рубашки, как у бойцов Гарибальди, кумира
Вилкокса, атаковали «Винтовки Гонолулу» при полном нейтралитете королевской
гвардии, и, несмотря на отсутствие артиллерии, имевшейся у «реформистов», были близки
к победе. Однако вмешательство десанта, высаженного с американского военного корабля
«Адамс», вынудило повстанцев сдаться.
Начались суды. Наиболее активные бунтари получили различные сроки, но сам Вилкокс,
прозванный по итогам событий Железным Герцогом, несмотря на старания
«реформистов» подвести его под петлю за «измену и мятеж», был оправдан Верховным
Судом (не без влияния короля, сознававшего, что подсудимый действовал если и в ущерб
ему, то, во всяком случае, на пользу королевству), и выйдя на свободу, занялся легальной
политикой, создав Либеральную Патриотическую Лигу, открытую для всех «честных
островитян».
За Королеву и Демократию
!
Морально сломленный Давид Калакауа умер
20 января 1891 года в Сан-Франциско,
завещав престол сестре. «Реформаторы» ее ненавидели и боялись, тем паче, что она не
скрывала намерения покончить со «Штыковой Конституцией». Но еще больше они
боялись всеобщего восстания, и потому 29 января 1891 года Лидия Лилиуокалани взошла
на трон, тотчас показав, что предметом мебели быть не намерена. Очень популярная в
массах, как сторонница «старого доброго закона», она активно вписалась в политику,
употребив весь свой авторитет для поддержки ЛПА, и без того достаточно быстро
набиравшей влияние. Её рабочий кабинет стал своего рода клубом оппозиции, а ближний
круг – штабом, и хотя супруг королевы и её правая рука, Джон Доминис, в 1892 году
скончался, мадам Лидия выстояла. Более того, дала бой правительству на ключевом для
янки фронте. В связи с ограничениями, введенными США на импорт сельхозпродукции,
включая гавайский сахар, плантаторы считали, что пришло время войти в состав США.
Лилиуокалани же предпочла искать новых партнеров и, какая наглость, налаживать
прерванные ее предшественником контакты с Британией. Неудивительно, что уже с конца
1891 года эмиссары Партии Реформ буквально поселились в Вашингтоне, требуя
аннексии, и встретив полное понимание со стороны администрации республиканского
президента Бенджамина Гаррисона, начали подготовку к перевороту.
Судя по всему, королева что-то знала (или подозревала): 14 января 1893 года она заявила,
что намерена внести предложение об отмене «Штыковой Конституции» на рассмотрение
нового состава парламента, после выборов, намеченных на 21 января. Сознавая, что на
этих выборах ЛПА соберет не менее половины голосов, что автоматически сделает
премьером Железного Герцога, американцы заспешили. 17 января 1893-го «Винтовки из
Гонолулу» заняли ключевые здания столицы, и «временное правительство» во главе с
Cэнфордом Доулом, членом Высшего Суда объявило, что «феодализм низвержен».
Неуместную активность Сэма Нейтона, начавшего выгонять из дворца обнаглевших
«реформаторов», быстро охладил десант с американского крейсера «Бостон», по стечению
обстоятельств за два дня до событий зашедшего в Гонолулу. Парламент был распущен,
политические партии, кроме ПР, тоже, выборы перенесены на неопределенный срок в
связи с «необходимостью демократизировать Основной Закон». На протесты королевы,
«во имя Бога, Конституции и порядочности» взывавшей к президенту США, ответа не
было. Напротив, уже 14 февраля Гаррисон сообщил, что принял решение об аннексии
Гавайев. Но не успел. Его каденция подходила к концу, а демократ Кливленд не считал
внешнюю агрессию делом первоочередной важности. Сыграли роль и въедливость нью-
йоркских адвокатов, нанятых агентами королевы, и влияние в Новой Англии клана
Доминис, и активность кронпринцессы Виктории Каиулани, дивно красивой девушки с
дипломом Сорбонны.
В конце концов, для изучения вопроса на Гавайи отправилась «комиссия Блаунта»,
подготовившая подробный отчет. В частности, о демографии: всего населения 89990
человек, из которых 40612 – гавайцы и метисы, 15301 - китайцы, 12360 - японцы, 8602 –
португальцы, 2103 – англичане и шотландцы, и только 1928 – американцы. Иными
словами, аннексия нежелательна. В итоге путчисты зависло в воздухе. 4 июля 1894 года
Дойл и компания объявили «Гавайскую Республику», но, имея за спиной королеву, хоть и
низложенную, но почитаемую законной 98% населения, чувствовали они себя неуютно.
Их поддержали даже не все зажиточные бритты, и в результате избирательный ценз
пришлось взвинтить столь круто, что граждан оказалось менее 4000 человек. Чем не
преминули воспользоваться Лилиуокалани и её разноцветные паладины. В январе 1895
года Железный Герцог вновь взялся за оружие. Опуская интереснейшие детали, отмечу:
восстание имело шансы на успех, однако, начавшись раньше намеченного срока, утратило
внезапность и после нескольких довольно крупных по масштабам Гавайев стычек 6-9
января 1895 года закончились разгромом. Сама королева, не скрывавшая причастности к
событиям, попала под домашний арест, вожди роялистов приговорены к повешению.
Просить пощады Вилкокс и остальные отказались. Спасая друзей, Лилиуокалани
отреклась от престола и – уже в качестве «вдовы Доминис» - публично присягнула на
верность «Республике», после чего смертников помиловали. На какое-то время все
успокоилось. А в 1896 года к власти в Штатах вернулись республиканцы, и уже 15 июня
1897-го президент Мак-Кинли выдвинул законопроект об аннексии Гавайев, мгновенно
поддержанный в Гонолулу. Сенат, правда, еще возражал, но после начала испано-
американской войны вяло. Ни болтовня адвокатов, ни чары туземной княжны не имели
уже никакого значения. Летом 1898-го закон прошел все инстанции и 12 августа был
подписан Мак-Кинли. Аннексия стала фактом.
Сестрам по серьгам
Коротко о дальнейшем. Её Величество Лидия Лилиуокалани скончалась в глубокой
старости, и до последнего дня её жизни бывшие подданные, и белые, и «цветные», кроме,
разумеется, янки, воздавали ей королевские почести. Роберт Уильям Каланихиапо
Вилкокс, основав Партию Независимости, с 1900 года представлял интересы острова в
Конгрессе США, крепко нервировал законодателей, называя вещи своими именами, и в
1903 году скончался в Вашингтоне (по официальной версии, от пищевого отравления);
небольшой памятник Железному Герцогу стоит в парке его имени. Куда более
величественное изваяние
Сэнфорда Дойла украшает собой центр Гонолулу. Впрочем, в
Вашингтоне высится еще более солидный
Камеамеа I, объявленный «великим
американцем». Гавайцы, став сперва подопечными, а с 1959 года – полноправными
гражданами, оказались к концу 20 века абсолютным меньшинством на когда-то своей
земле, и по сей день немалое количество их упорно, подчас на грани фола настаивает на
незаконности событий 1893-1895 годов. Им даже удалось кое-чего добиться. 23
ноября
1993 Конгресс США одобрил, а президент Клинтон подписал резолюцию 103/105,
приносящую «извинение коренным гавайцам от лица народа Соединенных Штатов за
незаконную аннексию Гавайского королевства» Не забыв, впрочем, вписать пункт,
предупреждающий, что «настоящая резолюция не может служить основанием для
предъявления претензий к США». Согласимся, и морально, и прагматично. Вполне по-
американски. Техас
Техас, большой, богатый и стратегически важный, очень интересовал янки
практически со дня обретения независимости. Сразу после покупки Луизианы и
добровольно-принудительного приобретения Флориды у беспомощной Испании,
представители США пытались «дожать» Мадрид на предмет уступки заодно с Флоридой
и Техаса. Однако госсекретарь Джон Куинси Адамс, возглавлявший американскую
делегацию на переговорах, был, как и многие преставители Отцов-Основателей не чужд
уважения к морали, и не стал добивать благородных донов, позже объяснив
рассерженным коллегам, что «не нашел возможности доказать неоправданность
претензий Испании на район от реки Сабины до Рио-Гранде-дель-Норте». Таким
образом,
Техас остался испанским. Однако богатые земли были крайне слабо заселены, и
Мадрид не нашел ничего худого в том, чтобы удовлетворить просьбу американца Мозеса
Остина о переселении в своей колонии довольно крупной (300 семей) группы умелых и
работящих уроженцев американского Юга.
Правда, самому престарелому Мозесу
воспользоваться плодами своих ходатайств так и не довелось, первый поселок на
выделенных землях строил уже его сын, Остин, человек дальновидный, непростой и с еще
более непростыми связями, по мнению многих исследователей, смотревший далеко
вперед. Правда, пока первые поселенцы распаковывали вещи, испанцы перестали быть
актуальны, но император Агустин I, первый правитель суверенной Мексики, не менее
предшественников
радея об освоении малолюдного севера, не только подтвердил права
группы Остина, но и
издал закон о свободной колонизации, разрешавший
беспрепятственно селиться на любой мексиканской территории. Поначалу все шло
достаточно культурно, но в 1824-м, после отмены в Мексике рабства, отношение
фермеров к власти стремительно озладело. Некие Хэден Эдвардс и Дэвид Боуи даже
провозгласили сгоряча суверенную «Республику Фридония» («Свободия», между
прочим), однако забыли посоветоваться с Остином, а тот полагал, что жечь мосты
рановато. Посему инициатива была пресечена самими же колонистами еще до прибытия
сил правопорядка, заработав в итоге право иметь рабов еще 5 лет. Однако по итогам
событий власти Мексики, видимо, что-то почуявшие, отменили указ императора Агустина
о «свободном поселении», начав направлять в Техас поселенцев из густонаселенных
южных провинций и отменив ранее разрешенное двойное гражданство, предложив
иммигрантам, не имевшим разрешения на въезд, покинуть страну, а «легалам» либо сдать
американские паспорта, либо последовать за нелегалами. Янки были крайне недовольны.
Исполнять дурацкие прихоти всяких оливковых chicanos, мало того, что папистов, так
еще, оказывается, и негролюбов, уважаемым WASP’s было категорически западло. Так
что американское населения Техаса
неуклонно росло, уже в 1827-м перевалив за 35 тысяч
душ.
А что до возможных санкций, то как раз в это время
политическая жизнь Мексики
приобрела оттенок перманентного военно-спортивного шоу. Партии и кланы яростно
определяли, каким быть прекрасному далеко, задействовав все наличные войска, так что
ни разъяснять колонистам правила хорошего тона, ни даже защищать их от апачей и
прочих команчей мимолетным центральным властям было недосуг. А поскольку апачи с
коменчами в реале народ крайне неромантичный, колонистам пришлось организовывать
дисциплинированную и очень неплохо, вплоть до артиллерии, вооруженную милицию.
В
общем, к 1835 году, когда после очередного переворота, к власти пришел генерал
Антонио Лопес де Санта-Анна, сильная личность с весьма пестрой биографией,
сумевший, наконец, покончить с бардаком, техасцы уже считали, что ничего общего с
Мексикой не имеют и иметь не хотят, а с «туземцами», ежели что, разберутся. Что,
учитывая ежегодные визиты к Остину гостей с севера, имело под собой реальные
основания. Поводом для вспышки стало категорическое требование «тирана» немедленно
начать освобождение негров, поскольку, видите ли, «на мексиканской земле нет места
рабству» Исход первых стычек с силами правопорядка, посланными Санта-Анной
в
сепаратистский регион, подтвердил этот грустный для Мексики факт. 2 марта 1836-го,
собравшись в городке Вашингтон-на-Брасос, представители Совета поселенцев объявили
себя Палатой представителей Республики Техас, избрав временным президентом Дэвида
Барнета, а главнокомандующим Сэма Хьюстона. Стивен Остин (что, собственно, не
удивляет) убыл в США организовывать помощь. На подавление мятежа Санта-Анна
двинул практически все боеспособные части, лично их возглавив, одержал локальные
победы при Аламо и Голиаде и беспощадно расправился с пленными инсургентами. Но
почил на лаврах и 21 апреля, попав в засаду на берегу реки Сан-Хакинто, не просто
потерпел поражение, но еще и попал в плен, после чего 14 мая подписал в поселке
Веласко договор, зафиксировавший независимость Техаса. Здесь, справедливости ради,
сделаем отступление. Санта-Анну традиционно принято считать средоточием всех
возможных пороков. В том числе трусом и предателем. Однако трусом он не был. Жесток,
амбициозен, бездарен, нечист на руку – все так. Но не трус. С юных лет в армии, лично
ходил в сабельные рубки, потеряв ногу под Веракрусом, продолжал руководить боем. И
Мексику не продавал. Предлагал всем подряд, от янки до французов, но всех
неуклонно и
кидал. Что же до подписи, так ведь, имея на выбор подписать или висеть на дереве (было
за что), он поступил вполне разумно. Понимая, в отличие от неискушенных в
международном праве победителей, что подпись подписью, а без ратификации
парламентом документ не стоит ровным счетом ничего, а парламент такой договор не
ратифицирует ни в коем случае. Так зачем рисковать жизнью? И он был прав: парламент
Мексики от ратификации единогласно отказался, объявив земли севернее реки
Нуэвес
временно оккупированной территорией.
Сепаратистов эти нюансы волновали мало. Они вовсю занимались государственным
строительством, не отвлекаясь на пустяки. Техас был провозглашен республикой, Сэм
Хьюстон после проведенных по всей форме выборов – президентом. Была,
конечно,
принята и конституция, в третьей статье зафиксировавшая правомочность
рабства «на вечные времена». При этом сразу после объявления независимости власти
новоиспеченной республики обратились к Конгрессу США с просьбой о вхождении в
Союз. Однако не получилось. В Штатах единого мнения не было. Если южане, давние
друзья семьи Остин, и вольные фермеры Запада аннексию одобряли и поддерживали, то
политики Севера, напротив, не слишком рвались расширять территорию, опасаясь роста
влияния южан. Короче говоря, кризис случился нешуточный, выплеснувшийся из
кулуаров на улицы,
и Сэму Хьюстону аккуратно посоветовали не спешить, после чего
президент независимого Техаса отозвал прошение о вступлении. 3 марта 1837 года США
официально признали нового соседа. В апреле аналогичный шаг сделал Лондон,
предполагавший взять новую республику под опеку, сделав её своего рода противовесом
США, а в мае – Париж, видимо, чтобы не отставать от Лондона.
В общем, все как у людей. Даже лучше. В Техас караванами двигались мигранты,
мечтающие о своей земле и домике, их встречали радушно, так что население росло в
геометрической прогрессии, уже к 1842 году превысив 140000 душ. Однако никуда не
делась и такая мелочь, как присутствие под боком ничего не забывшей Мексики. Всерьез
воевать та пока что опасалась, но камнем преткновения стал вопрос о границе. В свое
время, подписывая капитуляцию, их определить забыли, так что первое время по
умолчанию считалось, что демаркационная линия проходит по линии фактического
контроля, чуть южнее самых южных техасских ферм, то есть, по реке Нуэсес. Однако за
пять лет новые поселенцы продвинулись за реку, и теперь Республика Техас полагала, что
ее южный рубеж проходит по Рио-Гранде. А поскольку Мексика с такой картографией не
соглашалась, законодатели
Техаса приняли резолюцию, объявляющую составными
частями республики всю Новую Мексику и обе Калифорнии, а для комплекта еще и части
штатов Тамаулипас, Коауила, Дуранго и Синаола. Это был в чистом виде casus belli,
явный намек США на то, что, дескать, пора бы и определяться, а не то будет война, нас
тут вырежут, и вам будет стыдно. Президент Хьюстон, указаний с Севера не имевший,
назвав инициативу «нелепой», наложил на резолюцию вето, но Законодательное собрание
быстренько преодолело президентский запрет, после чего мексиканские войска, как и
следовало ожидать, вернулись в Техас, задав «независимому государству» изрядную
трепку, но так и не сумев закрепиться на территории в связи с активным, хотя и
негласным вмешательством США. Оружие «борцам за независимость» шло с севера
караванами, волонтеры тысячами, так что техасцы, в конце концов, отбились.
Окончившись ничем, «малая война», тем не менее, сыграла важную роль, дав
импульс к выходу из политической неопределенности. Вскоре после её перехода в
пассивную фазу, свои услуги по арбитражу в споре с Мексикой предложили англичане.
Инициативу радостно встретили как законодатели, уставшие ждать исполнения Штатами
своей заветной мечты об аншлюсе (или, точнее, энозисе, на что справедливо указал
уважаемый eugene_gu), так и президент Хьюстон, информированный куда лучше
народных избранников и понимавший, что сама мысль о уходе Техаса под лондонский
зонтик будет для кого следует серпом по яйцам. Что и произошло. После заключения в
1844 году союза с Великобританией на севере всполошились все. Южане опасались, что
Англия, идеолог полной отмены рабства везде и всюду, заставит Техас освободить негров
и, хуже того, сделает его второй Канадой – убежищем для беглых, а северяне справедливо
предполагали, что оказаться в кольце британских протекторатов означает забыть о какой
бы то ни было дальнейшей экспансии. К тому же возникала угроза и карманам: в Нью-
Йорке вовсю трудились три акционерные компании, работавшие с техасской
недвижимостью, и дивиденды капали в карман очень многим влиятельным людям,
независимо от партийной принадлежности и убеждений. Так что процесс наконец-то
пошел. В начале 1844-го большинство Конгресса приняло резолюцию о необходимости
присоединения Техаса, а 12 апреля был подписан договор о включении Республики в
Союз на правах территории. Причем формулировка «территория» вместо «штат» возникла
в последний момент, уже накануне голосования, в связи с опасениями, что за «штат»
проголосуют нужные две трети от списочного состава. Опасения, впрочем, были
ошибочны, и досадная оплошность исправлена очень скоро президентом Джеймсом
Полком, выигравшим выборы под лозунгом «Поможем Техасу!» и обосновывавшим
необходимость аннексии неубиенным тезисом «Техас наш, потому что в свое время, будь
мы настойчивее, испанцы бы нам его отдали». Южнее Рио-Гранде происходящее расценили в полном соответствии с давним
пророчеством Санта-Анны – «Мы будем терпеть нынешний статус Техаса сколь угодно
долго, поскольку рано или поздно с мятежом покончим, но прямое вмешательство Штатов
будет означать войну». Мексика выразила официальный протест по поводу «намерений
США отторгнуть бесспорную часть мексиканской территории»
Однако правивший в том
момент президент Эррера, человек гражданский и, видимо, разумный, смотрел на вещи
трезво. Сознавая неравенство сил и несопоставимость ресурсов, он надеялся ограничиться
политическими демаршами, привлекая к разрешению конфликта весьма
заинтересованную во вмешательстве Великобританию, или, по крайней мере, выиграть
время для укрепления, опять же, с британской помощью, вооруженных сил, в связи с чем
еще осенью 1845-го предложил американцам
провести переговоры. Это совсем не
устраивало Полка, однако уклониться от переговоров, учитывая нестабильную позицию
Сената, он не мог, и направил в Мехико своего личного посланника Джона Слайдела, дав
ему весьма специфические инструкции: не ограниваясь приватными беседами, как можно
шире озвучивая предложение продать
Верхнюю Калифорнию и Новую Мексику. Для
горячих испанских парней с эполетами, и так с трудом терпевших «шпака» в
президентском кресле, это предложение само по себе не могло не стать красной тряпкой.
Слайдел же, дипломат весьма опытный, почему-то еще и повел себя в Мехико, мягко
говоря, не вполне дипломатически, время от времени напоминая военным о том, что,
дескать, ежели силенок нет, то и не выступайте. В итоге Слайдела выгнали едва ли не
пинками, нанеся, как он доложил Конгрессу, «непростительное оскорбление
американскому флагу», а в мексиканской столице куплетисты запели о «подлом Эррере,
готовом продать страну». Не хватало самой малости, но и за ней дело не стало. Лидер
мексиканских реваншистов, не слишком авторитетный генерал Паредес, автор афоризма
«Доблесть сильнее пушек!», внезапно сорвал главный куш в обеих национальных
лотереях одновременно. После чего его авторитет в войсках резко вырос, и «предателю»
Эррере - по требованию «истинных сынов Отечества» - пришлось подать в отставку, а
президент Паредес, заявив, что предел есть всему, даже терпению мексиканцев, и
аннексия Техаса станет красной чертой.
Что, однако, ничуть не испугало янки.
29 декабря 1845 года Республика Техас стала 28-м штатом Союза. Официальное
разъяснение по этому поводу состояло в том, что США не могут позволить соседнему
государству «превратиться в союзника или зависимую территорию какой-либо
иностранной нации, более могущественной, чем оно само, превратившись из доброго
друга в угрозу нашей безопасности». Прозрачный намек на Англию заставил оппонентов
не выступать слишком уж громко. Стивен Остин
мог спокойно спать в могиле. В Техасе
гремели салюты. У президента же Паредеса не оставалось иного выхода, кроме как
подтверждать делом свои многочисленные заявления. Впрочем, ни к чему иному ни он, ни
застоявшиеся в стойлах генералы и не стремились. Мексика разорвала дипломатические
отношения с США, и мексиканские части, стоящие на границе спорной зоны получили
распоряжение «давать достойный ответ на любые провокации». Одновременно, сразу же
после включения Техаса в состав Союза, президент Полк направил в спорную зону войска
под командованием
генерала Закари Тейлора, поставив ему задачу поставить пограничные
форты на северном берегу Рио-Гранде. Со демилитаризованным статусом
междуречья
было покончено. На мексиканские предупреждения Тейлор не реагировал никак – дескать,
пишите мистеру Полку. В конечном итоге (и по сей день неясно, по приказу ли Паредеса
или силой обстоятельств) начались стычки, в одной из которых был сильно потрепан
отряд американской кавалерии. Его командир, капитана Торнтон, погиб в ходе боя. 11 мая
Джеймс Полк на экстренном заседании обеих палат Конгресса
подробно и красочно
напомнил о «Казусе Слайдела» и сообщил о новом «чудовищном преступлении»
мексиканцев, «Инциденте Торнтона», завершив спич словами «Итак, господа, Мексика
без всякого предлога вторглась на нашу территорию и пролила американскую кровь на
американской земле. Решение за вами». Реакция аудитории была на диво единодушна.
Некоторые особо упертые ревнители законности пытались, правда, не то, чтобы
протестовать, но выяснять подробности. Мол, надо бы выяснить, с какой стати мистер
Слайдел, джентльмен по рождению и воспитанию, внезапно проявил себя базарным
хамом, да еще при исполнении. И можно ли считать место, где погиб бедняга Торнтон
«американской землей» с точки зрения международного права. И, наконец, соответствуют
ли истине сведения о том, что негласными инвесторами мексиканских лотерейных фондов
являются нью-йоркские фирмы, торгующие участками земли в Техасе. Но голоса зануд и
буквоедов тонули в общем воодушевлении. 13 мая 1846 года «война мистера Полка» была
объявлена официально. 23 мая президент Паредес ответил тем же, отметив, что «унизил
свою честь, не сделав этого раньше».
Мексика была обречена. Ни Цезарем, ни Наполеоном генерал Паредес не был.
Отнюдь. А хотя бы и был. Не идущая ни в какое сравнение с американской экономика,
выучка по артикулам 18 века, старенький, еще испанских времен артиллерийский парк,
старенькие мушкеты, фактически – утиль, по случаю купленный оптом у рачительных
англичан, храбрый, но не имеющий серьезного опыта офицерский корпус… Все это дало
знать о себе в полной мере, и никакой Батальон Святого Патрика (несколько сотен
дезертиров из армии США) не мог исправить положение. То, что страна все-таки смогла
выдержать целых полтора года, безусловно, заслуга Санта-Анны, в очередной раз
вынырнувшего из небытия после вылета из президентского кресла Паредеса. Посулив
Штатам убедить мексиканское правительство капитулировать, он пробрался в Мехико,
где был радостно (хоть и бывший тиран,
но лучший военспец!) принят. Стал генералом,
потом, разогнав болтунов и истериков, президентом, более или менее привел в порядок
армию, наладил военную промышленность, но не сумел прыгнуть выше головы, и в итоге,
как обычно, проиграв, навсегда покинул страну. Договор Гуадалупе/Идальго,
заключенный 2 февраля 1848 года, писался под диктовку победителей, а победители
комплексами не маялись. Мексика признала утрату Техаса и сверх того уступила США
более 500 тысяч квадратных миль, то есть около трех пятых своей территории, получив
взамен 18 миллионов с четвертью USD (около 700 миллионов по курсу 2007 года). Нельзя
не отметить, что несколько позже, при ратификации договора в Конгрессе США, из текста
была вычеркнута статья № 10, гарантировавшая мексиканцам, проживающим на
отходящих к северному соседу землях, равные права с американскими гражданами и
сохранение собственности. На той же сессии был, впрочем, заслушан отчет комиссии
Линкольна, убедительно доказывавший, что у мистера Слайдела и в самом деле были
«особые» инструкции, что капитан Торнтон в самом деле погиб в «ничейной» зоне, а нью-
йоркские фирмы таки имеют отношение к странностям мексиканских лотерей. Короче
говоря, что мистер Полк тасовал факты не хуже, чем полтора века спустя Колин Пауэлл
на трибуне ООН. Но победителей, как известно, не судят. Правда, еще почти сотней лет
позже, 5 марта 1947 года, президент Трумэн, пребывая в Мехико с официальным визитом,
почтил минутой молчания память шести подростков-кадетов, которые когда-то защищали
столичную цитадель Чапултепек и бросились с ее стен в пропасть, не желая сдаваться в
плен. И не просто почтил, но и возложил венок «От народа и правительства США» к их
памятнику. Причем венок большой, судя по фотографии, - красивый. И очень, очень
недешевый…
Гаити
Республика Гаити, бывшая колония Франции в восточной части острова
Эспаньола, считавшаяся «последним кругом ада» для
негров-рабов, возникла на
рубеже 18 и 19 веков, после восстания чернокожих, под корень вырезавших
французских плантаторов и под командованием знаменитого Туссена-
Лувертюра разбивших экспедиционный корпус, посланный Бонапартом. Став,
таким образом, второй после США независимой страной Западного Полушария,
а также первой и единственной республикой, где не проживал ни один белый.
Подавляющее большинство населения составляли чернокожие, около 10% -
мулаты, взаимно очень не любившие друг друга, поскольку мулаты, как
правило, были образованы и относительно зажиточны, а негры наоборот. Так
уж сложилось. Развитие суверенной державы шло своеобразно. Всего за
полвека она побывала империей (дважды), королевством, республикой и
федерацией, а с 1859 года окончательно превратилась в непонятно что, подчас
возглавляемое непонятно чем. «Верхи» играли в чехарду, «низы» выживали, как
умели, причем все чаще с помощью мачете. Армия распалась на частные –
отдельно «черные», отдельно «светлые» -
подразделения, обслуживающие
генералов и полковников соответствующих цветов и оттенков. Из полной
изоляции, правда, удалось выбраться, обязавшись уплатить Франции
компенсацию семьям убитых плантаторов за конфискованную собственность,
но денег не было в принципе, так что ради выплаты компенсаций пришлось
лезть в долги к французским же банкирам, безо всякой перспективы когда-либо
расплатиться. Понятие «жалованье» не существовало, мечтой среднего
гражданина была миска похлебки в день. В католических храмах, при внешней
набожности населения, параллельно с мессами исполнялись обряды Вуду (в
департаменте Ла-От
с 1844 по 1848 годы существовала даже суверенная
теократия, практиковавшая человеческие жертвоприношения).
Итак, внутренняя политика страны определялась хроническим противостоянием
более или менее образованных мулатов, считавших себя «эуропейцами» и
презиравших «грязных негров», и афрогаитян, в свою очередь полагавших
солью земли именно себя, а не светолокожих «дворняжек». Лидеры-мулаты
типа генералов Никола Фабр-Жефрара и Этьен Фелисите Саломона,
прорвавшись к власти, иногда пытались даже превратить дурдом во что-то,
мало-мальски на что-то похожее. И даже кое-чего достигали. Но, возможно, в
связи с появлением у страны некоторого бюджета, коррупция при них
возрастала на порядки, причем пример подданным подавали сами прогрессисты,
сознававшие иллюзорность своей власти и стремившиеся отложить на черный
день. Когда же мулатские группировки уступали власть негритянским,
коррупция временно затухала за полным неимением чего красть. Зато наступала
эпоха очередного карнавала, приводящего подчас к разделу страны между
«совместными президентами». А то и вообще выделение того или иного
департамента в «суверенное государство». Время от времени жертвами
официальных и неофициальных (разобраться было непросто) рэкетиров
становились иностранцы, оказавшиеся в Гаити по долгу службы или в связи с
бизнесом. И тогда к берегам острова подходили военные суда, под дулами
орудий снимавшие с действовавшего на тот момент правительства компенсации
за моральный ущерб, не особо заморачиваясь на тему, виновника ли ставят на
счетчик или уже непричастного. Активнейшее участие в разборках принимали
американцы;
в 1847–1915 их корабли 23 раза высаживали десанты в Порт-о-
Пренсе, заставляя президентов и министров конкретно ответить за беспредел. И,
естественно, оплатить услуги по наведению порядка. А поскольку платить
получалось только натурой (гаитянские деньги стоили примерно столько же,
сколько нынче доллары Зимбабве), Гаити все менее принадлежала сама себе.
Правда, к 1914 году, после правление очередной пары «мулатских»
президентов, в стране появились банковская система, железная дорога и
некоторые другие признаки цивилизации, но все это было построено в долг, а
платить никто не собирался. Во-первых, потому что делег жалко, а во-вторых,
потому что их не было: все сколько-нибудь вкусные объекты мгновенно
уходили под контроль янки, главным образом нью-йоркского «Нэшнл сити
бэнк», акционерами которого были лица, тесно связанные с политической
элитой, как демократической, так и республиканской. К 1914 году банкиры, уже
фактически владевшие страной (они, помимо всего прочего, скупили основную
часть долгов у европейских кредиторов) потребовали от властей Гаити передать
банку контроль над всеми финансами страны, в первую очередь, над налогами и
таможнями. С практичными и понимающими, что делиться надо мулатами,
возможно, разговор и получился бы, но как раз в этот момент у руля стояла
негритянская хунта, медлившая мгновенно ответить полным согласием. 24
октября 1914 года в Порт-о-Пренсе высадился большой отряд морской пехоты.
Доблестные US-marins побили президента, сожгли здание военного ведомства,
взяли Национальный банк и увезли в Майами весь золотой запас Гаити
(довольно скромный, около 500 тысяч USD в монете и слитках), прихватив
заодно из частных сейфов «фамильные» ценности потомства героев
Революции, неплохо разжившихся в ходе разграбления французских плантаций.
Потомки, разумеется, были очень недовольны. У «Нэшнл Сити» возникла
необходимость в сильной руке, и по этой причине в феврале 1915-го возник
генерал Жан Вильбрён Гийом Сан, официально объявивший себя «самым
большим другом США из всех прежних, нынешних и грядущих». Он упрятал в
тюрьму практически всю элиту негритянской общины, позволявшую себе
требовать у банка каких-то репараций, да еще и обратившись для этого не к
гаитянским юристам, а к американским, что трудно расценить иначе, как
«непатриотизм», а 28 июля приказал всех арестованных расстрелять за полной
ненадобностью. Посол США в Порт-о-Пренсе оценил «печальный инцидент»
как «эксцесс становления молодой гаитянской демократии» и предупредил
мистера Сана о «категорической недопустимости повторения», зато
негритянские кварталы столицы (города, в общем, не мулатского) взорвались.
Черная толпа, ведомая родственниками пострадавших, захватила резиденцию
президента, потом выволокла Сана из французской дипломатической миссии,
куда он успел сбежать в поисках спасения, уволокла на городской рынок и там,
в мясном ряду, расчленила заживо под мерные напевы вудуистских унганов. В
водовороте событий на пару часов возникла удивительная фигура негра Лели
Артибонита, который, объявив себя диктатором и войну Великобритании,
призвал кайзеровскую Германию высадить войска на острове, после чего канул
в то же небытие, откуда возник. По мнению ряда исследователей, «диктатура»
была заранее срежиссирована заинтересованными кругами, поскольку еще до
исхода суток морская пехота США оккупировала Порт-о-Пренс «во имя
спасения жизни невинных людей и для предотвращения перенесения в Западное
полушарие европейской войны»», как значилось в официальном заявлении,
завершающемся совершенно уникально: «По мнению правительства США,
население Гаити все последние годы и десятилетия управлялось настолько
плохо, что оно не будет ущемлено, оказавшись под прямым американским
управлением».
Сразу после высадки десанта командование экспедиционного корпуса
сформировало «Комитет общественного благополучия» из мулатов, бывших
министров покойного Сана, ввело осадное положение, учредило военные
трибуналы и провело массовые аресты. В городах справились быстро, однако в
провинции совсем уж легкой прогулки не получилось. Сыграл свою роль
субъективный фактор. Если что-то и объединяло гаитянское общество, так это
глубоко укоренившаяся историческая память о том, как тяжко было жить
черным людям под белыми господам, пророчество о том, что белые когда-
нибудь обязательно попытаются вернуться и то ли лозунг, то ли молитва
«Никогда больше!». Так что появление белых чужаков, до зубов вооруженных и
ведущих себя по-хозяйски, спровоцировало взрыв, спонтанный, и тем не менее,
взметнувший всю страну, кроме крайнего юга, населенного в основном
мулатами. Против янки – не очень результативно, но отчаянно - дрались и
армейские части, которым за державу обидно, и отряды, сформированные
«идейными» противниками, и орущие толпы, благословленные унганами.
Однако сила солому ломит. Выпуская вперед, на зачистку мятежных районов
мулатских ополченцев и прикрывая их всеми видами огня, морская пехота
погасила сопротивление за шесть недель. Кто сдался, остался жить, кто
продолжал сопротивляться, нет; общее число жертв достигло 7000 человек
только убитыми при минимальных потерях с американской стороны. В конце
сентября «Комитет общественного благополучия» подписал, а хорошенько
прореженный парламент утвердил американо-гаитянский договор сроком на 10
лет с правом продления по желанию оккупантов. Представителям США были
предоставлены все прерогативы верховной власти, в том числе право налагать
«вето» на любые решения местных лидеров всех уровней и издавать законы.
Финансы, ресурсы и рынок труда Гаити переходили под контроль США.
Критика действий Америки в газетах строго воспрещалась, приравниваясь к
государственной измене. Армия распускалась, вместо нее была сформирована
«желтая» (на 99% мулатская) жандармерия под контролем американских
офицеров. Наконец, Гаити обязалась руководствоваться «дружественными
рекомендациями» Госдепартамента во внешней политике. В 1917 году, после
полутора лет «чрезвычайки»,
в стране были проведены демократические
выборы, и законным президентом стал мулат Анри Дартигенав, приехавший в
Гаити из Штатов, где он жил с трехлетнего возраста, пока его отец работал на
стройках. А в 1918-м вступила в действие конституция, написанная молодым
офицером Франклином Делано Рузвельтом. Помимо Свободы, Равенства,
Братства и прочей обязательной части, новый Основной Закон утверждал
незыблемость американской оккупации и предоставлял иностранцам право
приобретать в Гаити землю, тем самым перечеркивая священный для гаитян
завет Туссена-Лувертюра «Эта земля только наша, и никогда не будет
принадлежать никому, кроме нас». Большинство исследователей соглашаются в том, что «североамериканцы
проводили в целом взвешенную политику, в частности, сбалансировав бюджет,
прекратив финансовый хаос, отрегулировав налоги и начав выплату процентов
по внешним долгам». Это правда. Оккупационным властям, вернее,
чиновникам, назначенным по рекомендации «Нэшнл Сити бэнк», удалось
стабилизировать экономическое положение Гаити и начать выплату процентов
по задолженностям как основному кредитору, так и его доверителям. Уместно
отметить, однако, что это стало возможным благодаря предельному
сокращению заработков горожанам и введению системы бесплатного
принудительного труда в сельской местности. Крестьяне, лично свободные со
времен Туссена, были прикреплены к земле и объединены в коллективные
хозяйства, связанные круговой порукой. Попытки оставить участок или утаить
часть урожая, изымаемого практически подчистую, для продажи на рынке
рассматривались как уголовное преступление и карались 3-5 годами каторжных
работ в специальных трудовых лагерях. Все это накладывалось на более чем
специфическое отношение оккупационных чиновников к местному населению –
до эпохи либерализма было еще далеко, сегрегация и расизм вовсю процветали
и в Штатах, а уж заморских негров, по-английски не говоривших, да еще
и
католиков, если не язычников, пришельцы за людей вообще не считали. Как,
впрочем, и мулатов. В имениях же, купленных иностранцами, за провинности, а
тем более – за неподчинение «туземцы» подвергались наказаниям, давно уже
вышедшим из моды в самих США – порка, подвешивание, кандалы; были
отмечены и несколько случаев клеймения. Короче говоря, все, о чем
рассказывали старики в страшных сказках о временах «белых господ»,
вернулось на круги своя. А разбираться в нюансах черные люди не умели. Так
что после шока 1915-1918 года сопротивление полыхнуло с новой силой,
основываясь уже не просто на опасениях, а на опасениях сбывшихся. Само
собой, началось с крестьянских бунтов, но заволновалась и городская «улица»;
глухой ропот был внятно слышен даже в салонах мулатского «высшего света».
В 1918-м уволенный из армии офицер Шарлемань Перальт объединил
разрозненные отряды, и в 1919-м повстанческая армия в количестве 40000
бойцов штурмовала Порт-о-Пренс и почти взяла его, сметя жандармерию, но
откатилась вспять под пулеметным и орудийным огнем американцев. В том же
году Перальт был схвачен морпехами и убит по устному телефонному
распоряжению. Убийца получил Медаль Конгресса «за уничтожение самого
опасного бандита Гаити», тело, во избежание появления слухов о воскрешении
вождя унганами, распяв на косом кресте, провезли напоказ по городам и весям,
однако серьезные боевые действия продолжалась до середины следующего
года, а малая война так никогда и не затихала в лесистых горах. Всего, как
считается, в ходе событий погибло около 17 тысяч чернокожих, более тысячи
жандармов-мулатов и до сотни американских marins.
Оккупация тем временем продолжалась. В 1922-м президента Дартигенава
сменил после демократических выборов Жан Луис Борно, естественно, тоже
мулат и тоже прибывший из Штатов, в положенное время уступивший место
мулату Стенио Жозефу Венсану, из США не присланному, а просто
трудившемуся до избрания на высший пост
клерком в местном филиале
«Нэшнл Сити бэнк». Внешний долг понемногу таял, нью-йоркцы, взяв свое,
начали обслуживать долги Гаити прочим клиентам. Парламент с
методичностью метронома посылал в Конгресс США просьбы о превращении
Гаити в «свободно присоединившееся государство» на манер Пуэрто-Рико. Но в
горах по-прежнему постреливали, а в городах все смелее бастовали, хотя
жандармы патронов не жалели. С 1929 демонстрации и забастовки шли
практически без перерыва. К тому же оккупация, вполне устраивавшая «Нэшнл
Сити», влетала в копеечку бюджету, и так трещащему под напором Великой
Депрессии, а ведь параллельно приходилось тратить средства и на Никарагуа с
Доминиканой, которые были осчастливлены по типу Гаити, но почему-то своего
счастья не понимали. В такой обстановке комиссия конгресса США признала,
что оккупация себя не оправдывает, а «пуэрторикизация» оправдает еще
меньше, и дала рекомендацию президенту Гуверу начать постепенный вывод
войск с нехорошего острова. А после особо кровавого разгона демонстрации
протеста в августе 1932 года, когда американцы уложили в центре столицы
около двухсот
протестующих, о том же самом вдруг осмелился просить и
вышеупомянутый Стенио Венсан, не столько, видимо, из нелояльности, сколько
из опасения в конечном итоге попасть в качестве туши на мясной рынок Порт-о-
Пренса. В итоге президент Гувер, вняв рекомендациям, приказал готовить
вывод морпехов с территории Гаити и других «подопечных» государств, а
сменивший его Франклин Делано Рузвельт, автор новой гаитянской
конституции, вообще провозгласил политику «добрососедства». Благо, было
кого оставить на хозяйстве: «демократические силы» сидели уже достаточно
прочно, стабильность была обеспечена разделом всех вкусных отраслей между
мулатскими группировками, а жандармерия выдрессирована настолько, что
негры и пикнуть не смели еще лет 15, до тех пор, пока «Нэшнл. Сити» не закрыл
свой островной филиал в связи с погашением долга. 21 августа 1934-го флаг США над Гаити был спущен, 1 октября взошел по трату
на борт последний оккупант, а 1 января 1935-го США официально объявили о
прекращении оккупации Гаити. Хотя контроль над финансами и таможнями
сохраняли до 1947-го, когда были окончены платежи. Подводя же итоги,
Рузвельт произнес фразу, которую в США по сей день цитируют, подводя
идеологический фундамент под практику вмешательства Соединенных Штатов
в чужие дела: «Мы убрали дом, восстановили порядок, обеспечили занятость,
примирили расы и сделали основой работы правительства гласность и
честность. Мы сделали большую часть важной работы, мы сделали ее просто по
дружбе, ничего не прося взамен, и мир может поблагодарить нас…».
"Т
ы в ответе за тех, кого приручил
".
Антуан де Сент-Экзюпери
Этот ликбезик, други, я планировал давненько, да все как-то то руки не доходили, то
времени не было, то что-нибудь более интересное отвлекало. А нынче и время есть, и как
раз случай подвернулся. Сами понимаете, 29 мая 2010 года, то бишь, аккурат 180 лет с
того дня, когда Старый Хикори - Эндрю Джексон, до сих пор, согласно опросам, один из
самых популярных президентов в американской истории, простой парень, сделавший сам
себя, до конца жизни уверенный, что Земля плоская, и при всем том последовательный
либертарианец, подписал знаменитый "Закон о переселении индейцев", по общему
мнению - «
самый гуманный, честный и благородный документ, какой вообще можно
себе
представить
»
. О том и поговорим...
Не умеешь, научим
...
Если вы решили, други, что речь пойдет об
ирокезах, гуронах и прочих последних
могиканах, бегавших по лесам с томагауками на предмет лишения бледнолицых скальпа и
обустройства шоу у столба пыток, так вы уже попали не туда. Все эти алгонкины Северо-
Востока, хоть и резвые дальше некуда, столкнувшись с пуританами Новой Англии,
довольно быстро выяснили, что на всякую вспышку пасионарности всегда найдется болт с
левой резьбой и шустро исчезли кто с лица земли, кто в Канаду, кто в район Великих
Озер, где их, впрочем, тоже нашли и унасекомили окончательно. Так что речь пойдет не
об этих горды и диких людях, да и вообще не о Севере США, а о теплом и дружелюбном
Юге, где дела обстояли совсем
иначе. Плантаторы, выросшие на благородных идеях Века
Просвещения, считали, что индейцы, в отличие от негров, ничем не хуже белых людей,
только более примитивны. А раз так, значит, достаточно их «
обратить в цивилизацию
». То
есть, как только туземцы «
усвоят практику частной собственности, строительства домов,
фермерства, образования для детей, обратятся в христианство, они добьются признания со
стороны своих белых братьев
». И все будет хорошо. А пока все не совсем хорошо, но к
тому идет, все споры, в первую очередь, о земле, следует решать мирно, как положено
среди культурных людей, на основании имеющихся договоров и с участием юристов.
Именно так полагал и так наставлял современников сам Джордж Вашингтон, безусловный
и последний авторитет и для поселенцев, и для аборигенов Юга, считавших его Великим
Отцом и частенько просивших совета. Под стать первому президенту была и команда
единомышленников-практиков, претворявшая его идеи в жизнь. Люди там подобрались
штучные, идеалисты, а то и фанатики типа легендарного Бенджамина Хокинса, не просто
поселившегося среди индейцев, но и ухитрившегося стать для них моральным
авторитетом куда выше местных шаманов. В итоге, туземцы юго-восточных штатов –
сперва чероки, чикасо и чокто, а вслед за ними, хотя и не так быстро, крики и семинолы, -
уже к исходу первого десятилетия 19 века стали, с точки зрения «белых братьев» почти
как люди. Все поголовно приняли христианство, обучились грамоте, более того, создали
сеть школ с европейской программой обучения (для чего специально приглашались белые
учителя), появились газеты, как на английском языке, так и на местных. благо великий
вождь Секвойя разработал на основе латиницы собственный алфавит. Наконец, к рубежу
веков завершился переход из лесных поселков на обычные, ничем не отличающиеся от
«белых» фермы, обустроенные по всем правилам тогдашней агрономической науки,
только не частные, а как бы кооперативные. В общем, все, как положено, чокто и чикасо
обзавелись даже чёрными рабами (правда, рабство было очень мягкое, патриархальное).
Кое-кто вообще попытался уйти в «белый мир», однако без особого успеха, поскольку
белые братья все-таки краснокожих ровней не считали. Однако на отношениях в целом
это не особо сказывалось. Неудивительно, что на призыв Текумсе из шауни, великого мечтателя об Индейской
Америке, юго-восточные племена не только не откликнулись, но даже в индивидуальном
порядке в его войско никто не пошел. Но и идиллии не было. Напротив, вопреки мечтам
уже усопшего к тому времени Вашингтона, проблема была, и заключалась она в том, что
чем больше цивилизовались индейцы, тем более ухожены и рентабельны становились их
земли, а чем более ухожены и рентабельны становились их земли, тем больший интерес
они вызывали у белых соседей, - как ни странно, не плантаторов, а народа попроще,
полагавшего, что готовая ферма лучше пустоши, а потому все чаще и чаще решавшего
вопросы размежевания путем самозахвата. Собственно, обострения случалось и раньше,
так что умные люди искали варианты, а поскольку насчет вешать и сажать белых людей
из-за пускай даже весьма культурных, но все-таки краснокожих было западло, в связи с
чем еще в начале 19 века мудрый Джефферсон, которого «культурные» индейцы уважали
пусть и не так, как Великого Отца, но близко к тому, предложил своим знакомым вождям,
не связываясь, переселиться с сородичами на запад, обещая всяческую поддержку
правительства. Уловив резон, некоторые вожди чероки, самого-самого цивилизованного
из племен, добровольно согласились переселиться на запад, на территорию современного
Арканзаса, объявленного «их вечным домом, который никогда не будет отнят». Увы, как
только фермы были отстроены по-новой и пошел урожай, новоселов и там окружили
белые переселенцы, считавшие, что фермы создавались для них. Будь на месте чероки
какие-нибудь ирокезы или сиу, многие нахалы не досчитались бы скальпов, но чероки
слишком веровали в Христа, воспретившего отвечать злу насилием, так что им оставалось
лишь уходить из «вечного дома» дальше на запад, а на восток, в родные места, шли
письма оставшимся с рассказом обо всех бедах, обманах и обидах, и предупреждением:
мол, ни в коем случае не повторяйте нашей ошибки.
Рекомендации были приняты к сведению. От последующих предложений чероки
отказывались. Когда же беспредел белых самозахватчиков стал совершенно нестерпимым,
вожди вновь поступили, как цивилизованные люди. Деньги у процветающего племени
водились, смысл происходящего его лидерам был понятен, так что в дело – на стороне
потерпевших - вступили лучшие адвокаты. В 1823 году один из них, Джереми Джонсон,
оспаривая правомочность действий некоего Фицроя Макинтоша, довел дело до
Верховного Суда, не без труда добившись, чтобы слушания возглавил сам Джон
Маршалл, имевший репутацию безупречно честного человека. И знаменитый юрист,
основываясь (за неимением иных документов) на булле папы Александра VI, поделившего
Новый Свет после открытия на испанскую и португальскую части и Тордесильяском
договоре, закрепившем решение Святого Престола, а также на на саксонском «принципе
реальности», пришел к выводу: коль скоро правом собственности на землю обладает
только государство, следовательно, собственниками спорных земель изначально являлись
«первооткрыватели»-англичане («Бог не указал бы англичанам пути к Новому Свету, если
бы он не намеревался отдать его им во владение»), а теперь – их законный наследник,
правительство США. Что до племен, обитавших на этих землях в момент их «открытия»,
то они находились на «до-государственном» этапе развития , в связи с чем были «
не
вполне суверенными
», а следовательно, имели не «
полное право собственности
» на
землю, но всего лишь право проживания на ней и аренды, естественно, с согласия
собственника. Одновременно, правда, Маршалл высказал мнение, что его вердикт
относится к «диким племенам», а к «пяти цивилизованным» применен быть не должен в
связи с тем, что закон обратной силы не имеет, а договоры с «культурными индейцами»
оформлены по всем правилам. Но к этому пожеланию, в отличие от основного суждения,
уже никто особо не прислушивался. Практически сразу после выигрыша мистером Макинтошем и штатом Джорджия процесса
против чероки, представители Юга в Конгрессе предложили на рассмотрение коллегам
проект закона о полном выселении индейцев на «
свободные земли Запада, где их культура
и традиционный образ жизни будут сохранены в неприкосновенности, а права не будут
нарушаться
». Самое интересное, что, хотя главными сторонниками закона были южане
(не плантаторы, плантаторы как раз предпочитали помалкивать, а так называемая «белая
мелочь»), лоббировали его в Вашингтоне юристы и конгрессмены, обслуживавшие
интересы северных предпринимателей. Эти парни настолько плохо знали реалии, что
всерьез впаривали публике идею о «бедных детях леса», неспособных влиться в «белую»
цивилизацию, контакт с которой для них губителен. Случались и сбои. Так, один из
бостонских юристов, некто Уайтлоу, активный лоббист закона о переселении, съездив по
приглашению вождей чероки и чоктасо в их поселки, вернулся в столицу не просто
перековавшимся, но и противником законопроекта. Но это был, насколько мне ведомо,
единственный случай. В общем же идея о «детях леса», поддержанная главными газетами
Севера, набирала обороты. Так что, когда в 1829 году президентом стал Старый Хикори,
не сторонник даже, а убежденный фанат окончательного решения вопроса, обсуждениям
пришел конец. Уже 30 мая 1830 года подписанный им накануне «Закон о переселении»
вступил в силу, а 6 декабря 1830 года, выступая перед Конгрессом, президент сообщил,
что «
рад объявить: великодушная политика, неуклонно проводившаяся почти тридцать
лет в отношении переселения индейцев, приближается к своему счастливому завершению;
,что же касается злоупотреблений, о которых говорят уважаемые оппоненты, так порукой
тому, что их не будет, - наша совесть и наша вера
». Dura lex, Судьба-индейка
На первый взгляд, сам по себе закон выглядел достаточно гуманно и даже
благожелательно. Президент получал право на заключение договоров с индейцами об
«
обмене землями
», своего рода генеральную доверенность, а также право распоряжаться
ассигнованиями, выделенными на эту программу. Насильственно сгонять индейцев с
земли запрещалось, переселение предполагалось исключительно по добровольному
согласию, переселенцам гарантировалось «
вечное право собственности
» на новые
территории, солидная компенсация за «улучшение земли в местах их предыдущего
обитания», то есть, за покидаемые фермы, а также проездные, «подъемные» и военная
защита от любого, кто попытается обидеть новоселов. Однако бумага бумагой, а жизнь
есть жизнь. «
Я слушал много речей нашего великого отца
, - донесли до нас старые книги
крик души столетнего вождя Пятнистая Змея. - Но они всегда заканчивались одним и тем
же: „Отодвиньтесь немного, вы слишком близко от меня“, а не то пеняйте на себя
». Он
был прав. Кроме пряника, предполагался и кнут. Отказывающиеся переселяться даже
формально теряли те права, которые у них были; племена переставали рассматриваться в
качестве юридического лица, их самоуправление объявлялось незаконным, белым
поселенцам предоставлялись юридические преференции в тяжбах. Индейцы не имели
права свидетельствовать в суде против белых, искать золото на собственной земле,
устраивать собрания. На все апелляции оставшихся к федеральному правительству
следовал однотипный ответ: «
Там, где заходит солнце, ни один белый не сможет вас
обидеть, потому что там не будет белых, рядом с которыми вам плохо
». Впрочем,
индейцы готовы были перетерпеть и это. Однако остаться было очень непросто:
представители властей добивались согласия на переселение любой ценой, игнорируя
вождей, сопротивлявшихся переселению, и всячески подкупая податливых, если же в
племенах вспыхивали по этому поводу раздоры, «несогласных» немедленно сажали в
тюрьму по новому закону «О подстрекательстве», согласно которому агитация против
переселения считалась преступлением против государства. Порой случалось и проще:
собирали толпу, а то и кучку первых попавшихся, не вождей даже, угощали огненной
водой и предлагали подписать бумагу, написанную заковыристым юридическим текстом.
А как только договор был подписан, неважно кем, в дело вступала армия. И – прочь из
Джорджии, Алабамы, Флориды – за Миссисипи. Этот переход в индейских сказаниях, да и в научной литературе с легкой реки племени
чокто, оказавшегося самым дисциплинированным, первым подчинившегося воле
Великого Отца и первым же хлебнувшего лиха, называют «Тропой слез». Вскоре после
выхода выяснилось, что большая часть денег, выделенных правительством, куда-то
делась, не хватало ни повозок, ни транспорта, ни теплой одежды, так что уже во время
перехода и последовавшей за обустройством на новом месте непривычно суровой зимы
вымерло 20% племени, а летом началась холера. «
Невозможно вообразить
, - писал
очевидец, Алексис де Токвиль, - ужасные страдания, сопровождающие эти вынужденные
переселения. К тому моменту, когда индейцы покидают родные места, число их уже
убыло, они измучены. Края, где им велено поселиться, заняты другими, враждебными
племенами. Позади у них — голод, впереди — война и повсюду — беды. Стояли
необычайные холода… Индейцы шли с семьями, с ними были раненые, больные,
новорожденные дети и близкие к смерти старики. У них не было ни палаток, ни повозок,
только немного провизии и оружие. Думаю, что индейская раса в Северной Америке
обречена на гибель, и не могу отделаться от мысли, что к тому времени, когда европейцы
дойдут до Тихого океана, она уже не будет существовать
»..Но даже выжившие оказались
беззащитны под давлением мгновенно появившихся белых, продававших помогающую
забыться огненную воду за землю, отданную индейцам «навечно», а то и вообще
захватывающих её. Сопротивляться чокто мешала армия, - та самая, которая обязана была
их защищать, в судах заседали те самые белые, которые их обижали, а спасаться было
некуда. Узнав обо всем этом из писем, несколько тысяч чокто, готовившихся тронуться в
путь, отказались идти, заявив, что готовы к смерти. После долгих дебатов законодатели
Джорджии - под давлением нескольких влиятельных плантаторов – позволили им
остаться в родных местах, но на крайне унизительных условиях, причем оставшимся было
под страхом тюрьмы запрещено «распространять слухи». В отличие от послушных чокто, крики, менее прибитые цивилизацией, пытались
зацепиться за родные места, даже оказавшись крохотным краснокожим островком в
Алабаме. Потом, когда их земли окружили забором и отвели воду из реки, стало ясно, что
надо уходить, однако на полпути выяснилось, что провизия не поступает, поскольку не
часть положенных денег, а все деньги до цента бесследно исчезли. Индейцы развернулись
назад, добывая пропитание на фермах белых, белые в ответ создали ополчение. Затем,
когда происходящее было названо в прессе «Второй крикской войной», и через год, когда
все кончилось так, как только и могло кончиться, крики были этапированы на запад под
конвоем, в цепях, как побежденные мятежники, лишившись права на компенсации. Чуть
больше повезло семинолам, давно уже покинувшим «добрые земли» и обитавшим в
непроходимых болотах Южной Флориды, откуда их выцарапать было куда сложнее,
однако после семилетней «Второй Семинольской войны» покинуть родные места
пришлось и им; лишь нескольким сотням счастливчиков удалось укрыться от армии в
глубинах болот. А в 1838-м пришел и час чероки. Они потеряли свое самоуправление, их
лишили права нанимать белых на работу и обучать детей черокской грамоте, после чего
были закрыты школы, самых грамотных, со связями, арестовывали по надуманным
предлогам, затем запретили подавать в суд, потом дело дошло до насильственного
изъятия детей в приюты, - а чероки отказывались уходить. Больше того, среди них
появились люди, как правило, из числа самых образованных, хотя тоже уходить не
желавщие, но доказывавщие братьям, что пенять не на что, племя пало жертвой
цивилизации, и в этом есть своя великая сермяжная правда. И наконец, аж в 1838-м,
президент Мартин ван Бюрен в административном порядке ввел на их территотрию
войска и приказал депортировать племя на запад. Из самого цивилизованного племени
Америки до конца «Тропы слез» не дошли 15 тысяч человек, 65% племени. Суп с котом
А потом было то, что было потом. Как ни странно, во время Гражданской войны в США
ни изгнанники, ни оставшиеся не остались в стороне от событий.
В конце концов, что бы
и как бы ни было, все они, в отличие от диких сиу и
грязных апачей,
считали себя прежде
всего американцами, и только потом, возможно, по недоразумению,
краснокожими. Чокто
и чикасо, имевшие рабов и не имевшие особых обид на Юг, зато крепко обиженные на
Вашингтон, выступили на стороне Конфедерации, а крики и
семинолы,наоборот, на
стороне Союза. Что же касается чероки, то племя раскололось пополам, не на жизнь, а на
смерть сойдясь в жесточайшей мини-гражданской войне, в результате которой борцы за
дело Юга таки победили, что, впрочем, никак не отразилось на общем итоге «Большой
Гражданской». Однако, поскольку Индейская территория формально находилась за
пределами США и, следовательно, законы США на неё не распространялись, «нация
чикасо» признала отмену рабства лишь в 1866-м, а «нация чокто» вообще в 1885-м.
Впрочем,
«освобожденные люди», как стали именоваться экс-рабы, от бывших хозяев
уходить не пожелали, и в нынешнем штате Оклахома считаются частью того, что осталось
от «пяти цивилизованных племен».
Источник http://putnik1.livejournal.com/
Автор
koheme
Документ
Категория
История
Просмотров
222
Размер файла
222 Кб
Теги
США
1/--страниц
Пожаловаться на содержимое документа